Лариса Миронова

Детский дом и его обитатели

(записки воспитателя)

Посвящается Вадиму Барскому,

активному пропагандисту моих трудов

Предисловие

Описывай, не мудрствуя лукаво, всё то, чему свидетель в жизни будешь!

«Борис Годунов»

А.С. Пушкин

Повесть «Детский дом» впервые была опубликована в 1987 году в журнале «Урал» (№ 6) с большими сокращениями. Затем повесть была издана в Москве – отдельной книгой в издательстве «Современник» и в издательстве «Молодая гвардия» (журнальный вариант, в двухтомнике «Тёплый дом», ред. А. Лиханов). Книга «Современника» издавалась в формате: Библиотека «В начале жизни», поэтому текст повести вынужденно претерпел определённые «форматные» изменения, хотя и не очень существенные – добавились некоторые дидактические рассуждения, также был опущен ряд рассуждений, которые в то время воспринимались как спорные.

Данное издание свободно от прежних форматных рамок и является наиболее полным, максимально соответствующим авторскому рукописному тексту. Кроме того, в книгу включены опубликованные в периодике в 1987-90 годах рецензии известных критиков на повесть «Детский дом», т. к. в них содержится много интересных, оригинальных рассуждений, существенно расширяющих рамки затронутой автором темы.

В сборник, помимо повести «Детский дом и его обитатели», включены также: притча «Рим – мир наоборот» (2007), статья «Когда прошлое течёт в будущее» (1997), биография автора и аннотация к последним книгам (2003-07 г.г.) – пять романов, рассказы.

Глава 1. Две копейки дайте!

Был конец лета, на редкость жаркого, изнуряющего. Оставался ещё маленький хвостик отпуска. Ехать куда-то (всего-то несколько дней!) бессмысленно. И я, безвыездно запечатанная в раскалённых стенах по-летнему суматошного города, была счастливо предоставлена самой себе. Вот брела по незнакомой мне улице на окраине рабочего квартала – и вдруг… кто-то дергает сзади за рукав и говорит что-то полушёпотом… жалобно так смотрит и канючит: «Тёинькаааа… две копейки дайте, а? Чтоб позвонить»… Девочке было на вид лет семь. Я пошарила в кармане.

– Вот гривенник, им тоже можно…

Девочка взяла монетку и, тут же забыв обо мне, отошла прочь. Их было трое – маленьких христарадниц – кучно стоявших поодаль. Ссыпав в горсть собранные монетки, они их громко пересчитывали. Одеты все одинаково – вельветовые платья в горох, кеды на босу ногу. Две коротко пострижены, одна с косичкой, в платке…

Ночью бессонница. Наутро в телефонной книге стала искать адреса детских заведений – что-то типа исправительных колоний для малолетних нарушителей. Я и подумать не могла, что в нашем городе есть детские дома! И что вообще они где-то есть…

Когда-то в детстве я видела детдомовских детей, но это были настоящие сироты. Их родители погибли на войне. Детдомовцев водили по выходным в кино, а мы, уличная компания домашних, бежали за ними вслед и кричали:

Открывайте ворота,

Едет пан сирота.

Дети бывают удивительно жестоки в своей очаровательной непосредственности… Но эти – то откуда? Конечно, никаких адресов в справочнике я не нашла. Поехала на то самое место, где вчера встретила безнадзорных малышек, бродила-бродила и, наконец, набрела на унылую кирпичную коробку в пять этажей с огромной пугающей вывеской «Детский дом». Застучало в висках. Откуда?! Прямо на ступеньках столкнулась нос к носу со вчерашними девчушками.

– Жаловаться идёшь, тётька-мотька? – прыгая на одной ножке, задиристо выкрикивала девочка, обнаружив солидную недостачу передних зубов. Остальные весело засмеялись. Преодолев смущение, я решительно дернула дверь и… чуть не загремела со ступенек – с виду тяжелая, она едва держалась на петлях. (Потом я уже узнала – дверь регулярно высаживали «бывшие», так здесь называли выпускников.) Вошла, озираюсь – нет ли поблизости вахтера или дежурного. Однако, никого, кроме снующей «взад-назад» малышни, на первом этаже не обнаружилось. Дети же на мои расспросы ничего вразумительного сказать не могли. Долго бы мне пришлось блуждать по этажам, если бы на моё счастье вдруг не наткнулась на очень серьёзного и сравнительно молодого человека с кистью в руках.

– До конца по коридору. Потом направо. Резиденция там, и всё начальство в ассортименте – и директор, и завуч, и даже завхоз. Триумвират в полном составе, – забавно картавя, произнес он.

– А остальные педагоги… где?

– Все при деле, надо понимать, – уже начиная раздражаться, ответил он. – Да и я вот, как видите…

Не очень вежливо махнув перед моим носом кистью, с которой жирно стекала белая эмаль, он протяжно вздохнул, что могло, вполне возможно, означать следующее: «Здравствуйте-приехали, ещё одна на нашу голову…»

– О, простите, ради бога! – горячо прошептала я, хватая его за рукав. – И в мыслях не было вам мешать! Но согласитесь – всё же странно: в таком огромном доме, буквально кишащем маленькими детьми, я до сих пор не встретила ни единого взрослого!

– Понял. Вы боитесь заблудиться. И вы правы – здесь настоящие джунгли.

Положив кисть на тряпку, он почти с отвращением начал, загибая пальцы, объяснять, что: дети всего как три дня из лагеря; у воспитателей дел по горло (проверить, что из одежды сохранилось, а что – получить из бэ-у; подобрать учебники по комплектам); ну и всё такое. Я уже раскрыла рот, чтобы задать очередной вопрос, но он, приложив палец к моим губам, назидательно сказал:

– Любопытство – не порок, но и не украшение, мадам, – и гордо удалился.

Я рванулась за ним – тысячи «почему» тревожно роились в мозгу, но человек с кистью уже скрылся за поворотом в одном из многочисленных мрачноватых переходов. Вместе с ним скрылась за горизонтом разумного надежда разузнать хоть что-нибудь об этом странном месте, я, наконец, набрела на кабинет директора.

Глава 2. А не пойти ли вам на отряд?

В кабинете я обнаружила приятную, округлых форм женщину лет сорока. Очень милая… – с надеждой и даже как-то радостно подумала я – совершая, тем самым, первую жестокую ошибку. На краю большого дубового стола стояла пузатая ваза с полуголыми тётями на выпуклой серединке. Букет ирисов, уже порядком подвявший, издавал пряный резкий запах. Она машинально выдергивала из вазы сухие прозрачные листья, так же машинально скручивала их в жгутики и бесконечно наматывала на указательный палец. Доброжелательно прищурившись и внимательно выслушав мой сбивчивый рассказ, директриса, с утвердительной интонацией, вдруг сказала:

– А не пойти ли вам на отряд?

Я, лишившись дара речи от приятной неожиданности, тупо трясла головой.

– Так. Поставлю на первый. Это старшие. У них как раз уходит воспитатель. С документами не спешите… пока… готовьте детей к школе, – раздумчиво добавила она и тут же занялась своими делами, давая понять, что аудиенция закончена – уже шелестит пачками накладных, какова!

– Так познакомьте же меня с детьми! – взмолилась я, совершенно сбитая с толку и потрясённая столь стремительным развитием грозивших стать эпохальными событий – не шило ведь на мыло меняем…

– Пойдёмте, – пожав плечами, сказала она со странной улыбочкой «а ля Джоконда» на ярко накрашенных полных карминных губах. В отрядной никого не оказалось. Пустая комнатёнка на пятом этаже. Мебели совсем никакой, если не считать нескольких колченогих стульев в углу, нахально выпятивших распотрошённые внутренности. Да, весёленькое начало… Мы поднялись на третий этаж, где были спальни детей. Обитательницы комнаты лежат в одежде и обуви на свежих покрывалах. На кедах глина. Обсыхая, она щедро сыплется на постель.

– Опять наляпали? Сейчас же снять! – выкрикнула Людмила Семеновна, указывая перстом на стенку.

Картинки из журналов – синеглазый Делон, знойный Боярский… Она уже совсем не та, что была недавно в кабинете. Куда девалась её представительность, радушная улыбка! В полном смятении и страхе я внезапно бойко выпалила:

– Добрый день, девочки!

– А что, правда? – сказала одна из них, обращаясь к своей подружке.

– Я теперь буду вашей воспитательницей. Меня зовут Ольга Николаевна…

Не успела я произнести эту запоздалую дань вежливости, как одна из девочек, лихо цыкнув зубом, коротко и категорично выдала:

– Пшшшла вон.

Я вздрогнула, всё нутро моё тревожно заныло. Бегом, бегом отсюда, из этого вертепа! Пока живьём не слопали.

– Это не вам, – сказала девочка, обратив, наконец, и ко мне своё безразличное лицо.

Скользнув взглядом в мою сторону, Людмила Семёновна неуклюже засуетилась и поспешила на выход.

– Вы уж тут сами… Ещё две комнаты на втором этаже. Трудные дети, трудные… – скороговоркой произнесла она над моим ухом и тут же исчезла за дверью.

Теперь я почувствовала себя увереннее – по крайней мере, не будет лишних свидетелей моего позора. Девочки молчали, молчала и я. Присев на край тумбочки, украдкой разглядываю своих будущих воспитанниц. Мои будущие воспитанницы, однако, не проявляли ко мне ни малейшего интереса. Молчание становилось непереносимым, угнетающим, и я, усевшись удобнее и набрав в грудь побольше воздуха, вознамерилась уже произнести лихой экспромт на педагогическую тему – лишь бы не молчать, как та, что лежала на постели, счастливо предотвратила это позорное действо, решительно развернувшись ко мне лицом. Я замерла с открытым ртом, подавившись так и не рожденной речью. Положение моё становилось просто катастрофическим, это было уже совершенно ясно. Да, надо честно признать – мадам, вы потерпели полное фиаско… Да… Моя педагогическая карьера стремительно и весьма постыдно завершалась, так и не успев начаться. Однако я не вылетела вон, чего мне в этот момент более всего хотелось, а почему-то, вопреки логике и здравому смыслу, продолжала сидеть на тумбочке и молчать в пень. Тяжело отлепившись от кровати, девочка села и молча посмотрела на меня. Я подумала, что сидеть вот так будет совсем уж глупо, встала, подошла к ней и хотела уже погладить её по растрёпанным волосам. Но…

– Не протягивай руки, – дернувшись от меня, резко, неприятным голосом сказал она.

– А то протянешь ноги, – подала, наконец, голос вторая обитательница спальни…

Я перестала дышать. Снова зависла томительная пауза. Я отчетливо понимала, что счастливый момент моего спасения безвозвратно упущен – теперь уже просто так сбежать, позорно ретироваться, невозможно ни по каким причинам. За нами всё-таки Москва…

Я снова села на тумбочку и продолжала смотреть на неё, мою мучительницу, в упор – прямым, тяжёлым встречным взглядом. Я знала, это мало приятно, когда вот так противно смотрят. И она сдалась.

– Так ты кто? – врастяжку произнося слова, спросила девочка – в её тоне прозвучали едва уловимые нотки смущения. – Оль Николавна говоришь? А если по-простому – Оля? Так можно? Садись, чё стоишь. Больше всё равно не вырастешь. Сколько лет-то? Я сперва подумала, что к нам новенькую привели. А это воспиталка! Прикинь… Гы…

Последние слова были произнесены сквозь смех и адресовались её товарке. Та тоже гыкнула-рыкнула, короче, засмеялась…. В развязном тоне, во всей её позе, небрежной и наглой, было очевидно одно – желание оскорбить. Но – поздно! Я уже вполне овладела собой. Смущение оттого, что в моём присутствии оскорбили, обидели грубым окриком ребенка, а потом ещё поставили в неловкое положение перед незнакомым человеком взрослого – директрису, уже, слава богу, прошло. Адреналин, бушевавший в моей крови, настойчиво диктовал совсем иную стратегию и тактику. Готовясь дать достойный отпор наглым девулям и едва сдерживая переполнявшее меня нервное возбуждение, я всё же успела периферийным сознанием обмозговать одну-единственную, но вполне разумную мысль: передо мной дети, несчастные дети, и они совсем не виноваты в том, что они – такие… Подействовало, однако. Мгновенно усмирив гордыню (явилась – не запылилась), я почувствовала прилив успокоения, и, как и положено мудрому педагогу, не стала спорить с детьми и примирительно сказала:

– Если нравится – Олей, то, пожалуйста.

Теперь их ход. Я – отдыхаю.

– А нашу воспиталку зовут Валя.

Похоже, моя оппонентка оправдывается. Или мне волшебные нотки в её милом баритональном голосочке просто пригрезились? Смотрю на них как можно дружелюбнее, ищу и не нахожу ну ровным счётом ничего, что хоть как-то располагало бы к сочувствию. Ленивые, сытые лица, чёлки, из-под которых не видно глаз… Разглядываю комнату. На стульях бельё и расчумазые куртки – всё в одной куче. На подоконнике тарелка с остатками засохшей каши. На полу кастрюля с кефиром. Проследив мой взгляд, девочка вполне уже добродушно спросила:

– Кефирчик будешь?

– Свежий. Третьего дня не прошло. Кастрюлю приворотили, никак вот не выпьем, – пояснила, лениво поглаживая живот, вторая.

…Пробыла я у них долго – пока не позвали на обед. Слово за слово, завязался разговор. Одну девчуру звали Лиля, вторую, что клеила картинки, – Кира.

– А фамилия у меня артистическая, щегольнула она, разглаживая слегка помятое лицо лучезарного Брондо из «Советского экрана». – Юматова. Может, слышали? Есть такой артист.

– Это замечательно, – вежливо сказала я, благоразумно воздерживаясь от комментариев.

В лагерь они, как выяснилось, не ездили, лето проводили у родственников. Из комнаты сейчас стараются надолго не выходить – «бывшие шмонают».. Сегодня-завтра приедут остальные обитатели детского дома, вот тогда жизнь и начнется. Девча что надо… Про пацанов из отряда ничего толком сказать не могут – мелюзгой не интересуются. А всех старших после восьмого вывели в «путягу». Да только они детдом не забывают, хотя «дирюге» этого и не надо… Такие хохмы откалывают! Полный отпад и конский ржач… Я вдруг поймала себя на том, что уже дико хохочу вместе с ними – тоже громко и… в меру нагло. И сижу – в такой же нахальной позе…

– Ладно, – неожиданно серьёзно сказала Кира. – Обед скоро. Ольга Николаевна…

Получив некоторое, хотя и смутное представление о прекрасной половине своего отряда, я храбро решила обойти спальни мальчиков, (в отрядной по-прежнему было пусто).

Но и там никого!

Зашла в столовую. У входа встречаю своих старых знакомых – Киру и Лилю. Обедать явились в том же виде!

– Вон, смотрите, старперша хавает в углу. Так и садитесь за тот стол. Это воспитательский.

– Я мальчиков вообще-то ищу, – сказала я строго.

– Так здесь и ждите, в столовку точно придут, – сказала Лиля, вытягивая шею и забавно шевеля ноздрями. – Что жрать подают? Опять узбекский сблёв? Ой, сорри… бэээээ… Плов.

– А где ваши столы? Где отряд обедает?

– Какой отряд? – фыркнула Кира. – Где займем, там и сядем.

И, подгоняемая Лилей, лихо ринулась к раздаточному окну. В столовой становилось всё многолюдней и шумней. Сидели, стояли, толкались, чертыхались, когда горячий суп проливался на чью-то голову, сновали от раздачи к столам за добавкой, короче – обедали обитатели детского дома… Но вот внезапно нестройный гул голосов, грохот стульев, позвякивание ложек о тарелки – весь этот характерный «столовский» шум вдруг перекрыл душераздирающий надсадный вопль:

– А ну, отвали! Жрать хачччуууу-у!

Я протиснулась к воспитательскому столу и намеревалась уже присоединиться к обедающей коллеге, как случилось вот что. Оттеснив от входной двери медсестру, тщетно пытавшуюся проверить несуществующую чистоту рук воспитанников, в столовую ворвалась буйная компания – мальчишки лет двенадцати – тринадцати по виду. Впереди – всклокоченный, донельзя измазюканный, неряшливо одетый обладатель луженой глотки.

– Не удивляйтесь и не расстраивайтесь, – успокоила меня старшая пионервожатая (дама в красном галстуке и со значком на груди), перехватив мой ошеломлённый взгляд. – Кушайте, потом пойдем знакомиться с этими «Чингачгуками».

– Спасибо, – благодарно кивнула я, почти с восхищением глядя на мою добровольную помощницу и вполне искренне радуясь новому знакомству с опытным человеком – столь уверенно и ровно она держалась!

– Я здесь старшая по пионэрам, – сказала она, манерно протягивая руку с высоко поднятым локтем через стол. Меня зовут Татьяна Степановна.

В столовой снова кто-то истошно завопил: «Котлету отдай! Кому грят? Харэ мой компот лопать!»

Элегантная пионервожатая по-прежнему была невозмутима. Её блистательная внешность вполне соответствовала отменным манерам – броская, холёная женщина, вполне знающая себе цену.

Поправив пальцем с длинным маникюром темные «хамелеоны» в квадратной роговой оправе и аккуратно откинув со лба прядь пепельного кудрявого парика, она пристально и весьма бесцеремонно стала меня разглядывать. Особенно внимательно она посмотрела на моё ситцевое платье в мелкую полоску.

– Что это вы так обрядились? – спросила она, слегка выпячивая нижнюю губу.

– А что? По-моему удобно для работы, – сказала я. – Слышали, конечно, ситец снова входит в моду.

– Неужели? – удивленно поднимая бровь, сказала она.

– Ну да, – вдохновенно врала я. – Вот на Международном конгрессе по проблемам океана миссис Дэвис…

– Да что вы?! – неожиданно встрепенулась она. – Что-то новенькое… А! Пока до нас дойдёт… Нет, в самом деле? Их не поймешь… Но всё же вы не правы на данный момент. Одежда – это вопрос престижа. Подать себя, знаете ли, тоже надо уметь.

На Татьяне Степановне модный синтетический жакет. Поверх жакета гордо алеет туго накрахмаленный пионерский галстук, модно скрепленный большой брошью из «самоварного» золота.

– Я здесь временно, – доверительно шепнула она. – Если хотите – лимитчица, так это называется. Раньше чем через год ничего не обещают. Теперь вот отряд подсунули – пока воспитатель болеет.

– И как? – вкрадчиво спросила я.

– Заменяю, – подняв брови, сказала она. – Но, как говорится, нет ничего более постоянного, чем-то, что временно.

– Да, так и бывает, – кивнула я. – Но как же вы справляетесь с таким возом работы?

– Молча. По совместительству я ещё и предэмка.

Я поперхнулась. Чрезмерная вера в магию педагогических приемов и собственные сверхъестественные способности, допускаю, может привести на это поприще людей не то чтобы случайных, но всё же бесконечно далеких от понимания того, что им предстоит совершить. У меня была иная ситуация – я ринулась в этот омут очертя голову, даже не представляя себе, что за черти там водятся, и мне на эту тему рассуждать… Но Татьяна Степановна уже не казалась мне богиней. И опять внезапно пришла на ум назойливая мыслишка: что, они с директором – а может, и ещё кто-нибудь? – так прикольно играют в «работу»? Дела! Куда меня «попали»?

Мы поднялись в спальный корпус, надеясь, что хоть после обеда застанем там кого-нибудь? На этот раз повезло.

В спальне в послеобеденное время законная сиеста.

Татьяна Степановна вошла первая, достала из сумки, которая висела у неё на плече, блокнот, ручку. Приготовилась записывать.

(Я напряглась – ответственный момент: сейчас мне будет преподан урок высокого педагогического мастерства. Вся внимание – стараюсь не пропустить ни единого фрагмента этого мероприятия).

– Ты кто? – обратилась она менторским тоном к вольготно расположившемуся на постели воспитаннику.

– Фомкин, – снисходительно ответил тот, приоткрыв левый глаз.

– А я Сёмкин, – бойко ответил его сосед, точно в той же позе предающийся послеобеденному отдыху.

Татьяна Степановна принялась чертить что-то ручкой в блокноте. Мальчики молча смотрели на неё.

Я же разглядывала комнату. Картина – увы! – знакомая: на стульях, в углах свалка одежды, на свежих покрывалах жирные грязные следы от обуви – носят кеды…

В списке Татьяны Семеновны ни Фомкина, ни Сёмкина, конечно, не оказалось. Пошли по другим спальням – нигде ни души.

Я вернулась в первую спальню, а Татьяна Степановна подняла палец и, коротко сказав: «кстати» – вдруг вспомнила о каких-то срочных делах и поспешно исчезла.

Мальчишки, теперь их было трое, тут же вскочили с постелей и выбежали вон. И ещё долго – недели две-три – они мигом разбегались кто куда, едва я появлялась на горизонте. Звать их без толку – не слышат…

Слышали они – это я уже в первый день заприметила – только то, что им хотелось слышать.

Однако детишек к школе готовить надо. Вот этим я и занялась.

Пораскинув мозгами, составила мысленный список: что следует сделать в первую очередь, и оправилась к Людмиле Семеновне узнать, какое имущество положено нашему отряду. Оказалось – немало. Мебель для отрядной – перенести со склада. Постельные принадлежности – получить у кастелянши. Школьные формы – забрать из химчистки. Можно на автобусе. Но как успеть все это сделать?

А так. Ну, как все… Ещё есть вопросы?

Ладно. Начнём с отрядной – хоть будет, куда вещи складывать. Воспитательница второго отряда мудро посоветовала:

– Сначала в дверь замочек врежьте. А то ведь всё растащат.

К счастью, мастер, выполнявший такого рода заказы, был на месте. Он же трудовик, слесарь, электрик и – муж кастелянши.

Последнее – едва ли не самое ценное его свойство. От кастелянши зависело многое: по собственному усмотрению она выдавала одежду из бэ-у, лоскут, нитки, пуговицы и прочую галантерею. Кастелянше все без исключения воспитатели дружелюбно улыбались. А заодно – и её мужу.

Осмотрев внимательно дверь, он осторожно потрогал косяк и покачал головой.

– Высадят в момент. Точняк.

«Спокойняк, – сказала я себе, – будем уговаривать».

Однако, на радость, уговаривать и не пришлось. Мастер не ломался, а просто «добросовестничал».

– Насадочку бы металлическую. Иначе… дохлый номер, ясно? Высадят в момент.

– Но может, на первое время хотя бы, как-нибудь без насадочки?

– Ну, как знаете, только и без гарантии.

– Да ни боже мой! – радостно вскричала я. – Какие гарантии?

На том и сговорились.

Школьные формы из подвала на пятый этаж перетаскала довольно резво. Но с мебелью начались трудности. Складские помещения находились в другом крыле. Там – стулья, полки, столы. Перенести всё это за один день – работа для дюжины титанов. А ещё есть гора матрацев, подушек, одеял…

Дети начнут прибывать завтра, для каждого должны быть готовы постель в спальне и рабочее место в отрядной.

…Когда, с горем пополам, первый ворох отрядного скарба был перетащен в ближайшую спальню на мальчишечьем этаже, мои любезные птенчики, ни словачка не говоря, по заведенному здесь в допотопные времена обычаю, шустро вскочили с постелей и ветром вымелись вон. Однако – всё же не все. Один остался. Явно не из моего отряда, уж слишком взрослый. Возлежит в куртке и грязнущих кедах – конечно же, на покрывале!

Однако грамотный – в руках книга. Интересуюсь:

– Что читаем?

– Сказочку.

И опять погрузился в чтение – ноль внимания на мою воспитательскую персону.

Заглядываю – Эмма Мошковская, «Цыпленок шёл в Кудкудаки».

По спокойному взгляду, нагловатому и демонстративно незаинтересованному, поняла – это бывший!

Так вот они какие – бывшие воспитанники!

Ладно.

Пока застилала свободные постели, он продолжал возлежать бессловесно. Но стоило мне взяться за веник, чтобы выгрести горы окурков, арбузные корки и прочий столетней давности мусор, бывший выразил активное недовольство:

– Пылить обязательно? – недовольно сказал он. – Апчччхи!

Столь галантные манеры надо чтить. Ведь местный стиль – «пошла вон!»…

Стараюсь. Выгонять бесполезно. Так сурово смотрит, того и гляди, саму за дверь (а то и дальше) пошлёт. По всему видно – бывшие здесь полноправные хозяева. Держат в страхе весь местный мирок.

…Работа хоть и медленно, но всё же продвигалась. И вот, в конец измочаленная, я кое-как заползла на пятый этаж – надо проверить дамские спальни.

В небольшом мрачноватом холле кучковалось несколько вновь прибывших. Хороводила Кира (та самая – «кефирчику хочешь?»

К ним присоединились трое бывших.

Ещё когда поднималась по лестнице, услышала вопль:

– Пинцет! Воспиталка! – И ленивый ответ:

– Да фиг с ней.

Подхожу к ним, здороваюсь с новенькими. Потянуло сигаретным дымком.

– Садись, Оль. Посиди с нами, убегалась с утра? – проявляет заботу одна из бывших, весьма развязно и снисходительно – так они обычно и разговаривали со взрослыми обитателями дома.

Однако я до того устала, что просто не в силах парировать столь беспардонную выходку. Тяжело усаживаюсь рядом, молчу.

– Мы тут чуток дымнём, – говорит как бы между прочим, вяло и лениво, другая бывшая. – Ты как?

Она протягивает мне открытую пачку «БТ».

– Категорически против. И тебе не советую здоровье портить, – вяло морализаторствую я, понимая, однако, полную бессмыслицу сего занятия.

– Как скажешь. Забычкуем, – неожиданно сговорчиво соглашается она. – А говорили – нормальная… Ладно. Меня Юлькой зовут. Ну, как?

– Замечательно, – отвечаю я.

Уже позднее, знакомясь с личными делами своих воспитанников, я заглянула и в документы бывших. Юля Самохина была шестым ребенком в семье. У матери – так правильнее. Отцы появлялись и исчезали, увеличивая количество детей в доме и, естественно, проблем. Принеся шестого из роддома и не обнаружив там отца ребенка, покинутая в очередной раз легкомысленным сожителем несчастная женщина спеленала малютку потуже, обернув сверху куском старых обоев, и засунула живой сверток в мусоропровод. А чтобы ребенок не кричал, напоила его через соску молочной смесью напополам с водкой.

Утром окоченевшее тельце обнаружили среди бумаг, мусора и пищевых отходов дворник и мусорщик. Ребенка отвезли в больницу, оттуда сразу же отправили в Дом ребенка – ребенок чудесным образом оказался жив.

Мать лишили родительских прав по отношению к Юле, и это её вполне устроило. Никакого наказания она не понесла.

Странно, дико, непонятно – почему не судили?

Этим вопросом я не раз задавалась, работая в детдомовской системе. Поразительное спокойствие хранили органы правосудия, когда дело касалось незащищенных маленьких граждан и их матерей-злодеек. Никто не бил в тревожный колокол, никто не возмущался разнузданным попранием прав маленького человечка, вина которого была только в том, что он рожден нерадивой мамой.

Его дальнейшая судьба была вполне предсказуема.

Но об этом – потом.

Замечу лишь, что во времена Макаренко маму-девочку, удушившую новорожденного, приговорили к восьми годам тюрьмы, наши же юристы мне так говорили: «Если ввести наказание за «халатное отношение» (!) к ребенку, которого мать не желает или не может воспитывать, то это приведет к росту криминальных абортов».

На мой взгляд – чушь какая-то, а не объяснение. А может… просто кому-то нужны массы бесхозных детей? Ведь это… «живой товар»?!

Но столь крамольная мысль посетила меня далеко не сразу.

После окончания восьмого класса Юля получила комнату в квартире матери, той самой женщины, что вместе с мусором выбросила и свою собственную плоть и кровь – своё дитя.

Размен площади не разрешили. А как жить им под одной крышей – взрослой злодейке, прижившей и благополучно «сбагрившей» в госучреждение ещё двоих детишек, и чудом уцелевшей дочери? Никто об это этом и не думал.

– Оль, у тебя этого… лишних брюк не найдется? – спрашивает Юля, без особого энтузиазма разглядывая мою одежку. – А то вот вышла из дэдэ, а надеть и нечего.

– Поищу, конечно. Кажется, у меня что-то подходящее есть. Завтра принесу. А что, тебе разве не выдали одежду?

– А куртка лишняя не завалялась?

– Куртка… нет. Не завалялась. Тебе что, теплая одежда нужна? – вяло говорю я, а сама лихорадочно соображаю – что там у меня ещё завалялось дома. В не очень большом шкафу?

– Сумка у тебя хорошая. Вот что. Ну что в отрядной лежит. С ремешками и двумя отделениями. Клёво. Где брала?

От такого нахальства я медленно закипала. Однако стараюсь не очень выдавать своё возмущение – а что как провокация? Они такие – оскандалюсь ни за грош.

– Ты не обижайся, – продолжает она, не обращая ни малейшего внимания на моё смущение, – мы тут без тебя чуток похозяйничали. Вааще-то вещи просто так не советую бросать. Сопрут.

– Ну, знаешь… Не просто так, а закрыв отрядную на ключ.

– Хохмачка. Разве это замок? Забудь. Ну, так как – насчет сумки?

– Бери, конечно, если понравилась… Если очень надо. Только мне нужно документы домой отвезти. Не в кармане же… – скучно лепечу я, ещё не вполне понимая весь трагикомизм моего положения.

– А ты завтра приноси. С остальными шмотками. Нормалёк?

– Договорились, – соглашаюсь я, всё ещё тайно надеясь, что это просто глупый розыгрыш.

Однако – нет, всё всерьёз. Когда уходила домой, встретились на остановке, так она напомнила: «Не забудь, и не жлобствуй, тогда и уважать будут».

Я вообще-то считала себя человеком нежадным, но столь мощный удар по бюджету, конечно же, поверг меня в уныние. И это – только первый день!

(Если и дальше так пойдет, то домой весьма скоро мне придется пробираться закоулками, пугая прохожих вопросом: здесь наши не пробегали?)

…Моё детство прошло в городке, перенесшем все ужасы оккупации. Фашисты пожгли почти все села вокруг, и после освобождения ещё лет десять, а то и больше, по нашим улицам ходили нищенки, ютившиеся в землянках на окраинах городка. Ни в одном доме не отказывали в милостыне – давали чаще еду (ломоть хлеба, шматок сала, картошку), но кто-то мог дать и одежду – платье, кофту, сапоги… Отказать нищенке в латанной-перелатанной одежке или не открыть ей дверь считалось немыслимым делом.

И вот теперь, через тридцать лет после окончания войны, я впервые столкнулась с ситуацией, и ни где-то, а в Москве – стольном городе, когда вполне взрослый и здоровый человек занимается внаглую попрошайничеством.

Однако отказать я не решилась.

Глава 3. День второй: что нам стоит дом построить?

И я принесла всё, что просили. Тюк получился внушительный. Юля, повертев каждую вещь в руках, критически разглядывая её на свет, чуть ли не пробуя на зуб, кое-что забраковала. Я едва не задохнулась от обиды, но виду не подала. Ведь выбирала из того, что сама ношу.

– А ты молодчина, – снисходительно похвалила она. – Я, по правде, не очень-то поверила. Думала, если принесешь, так барахло кой-какое.

Я благоразумно промолчала.

– А пальтеца у тебя лишнего не найдется? – снова принялась Юля за привычное дело.

– Что ж тебе, по арматурке не выдали? Ведь вам положено, – уже без всякого политеса спросила я.

Она посмотрела на меня без всякого понимания и сказала:

– Дирюга старьё давала вааще-то на кой оно мне? Что ж я… всякую рвань носить? Иду к Людмиле Семёновне.

– Простите, это, возможно, не моё дело, – говорю я на взводе, – Но каким образом выпускница детского дома оказалась после выхода буквально разутой-раздетой? Ведь ей положен полный комплект одежды, плюс постельное бельё, одеяло, подушка… – Матрац ещё, – подсказала Людмила Семеновна. – И даже мебель списанную, но вполне приличную – из шефской гостиницы, тоже дали. И посуду – некомплект из шикарных сервизов. Ну, пусть кое-где чуть треснуло, дома такую посуду не выбрасывают! – на самой высокой ноте закончила она.

– Так почему же Юля Самохина… Но я не успела закончить свой вопрос.

– Отчего? – свирепо глядя на дверь кабинета, сказала директриса. – Да оттого, что она всё, что ей дали, продала. Про-да-ла! Понятно, да? А теперь вот здесь промышляет. Говорит – обокрали? Врёт. Ну, пусть. Я предложила ей подобрать из бэ-у, новое вторично выдать не могу. Так не хочет! А вы не беспокойтесь, она в накладе не останется. У кого силой отберет, у кого обманом выклянчит. Первая ворюга в детском доме. А что это вас так волнует? Или… уже и у вас просила? Так не давайте.

– Нет, я просто так спросила, – смущенная и подавленная столь тяжеловесной аргументацией, ответила я. – Просто интересуюсь.

А ещё через несколько дней выпал случай поближе познакомиться с пёстрым племенем бывших.

Мой рабочий день близился к концу. Я просто с ног валилась от усталости, однако всю мебель так и не удалось перетащить в нашу отрядную. Стулья, полки книжные и всякую такую мелочь – это ещё кое-как. А вот письменный стол… И зачем только такие столы вообще делают? Двухтумбовый, неразборный, тяжелый до невозможности… Изо всех сил, напрягшись, я едва сдвинула его с места. Нет, черт возьми, его всё-таки надо как-то перетащить в отрядную!

Подложив под ножки стола и привязав ленточками полиэтиленовые мешки, я кое-как всё же исхитрилась пропихнуть его по прямой до конца коридора – толкая свой груз…э-э-э… спиной. Ну, а мои расчудесные воспитаннички сидели-посиживали на диване и во все глаза любопытствовали – интересно ведь до ужаса, как воспиталка справится с такелажными работами…

Моё профессиональное становление происходило необычайно быстро. Уже к концу второго дня я постигла печальную истину во всей её бездонной глубине – дети понятия не имеют, что такое коллективный труд! Всё, что не «лично для тебя», делали из-под палки, или – «доверяли» воспитателям и… шестеркам. Подбить ребят сделать что-либо не для себя лично, а на общее благо можно было лишь за определенную мзду – в детском доме существовала такса на все виды услуг: действовал и единственно торжествовал железный принцип личной материальной заинтересованности. Что такое – «нужно для всех»? «Ни фи-и-игааа!» – неизменно отвечали они, если им вдруг предлагалось хоть чуть-чуть шевельнуть пальцем «ради общества».

Поэтому и дети, все без исключения, бывали неизменно любезны с завхозом. Ему ведь разрешалось кое-что выдавать и без ведома воспитателей – в порядке частного вознаграждения и материального поощрения. Но за это надо было: помочь разгрузить машину с продуктами или новой одеждой, вынести кухонные бачки с отходами – в общем, сделать, что скажут.

Когда я таскала мебель в отрядную, мои оболтусы, кучно сидевшие на диване, развалясь в самых непринужденных позах, с азартом наблюдая и даже изредка комментируя наблюдаемый процесс, не изъявляли, однако, ни малейшего желания как-нибудь поучаствовать в нём лично. Но стоило на этаже появиться завхозу, как дети уже бежали со всех сторон с криком: «Вам помочь?!» – и тут же мчались исполнять поручение.

Помочь, конечно, всегда оказалось надо – пригласили троих, и уже через четверть часа, возвратившись на прежнюю позицию, они беспечно сорили фантиками, то и дело извлекая из карманов горстями хрустящую карамель. Остальные завистливо заглядывали им в рот.

О том, что именно так «привлекают» детей к труду, мне уже сообщил всезнающий муж кастелянши. Однако – метод, на мой взгляд, «запрещенный». И поэтому, чтобы лишний раз не конфузиться, я и не стала лишний раз укланивать детишек, не идут работать вместе со мной, ну и бог с ними…

Правда, когда волокла мимо них стол, они притихли, даже на время перестали хрустеть карамелью. Может, в ком-то и совесть шевельнулась, как знать? А может, просто пробудился острый технический интерес – «допрёт или не допрёт?». А как – если по лестнице?

Избежать конфуза всё же удалось – на выручку пришёл трудовик.

– За что сослали-то? – сочувственно спросил он, пропихивая стол вбок, на лестничную площадку. – Не могли, что ли распределение получше подыскать?

– Ой, что вы! – говорю я счастливо (стол-то наш! И мы это сделали!). – Я уже пять лет почти отработала в университете, а сюда сама пришла, по собственной инициативе. Понимаете…

– Ясно. По лимиту что ли?

– Да нет же, у меня московская прописка. Просто так получилось… Сама захотела здесь работать, понимаете?

– Просто? Сама захотела? – Он, горько усмехнувшись, покрутил пальцем у виска, а может, волосы поправил… Потом достал пачку «Явы», закурил. – Бред какой-то.

– Что вы! В детском учреждении нельзя курить! – возмутилась я, поглядывая по сторонам – нет ли где поблизости моих деток.

– Эх-хехе…

И я прикусила язык, стушевавшись под его насмешливо-сочувственным взглядом.

– Я вот тоже здесь не от хорошей жизни, – доверительно сказал он, минуту помолчав. – Пью. Примитивный алкаш, ясно? И не надо на меня такими глазами смотреть. Отсюда всё равно не выпрут. Потому как – дураков нет. Разве умный сюда пойдет?

Сигарету он докуривал молча, сосредоточенно сбрасывая аккуратные столбики пепла прямо на пол. Делать ему замечания я больше не решалась – раз так заведено…

Докурив, он снова глухо молчал, думая о чём-то своём. Я же внимательно его разглядывала. Что-то больно умен для «примитивного алкаша»…

Однако какой-то малости ему всё же будто не хватало. Элементарной культурной огранки что ли?

О перипетиях его многотрудной жизни я узнала много позже, лишь следующей осенью. А тогда он мне показался несколько необычным, как будто смятым изнутри, однако неисправимым добряком. Сталкиваясь с ним в различных ситуациях, я с удивлением обнаруживала, что он едва ли не самый порядочный и благородный человек в этом пристанище «униженных» и «оскорбленных». Он был один из тех немногих, а, пожалуй, и единственный, кто имел смелость прямо, без обиняков говорить Людмиле Семеновне всё, что он думает по поводу её «педметодов». Она, конечно, не сильно радовалась этим откровениям, но виду не подавала. И мне даже казалось, что директриса его побаивается.

Кстати, у него был диплом физтеха. Я это тоже потом узнала.

– Так вы с вещами поосторожней, – научал меня он. – Ревизия придёт, не отчитаетесь… Всё-таки, насадочку на дверь сделаю. Да и косяк надо бы посерьёзнее укрепить. Бытовкой займусь отдельно, это надолго, вот с двойными рамами закончу… Надо бы успеть до холодов.

– Какой… бытовкой? А разве надо ещё и…

– А где вещи хранить будете. Просите помещение на промежуточном этаже. И подальше от водосточных труб. Понадежней будет. Думаете, они только государственное тащат? И у своих за милу душу сопрут, если плохо лежит. А за всё вам отвечать.

Он ещё долго рассказывал мне страшилки из жизни «Мадридского двора», и я начинала понемногу понимать, что здесь всё ой-ё-ёй как не просто, и если не проявлять должной бдительности, то очень скоро можно пасть жертвой собственного недомыслия. Потом замолчал, снова закурил, глубоко затянулся и сказал тихо, но жёстко:

– Больше милостыни нищему не давать. Не поймёт, обидится и отомстит.

– За что? – удивлённо усмехнулась я.

– За вашу же доброту.

– Ах, – вот оно что. Так вы ещё и Ницше почитываете?

– Было дело, да только очень давно, – сказал он, напряжённо подняв бровь и сильно стукнув молотком по косяку.

– Зло не может быть нормальным состоянием людей, – всё же сказала я, непонятно кого оправдывая.

Добродушно усмехнувшись, как это делают, реагируя на смешную выходку неразумного ребёнка, он сказал:

– Вы ещё скажите, что и вообще возможно так устроить жизнь людей, чтобы они жили мирно и счастливо, без всякого принуждения, на неубойном питании и даже не съедали друг друга?

– Ну что вы, я далека от мысли призывать беспечное население планеты «любить друг друга по-братски», но я всё же не верю в созидательную силу зла. Это вырождение.

– Ой ли?

– Именно.

Он посмотрел на меня серьёзно и грустно, потом сказал:

– Когда я был студентом, мне пришла в голову вот какая мысль. Вам интересно?

– Конечно, – с готовностью сказала я (он всё больше интересовал меня).

– Хомо сапиенс этот вовсе не «человек разумный», как учат в школе, это «новый человек» – хам прагматичный. И возник он не вчера и не в нашем любимом государсве, а две тысячи лет назад, когда и появилась Римская империя, и успешно расселился во всем мире. Он меняет маски, маршруты, но – всегда идёт вперёд, подминая под себя всех не хамов.

– Две тысячи лет назад появилось христианство, – сказала я, опять желая возразить. – Как это совметить?

– А это как раз пристанище старых или ветхих людей. Они как бы уравновешивали новую идеологию шустрых прагматиков. Так что «права человека» – это и есть безразмерные права хама, который уверенно марширует по большой дороге разбоя, и никто его не хочет и не может остановить.

– Ничего хорошего.

– Верно, ничего хорошего в этом, ясно, нет. Все цивилизации кончали одинаково – распадом на вечно враждующих персоналий и неверием в созидательное единство духовного. Цивилизация – это заразная и тяжёлая болезнь человечества, Раздробленные общества ещё хуже слитых воедино масс. Это уже не человеки в том самом высоком смысле, это чревоугодники – в самом широком понимании. Такие общества всегда кончают одинаково – крахом или массовым сумасшествием.

– А христианство? – снова напомнила я.

– Ну да, христианство. Это финал, полный финал, если взять ситуацию в идеале. Цель указана, дан идеал. Развитие закончено. Потому что закон этого идеала снова возвращает человека в массу, в непосредственную жизнь. Но происходит это уже вполне на новом уровне. И человек уже может жертовать своим «я» ради других, и, замечу, – свободно. А это уже – подвиг, потому что именно в душе человека живёт зло, и нигде больше. Но это, повторяю, идеал. А жизнь идёт своим путём.

– Вот как.

Больше мне нечего было сказать.

Он удалился, негромко напевая:

И каждую пятницу, как солнце закатится

Кого-то жуют под бананом…

.. После этих рассказов трудовика – в жанре жутких страшилок, у меня, конечно, сложилось довольно нелестное мнение о Людмиле Семеновне. Да и сама я уже стала замечать, что она штучка непростая – жёсткая, полновластная правительница дома, единолично решавшая все вопросы.

Только вот каковы её истинные мотивы, пока не было ясно.

Однако нет – не так всё однозначно. Власть эту она всё-таки делила, и с кем? Конечно, с бывшими воспитанниками детдома – отдавая им на откуп некоторые сферы детдомовского бытия.

Это был удивительный в своём цинизме «воспитательный» тандем: диктатура официального начальства сверху и жестокая деспотия снизу – со стороны бывших, бессовестно обворовывавших и терроризировавших тех, кто помладше и слабее. Директриса ловко ухитрялась «не замечать» этого вопиющего безобразия. Это был поразительный преступный симбиоз – внешне всё пристойно, а изнутри…

Конечно, между директрисой и бывшими личные отношения были «ножевые». Но когда дело касалось «контингента», она меняла ориентиры на сто восемьдесят градусов – начальству нужны были уголовно настроенные бывшие, ведь запуганные дети прибегут к ней искать защиты…

И её власть только усилится.

А им, бывшим, было на руку её бросовое отношение к детдомовскому хозяйству. Для бывших это служило оправданием – в большей степени моральным – их собственного поведения. Для директрисы же бывшие являлись теми козлами отпущения, на которых при случае можно было списать любую пропажу или недостачу: воровство и мздоимство здесь процветало…

Воспитанники детского дома, поначалу огульно ненавидя и «верхи» и «низы» эшелонов деспотической власти, оставались практически беззащитными между молотом и наковальней.

В этой ситуации самые сообразительные быстро смекали, какому богу надобно служить, и охотно шли в шестерки к бывшим, а то – и к самой Людмиле Семёновне. Уже к десяти-двенадцати годам они хорошо усваивали нормы детдомовской этики – здесь царит закон джунглей, если не ты сверху, то – тебя подомнут…

У Людмилы Семеновны везде были связи, и довольно влиятельные. Городские власти ей во всем потакали. По этой причине противоречить ей считалось опасным. Однако действовала она хитро и тонко: уберечься от её немилости было просто невозможно. Не по нраву пришелся – дело труба. Нет, конечно, не совсем чтобы «скатертью дорога», но – «мы вас не задерживаем»…

Вот и весь разговор, качать права полная бессмыслица.

Вообще она бесподобно умела унизить подчиненного, сохраняя при этом видимость приличия в обхождении. Придраться не к чему. Если, конечно, считала нужным. Редко-редко позволяла себе (особенно в первые месяцы моего здесь присутствия) банально срываться. Она умела сохранять лицо, тут уже сказать нечего.

.. Итак, ещё один день подошёл к концу – а я всё ещё жива. И даже кое-что успела полезное сделать: повесила полки в отрядной – любуюсь… Просто кошмар до чего криво! А всё равно приятно – висят ведь, не падают. Шурупов под рукой не оказалось, а гвозди держали плохо, приходилось заколачивать всё более длинные и толстые… Разворотила полстены, пока повесила эти злосчастные полки. Последний гвоздь торжественно забила под бой курантов.

Полночь, пора домой. Пока метро не закрыли.

Однако уходила из детского дома не последняя – ещё одна полуночница столь же кропотливо готовилась встретить свою группу – первоклашек. Их завтра привезут всех вместе из дошкольного детского дома. Она тут недели две уже сидит за полночь – сменщицы у неё нет.

Предостерегает:

– Под окнами не ходите. Могут окатить, с них станет.

– Чем… окатить? – содрогнулась я.

– А чем попало. Обычай здесь такой – не понравился воспитатель, так выльют сверху помылки, и это в лучшем случае… Пока отыщешь виновного, сто раз обсохнуть успеешь. Да и как искать? Всё свалят на случай. Скажут, пол мыли, а грязную воду в туалет лень тащить. Ну, вот и плеснули за окно… Хамство и лень здесь узаконены.

– А что, часто здесь воспитателям достаётся? – осторожно спросила я, с опаской поглядывая на таинственную черноту мрачных детдомовских окон.

– Бывает, – ответила она грустно. – Ведь дети не всегда понимают, кто истинный виновник их бед. А воспитатель – вот он, всегда рядом, да ещё и нотации читает по всякому поводу, убирать заставляет, не велит курить.

– А что же директор не вмешивается? – вскипела я, совершенно не вдохновляясь перспективой быть на ночь «умытой» помылками.

– Что вы! Она ещё и провоцирует! Не упустит случая намекнуть при детях, что, мол, воспитатель виноват.

– Текучка большая? – спросила я.

– Ясное дело. Лучшие ходят, садисты приживаются. И вот их-то как раз Людмила Семеновна всегда выгораживает. И перед комиссиями, и перед детьми. Садюги ей ой как нужны.

– Так об этом надо в газету писать! – буквально закричала я.

– Писали. И что? Потом только хуже было. Нам же и доставалось.

И она принялась подробно рассказывать, как здесь чинят расправу над неугодными: воспитатели меняются каждый год, а то и чаще. Редко кто несколько лет выдерживает – кому уж совсем некуда податься…

Ночью я долго не могла уснуть. Находясь под впечатлением этого разговора. А когда под утро всё же уснула, мне приснился очень странный сон.

Сны вообще штука тёмная. Сон – что это? Свободный полёт фантазии, пророчество, предчувствия? Во сне можно одолеть огромные временные и пространственные масштабы, перескакивать самые незыблемые законы бытия и рассудка, оторваться от земли и унестись в небо, достигая тем самым пределов, которые просто невозможно постичь в реальном мире. И всё это будет – правда.

Так вот, сон был такой. Будто в театре меняют декорации. Меняют долго, тайно и неразумно – с одной стороны сцены всё время что-то переносят на другую… Но вот я уже вижу подмену – дерево меняют на пластик, бумагу – на полиэтилен… Один из актёров любовно прилепился к умирающему дереву, которое хотят заменить пластиковой штангой. И его никак не могут отлепить, потому что он… из пластилина… И тут же рядом, в оркестровой яме – ужасная пасть чавкает свеженькое мясцо… Чавкает и что-то бормочет под нос… И уже слышно – что.

«…пятнадцать томов законов и двадцать томов примечаний… пятнадцать томов…»

О чём этот сон был? Я часто о нём думала. О добре и зле грядущего?

И тут мне на глаза попались стихи. Они были перепечатаны мною на машинке, когда я относила последние книги в бук. Это Мережковский. Я стала читать.

Каким путём, куда идёшь ты, век железный?

Иль больше цели не, и ты висишь над бездной!

.. И вот сейчас, через много лет, я вспоминаю тот детский дом, вспоминаю обо всём, что там было, в мельчайших подробностях и спрашиваю себя – пошла бы снова в детский дом, уже на горьком опыте познав – как это бывает?

Да. Пошла бы.

Но только в тот же самый. И к тем же детям…

Потом у меня были и другие воспитанники. Но именно эти, самые трудные, остались моими.

С другими я тоже старалась работать изо всех сил, жить для них. И среди них были любимые. Самые дорогие дети. Но именно эти, детдомовцы из «дэдэ полтинник», первые мои воспитанники так и остались моей болью, моей радостью. Частью моей жизни…

У Лили Кузенковой семья получилась хорошая. Очень хорошая. Хотя и не сразу. Родила девочку почти сразу после выхода из детского дома. Через год стало ясно, что помощи от отца ребенка ждать без толку. Растила свою кроху в малюсенькой комнатушке большой коммуналками, воюя с соседями за право занять ванную для купания ребенка или стирки. Себя не жалела, но делала всё, чтобы дочка росла здоровой, развивалась нормально.

Когда я пришла к Лиле на первые именины ребенка, мои страхи – справится ли? – сами собой развеялись: эта мама ребенка не бросит. Как бы ни трудно ей было.

А ведь ей тогда исполнилось едва семнадцать!

Прошёл ещё год, и Лиле встретился парень, о котором можно только мечтать. Пришел из армии, устроился на автобазу, Лиля устроилась работать в ясли, туда же устроила и свою малышку. Муж заботился о приёмной дочери так, будто всю жизнь к этой миссии готовился.

Недавно они приходили ко мне – теперь уже весьма солидные люди, со стажем семейной жизни. Пили чай с пирожками, Лиля сама испекла, а когда она пошла на кухню – мыть чашки, её супруг очень серьёзно сказал мне:

– Нормально живём, только не нравится мне, что Лилёк курит. Кашель уже сильный, а курить не бросает.

– А сам ты куришь? – спрашиваю.

– Раньше курил. А потом мать сказала – брось! И бросил. Она сердцем болеет. Жалко её…

Проходит около получаса, и в отрядную уже посмелее заглядывают и другие дети. Входят, не здороваются, посидят, послушают, о чем здесь речь, и снова исчезают. Однако никого насильно не удерживаю. Пусть пока привыкают к новому лицу.

И на сей раз хожу глубоко за полночь.

– Уже? – дружно воскликнули мои помощницы, которые, конечно же, сидели со мной в отрядной до упора.

Явно огорчены, наверное, думали, что посиделки у нас на целую ночь.

Я бы и сидела всю ночь, да ведь я не совсем чтобы «освобожденный секретарь» – и свои дети есть. Соседи – люди хорошие, но совесть надо иметь…

Вот уже несколько дней у нас дома царит новый, неожиданный распорядок. Дочкам, их двое, я объяснила без околичностей – у меня новая работа, очень-очень важная. Так что теперь в музыкальную школу будут ходить сами (благо, недалеко, в соседнем переулке, а общеобразовательная и вовсе в нашем дворе).

Поначалу они, мои заорганизованные, дисциплинированные дети, страшно обрадовались – полная, ничем не ограниченная свобода и самостоятельность! Класс!

На прежней работе, в университете, я имела возможность бывать дома гораздо чаще, и потому водила дочек везде, куда только можно было приводить детей. В результате они, мои чада, вполне преуспели для своего возраста: прилично стояли на фигурных коньках, в двух случаях из трёх попадали ракеткой по теннисному мячу, плавали тремя стилями, с энтузиазмом рисовали, танцевали, пели и даже слегка щебетали по-французски, прочли «Мастера и Маргариту», а также «Чайку по имени Джонатан Левингстон», а также Софью Прокофьеву и многое другое тому подобное… Короче, жили весело и дружно и без особых хлопот.

Теперь все эти разнообразные развивающие мероприятия придётся резко свернуть. Зато появилось безразмерное свободное время, что, естественно, не могло их не радовать. Но уже после трёх дней свободы они ощутили и её нелегкое бремя…

Чем заняться? И – без мамы всё-таки скучновато. Кроме того, у нас дома, в нашей единственной комнате в коммуналке, вместе с нами проживало целое сообщество всякой живности – подобранные на улице котёнок и щенок, кролик с переломом лапы из вивария университета, две отбракованные крысы (оттуда же) и молодой голубь без крыла (не успела догрызть уличная разбойница-кошка). Но одно дело – весело играть с милыми зверушками, и совсем другой оборот, когда приходится за ними всеми регулярно ухаживать…

– К сожалению, мои милые девочки, мне пора, – говорю своим воспитанницам, искренне сожалея, что надо уходить, хотя сердце постоянно ноет – а как там дома?

– На метро уже всё равно не успеете, оставайтесь, – канючат весьма жалостливо. – Мы счас на кухню слетаем – пожрать принесем. (На ночь повара предусмотрительно оставляли в зале столовой «дань» – хлеб, кефир, кашу, иногда печенье, сыр и колбасу, всё же лучше, чем «шмон» в кладовке оголодавших за ночь воспитанников дэдэ.)

– Так я на такси. Мне, правда, надо, – крепко стою на своём, а сама с тоской думаю – зарплату хоть дадут в этом месяце? – Да и вам спать пора. Нехорошо так поздно ложиться. Не выспитесь ведь.

– Днем отоспимся, ещё же не в школу. А ночью прикольно не спать. У нас никто рано не ложится. Иногда до самого утра не спим. Вопиталки нас даже не гоняют.

– Ну-ну.

– И задачки вот могли бы порешать, оставайтесь! – резко меняют тактику хитрюги. – А давайте с вами весь учебник сделаем?

Опс! Запрещенный приём.

– Это дело, это дело… – смущенная столь решительным натиском, бормочу я. – Только вот в чем загвоздка – я же не смогу вам свидетельство выдать. В школу всё равно ходить надо. Ясно?

– Ага.

– Так что спать – и вмиг.

– Ладно, – вяло отвечают они. – Счастливо добраться. А можно, мы тут чуток ещё порисуем. Ну, можно, а?

Глава 4. Завтра в школу

До начала занятий один день. Успеть бы с одеждой. Начинаю с мальчишечьей. Как всегда, отлавливаю детей в столовой, во время обеда – сюда, уж точно, не зарастёт народная тропа. Обед – это как бы ритуальная еда, завтрак часто просыпают, а ужин – прогуливают.

Спрашиваю как-то Юматову:

– А спать на голодный желудок невесело? Кира снисходительно смотрит на меня, смеется:

– Зачем – «на голодный»? Можно и на кухне пошмонать.

Да, это так – ночные визиты на кухню, в подвал (там складские помещения), в медпункт (медикаменты типа спирт) и даже в кабинет директора, где хранились документы, были делом обычным.

Мальчишки меня уже не так дичатся. Иногда подходят ко мне сами, если что срочно надо. Пользуюсь моментом и прикидываю на глазок, кто какого росточка. Примерить всё равно не дадут – дикие совсем!

В списке, против каждой фамилии, записала ориентировочно собранные «агентурные данные» – рост,

комплекция. Ушила, сообразно этой ведомости, новые брюки, выстирала старые белые рубахи – воротники и манжеты в бурых полосках. Сушу под утюгом, иначе не успеть.

В отрядной всё время кто-то есть. Снуют туда-сюда. Соображают, гвардейцы – что-то полезное для них делается. Однако по имени-отчеству меня пока никто не называет. Если кому что надо, то говорят просто: «Тёть, слышь!»

По списку уже сорок два. Все старшие – девчонки. Четверо девятиклассниц. Да и восьмой класс тоже почти все девочки. Чистейший матриархат.

Как-то у нас всё будет?

Людмила Семеновна о моих документах речи пока не заводит. Просто хожу на работу – и всё. Делаю своё дело. Хорошо ли плохо ли – никого не касается.

«Здрасьте!» – на ходу почти всегда, и – каждый в свою сторону.

Пятиминутки, летучки… Где-то об этом читала… Но здесь свой уклад. Каждый старается в меру своих собственных сил и возможностей.

Завтра могу и вовсе не прийти, и никто мне иск не предъявит. Все новые воспитатели оформлялись, как правило, задним числом, – лишь после того, как «отбудут» испытательный срок, не меньше месяца. Так что подобное оформление было здесь обычным делом. И этот порядок был, по-своему, оправдан: нередко в детский дом забегали всполошенные энтузиасты – ай-я-яй! Бедные сиротки!

Но – день-два посуетятся, поохают, и… исчезают столь же внезапно, как и появились в этом доме.

Моё заявление о приеме на работу подписали в середине сентября – что было уже большим достижением! Почти что – всенародным признанием.

Это меня очень обрадовало, но и насторожило: значит, мои впечатления – в том смысле, что никто ни за кем не следит, оказались ошибочными. Следили в оба глаза все – друг за дружкой, и все вместе – за новенькими. Строго вели учет приходу и уходу. Вечером задерживались все, это здесь было нормой, и приходили тоже раньше, некоторые прямо к подъему. Я до самого ноября не знала, что в табель нам ставят рабочие часы всем одинаково – с 15 до 21.

Изредка случались и опоздания, на что особого внимания никто не обращал. Но только – до поры до времени. Стоило директрисе заиметь на кого-либо железный зуб, тут же начиналось отслеживание буквально по минутам, поднималась старая информация, и – привет, боевой товарищ!

Глава 5. Не «тёть», дубина, а Ольга Николаевна!

Первое сентября.

Примчалась в отрядную на заре, голова кругом, от волнения просто сотрясаюсь. Дома спать не ложилась совсем, иногда и по две ночи не спала, когда мои дети болели, или диплом готовилась защищать. Так что дело привычное, ну и вообще, я не сильно «зарежимленный» человек. Но тут я просто побоялась, что, после беготни последних дней, просто не услышу будильник.

За ночь у себя дома прибралась, приготовила своим детям одежду и составила подробную инструкцию – что и как делать. Первый раз они пойдут в школу первого сентября одни, без меня. И это совершенно не радовало. Надулись даже. Но я сделала вид, что не заметила этой перемены в настроении.

Ночью до колик в сердце было жалко смотреть на них, безмятежно спящих и беззащитных, совсем ещё маленьких детишек, которым собственная мамочка устроила «детдом на дому».

Но мои огорчения по поводу личного, неблаговидного поведения тут же улеглись, едва я переступила порог детского дома. Позвонила домой с первого этажа – встали, собираются, всё в порядке.

Бегу по лестнице на верхние этажи – там наши отрядные спальни. И настроение моё поднимается сообразно – такого возвышенного настроения у меня не было, пожалуй, со дня рождения первой дочери. Тогда я несколько дней не могла уснуть от переутомления, возбуждения, а также избытка впечатлений, но при этом чувствовала себя отменно.

Адреналин волнами ходил в моем счастливом организме.

Зато потом…

Когда через полтора года родилась вторая дочь, я ревела три дня подряд: наш папочка и любящий муж, вместо того, чтобы примерно торчать под окнами двадцать пятого роддома вместе с другими счастливыми отцами, вдруг, слегка запоздало осознав, что «ещё не очень готов к отцовству», беспечно отправился с друзьями в поход – чтобы не дать житейской трясине засосать себя окончательно.

Стояла чудесная золотая осень…

.. Все эти дни, с тех пор как я перешла на работу в детдом, со мной творилось что-то невообразимое.

Жизнь моя снова приобретала настоящий смысл и цель.

По квартире я летала, как вихрь – и соседи мои, вообще-то добрые и милые люди, если, конечно, закрыть глаза на сугубо коммунальную специфику, смотрели на меня несколько удивленно и даже пустили забавный слух, что у меня, похоже, наконец-то, «романчик» обозначился…

Свою новую профессию я пока не афиширую. В трёх словах не объяснишь, ради чего бросила университет, престижную тему у известного академика…

Неужто для того, чтобы возить грязь за полусотней малолеток-головорезов с хорошей порцией криминала в генах?

Ну, не дура ли?

На кафедре лишь заикнулась, и что услышала в ответ?

Примерно такое: «В наш прагматический век это сродни умопомешательству»…

Похоже, к этому «диагнозу» пора начинать привыкать. Самое время.

Вот и помалкиваю – пока.

Однако скрыть блаженно-счастливое выражение лица всё же не в моих силах. Так что соседи вправе строить всяческие фантазии.

Я же сама, впервые за последние лета (пять? семь? или больше?) чувствую абсолютную, неколебимую гармонию сущего. И мне – хорошо.

Ровно в семь начинаю обход спален. Сначала заглядываю к мальчишкам – дрыхнут, ясное дело, сопят в обе дырочки…

– Утро доброе, мальчики, – говорю хоть и ласково, но и настойчиво.

Никакой реакции. Плавно повышаю градус настойчивости.

– Просыпайтесь-ка поживее, в школу опоздаете, ну же!

Ноль реакции.

Дергаю за край одеяла, тормошу мертвенно спящих – как результат, сопение усиливается. Но вот один поднял голову и слегка приоткрыл сонный глаз, потом рот.

Лучше бы он этого не делал!

– Да пошла ты…

Ещё что-то бормочет в том же роде, затем натягивает одеяло на голову и… опять храпит весьма демонстративно.

Ладно. Пусть так.

Я и пошла – в столовую, заботиться о корме для своих птенчиков.

Но по пути к вожделенной кормушке всё же предприняла кое-какие действия. Вихрем пронеслась по всем нашим спальням и на полную громкость включила «Маяк».

– Доброе утро, ребята!

– С добрым утром, дорогие радиослушатели! Начинаем очередную передачу отдела сатиры и юмора…

– Ребятки, приветик, подъём!

–.. Не правда ли, премиленькая история?

– Подъём, дети! С добреньким утречком вас!

В столовой надо быстро управиться – едоков вон сколько! Через двадцать минут на столах сорок две тарелки каши, столько же кружек, ложек, порций масла, сыра и колбасы. В честь первого сентября ещё и яйца. Да, чуть про хлеб не забыла – на отряд пять батонов, по два куска на рот. Хлеба едят много, но и под столами немало кусков, так что лишний батон просто так не дадут. Надо если кому – иди на раздачу за добавкой.

Первыми пришли на завтрак девочки. Заглядывают в столовую – можно заходить? Вчера предупредила – по одному пускать никого не буду, только все вместе заходят, а то ведь не уследишь, кто чьё масло съест или там колбасу, ну то, что повкуснее.

Ну вот, кажется, всё. Предупреждаю девочек весьма строго – ждать всех, а сама снова бегу на мальчишечий этаж.

Увы, спят, как сурки! Ах, так!

– Завтрак заканчивается.

Это уже экстрим. Удар по нервам сильнейший. Сработало, однако – зашевелились…

– Через десять минут столовая закрывается!

Действует! Старшие уже бредут умываться. Наконец выполз из постели и последний соня.

Привычно влезли в грязные, пузырчатые на коленках треники и донельзя замызганные футболки.

Про формы пока ничего не говорю. Сюрприз.

Когда же все мальчишки ушли в столовую, быстро перетаскала из отрядной в их спальни школьные формы и рубашки. Пиджаки и рубашки повесила на стулья, брюки – на спинки кроватей. Пионерские галстуки живописно алели на подушках.

Лепота!

Минут через несколько стали появляться мои накормленные питомцы. Входят, уже намереваются привычно плюхнуться на постели – и тут видят…

Нет слов.

Вбегает мальчик из второго отряда, Медянка, по привычке сплёвывает на пол. И тут же нарывается на резкую отповедь:

– Ты… охренел что ли? Не видишь, воспиталка убирала…

– Сча в нюх!

Бедолага растерянно смотрит на моих гавриков, я же молчу – исторический момент, однако.

Наконец спрашивает:

– Пацаны, вы чего?

Ответ столь же категоричен:

– Медянка, шуруй к себе в спальню, там и плюй… Медянка смеётся.

– Во дают! Чево это я буду в своей спальне плеваться? Потом Лидуха домой не отпустит на праздники.

Хитрые, черти, всё, оказывается, понимают.

«Лидуха» – это как раз и есть ведущий воспитатель. У неё есть и более солидное прозвище – Матрона.

Выхожу в коридор, стою у окна, жду, пока оденутся. Потом надо в школу отвести, пока не разбежались.

Но вот выходят, слегка смущенные и притихшие. И на меня как-то странно поглядывают.

Тут один спрашивает:

– А вы, тёть, с нами в школу пойдёте?

– Не «тёть», дубина, а Ольга Николаевна.

Какой прогресс!

Польщена безмерно, готова каждого облобызать (несмотря на поголовно сопливые носы).

– Пойду, конечно. Вот только девочек надо подождать.

– Да ну их, этих баб…

(Оно и понятно – девочки на три-четыре года старше, иными словами, инопланетянки.)

Спускаемся вниз. Девочки уже там. Распахнув удивленные, щедро раскрашенные глазища, они молча уставились на первоклашек.

Да, не зря воспитательница бдела ночами, готовясь встретить малышей. Чистенькие, кукольно нарядные, они чинно и торжественно идут парами.

Но тут всеобщее внимание переключилось на моих воспитанников – сначала их, девочки, похоже, не узнали. Но уже через мгновение началось дикое ржанье:

– Ха-ха-ха! И эти выпялились!

С непривычки опрятные мальчики кажутся им очень забавными. Да и сами они всё ещё стесняются своего непривычного вида.

(В моём отряде было трое таких, что вообще чистую и новую вещь надевать отказывались – сначала извозят в грязи, изомнут как следует, а потом только надевают.)

Но вот, наконец, наряды осмотрены. Кое-как утихомирившись, построились парами, и мы, первый отряд – строй пай-мальчиков и взрослых почти девушек, направляемся к школе. Там сцена недоумения повторяется – но менее дружелюбно.

– Смарите! Детдомовцы идут! Гы!

Своей школы, как это бывает в интернатах, у нашего детдома не было. Потому что не было полного комплекта всех классов, кроме младших. Детей присылали и посреди учебного года, точно также могли посреди года перевести человек десять во вспомогательную школу.

А ещё была колония для несовершеннолетних…

Вот по этой причине малышей после линейки повели обратно в детский дом: первый год они обучаются в своих отрядных – просто опасно было оставлять этих малышей в школе, ведь до сих пор, в дошкольном детском доме они жили «инкубаторно», в полном отрыве от всего внешнего мира. Необходим был некий период адаптации.

Кроме того, на уроках в первом классе обязательно сидела воспитательница, потому что учительницу дети на первых порах просто не признают. А что её признавать: она ведь не выдает вещи, тетрадки, книжки, никуда не водит…

Мои же идут в городскую школу и будут сидеть на уроках вместе с домашними – в одних с ними классах.

…Итак, у меня в запасе примерно шесть часов. Прямо из школы мчусь к себе домой – надо успеть приготовить обед повкуснее, праздник всё-таки. И хотя бы первого сентября самой встретить детей из школы. В час пятнадцать бегу к школе – десять шагов буквально от нашего подъезда. Мои дочки удивлены и безмерно счастливы – их тоже встречают!

А мне становится ужасно стыдно…

Идём домой, вместе обедаем, а потом быстро разбегаемся – я, стремглав вылетая из собственной квартиры, мчусь в детдом, мои дочки – на музыку. Старшая, третьеклассница, по домашнему прозвищу Баловная Старичина – на музыку, а Перчин, младшая, на рисование – в изостудию, в дом Аксакова.

Они погодки, очень дружат и переживают, что не попали в один класс.

Меня ругали: «Лишаешь детей детства!» Но я держалась твердо. Да, мои дети были загружены под завязку, но им это всё же нравилось. Никогда я с ними не сюсюкалась, не тряслась в паническом ужасе – как бы кто не обидел. Они и росли «по-взрослому» – самостоятельными и нетрусливыми.

Достаток наш, несмотря на мои постоянные подработки (техническими переводами), был всё же весьма скромным, к тому же, половина почти денег уходила на оплату всевозможных школ и секций – тенниса, фигурного катания, музыки, потом ещё изо…

Однако часто ходили в театр, покупали много книг, по воскресеньям обязательно куда-либо выезжали – в Переделкино, Абрамцево или Коломну…

Когда они стали постарше и уже ездили летом в пионерлагеря, то с четырнадцати лет одну-две смены подрабатывали – мыли посуду в столовой за шестьдесят рублей в месяц.

Они очень рано научились понимать, что отвечать за себя человек должен сам.

Это, наверное, и было главным следствием «детдомовской эпохи».

…Потом, уже на исходе первого месяца моей детдомовской страды, мы проводили почти все выходные и праздники вместе с детдомовскими детьми. Ревность, конечно, была на первых порах, но была и гордость за «наших» – когда уже стало что-то получаться у моих питомцев…

Итак, мы съели цыпленка табака и яблочное желе. Больше для виду мои дети надулись – да, гулянья до позднего вечера по праздничной Москве, в компании совсем отбившейся от рук мамы сегодня не будет.

Я клятвенно пообещала прийти пораньше и вообще больше за полночь на работе не задерживаться…

Итак, в половине третьего я снова в детском доме. Мои детдомовские чада меня очень огорчили – вернулись из школы, как после Мамаева побоища. Беленькие рубашечки, так старательно мною отстиранные и отглаженные, теперь были пестрыми и мятыми – в пятнах бог знает чего…

Портфели сильно потощали, содержимого явно поубавилось. Ручек уже нет почти ни у кого, тетрадки разрисованы «морским боем», у девчонок – вопросники-гадалки. Едва я собралась расспросить их, что и как в школе, как они уже засыпают меня предложениями погадать, узнать скорое будущее по семи тестам…

В обед опять накрываю столы сама. Только на компоте появились помощники. Однако убирать со столов после обеда помощников, естественно, нет – ни за какие коврижки таскать грязную посуду на мойку и отмывать уделанные столы их не уговорить. А тарелок сегодня, в честь первого сентября, просто горы. Шефы от Второго Часового завода прислали целую машину вкуснятины – торты, мороженое, фрукты, лимонад…

И всё же они понемногу ко мне привыкают. Теперь это вроде цепной реакции: приручились первые десять, за ними потянулись остальные. Но по-прежнему в отрядную силком не загоняю. Однако и без принуждения там всё время кто-то из ребят толчётся.

Однако неплохо и то, что в школу отправляются дружно и в столовую приходят все вместе – отрядом.

Вот пока и все наши достижения.

И ещё какое-то время шла притирка: присматривались, обвыкали, изучали, в пространные разговоры – особенно мальчишки – не вступали, хотя и хмыкали, конфузливо фыркали, когда я вдруг задавала простой вопрос типа: «Какие сегодня отметки?»

Первого сентября на самоподготовку народу пришло столько, что понадобилось дополнительные стулья приносить из спален. Помещение для отрядной нам выделили просто крохотулечное, уж никак не на полсотни человек.

Я ликовала. Это победа! Как дети тянутся к свету, к знаниям!

Но радость моя была, увы, преждевременна – прошло всего несколько дней, и число старателей на ниве просвещения катастрофически сократилось. Однако ещё больше меня огорчал несколько проверочных диктантов и обнаружила, что: на одной странице воспитаннички делают до сорока ошибок; совершенно не отличают глагол от существительного, подлежащее от сказуемого; а на вопрос «что такое местоимение?» ответил лишь один – «это место, где имеют»…

Такие же чудовищные провалы в знаниях были и по другим предметам.

С математикой дела обстояли вообще позорно – многие не знали даже «таблицы» умножения! Математические термины воспринимали ими, как изощренные ругательства…

Когда первая неделя подходила к концу, работы по-прежнему было невпроворот, однако стало уже ясно, что если я хочу хоть как-то помочь этим детям, я должна сосредоточить свои усилия на двух узловых моментах – самоподготовке уроков и отбое. Срочно необходим «ликбез» – иначе в школе детям делать нечего. Очень скоро они устанут туда ходить – зачем, если домой приносят одни двойки? И если это случится, обратно их калачом не заманишь.

(Так оно и случилось – уже через неделю они ходили в школу только к третьему уроку – после него была большая переменка, и давали второй завтрак).

С «ликбезом» всё было более-менее ясно, а вот что делать с отбоем? А с отбоем был сущий кошмар…

Уложить детей в постели ровно в десять – полная безнадёга. Тем более что отбой проводил ночной воспитатель. Конечно же, никто из воспитателей не уходил, как положено, в девять, но и сидеть до упора, пока самый последний сумасброд уляжется в постель, тоже мало радости.

Десять вечера – время в детдоме особое. Воспитатели младших уходили пораньше, у них отбой в девять, не несколько проверочных диктантов и обнаружила, что: на одной странице воспитаннички делают до сорока ошибок; совершенно не отличают глагол от существительного, подлежащее от сказуемого; а на вопрос «что такое местоимение?» ответил лишь один – «это место, где имеют»…

Такие же чудовищные провалы в знаниях были и по другим предметам.

С математикой дела обстояли вообще позорно – многие не знали даже «таблицы» умножения! Математические термины воспринимали ими, как изощренные ругательства…

Когда первая неделя подходила к концу, работы по-прежнему было невпроворот, однако стало уже ясно, что если я хочу хоть как-то помочь этим детям, я должна сосредоточить свои усилия на двух узловых моментах – самоподготовке уроков и отбое. Срочно необходим «ликбез» – иначе в школе детям делать нечего. Очень скоро они устанут туда ходить – зачем, если домой приносят одни двойки? И если это случится, обратно их калачом не заманишь.

(Так оно и случилось – уже через неделю они ходили в школу только к третьему уроку – после него была большая переменка, и давали второй завтрак).

С «ликбезом» всё было более-менее ясно, а вот что делать с отбоем? А с отбоем был сущий кошмар…

Уложить детей в постели ровно в десять – полная безнадёга. Тем более что отбой проводил ночной воспитатель. Конечно же, никто из воспитателей не уходил, как положено, в девять, но и сидеть до упора, пока самый последний сумасброд уляжется в постель, тоже мало радости.

Десять вечера – время в детдоме особое. Воспитатели младших уходили пораньше, у них отбой в девять, не церемонясь, любыми методами запихивали детей в постели как раз к сигналу отбоя. Ровно в девять всё в ажуре.

Но как только на смену заступала ночная дежурная, в момент совершенно ошалевшая от счастья орава мелюзги начинала упоённо ходить на головах.

Продолжалось это, несмотря на все старания ночной снова распихать детей по постелям, что называется, до полной потери пульса.

Да и прав-то у неё было… разве что поорать. И никак не более. Но это было совсем не страшно – дети всё равно орали громче.

Оттянувшись на малышах, на которых регулярно «находило» к полуночи, бедняга едва доползала до комнаты отдыха – прикорнуть положенные для отдыха пару-тройку часов, иначе утром подъем (а это тоже она) не провести.

И вот тут-то в спальнях старших начинался сущий Содом и Гоморра.

(Как я потом с ужасом узнала, были даже традиционные, популярные среди всех возрастов и типичные, опять же, для всех почти детских домов, ночные развлечения: например, групповое хождение по спальням – мальчиков к девочкам, совместное лежание под одеялом, ну и всё такое…)

Понятное дело, ночью жизнь в детском доме бьёт ключом – и, часто, по голове.

С последствиями время от времени приходилось разбираться почти каждому педагогу.

Одно из любимейших и популярных развлечений – ночные походы на кухню, ими охвачены все без исключения. Однако здесь важно соблюсти субординацию – сначала на «шмон» идут старшие, так называемые «основные». У них есть специальные отмычки от всех помещений. Это неформальные лидеры.

Чтобы остановить зарвавшегося, обычно говорят: «Основной, что ли?»

Основным всё позволено – это местные боги, они идут сразу за богами высшего ранга – основными из бывших.

Ну, какая добыча сегодня?

Картошка вот в контейнере – «бери – не хочу», её вообще никто не учитывает. Стоит себе и стоит. Масло вот почти всегда стоит в тарелке на мойке – порций десять, а то и больше. Капуста, морковь, лук – берите, пожалуйста, вот тут же, в коридорчике, в мешках, отоваривайтесь, граждане, в порядке очереди…

Однако «шмон» на кухне – самый ещё безобидный промысел. Случались тут и настоящие погромы. Проводили их бывшие, конечно же, не без наводки. Делали это так: взламывали замок на двери кладовой, затем ломиком сбивали навесной замок на холодильнике. И тогда на следующий день детдом оставался без масла, сыра, колбасы (а то и без мяса – мясную тушу подрежут, филейные части). В общем, без всего того, что можно быстро унести в сумках – ведь если сработает сигнализация, через полчаса приедет, может быть, милиция, если, конечно, ночная своевременно сообщит…

Воровали, конечно, и днём. Называлось это занятие вполне невинно – «скрадывать». Чаще скрадывали полдники: яблоки, конфеты, вафли, булки. Прямо из отрядной! Отлучился воспитатель на минутку, ну и… ищи ветра в поле! Приходят опоздавшие и печально так созерцают пустой поднос…

Съесть в столовой чужую порцию, если что вкусное, – дело тоже вполне обычное. А что – сам виноват, не опаздывай, кто зевает, тот юшку хлебает…

И делали это вовсе не оттого, что хронически голодали. Просто так заведено было.

Подъём – дело каторжное. Это тоже надо отдельно объяснить. Старших утром не разбудишь – спят-отсыпаются, сони, после ночных развлечений, ну а малышня чаще все поголовно «жаворонки». Едва рассвет забрезжит, уже выскочили из спальни и унеслись куда подальше… от детдома. Ускользали, как правило, через окна – лазать по карнизам обучались с младенчества, это весьма полезный навык для обитателя госучреждения, совершенно необходимое умение: чтобы и от воспитателя вовремя смыться, и в чужую бытовку, при случае, заглянуть. А вот ещё – заставить детей делать уроки на самоподготовке. Это даже труднее, чем отбой проводить без воспитателя. Ночные дежурные – страдалицы и великие мученицы.

.. Для нас все дети – наши!

Итак, я разработала на первых порах программу-минимум – как довести наших «незнаек» до уровня хотя бы середнячков из домашних. Однако «постановить» и «исполнить» – всё-таки далеко не синонимы. С чего начинать и как вообще провернуть это казавшееся немыслимым мероприятие, я смутно себе представляла.

– А вы сходите в школу, на уроки, – посоветовала мне воспитательница второго отряда (у неё в отряде с учебой был относительный порядок – двоечников всё же меньше, чем остальных).

Я так и поступила.

Выбрала часы, когда идут самые «срывные» уроки – те, на которых учителю и рта не раскрыть. Стою в коридоре, под дверью седьмого. В этом классе больше всего моих ребят. Ласкают слух «перлы»:

– Заткнись, урррод!

– А в хатальник не хочешь?

Идёт обычный обмен любезностями между моими и домашними. Осторожно приоткрываю дверь, заглядываю в класс. На последних партах увлеченно режутся в дурака. На линии сближения – посередине класса – вот-вот разразится баталия. Двое уже вцепились в патлы друг друга. Охрипшая от бесконечных окриков, заведенная до предела несчастная учительница тщетно пытается переорать учеников – уже стоит невообразимый ор и свист.

И тогда она прибегает к последнему средству – начинает ставить всем подряд «пары». А зря! Никого это, конечно, не пугает. Мои-то точно знают – за четверть всё равно выведут «тройбаны». Детдомовцев на второй год не оставляли. Вхожу (завуч дала разрешение, хотя и не очень охотно). Взгляд учительских глаз красноречив – «сами видите»… Моё появление ещё более накаляет атмосферу. Но теперь мои ведут себя уже по-другому. Сотворят какую-нибудь пакость и тут же уставятся на меня бесстыжими гляделками: ждут, когда урезонивать начну (мол, свою слушать будем). Вот такие штучки эти детки… Визиты на уроки пришлось прекратить. И так уже всё ясно.

.. Потом я много раз ходила в «инстанции», в том числе, и в роно – с просьбой отделить детдомовцев от домашних, посадит их в разные классы. И родители домашних тоже хлопотали о таком разделении, однако на все эти слезные просьбы был один ответ: «Мы не можем делить детей… Для нас все дети – наши!» Но это было демагогией чистейшей воды. И страдали от этой уравниловки все – и домашние дети, и наши воспитанники, и родители, и, конечно же, мученики-учителя. И сколько я не пыталась объяснять высокому руководству, что, закрывая глаза на видимые противоречия, мы лишь усугубляем их, понимания достичь не удалось.

…Когда я сама училась в школе, в восьмом классе, учительница, в знак особого расположения, за усердную учёбу дала мне ключ от кабинета биологии – надо было убирать там после уроков, цветы поливать, следить за сохранностью экспонатов. Какой же это был расчудесный мир! И у меня было законное право проводить в нём всё свободное время.

Однажды в нашем интернате… (а это была обычная школа-интернат, где обычных детей-сирот было мало. Как правило, учились в тогдашних интернатах дети, чьи родители, по характеру работы или по причине небольшого достатка, не могли обеспечить своим детям должный уход и заботу. Но всё это были вполне нормальные дети здорового общества, никто из воспитанников никогда не становился «асоциальным элементом», а если такое и случалось, то не чаще, чем с выпускниками обычных школ. Сейчас в том интернате, где я когда-то училась, вспомогательный детдом, где живут и учатся дети с врожденной патологией – больные дети больного общества…) так вот…сдохла свиноматка в подсобном хозяйстве. От неё осталось семеро двухдневных поросят. Девать их, таких малышей, было некуда, и я попросила отдать их мне – в кабинет биологии. Кормились поросята из соски. Из всего выводка выжили всего трое.

Когда поросятам исполнился месяц, и они уже довольно бодро похрюкивали, из лесу ребята принесли четверых слепых волчат. Стали они жить вместе со свинками и в одной большой клетке, и тоже кормились из соски.

Теперь кабинет биологии стал самым популярным местом в школе. У меня же появилась целая бригада помощников-добровольцев – вставали в очередь на уборку кабинета и кормление животных. А потом к этому пестрому семейству прибавилась ещё и утка-нырок. Птица, похоже, ударилась о провода высоковольтной линии и лежала на земле – в шоке, её случайно подобрали наши дети во время прогулки. Вскоре прибыл ещё один клиент – заяц-русак, сильно покусанный и потрёпанный, наверное, лисой или собакой, но всё же ещё живой. Потом уборщица принесла кошку с котятами, а шефы с химзавода подарили аквариум с рыбками. Кабинет биологии превратился в Ноев ковчег. И вот, в один прекрасный день, волчата… залаяли – и стало ясно, что это вовсе не «серые», а обычные щенята овчарки, которых какие-то люди просто отнесли в лес и бросили там.

Некоторое время идиллия продолжалась – разросшееся семейство всё ещё ютилось в общей клетке, однако кровной вражды между различными видами не было. Я-то наивно радовалась! Прекрасная возможность на опыте показать, как легко могут уживаться столь удаленные друг от друга виды – хищники и травоядные – иными словами, можно продемонстрировать всем желающим результат благотворного влияния правильного воспитания на подавление врожденных антагонизмов. Однако кровопролитие всё же началось.

Сначала один щенок, видно, встав не с той ноги, загрыз зайца. Потом второй растрепал крыло нырку. В довершение драмы, у нас отключили по какой-то причине батарее, и я поставила аквариум с рыбками поближе к лампе, и самый проворный котёнок не преминул выудить оттуда всех рыб и с аппетитом съел их. Даже не спрятатался куда-либо после совершённого злодейства – сыто валялся под лампой, когда я пришла в кабинет. Поросята, не выдерживая террора со стороны вошедших во вкус сыроядения собак, категорически протестовали, больше не желая кушать с ними из одного корыта, и поднимали жуткий визг, когда я пыталась сорганизовать общие игры… Так бесславно закончился «эксперимент века».

Об этой истории из своего детства я часто вспоминала – по различным поводам, вспомнила и тогда, когда пришла в школу на урок. Да, это были разные, всё-таки виды… нет, не людей, но – граждан! И к ним должен был быть особый подход. Нет, я не против того, чтобы детдомовские дети общались с домашними. Они могут и должны быть вместе. Но сводить на одном «игровом поле» тех и других, заведомо ставя детдомовцев в проигрышное положение, было, уверена, неправильно. Многие их наших (головорезов) пришли в детдом из школ-интернатов, то есть у них были свои школы, а значит, и свои специфические порядки, к которым они уже привыкли. В городской школе всё было по-другому, не так, и это их могло раздражать. К тому же, они не могли не чувствовать, что к ним относятся как к чему-то второсортному, а это, увы, да! – было…

Любой коллектив – это сложная система взаимоотношений. Детский же коллектив – образование архисложное. Не всякое объединение детей, группа – коллектив в полном смысле этого слова, в нашем же детдоме я вообще не обнаружила даже слабых признаков коллектива.

Второй отряд был скорее отлично выдрессированной группой, спаянной командой. И не более. В школе, в совместных классах тоже были скорее антиколлективы. Психологическая несовместимость, а значит, и укоренившаяся вражда – вот результат неудачной попытки обучать детей вместе, особенно старших. Малыши, те, что пришли из дошкольного детдома, спокойнее относились к домашним, да и те воспринимали детдомовцев вполне лояльно. Кроме того, у малышей (2–4 классы) обучение было хоть и в одной школе, но параллельным, а не совместным.

На старших параллели не распространялись – детей из детдома уже было существенно меньше, чем требовалось для открытия отдельного класса. Взаимной неприязни могло бы и не быть, если бы правильно было поставлено дело с самого начала.

Когда полгода спустя я познакомила воспитанников своего отряда с учениками школы, в которой учились мои дети, (я там одно время заменяла учительницу физики), они очень легко поладили и не проявляли друг к другу никакой враждебности. Более того, многие не просто подружились по-школьному, но и стали друзьями на всю жизнь. И этому никак не мешало то, что школа была «элитарной». Мои дочки туда попали, потому что мы жили в «радиусе обязательного охвата». Демагоги из роно нам внушали, что не делят детей на «белую» и «черную» кость, а на самом деле ещё как делили! Чего стоила система выставления годовых оценок – для детдомовских одна, для домашних уже совсем другая! Если домашних детей учили со всей серьёзностью, насколько это вообще было возможно в таких условиях, то нашим ставили непременные «тройбаны», не желая замечать и поощрять даже тех, кто старался учиться (а такие всё же были). И описать невозможно, как доставали их (неявно, но вполне ощутимо) те же учителя: зачем тебе? И, правда – зачем? Ведь всё равно путь один – в «путягу».

А ПТУ выбирали для наших детей что похуже, куда домашних и на аркане не затащишь. Пришлют разнорядку – и шагай, без разговоров… А воспитатель обязан обеспечить «охват».

Сломать стереотип «детдомовец=дебил» было непросто. Мои воспитанники просто до истерики доходили, принося очередные «тройбаны» даже за хорошие работы. «Правильно решил контрольную? Не может быть! Списал, конечно». Вот и все аргументы. Сколько наскоков на педсовете пришлось по этому поводу выдержать! Ну и верх цинизма: «С вас за неуспеваемость детдомовцев роно не спросит. Чего ради выёживаться?»

Сегодня тоже детей «на цвета» на словах не делят, но на деле – то же самое, если не хуже. Но делают это более «гуманно»: под прикрытием благотворительности формируют касту «рабов» для сферы низко квалифицированного и вредного труда. А то и вовсе «хорошо» придумали – выставлять уже в роддомах детям «баллы» – ладно бы, если бы это делалось объективно, по состоянию здоровья – и тем, кто слабее, помощь дополнительную бы выделяли. Так нет же, всё ровно наоборот. А в школах как сортируют детей? Самых сообразительных и активных, но непослушных сразу после третьего класса «отбраковывают» во вспомогательный класс. В документах специальной отметки об этом нет, но в компьютере, личном досье на человека, – эта информация есть. Да и программа во вспомогательных классах порядком облегчена, без дополнительного, развивающего материала. Те, кто закончил вспомогательные классы, вряд ли смогут получить хорошие оценки на выпускных экзаменах и поступить потом в вузы. Их интеллект уже обокрали. В школах уже отменили производственный труд – да и зачем? «Рабы» ведь есть. Там им и место. А чего стоит махина на несколько тысяч мест (под Москвой) для подростков из детдомов – центр профориентации?! Это и есть резервация для детей-сирот. А дедтода при заводах? «Работные дома» – вот как это называется. Но мы же не Англия 17 века!

.. Кончался сентябрь, а дела с учебой шли всё хуже и хуже. Под угрозой полного краха было три предмета – русский, математика и физика. Уговорила-таки школьное руководство дать мне физику в седьмых, а русский и математику – хотя бы на замене, когда болели основные учителя (а болели они часто). Теперь я могла бывать в школе в любое время, не опасаясь косых взглядов. Ну, и наши дети стали ходить в школу с большей охотой – теперь и у них в школе были «свои» (точнее – «своя»). Ведь за них родители не вступались – в случае чего. Кабинет физики стал местом под названием «место встречи изменить нельзя»: теперь на переменках там собирались почти все мои воспитанники – будто бы проверять, хорошо ли у мен я идут дела, не надо ли кому «ряху начистить»… (Вообще они очень ревниво следили за моими отношениями с домашними детьми, среди которых, кстати, тоже было много «бесхозных».) Встречаясь в коридорах школы, мои здоровались со мной раз по пяти на дню, да как громко! Чтоб аж на другом этаже слышно было. Таким образом, наметились кое-какие сдвиги и на ниве просвещения. Да и вообще жить стало чуток полегче… Ну и приработок от уроков, хоть и небольшое, но всё же подспорье в семейный бюджет, хотя и не только.

С отбоем же дела обстояли по-прежнему из рук вон. Даже загнав детей в постель по сигналу отбоя, воспитатель не мог быть уверен, что после его ухода они не начнут носиться по пустым коридорам, абсолютно игнорируя ночную дежурную. И это – самое бесхитростное времяпрепровождение… Весной, когда «адреналин хлестнул в кровь» и страсти закипели с новой силой, визиты на запретные этажи сделались эпидемией. Предупрежденная мудрой воспитательницей второго отряда, Матроной (она же Лидуха), я ничего лучшего не смогла придумать, как переселиться на время в детдом и спать в бытовке на раскладушке, вдыхая кошмарные запахи мокрой обуви, которая, кстати, здесь и сушилась, и грязных носков, которые «стояли» в углу.

– Караулить надо, – учила меня Матрона, округляя бдительные глаза, – а то как в подоле принесут, вам же отвечать придется.

– Да что вы такое говорите!? – возмущалась я.

– Точно вам говорю.

Далее следовал полный перечень проступков и преступлений, совершенных сексуально озабоченными подростками. И это были не просто «наветы». Они и знать не хотели, что «можно», а что «нельзя». Расторможенные «тины» все сведения об интимных отношениях приносили из дома, «узнавая» секреты взрослой жизни у своих разнесчастных родителей-алкоголиков, нередко наблюдая всё это «в натуре». Или, что было ещё хуже, проходили «университеты жизни» под руководством бывших. «Баловаться с малышами» здесь было нормой. Уже в первые дни своего пребывания в детдоме я заметила некоторые странности шефства старших над младшими. Не стоило особого труда выяснить, ч т о за этим стояло. Малыши, запуганные опекунами, боялись жаловаться. Причем занимались этим не только мальчики. И самое страшное, что многие детдомовские дети воспринимали это как норму, «знакомясь» с прелестями сексуальной жизни буквально с пеленок…

.. Итак, я заняла наблюдательный пост в бытовке – во избежание эксцессов. Попасть на «романтическое свидание», минуя этот кордон, было просто невозможно. Не обошлось и без акций – кое-кого пришлось даже на ключ запирать. Правда, это была временная мера. Понимала, что это варварство, но ничего надежнее придумать не могла. Опять же, Матрона посоветовала:

– Никому до них дела нет, в случае чего – пошлют девочку на аборт…

Когда я впервые столкнулась с подобной «ситуацией», помчалась к Людмиле Семеновне – не уследили… Она усмехнулась своей обычной улыбочкой и сказала то, от чего я едва на ногах устояла:

– А что вы хотите, они – дети алкоголиков и проституток, а у нас не пансион благородных девиц.

Мне очень хотелось в тот момент её убить, но под рукой был только веник-деркач.

Глава 6. Чур, я буду блины печь!

В последнюю субботу сентября мы решили устроить «Огонёк» в честь именинников – за все четыре месяца. Набралось шестеро. Что дарить? Спецфондов на такие дела не предусмотрено, а до получки – десятка. Ладно, поделим по-братски: пять рублей себе на прожитьё, пять – на презентики именинникам. Хватило как раз на шесть лото в ярких картонных коробках. Сказки, бытовые сценки – надписи к рисункам на английском. Конечно же, лото заинтересовало детей ненадолго, но всё же… Почти неделю мои детишки мирно сидели вечерами в своих спальнях: благочинно раскладывая карточки лото, ласкали слух воспитателей, заглядывавших ненароком – с проверкой, ища своих воспитанников или просто так – интеллигентными словами на иностранном языке: все комментарии они запомнили, на удивление, быстро. «Огонёк» проходил в актовом зале. Этот день по праву должен быть записан на скрижалях истории нашего детского дома – впервые в этих стенах проявились зачатки добровольного коллективного труда! Пусть всего лишь в одном отряде, но и это уже было достижением.

До сего дня все виды уборки на наших объектах я делала сама. И, надо заметить без ложной скромности, справлялась с этим совсем неплохо. Не берусь судить о качестве своей воспитательской работы в те времена, но в качестве уборщицы экстра-класса я, несомненно, состоялась. Орудовала тряпкой и шваброй так лихо, будто всю жизнь только этим и занималась. Убирая мальчишечьи спальни (девочки всё-таки убирались сами), ребят умышленно не замечала. Вначале это казалось им весьма импозантным – сама воспиталка у них в шестёрках! Однако постепенно они начинали испытывать некий дискомфорт, когда я брала швабру в руки и отправлялась на уборку. К тому же, я никаких замечаний по этому поводу им не делала. Иногда, причём весьма вежливо, просила пересесть или перелечь куда-нибудь подальше – чтобы не мешали убирать помещение. И это их нервировало всё больше. Они уже понимали, что я убираю их объекты вместо них вовсе не потому, что не могу их заставить (хотя, на самом деле, я не была уверена, что они в те времена послушались бы моего прямого приказа), или уговорить, а делаю это потому, что мне самой просто противно находиться в грязном помещении. Матрона мне говорила возмущенно:

– Унижаете себя и нас всех такими методами!

– Ну, почему же?

– Их надо заставлять. За-став-лять! А не делать за них их работу.

Но я по-прежнему не была уверена, что что-то дельное выйдет из этих заставляний. Вероятнее всего, они бы меня не стали слушать, если бы я вдруг взяла начальственный тон.

А начинать строить отношения с воспитанниками с конфликта – занятие зряшное и вообще крайне вредное, особенно в самодеятельной педагогике. Отдавать приказания, не будучи уверенным, что их исполнят, – значит обрекать на разрушение свой, итак пока весьма хлипкий, авторитет. Если хочешь, чтобы приказание исполнялось естественно, предлагая дело понятное и… привлекательное для ребенка. Конечно, возить грязь – куда как непривлекательно. Но ведь ещё гаже сидеть в свинарнике!

Вот эту мысль я и пыталась вложить в их головы. И дело шло – медленно, но шло.

Конечно, приходилось отбиваться не только от Матроны, многие мне говорили, и в школе, и в детдоме – надо наказывать! Однако я решительно против любого насилия в деле воспитания и обучения – такими методами можно вызвать лишь отвращение к учебе, воспитать упрямство и другие дурные качества, можно вообще сломать личность…

Однако и прекраснодушным фантазёрам, сторонникам безразмерного гуманизма в деле воспитания и обучения, я тоже не склонна верить. Всё это замечательно, но если ребенок не наказан за проступок – один, другой, третий раз, личностью он никогда не станет. Ведь оскорбляет детей не столько наказание, – как бы тяжело оно ни переносилось, – а несправедливость, несоразмерность наказания проступку. Многие педагоги подмечали, что личностно-состоятельные люди, альтруисты чаще всего вырастают из детей, воспитывавшихся в строгости. Нравственной строгости, конечно. А вовсе не то, что есть страх перед физическим наказанием, или – вообще наказанием. Многие этих различий не хотят признавать и даже спекулируют на этих тонкостях, чтобы дискредитировать систему Макаренко. Именно за это критиковала Крупская великого педагога, и с её «лёгкой руки» началась травля Макаренко. Но жизнь доказала, что именно Макаренко был прав – никто из его воспитанников не сломался, все без исключения стали личностно-состоятельными людьми, не падали духом в самых экстремальных ситуациях. Чего не скажешь о воспитанниках, к примеру, Сухомлинского, также, кстати, замечательного педагога. Вот вам и доказательство гуманизма системы Макаренко! Одно время любили противопоставлять системы Макаренко и Сухомлинского. Между тем, Сухомлинский считал себя учеником Макаренко. Просто действовали они в разных эпохах, но свою эпоху лучше знал всё-таки Макаренко. Уход от общих проблем, воинствующий индивидуализм мешали росту личности, вели к её упрощению, примитиву даже. И это надо понимать тем, кто берется сегодня судить Макаренко. Да, Макаренко создал в своей коммуне идеальное коммунистическое государство в миниатюре, для молодых людей. И показательно, что никто не смог повторить этот опыт – потому что он был вписан в конкретную эпоху и опирался на конкретную гениальную личность – самого Антона Семеновича. Так вот, Макаренко воспитанников наказывал – и он имел моральное право делать это. Более того, он был идеалом для своих воспитанников.

.. Когда я объявила своим о празднике – они тут же спросили: «А что жрать будем?» Продукты, слава шефам, для дней рождения выписывали дополнительно. Говорю:

– А что приготовим.

Тут поднялся невообразимый ор:

– Мы будем блины печь?

– А салат «оливьё»?

– И салат будем печь и блины резать.

– Чур, я!

– Нет, я!

– Видали таких, в белых толстых валенках!

Отлично! Очень всё это приятно. Старшие девочки возились на кухне с блинами, а блины – всенародно любимое блюдо в детдоме, мужская часть нашего отряда в это время двигала мебель. Несколько человек украшали зал. Точно в назначенный срок, минута в минуту, началось торжество. Пригласили на праздник и директора Людмилу Семёновну, и пионервожатую Татьяну Степановну, и всех-всех вопспитателей, кто был в это время в детдоме. Однако никто, кроме Людмилы Семеновны не пришёл. Да и она зашла «на минутку», чтобы сказать:

– Пыль в глаза пустить хотите? Ну-ну.

– Да что вы! Просто хотелось, чтобы как-то торжественно было…

– А зачем воспитателей звать, они же на отрядах!?

– Чтобы показать нашим детям, что и ещё в детдоме взрослые есть, которым тоже радостно их поздравить с днём рождения.

– Ох… Попроще надо быть, попроще.

Она хотела тут же уйти, но всё-таки задержалась ещё на полчаса. Что-то в блокнот записывала, щедро улыбалась мне и детям. Потом заглянули «на минутку» и другие. На следующий день, на летучке, мероприятии весьма редком в нашем детдоме, Людмила Семеновна говорила, ласково мне улыбаясь:

– Простенько, буквально на копейки, а как впечатляет!

Потом: праздничный набор упрёков воспитателям. Барьер между мной и коллективом превратился за считанные минуты в Китайскую стену. После летучки подошла Татьяна Степановна, поманила пальцем, шепнула на ухо:

– Простая! Ой, простая! Зачем её приглашала?

У меня это «простая» уже в печенках сидит. Ну, почему – простая?

Однажды мне удалось чуть-чуть приоткрыть завесу над этой странной тайной. Мой давний университетский приятель как-то признался, когда я пожаловалась на это «простая»:

– Тебе легко рассуждать о принципах, ты ведь никогда не была начальником, – потом добавил: И никогда не будешь.

Ещё как-то Матрона отпустила комментарий:

– Умишка просто не хватает, чтобы нормально халтурить, вот и весь её секрет.

Итак, чем лучше шли дела в моём отряде, тем глубже становилась пропасть между мной и педколлективом, но до поры до времени это не очень портило мне жизнь. Не до общения – отряд отнимал всё время. Но вот меня избрали в профбюро, и как только я попыталась вникнуть в дела хозяйские, отношение Людмилы Семёновны ко мне резко ухудшилось. Вот тогда я и хлебнула лиха! Тогда же отчётливо проявились все минусы моей работы. Да, мне удалось в сравнительно короткий срок научить детей быть добрыми по отношению к добрым (ну, не злыми хотя бы!) – и это было несложно. А вот научить их объективно оценивать свои поступки, «не лезть в бутылку» по пустякам, оценивать свои намерения на предмет их безопасности для окружающих, – увы! – так и не смогла.

Теперь вот в моду вошла теория полной свободы персоны – оставьте за человеком право быть плохим! Но правильно ли это? Вот до какой степени мы уже раскрепостились!

…Однако в те счастливые минуты мы беспечно веселились на своём первом «Огоньке», не заглядываю пока в столь отдалённое будущее. А оно, это зловещее будущее, всё настойчивее стучалось в нашу дверь…

Но вот пришло время отбоя – до горна оставалось около получаса. Веселье шло на убыль, всё уже порядком устали. Я вообще была на последнем издыхании. С тоской смотрю, как потихоньку начинают разбредаться из зала. Прикидываю, сколько времени мне понадобится, чтобы перетаскать грязную посуду на мойку. А ещё столы, стулья на место поставить, пол подмести… Ой, мама! Как заныло под ложечкой! И вдруг…

– А ну, ребя, харэ балдеть!

Это, конечно, голос с небес.

– Командовать парадом буду я.

Это Кира. Поняла меня без слов. Какая милая девочка! Она уже давно искала повод взять надо мной шефство – и вот свершилось.

– Такими наивными нельзя быть туточки, – научала она меня.

Так у нас зарождался лидер – и я это её намерение приветствовала. Она и раньше была «основной», но теперь это было совсем другое качество. Итак, Кира бросила клич, и «ребя» начали таскать посуду, потом стулья, ставили на место столы. Конечно, уже без веселого гика, но всё же – они работали! А я ликовала. Однако никого специально хвалить за труд не стала – вроде обычное дело, всегда так было… Да и потом никогда не хвалила за нормальные поступки. Ну, сделали и сделали.

Я тоже решила внести свою лепту – включиться в общий труд. Когда я взялась за веник, ко мне бодрой рысью подскочил уже дремлющий одним глазом Пучок – один из самых примерных моих воспитанников, в школе почти отличник, один на весь отряд, – он не очень вежливо, но зато весьма настойчиво потребовал немедленно сдать орудие труда в общий фонд, и я сдалась без боя.

– А и правда, Оль Николавна, а шли бы вы куда подальше, – поддержал Пучка Бельчиков, шестиклассник-переросток по прозвищу Мамочка.

– Простите, не поняла – куда я должна идти? – уточнила я, не совсем пока понимая, как в данной ситуации надо реагировать на «шутку».

– Ну, куда ещё можно – да хоть к старпёрше в пионерскую комнату. Покурите там втихаря.

– Так Оля Николавна не курит вроде как.

– Ну, хоть что пусть там делает. А потом к нам в спальню – сказочку рассказывать.

– Не, лучше сказки про Ваганьково.

– Ща! Домой пусть идет Ольга Николаевна, – безаппеляционно постановила Кира. – К своим детям. Чтоб вы знали, они тоже люди.

Против таких аргументов, как говорится, «не попрёшь». Дома, и, правда, бываю всего несколько часов. Едва успеваю еду приготовить да кое-что по хозяйству. Мои по-спартански воспитанные дети пока не бунтуют, живут в привычном ритме, однако напряженность растёт, это уже чувствуется – в отношениях наметился сбой. Если раньше достаточно было строго посмотреть, если что-то не то делали, а теперь уже надо было нахмуриться… И это меня совсем не радовало….Они, мои дочки, уже, конечно, знали все на свете, но не знали пока только себя. Каких только версий они ни сочиняли на этот счёт! Они искренне верили в превращения. Последней метаморфозой было перевоплощение старшей в Баловного Старичину, а младшей – в Перчина. Что это означало, я так и не смогла от них добиться. Прихожу домой – времени… половина второго ночи. А они не спят! Что такое, спрашиваю: «Баловная Старичина духов вызывает», – ничтоже сумняшеся объясняет Перчин. Обе сидят на подоконнике, свесив ноги на улицу, и швыряют кусочки творога в ночную темь…

– Хорошо, ребятки, пойду-ка, и, правда, домой, – говорю я. К тому же, у меня завтра в школе первый урок, а я ещё план не написала.

– А сказочку? – ноет именинник.

– Сча в нюх тебе сказочку, – сует под нос свой огромный кулак Бельчиков – Спокойной ночи, Ольга Николаевна.

Глава 7. Не придёшь, отрядную носом пропашешь!

На следующий день, после «Огонька» в отряде началась буквально новая эра – дети, наконец, заметили список дежурств и стали организованно выходить на уборку. Раньше списки составляла я сама, обязательно учитывая взаимные симпатии. Ребята к нововведению отнеслись спокойно, будто так и должно. Раз «все» так делают, что и обсуждать? А «все» – это закопёрщики, их-то и надо, что человек восемь-десять. Остальная масса вполне индифферентна.

Итак, дежурство началось, но иногда все же просто «забывали», что в девять вечера надо приступать к вечерней уборке объектов и нашей отрядной. Никому ничего специально не говорила, просто, как и встарь, сама начинала сдвигать столы, составлять стулья… И тут же кто-нибудь из ребят бросался к списку дежурных, и на весь детский дом и его окрестности разносился устрашающий вопль:

– Дежурныеееее! Дуйте в отряднуюююю! И чтоб шустроооо!

Ну а если дежурные так и не появлялись, почти всегда находились добровольцы. Но потом… ох, незавидна доля прогульщика дежурства! Начиналось дотошное публичное дознание – отчего да почему?

– Так бы и дал по твоей нахальной пачке… – входил в «воспитательный раж» Бельчиков. – Поэл, ты, поэл? Не придешь в следующий раз – отрядную носом пропашешь.

– Бельчиков, волнуясь, часто говорил сбивчиво, невнятно, проглатывая целые слоги. Иногда просто невозможно понять, о чём эта «Мамочка» толкует.

– Понял, понял… Чего не понять? – несмело бубнил в ответ провинившийся, с опаской поглядывая на Мамочкины кулачища.

Тем более это было опасно, потому что за Мамочкиной спиной маячила грозная тень его старшего брата – теперь уже в ранге «бывшего воспитанника детдома». Такого позора, как мытьё воспитателем отрядных объектов, а тем более, спален, они уже не могли допустить. В их душах, похоже, начала несмелое пробуждение очень интересная штуковина – коллективная совесть. Однако хрупкое новорожденное, конечно, надо было на первых порах обязательно поддерживать, всячески пестовать, холить и лелеять. Иначе тут же начиналось расхолаживание. Как-то не пришла в детдом несколько дней подряд – заболели обе дочки, простуда. И что же я обнаружила по приходе? Грязь по колено и кучи мусора по углам. Оправдание банальное: а вот он (или она) не убирает, а мне что, больше всех надо? Тут все следили друг за другом, потому действовало и обратное правило:

– Я свой объект убрал, а он (или она) что – лысый? Пусть тоже идёт и убирает.

Вот и приходилось следить за тем, что всё было по справедливости, и чтобы, тоже важно, никто свою работу не перепоручал шестёркам. Двойной контроль действовал безотказно.

Итак, дело шло, и в коллективистских душах моих воспитанников потихоньку зашевелилось и ещё одно «новорожденное» – гордость за общее дело.

Ну и «своим воспитателем» уже начинали хвастаться. Проявлялось это примерно так: если кто-то из детского дома не достаточно уважительно отзывался о нашем отряде, дело могло дойти и до драки. А когда кто-то по неосторожности вспоминал времена, когда «у вас воспиталка полы мыла» или что-нибудь в этом духе, тут уж без разбитого носа вряд ли могло обойтись. Это было и трогательно, и наивно, но всё же пришлось издать местных указ, запрещающий под страхом «три года расстрела» затевать драки и кулачные разборки «в защиту чести и достоинства».

.. Когда они узнали, что я живу одна с двумя маленькими дочками, первое, что спросили – почему? Когда такой вопрос задавали взрослые люди, я обычно отвечала – «нет времени». Тогда спрашивали: Чтобы до загса дойти? Ну да, говорю, и на это тоже. А вот что говорить детям в такой ситуации? Ну, и сказала примерно так:

– Не сложилось, вот почему.

– Он что, пьяница был? – догадывается Бельчиков.

(Расхожий стереотип: пьёт или бьет.)

– Нет, – говорю, – не пьяница. Разве что иногда сушняк употреблял. – И вообще, почему ты решил, что я его бросила? Может как раз наоборот.

– Это за что же? – спрашивает Бельчиков (он у нас выступает в качестве эксперта по семейному праву – у них в семье шесть детей – и все в детдоме, а горячо любимая мамочка имела ровно столько же мужей).

– За плохой характер, – говорю.

– Да ну вас, – сильно озлённый, машет рукой Бельчиков и отходит, бормоча себе под нос: Моя мамочка своих мужиков шваброй лупит, и то они сами никогда не уходят, сидят в пень, пока менты не загребут на зону.

– А за что загребают? – спрашиваю я с улыбкой.

– За что… за что… За кражи, ясное дело.

– Да уж… Мамашки-папашки… Пороть вас некому!

… А когда за окном запуржила зима, в нашем отряде началась самая настоящая эйфория коллективизма. Что касается «грязного» дела – уборки, то дети теперь буквально свалку устраивали за право занять «генеральскую должность» дежурного командира, то есть самому, засучив рукава возглавлять с тряпкой в руках все уборочные работы на генералке. Я простодушно радовалась, наивно полагая, что с этого момента привычка творить доброе и полезное укоренится навечно в нашем отряде. Хотелось свято верить в народную мудрость: что посеешь, то и пожнёшь. И совершенно не хотелось замечать, как весьма угрожающе сгущаются тучи на горизонте.

Воспитатели, особенно Матрона, держали себя по отношению ко мне (пока) вполне любезно, хотя и не демонстрировали свою лояльность открыто, особенно если рядом бывал кто-то из администрации. Если мы общались один на один, всё было очень мило, даже очень, искренне друг друга в гости приглашали (хотя никто никогда друг к другу в гости не ходил – просто некогда было); однако на людях, как-то так получалось, скромно опускали глаза и шли себе своей дорогой дальше – и даже перекинуться парой слов не всегда получалось. Вот как-то так…

Но зимой всё стало яснее – теперь уже сговор был очевиден. Я это уже чувствовала, однако думала – ну и пусть, мне-то что? Отрядные дела занимали всё моё время и мысли, до внутренней политики ли тут? Тем более – на интрижки время и силы тратить? Ну и опыта в этих делах никакого не было, конечно, я ни бельмеса не смыслила в этих мраках – «тайнах мадридского двора». Правда, с воспитательницей малышей-первоклашек мы всё же поддерживали добрые, душевные отношения – она была милой интеллигентной армянкой лет сорока пяти, была замужем, своих детей никогда не имела. Мне она нравилась – никогда не сплетничала, никому не завидовала, и ни на что не жаловалась. Что привлекало её ко мне, не знаю. Наверное, просто по доброте своей душевной она не могла не опекать меня, как младшую и менее опытную. Так или иначе, мы относились друг к другу с искренней и глубокой симпатией – и так было до последнего дня моей работы здесь.

Была здесь и ещё одна, очень симпатичная мне воспитательница – в прошлом году у неё был первый класс, а вот в этом её почему-то перевели в ночные, а это понижение… Звали её Нора, хотя по возрасту она многим годилась в матери. Нора тоже меня жалела, однако на все мои вопросы – за что и почему? – она не могла ответить ничего вразумительного. Вот и все мои друзья, не считая, конечно, главного, мужа кастелянши. Вот уж без кого я была, в буквальном смысле, как без рук!

…После первого «Огонька», прошедшего с такой помпой, началось повальное бегство в наш отряд. Численность росла угрожающими темпами и вскоре достигла рекорда – пятьдесят пять человек. Это, фактически, два отряда вместе. Администрация, хоть и журила незлобно, однако разрешала эти переходы – да и воспитатели были только «за», ведь бежали в мой отряд отнюдь не отличники… Я как-то сказала одному такому перебежчику из второго отряда:

– А как же твоя воспитательница? Не обидится на тебя?

– Да она просто млеет от счастья, что от меня избавилась, – сказал он, смеясь.

Возможно, так оно и было. Однако факт свершился – и это было моей второй роковой ошибкой. Валя, вторая воспитательница нашего отряда, появления которой мы с таким нетерпением ждали, так и не появилась. Как-то в то в середине сентября она мне позвонила на первый этаж (там стоял телефон для детей), и спросила в лоб:

– Чего вы добиваетесь? Славы? Денег? Ничего этого здесь не будет. Получите только за все свои старания головную боль.

На мой вопрос: «Когда же вас ждать?», – она ответила так же прямолинейно:

– Мы не сработаемся.

Возможно, она была права. Во всяком случае, её ответ меня не очень огорчил. Я уже знала от коллег, что у неё «свои методы»: приручение любимчиков из самых рукастых и дальнейшее подчинение остальных с помощью этой силы. Это и была «представительная демократия» по-детдомовски – «под сенью авторитаризма».

Своим любимчикам она позволяла всё: даже курить в её присутствии, и конечно, ходить в город без спроса, безнаказанно обирать малышей, когда им приносили гостинцы, отлынивать от работы, посылая вместо себя шестерок.

Но за эти «либеральные свободы» они должны были способствовать укреплению её авторитета (наша Валя лучше всех!) и укрощению непослушных, особенно из новеньких. В подвале было особое помещение без окон, где и проводились «воспитательные мероприятия». Пару-тройку раз спустившись в подвал, где велось дознание, самые непокорные делались шелковыми…

Валя, кстати, оказалась весьма неглупой женщиной и, разумно рассудив, что с такой «лучше не связываться», заблаговременно подыскала себе более спокойное место – интернат для инвалидов по зрению. О новшествах в первом отряде она была информирована – старшие (её «основные») с ней всё ещё были в контакте. Трое уже вышли из детдома, а двое как раз и были те самые Лиля и Кира, с которыми я так неожиданно встретилась в первый день. Они тоже ходили к ней домой, возвращаясь с сомнамбулическими лицами, заговорщицки говорили:

– Вот скоро придёт Валя….

Но Валя всё не приходила, и младшие уже не обращали на эти угрожающие сообщения никакого внимания. В отряде им теперь было вполне безопасно – обижать «малышню» я запретила под страхом изгнания из отряда. А поскольку мы были самыми старшими, то изгнание автоматически означало перевод во второй отряд, где теперь были вакансии. Находиться же в отряде, где все дети на три-четыре года младше тебя, а воспитатель – «Лидуха», она же – Матрона, желающих, ясное дело, не было. Ну и – «прямая демократия», в муках рождавшаяся в нашем отряде, привлекала их всё же больше. Эпоху «демократического насилия» уже без страха поминали недобрым словом, а сами «сатрапы»– «самодержицы» Вали их уже не сильно пугали, у них теперь была законная защита – в моём лице. Официально я работала на полторы ставки – шесть дней в неделю, с трёх до двадцати одного. За это полагался оклад 150 рублей. Однако по-прежнему приходилось являться в детдом на подъём, хотя и не каждый день, а два-три раза в неделю, «случайно» заглядывать, и, конечно, сидеть здесь если уже не за полночь, то часов до десяти – всегда. У меня была заветная мечта – устроить нашу жизнь так, чтобы дети научились находить органически правильное решение без всякого давления извне. Чтобы не я, воспитатель, а их собственная совесть диктовала им, как надо поступать. Без понуканий и морализаторства. Конечно, это была очень дальняя мечта. Такие навыки в один день или даже месяц детям не привьёшь, пока желания поскромнее:

– научить элементарной аккуратности,

– приучить находиться всегда в чистом помещении,

– носить только чистое бельё,

– есть из чистой посуды и уметь пользоваться приборами,

– и ещё десять пр. и др.

На это тоже понадобится немало времени. Воспитательский труд даёт всходы не сразу. Это не редиска. Так что пока у нас одна серьёзная победа – «Огонёк» и его последствия. В этом смысле дела наши пока неуклонно шли в гору, и меня прямо-таки распирало от гордости и самолюбования. Ну и я! Ай да и умельца! Просто на себя готова была молиться в ту счастливую осень. Помню, был даже случай, когда я в автобусе какому-то пассажиру вдруг стала рассказывать про этот «Огонёк»… Вот до чего дело доходило.

А дети, и, правда, стремились в наш отряд – разве это не показатель? И, конечно же, я в то время охотно все эти блестящие успехи приписывала лично себе и своим невероятным талантам. Вот такой я замечательный педагог, думала я (иногда и вслух), просто самородок! И незаметно, что-то неуловимо отвратительное появлялось в моей манере общения «со всем прочим миром». Что мне до них? Есть я и мои воспитанники. А прочее нас не касается. И это «прочее» уже готовилось к мести – за мое легкомысленное пренебрежение к нему… Прошло ещё два месяца – и коллеги относились ко мне уже откровенно враждебно, а потом и вовсе невзлюбили. И было за что – надо признаться…

Это я очень хорошо поняла, когда как-то на досуге вдруг мысленно поменялась с ними местами. Ведь чем больше слушались меня дети, тем нахальнее вели они себя с другими, даже с теми, кого ещё вчера искренне любили и уважали. Личные отношения между воспитателями и воспитанниками здесь усердно культивировались, и не всегда это делалось по Валиному принципу. Часто воспитатели брали на выходные к себе домой некоторых воспитанников – «любимчиков» и «везунчиков», самых жалких и забитых детишек. Нора тоже почти пол-отряда к себе домой водила, когда ещё работала воспитателем, а не ночной, – и эти дети, уже будучи в моём отряде, даже её ни в грош не ставили, напрочь забыв обо всём хорошем, что она для них когда-то делала. Конечно же, дети понимали, что я «работаю» не так, как другие. Без ора, без грубого нажима – так оно было почти до самой весны. И это им нравилось. Но не прошло и года, как я на собственной шкуре почувствовала, что есть система контрастов в воспитании.

Золотое правило: требования в детском коллективе должны быть едины для всех. Позитивная солидарность педагогов – это краеугольный камень педагогической политики. А то ведь как у меня получалось: я – хорошая (потому что добрая, никого не наказываю), они (другие) – плохие (потому что требуют и наказывают). Но предположим на минуточку, что все воспитатели и учителя работали бы по такой же методике – акции мои, конечно же, резко бы упали.

Была и ещё одна причина усиливающейся нелюбви ко мне в стане воспитателей: поневоле (но где-то и сознательно) став правофланговым, я задавала немыслимый для большинства сотрудников детского дома темп работы. (Этакая стахановка с неумеренным энтузиазмом и необузданным гражданским темпераментом!) А время надвигалось такое, что оба эти качества уже начинались восприниматься в нашем обществе почти как пороки. Людмила Семеновна, и без того грешившая склонностью к «соковыжиманию» из сотрудников, теперь на все их жалобы отвечала:

– Как это – не получается? Какая вам помощь нужна? А вот посмотрите на Ольгу Николаевну…

И пошло-поехало! Да, ехидства её не занимать. Так выговаривала она педагогам, не стесняясь даже присутствия детей. Но при этом «вежливо» закрывала глаза на то, что сердечница-воспитательница пенсионного возраста, и без того измочаленная бесконечными неоплаченными сверхурочными, не сможет вымыть шесть спален подряд, а, ползая на четвереньках и, отскабливая паркет на отрядном объекте, тут же свалится с давлением на первом же метре… Я же всё это делала легко и быстро.

Во-первых, я была молода и здорова. Во-вторых, у меня был прекрасный тренинг работы с тройными перегрузками – я была студенткой третьего курса труднейшего факультета, когда: родилась уже вторая дочь, ушел муж и «просел» диплом.

И абсолютно без всякой помощи, с ситуацией справилась.

Я работала на трёх работах. Спала по три-четыре часа в сутки, «питалась» буквально с помощью фотосинтеза, а первые сапоги и пальто купила только на пятый год работы. Но у моих детей было всё, что обычно бывает у детей в «хороших семьях», где есть любящие и хорошо зарабатывающие родители – папа и мама. Так что детдомовская страда меня не очень в ту пору утомляла. К тому же, эта работа приносила огромное, ни с чем не сравнимое моральное удовлетворение. Позиция же Людмилы Семеновны тоже была ясна: ей было выгодно прикрывать недочёты в работе детского дома «нерадивостью» воспитателей. Часто к нам захаживали комиссии с проверками по очередному сигналу – и ничего, результат проверки всегда был одинаков: «Изложенные в жалобе факты не подтвердились». Конечно, наказывали потом именно жалобщика. А Людмила Семеновна, как понесшая «моральный ущерб», ещё и путёвочку в Сочи среди года получала и ещё какой-нибудь презент такого же ранга. Но эти размышления стали посещать меня много позже. А в ту счастливую пору я старалась вообще ничего не замечать за пределами моего отряда. Каждая минута трудового дня была наполнена заботой о питомцах. И это было большой ошибкой – не замечать. Того, на что надо было бы открыть глаза пошире при первом же тревожном симптоме, хотя бы из соображений личной безопасности. Когда же началась открытая конфронтация, а это случилось как-то вдруг и без предварительного объявления войны, я в полной мере ощутила всю меру своей глупости – так резко «выпадать из ряда» было крайне неумно. Мои коллеги, ещё вчера (хоть и не бросавшиеся мне на шею с поцелуями, однако) вполне дружелюбные и симпатичные, теперь не просто игнорировали меня, даже не здороваясь при встрече в коридоре, но и откровенно демонстрировали лояльность верхнему эшелону власти во всех вопросах внутренней политики.

Вот и попробуй в такой ситуации доказать, что ты не осёл… Рекогносцировка сил противника – всегда дело нелишнее. Эта перегруппировка «против кого дружим» произошла быстро и даже как бы вполне естественно.

Теперь меня не любили гораздо больше, чем ненавидели Людмилу Семеновну. То, что ещё вчера вдохновенно и единогласно осуждалось в кулуарах (по части своеволия администрации), вдруг для всех сделалось вполне приемлемым, нормальным, заурядным даже делом… Людмила же Семёновна, видя весь этот, с таким блеском разыгранный, спектакль, только лёгкую укоризну во взоре могла себе позволить. А так она держалась сугубо по-королевски. Ох, как она умела расправляться с неугодными – руками своих же подчиненных! Её же собственные руки – всегда в безукоризненно белых перчатках. И вот несчастные, приговорённые её судом, глядя, как кролики на удава, безропотно шли на погибель, даже и не пытаясь сопротивляться. Потому что, однажды включившись в эту подлую игру – против своего же товарища, они подписывали и свой собственный приговор. Завтра каждого из них могла постичь столь же печальная участь…

Уже тогда в моём переполненном впечатлениями мозгу мелькнула робкая догадка: отчего это в детские дома, да и вообще в учреждения, где воспитание подменяется репрессиями, на работу берут, в основном, лимитчиков, то есть людей зависимых. Или уже имевших судимости. Потому что такими людьми легче управлять – они менее щепетильны и с готовностью выполняют то, на что нормальный, независимый человек никогда не пойдёт. Их, этих подневольных тружеников, не только легко спровоцировать на попустительство преступлению, но и даже самих не так уж сложно сорганизовать на противоправные действия.

Я вспоминала, и не раз, как мне однажды сказала Нора:

– Человеку честному и порядочному здесь тяжко приходится – семь шкур снимут и выживут-таки. Сожрут в два счета и косточек не выплюнут…

Но я была слишком глупа и наивна в ту пору и ничего такого просто не хотела замечать, считая, что это всё-таки «клевета на людей» – а если что не так, то это просто «от недогляда»… Все эти печальные истины во всей своей пугающей полноте открылись мне лишь год спустя.

…А в те давние дни мне, естественно, казалось, что люди, здесь работающие – и Татьяна Степановна, и Людмила Семёновна, и Матрона, и, конечно же, Нора (кстати, она оказалась единственной, кто не принимал участия в «акциях» против меня), тоже когда-то пришли сюда с такими же мыслями и чувствами, что и я, и так же, как и я, хотели сделать для несчастных детей всё возможное. И не их вина, что не всё получалось.

.. И всё же в те времена я была по-человечески очень счастлива – как никогда больше в жизни. Даже собственные дети, хоть и были для меня огромным счастьем, всё же не были для меня более значимы, любимы, чем детдомовцы. Я уже знала, что с моими всё будет в порядке, они у ж е на ногах, несмотря на свой нежный возраст. И у них есть хорошо защищенные тылы – дом и мама. Мы с ними были одной командой.

У этих же детей в головах царил полный кавардак, тылов никаких, а мамы, если и были, то вообще бог знает чем занимались, но только – не своими детьми.

Потому и радость, которая меня переполняла, когда что-либо вдруг получалось, была несоизмеримо ярче. Это было настоящее блаженство – видеть, как отогреваются эти ледышки, как открываются души, скомканные, израненные ранним тяжелым опытом жестокой и несправедливой жизни. Они начинали улыбаться – ясно, чисто по-детски. А я просто катастрофически глупела от всего этого счастья.

Да, тогда я была счастлива – абсолютно и безоговорочно.

А от счастья, случается, и слепнут.

Глава 8. Бить при свидетелях?.. Ребятки, я на минуточку…

Бывшие – полновластные правители этого дома. И все молчаливо принимали этот негласный правопорядок. Расстановка акцентов была такой: педагогами заправляла, конечно, Людмила Семёновна, а в среде воспитанников верховодили бывшие. Воспитатели, особенно новенькие, поначалу никакой заметной роли в жизни детдома не играли. А если вдруг начинали «высовываться» – немедленный укорот… В иерархии детдома, и так велось испокон веку, бывшие – высшая каста. За ними следовали те, кому скоро выпускаться, затем те, кому через год. И так далее. Особое положение занимала группа воспитанников, уже побывавших в местах заключения – в детприёмниках (куда помещали без проблем, для устрашения чаще всего), в спецшколах для малолетних преступников и колониях. Несколько отдельно от них, но тоже особо, стояли те, кто уже прошел «курс лечения» в психиатрической больнице… Однако бывшими назывались далеко не все подряд выпускники. В эту касту входили непристроенные и бесхозные, а потому особенно агрессивные подростки и молодежь, те, кому ещё рано семью заводить и жить самостоятельно, но и сидеть на шее у сердобольного родственника уже как-то негоже. Учиться или работать никто из них не рвался. В ПТУ их, конечно, направляли. Но по принципу – лишь бы спихнуть. Вот они оттуда и смывались при первой же возможности. А воспитатели бегали по всей Москве и её окрестностям в поисках беглеца – таков был порядок: за нетрудоустроенных выпускников по-прежнему несли ответственность воспитатели детдома. Кроме того, детдомовцы, привыкнув жить на всём готовом, не могли правильно распределять свой небогатый бюджет так, чтобы хватало на весь месяц. Их, конечно, кормили, когда они приходили в детский дом с необъявленным визитом, и даже одежду давали из бэ-у, хотя и в ПТУ им в бесплатном питании не отказывали и тоже давали одежду – форму. За ними, как правило, закреплялась жилплощадь – двенадцать квадратных метров родительской квартиры, или авали место в общежитии, если у родителей своего жилья почему-то не было (к примеру, они жили в общежитии). Однако стипендия улетучивалась уже в первые два-три дня, а пойти и подработать в голову приходило немногим. Понятно, трудненько было им переходить на режим полного самообслуживания, особенно тем, кто сразу пошёл работать. Ведь привыкли есть сытно, разнообразно, одевались что ни год, то в новое. Донашивать одежду за старшими, как это делали домашние дети, здесь считалось «заподло».

Наш детдом был в этом смысле очень и очень благополучным – добрые шефы с небедного часового завода буквально заваливали детей подарками – игрушками, книгами, вкусной едой, новой одеждой, ну и – путёвками в Артек (куда не очень-то охотно ездили старшие – дисциплина отпугивала) и даже на свою дачу отдыха в Сочи. Домашним детям в большинстве семей такое и не снилось. Помимо часового завода, у детдома было ещё с десяток шефов помельче, но – таких же щедрых. Так что поживиться тут было чем – и ворам и прочим «товарисчам». И вот бывшим детдомовцам надо было начинать заботиться о себе самолично. Рассчитывать каждую копейку, экономить, если вдруг что сверх обычного надо купить. Так что и голодали частенько. Бывшие обычно приходили в детдом к началу очередной кормёжки и, сидя перед входом в столовую, нетерпеливо ждали, когда шестерка «стырит» и вынесет чью-либо порцию. Некоторые так и жили годами, кормясь «скраденными» ужинами и обедами.

Одежду тоже здесь себе добывали. В день выдачи новых вещей жди шмона – это уже традиция. Налётчики уносили куртки, сапоги, шапки, кроссовки, спортивные костюмы. Районная милиция знала об этом, и по рынок тоже знала, где всё это продавали, но особо рвения в борьбе с воришками не проявляла, вероятно, давным-давно отчаявшись побороть это зло и относясь к выходкам бывших как к неизбежному стихийному бедствию. А может, были и другие причины… Но справедливости ради надо сказать, что наш участковый не раз выручал воспитателей.

Так было и с Олей Тонких. А дело было так. Прошла первая, «осенняя» полоса краж. Только-только разобрались с одеждой, вдруг новое дело – пропала малогабаритная мебель. А это уже странно: без фургона её не вывезешь, значит, где-то здесь поблизости наши стульчики, тумбочки, полочки да журнальные столики обретаются.

Поблизости жила только одна бывшая – Ольга Тонких. Вожак женской половины бывших. В своё время была Валиной правой рукой – держала в страхе весь детский дом. Очень хитрая и жестокая, она умудрялась выскальзывать из самой отчаянной ситуации и… жестоко отмстить тем, кто её пытался подставить. Жила она в детдоме как настоящая королева притона – еду ей подавали в постель, собирая дополнительно, если что вкусненькое, с тарелок тех, кто зазевался и вовремя не пришёл к еде. Но вот уже второй год Оля, в статусе «бывшей», обитала отдельно, в небольшой комнатке за выездом неподалеку от детдома. И вместо послушных шестёрок рядом с ней проживала смутная соседка, которая не только еду в постель не подавала, но и всякий раз грозилась милицию позвать, когда Олины гости, слегка перебрав, начинали на головах ходить. Её стразу же после выпуска устроили работать на АТС, но ей, видно, не очень там понравилось. Рано вставать, «корячиться» за девяносто рублей в месяц – зачем? Ведь всегда можно взять, что плохо лежит. А «плохо» лежало много чего. При таких обстоятельствах покупать вещи за деньги для Оли было делом почти что безнравственным.

Когда надоел неуют скромного жилища, ей спонтанно пришла в голову мысль: а не благоустроиться ли за счёт детдома? Она быстро организовала на это лихое дело шестёрок, ещё не успевших забыть силу Олиных кулаков и жестокость побоев, и… проблема с мебелью была решена. Теперь, кроме тахты, обеденного стола и платяного шкафа, у неё были застекленные книжные полки, журнальный столик, две тумбочки (одну она поставила в коридоре) и четыре стула. Всё почти новенькое и вполне стильное – шефы из «Метрополя» как раз списание проводили, вот и подкинули в детдом, что самим не надо. О том, что мебель «ушла» к Ольге Тонких, я узнала от Фроськи, тоже бывшей воспитанницы (та вдруг зачастила в детдом прямиком с первого сентября), и получилось это элементарно: Фроська, помимо своих многочисленных достоинств, имела также некоторое количество «минусов», и главный из них – привычка фискалить. Никто её за язык не тянул, сама пришла и настучала, сказав в заключение весьма удовлетворённо – «вот!». А может, у неё на Олю Тонких был давний зуб…

Итак, отлов начался. Долго мы не могли застать её дома. Соседка охотно показывала комнату Оли – дверь почему-то не запиралась впрочем, я тоже свою комнату в коммуналке не запирала, даже когда уезжала – просто ленточкой прихватывала ушки для навесного замка, и запирательство готово. Квартирное воровство было экзотикой. Вошли. Как всё знакомо! Да, точно, всё наше, детдомовское. Как раз то, что и пропало из нашего отряда. Но трогать вне Олиного присутствия ничего нельзя. Трое суток караулили её за полночь. Соседка предупредила, что в последнее время она приходит очень поздно. Трое добровольцев-ловцов устроились неподалёку от автобусной остановки. Следующий пост метрах в ста от них, Пост номер три – засел непосредственно в подъезде. На финишной прямой – лестничной площадке у входа в квартиру – обосновалась я.

С Олей лично мы не были пока знакомы – на этом и строился расчет. Условный сигнал – два раза чихнуть – должны были подать с первого поста, как только Оля выйдет из автобуса и пройдет метров пять-десять. После чего пост номер два должен был смачно сплюнуть. На третьем тут же хлопала дверь и выключался свет в подъезде. Это и должно было послужить сигналом для связных, которые наблюдали за всем из соседнего скверика и должны были по этому знаку тут же нестись в милицию за подмогой. Мне же полагалось завести с Олей абстрактный разговор о неких жильцах, которые якобы ранее проживали то ли в этой, то ли в соседней квартире… И забалтывать её до тех пор, пока не прибудет наряд милиции с ордером на обыск. Вот таков был план поимки с поличным злостной расхитительницы казенного имущества – почти гениальный в своей простоте. Главное – не спугнуть воровочку раньше времечка.

Вначале действие развивалось точно по сценарию: и чихнули, и сплюнули. И хлопнули тоже вполне пристойно… Однако третий пост дал сбой. Вместо того, чтобы, выключив свет в подъезде. Спрятаться в другом конце коридора, они с воплем «шухер!» стремительно умчались в ночную мглу… Им помстилось от страха, что Оля не одна. Она тут же насторожилась и, поднявшись нас вой этаж, как только увидала меня, затравленной рысью метнулась прочь. А тут как раз лифт… Нажала кнопку вызова и молча смотрит на меня в упор – свирепым таким взором… разве что не шипит! Ясное дело – в охапку её не схвачу (разные весовые категории – скорее она меня через плечо метнёт, даром что фамилия «тонкая»), а бежать вниз по лестнице рискованно – обгоню на лифте и перекрою выход. Ну и засада на стрёме…

Мы стояли друг против друга и молчали. Глупейшее положение! Она всё поняла. Я же испытывала состояние наиотвратительнейшее – как всё-таки как это неприятно охотиться на людей! Даже если это вор и преступник, всё равно неприятно это очень…

Я, пока мы молчали, вспомнила вдруг один эпизод из моей интернатской жизни. Конечно, у нас такого бардака тогда не было. Но кражи (большей частью, одежды) всё же иногда происходили. И вот однажды из шкафчиков в спальном корпусе было украдено несколько кофт и лыжные брюки. Бывших у нас ещё не завелось, потому что интернаты только-только открывались. Одновременно пропала девочка из нашего отряда – такое и тогда случалось – скорее всего, она убежала домой.

Тут же сколотили поисковый отряд, в который попала и я (назначили тех, кто хорошо учился, потому что нужно было ехать за город на электричке, занятие на целый день – пропускалась школа и самоподготовка). Вот с утра мы и отправились по адресу предполагаемой воровки. Дело было зимой, стояла лютая стужа, и мы страшно замерзли, пока блуждали по посёлку в поисках нужного адреса. Наконец, пришли. Девочки там не оказалось (она, как потом выяснилось, была в это время у бабушки), но нам было предписано «проверить дом» – нет ли там краденых вещей. Мама девочки открыла шкаф и сундук, и пока мы там ковырялись, она быстро поставила сушить нашу промокшую обувь и даже успела испечь в духовке кекс с изюмом…

Это кекс меня совершенно добил!

К счастью, мы никаких краденых вещей там не нашли. Кто знает, может она их спроворила к бабушке, а может, и вообще ничего не украла…

Но мама этой девочки, её забота о нас, доброта в глазах, и этот кекс!!!

Нет, это было ужасно: мы пришли, чтобы причинить ей боль, а она… стала искренне заботиться о нас!

…Я помню её и по сей день – простую, усталую, с добрыми, лучистыми глазами… И намека нет на страх, злобу, и ни слова о том, что «у нас ничего вашего нет» и всё такое. Просто сказала: ищите вот… а я пока вам покушать что-нибудь придумаю. Помню её кекс всю свою жизнь – только стыд и ужас вызывает это воспоминание…

… Итак, мы с Олей стоим и смотрим друг на друга.

Олино лицо, злобное и жалкое, было обращено ко мне немым вопросом. И то, что творилось в её душе в этот момент, было мне не только недоступно, но и крайне нежелательно для понимания.

Я боялась её в эти минуты. Нет, не потому, что она могла меня ударить, оскорбить или сделать ещё что-либо плохое… – хотя, по виду, она на это была вполне способна Нет. Это было совсем другое… Но мне было действительно тяжело находиться в положении человека, который понимает, что происходит, и понимает также, что «дичь» тоже всё уже поняла… Но вот грохнул лифт, дверцы раздвинулись, и Оля влетела в кабинку… прямо в объятия нашего участкового.

– Не спеши, красотка, – раздался спокойный густой басок. – Сначала зайдём к тебе в гости.

Оля хотела выскочить, но – увы! Крепкие руки участкового держали её надёжно. А по лестнице, грохоча сапогами, уже поднимался второй милиционер, тяжело сопя и кляня всех и вся не совсем литературно.

– Обложили, гады… – шипит Оля и смотрит злобно и отчаянно.

– Ага! Теперь не убежишь.

– Ага, Вижу.

Входим в её комнату. Участковый предъявляет ордер. Соседка тут как тут – вот и пришёл праздник на её улицу! Рядом ещё какая-то старушка. Это понятые.

– Нате, жрите!

– Оля хватает всё, что под руку попадается и швыряет на пол – тарелки, чашки, тряпки… Осколки от битой посуды летят во все стороны, один из них оцарапал щёку милиционеру.

– Посуду можно и не бить, это тоже детдомовское имущество, – говорю я, спешно подбирая с пола то, что ещё каким-то чудом уцелело.

– Чё вам здесь ваще надо? – ерепенится Оля.

– А просто хотим краденое вернуть в детдом.

– Да подавитесь вы этим драным барахлом! – кричит она, и опять на пол летят всякие финтифлюшки, баночки с парфюмом…

– Ну, это барахло у тебя никто не отбирает, как же ты без штукатурки? – ехидничает милиционер. – А как хахали не признают?

Оля бросает свирепый взгляд на милиционера.

– Жалко будет, со средствами дружки, а? Вон бутылки какие, всё фирма! Это ж надо столько выжрать! – продолжает доставать милиционер.

– Заткнись, портупея! – злобно рычит она, и битьё посуды возобновляется.

Олю трудно сбить с пантов. И не в таких переплётах бывала.

– Эй, за нанесение при исполнении… – грозит её пальцем участковый.

– Боялась я вас, деревня тупорылая!

Протокол составлен. Спускаемся вниз. Один конвоирует Олю, другой тащит узел с опознанными шмотками.

Оля, под обстрелом любопытных глаз (почти весь мой отряд повылез из постелей – и сюда!) лихо запевает:

Как надену портупею,

Так тупею и тупею…

В комнате с табличкой «Инспектор по уголовным делам» сидит сонный молодой человек, перед ним пепельница, доверху наполненная окурками. Медленно, как бы нехотя, помешивает ложечкой чай в гранёном стакане. Устало смотрит на Олю, берет лист и начинает процесс дознания. Мне предлагает выйти, но я остаюсь: Оле нет восемнадцати, так что извините – допрашивать будете в присутствии воспитателя.

– Ладно, сидите, раз привели, – неохотно разрешает он. – А смысл? Всё равно ведь забрать не можем. Пару асов подержим и отпустим. А вот будет восемнадцать, так и начнёт новую жизнь – греби побольше, кидай подальше…

Прошло два часа. Следователь взмок, сон слетел с его чела, а лист по-прежнему девственно чист.

– Уперлась рогом в стену, – и ни гу-гу, – говорит он участковому.

– А можно мне? – спрашиваю.

– Валяйте.

Встаёт и выходит, потягиваясь. Аккуратно прикрыл за собой дверь.

Оставшись с Олей вдвоём, мы, не сговариваясь, посмотрели друг на друга. И… будто обрадовались. Но – чему? А бог знает! Придвинувшись к ней, пристально смотрю ей в глаза. Оля не просто некрасива – она ужасна! Монстр какой-то, а не девушка. Отчаянная маска-гримаса. Да ещё шрам на правой щеке. Маруся, Роза, Рая в одном лице и едином облике… Вряд ли получится её запугать. Такие созданы, чтобы других в страхе держать.

– Олечка… – заговариваю сладеньким, насквозь фальшивым голоском. – Такая молоденькая…

Смотрит недоверчиво. Потом смеётся. Я продолжаю:

– …Совсем ещё ребёнок.

– А хорошенькая какая…

– Да ну!?

Тут начинается настоящая истерика – хватается за живот и ржёт как лошадь перед мешком овса.

– А что? Что-то не так? – искренне обиделась я.

– Гы-гы-гы…

– Конечно, хорошенькая! – настаиваю я. – Ты просто ничего не понимаешь в своей внешности, да, не понимаешь! И нечего так глупо хохотать!

Теперь уже я ору на неё, рассердившись до свирепости – я-то думала её смутить.

– Сказанула! Гы-гы-гы… – по-прежнему громко и нагло ржёт она.

– Прекрати! – кричу я на неё. – Да, ты ребенок! Тебе ещё нет восемнадцати. А ну-ка давай свою физию!

Тащу её к водопроводному крану, свободной рукой смываю с её лица ужасную, грубую косметику. Она не сопротивляется, только смешно пофыркивает, когда вода попадает в рот.

– А теперь смотри! – всё больше заводясь, кричу я, зачёсывая всклокоченные волосы набок, и закалываю «в улитку» её роскошную гриву.

– А-бал-деть, – говорит она несмело. – Заколочку что – подарите?

– А то. И ещё вот так, – продолжаю я, входя в роль Олиного имедж-мэйкера.

Своей бледно-бежевой помадой, которая у меня вместе с расчёской всегда в кармане куртки, аккуратно подкрашиваю Олины губы, той же помадой делаю лёгкие «щечки» на верхушках её широких скул.

Она внимательно, не без интереса смотрит на себя в зеркало.

– Отхлестать бы тебя ремнём как следует, по-родительски, – говорю я всё ещё сердито.

– Ага, давайте, – кивает она, продолжая разглядывать себя в зеркале. – Интересно, как это у вас получится. Других вы все мастера воспитывать. А своих бросаете абы где.

– Не «абы где», а в собственном доме! – снова горячусь я.

– Вот и моя мамаша тоже нас дома бросала… Ну, давай, лупи! – говорит она, подставляя спину.

– Ладно, хватит паясничать, – уже спокойно говорю я, а у самой першит в горле. – Потом как-нибудь поговорим.

– А чё не счас? Не хотите позабавиться весёленьким рассказом на ночь? Страшилок детских, что ли боитесь?

Она говорит долго. И вот уже мы обе хлюпаем носами.

История Оли Тонких обычная для детдома, дикая – для нормальных людей…

Жили они раньше втроём – мать, Оля и сестрёнка-пеленашка. Мать часто уходила. Иногда по два-три дня дома не появлялась. Иногда заглядывали соседи, подкармливали по доброте. Малышка такой жизни не выдержала – как-то осенью, когда отключили батареи, восьмимесячная кроха сильно простудилась и на третий день умерла. Оля плакала не переставая. Окоченевшее тельце сначала вызывало жалость, потом ужас… Она положила ребенка поближе к батарее – ночью как раз пустили горячую воду. Думала, а вдруг оживёт? И всё ждала, когда придёт мама… Громко плакала… Пришли соседи, потом ещё какие-то люди пришли… Сестрёнку увезли в морг, а Олю – в детприёмник. Оттуда – в детский дом. Мать появилась дома через десять дней.

На новом месте Оля лила слёзы день и ночь, её всё здесь пугало. Она никому не верила и хотела домой. К маме. Что такое смерть, она, конечно же, ещё не знала, и ей невозможно было объяснить, что сестрички уже нет на свете… К отсутствию матери она, в конце концов, привыкла, домой больше не просилась. Но с другими детьми всё же играть отказывалась. Прошёл месяц. Она уже больше не плакала. Часто устраивалась в уголке, и, уставившись в одну точку, могла сидеть так часами. Однажды, когда воспитательница слегка потормошила её, Оля громко заплакала и закричала:

– Не бей меня!

И больно укусила воспитательницу. Её отправили в психиатрическую больницу. На три месяца. Примерно через год она стала забывать, что с ней было раньше. Но друзей она так и не завела. В группе её не любили и боялись. Она росла тщедушным и очень некрасивым ребенком. Когда её перевели в школьный детдом. Ей вдруг захотелось с кем-нибудь подружиться. Здесь детей было больше. И воспитателей тоже было много. Дети здесь никого не боялись. Часто убегали за территорию детдома. Они не боялись убегать от воспитательниц и носились по всему детдомовскому зданию. Однако Олю и здесь в игры не принимали. Стали дразнить Совой. Иногда старшие били, больно дергали за волосы. Как-то на переменке Оля подошла к учительскому столу. Просто постоять. Учительница была молодая и никогда не кричала.

– Сарите! Сча сопрёт что-нибудь! – закричал кто-то из детей.

– Что тебе? – всполошилась учительница, отодвигая сумку на другой конец стола. – Иди, иди на своё место!

Оля тогда изо всех сил сдерживалась, чтобы не зареветь в голос. Слёзы по горошине уже стояли в глазах, но она изо всех сил сдерживалась.

– Сарите! Сча заревёт, что ничего спереть не получилось! – снова закричала рыжая толстая девочка и больно дёрнула её за волосы.

Плюх! И Олина обидчица уже на полу… С тех пор никто не видел ни слезинки в её глазах.

– Будешь хулиганить, в спецшколу отправим, – пригрозила учительница и поставила в угол – между шкафом и стенкой.

Прошёл ещё год. И уже не только Олины ровесницы старались держаться от неё подальше, но и дети постарше. Она тигрицей бросалась на обидчиков, не щадя носов и волос. А потом научилась драться ногами. Конечно, и ей доставалось. Но и она сражалась не за страх, а за победу, с отчаянием человека, которому нечего терять, потому что худшее, что могло с ней случиться, уже свершилось. Она, неожиданно для себя, пришла к ужасному выводу: если хочешь, чтобы тебя не обижали, научись это делать самолично… После некоторой тренировки она научилась ловкости в драке – теперь она всегда метко попадала в самые «больные» точки, и с ней теперь боялись связываться. Сама же она становилась всё агрессивнее и злее. К шестому классу она уже была грозой детдома и его окрестностей. Старше и сильнее, конечно, были, но не было ни одного воспитанника, который рискнул бы сцепиться с ней один на один.

Шли годы. Оля взрослела, прибавлялось ума и опыта: она уже безраздельно царила в этом пристанище униженных и оскорбленных… сирот при живых родителях…И никому дела не было, что скрывается за этой угрюмой, жуткой маской, отпугивающей выражением злобной решимости в любой момент дать отпор или совершить превентивное нападение. Она уже не скучала, не тосковала, не мучилась одиночеством – не искала ничьей привязанности и тепла. Она отлично лавировала среди сильных и умела держать в страхе слабых – она научилась главному. Она крепко усвоила закон джунглей. Жизнь её текла в строго означенном русле…

.. За окном прогрохотал первый проснувшийся троллейбус. Оля, наконец, сказала: «Ну, всё», – и нервно зевнула, широко открыв рот.

Дежурный инспектор давно ушёл, поручив мне самой «разобраться» и отвести девочку домой. Задерживаться в милиции дольше не было нужды. Мы отправились в детский дом. На кухне повара уже готовили завтрак. Я попросила покормить её; дали горячей манной каши, ломоть хлеба и оковалок ветчинно-рубленой колбасы. Она уже совершенно успокоилась, смотрелась уверенной в себе, даже чуть-чуть задорной. Только глазища стали ещё огромнее. (У неё вообще всё тело было несоразмерно большое.)

Мы дружелюбно попрощались, и я поехала к себе. До смены можно пару-тройку часов вздремнуть.

Прихожу к трём, она уже ждёт у входа в детдом. Вежливо поздоровалась, будто и не было ночного происшествия. Второй раз за этот день приветствуем друг друга: утром попрощались, а сейчас здороваемся.

Спрашивает, можно ли подняться наверх.

– К девчонкам? Конечно, иди.

Она, однако, стоит, чего-то дожидается.

Наконец решается:

– Мне просто надо кое-что сказать… Вы не думайте! Я не из-за вчерашнего… Я знала, что заложат. Они стервы… Я просто пришла…

– Ну, так просто и заходи, раз просто пришла. Или иди в отрядную. А на работу сегодня не пойдёшь?

– Зачем? Может вы и любите работать, а я так не очень. Так я поднимусь наверх?

– Как хочешь, я же сказала.

У Оли на плече большая спортивная сумка. Ага, понимаю, принесла вещички. Видно, ещё где-то тайники есть. Так оно и вышло – отдала «скраденное», и отбила по щелбану для профилактики моим следопытам.

– А другое барахло в милиции. Туда оттащили мои друганы. Менты искать не умеют…

Захаживала и ещё. Но краж больше не было. Однако в заключение она всё же угодила – через три года. Подробностей дела я так и не узнала, но, похоже, её просто ловко «подставили». Отношения с бывшими понемногу налаживались. Они уже знали – главным образом, от моих подопечных, что заподлянок я не устраиваю, и потому держались со мной вполне либерально, умышленно, уж точно, пакостей не делали. А это было их основным развлечением в свободное от добывания «хлеба насущного» – «жрачки», «выпивона», курева и шмотья – времени. Что, кстати, приносило им чувство полного удовлетворения. Озлобленные на вест белый свет, они, конечно же, именно в воспитателях видели врагов номер один. Облить помылками – милое дело, совсем невинное развлечение. Могли и избить, покалечить даже… А вот к преступным родичам своим относились если не с нежнейшей любовью, то, всенепременно, с определенной долей заботы. Они им доверяли и считали своим последним пристанищем в этом, весьма враждебном к ним мире. Хотя, по логике вещей, «этот мир» им ровным счётом ничего плохого не делал, а все их беды были именно от нерадивости их родителей… Но дети – существа весьма иррациональные.

Частенько украденные в детдоме вещи существенно пополняли гардероб как близких, так и не очень, родственников – тех самых, которые в семью ребенка принять не желали, а вот «презентики» от сирот охотно принимали.

Такая вот ненавязчивая форма сиротства и опекунства…

Бывшие, в свою очередь, делились на две касты – оседлые и бродячие. Бродячие появлялись в детском доме только по осени – чтобы вновь исчезнуть в неизвестном направлении с приходом весеннего тепла.

Именно в эти дни, когда критическая точка в развитии отношений была благополучно пройдена, и я успешно налаживала отношения с отрядом, и прибыла первая стая «перелётных» бывших.

Их всего насчитывалось около десятка. В детдоме появлялись под вечер, к ужину. Развалившись на диване перед входом в столовую, втихаря покуривали и вопили богомерзкими голосами, комментируя проходивший в столовой ужин:

– Эй, рыжая! Не подавись!

– Мочалка! – Это девочке с природными кудряшками «а ля нигер». – Помойкой закусить не хочешь?

– Огурец! В соплях запутался!

И все эти выкрики, конечно же, сопровождались утробным ржаньем. Подошла к незваным гостям. Ну и запашок… Некоторые «под балдой». Вежливо прошу удалиться – «покинуть помещение». А голодны, так приходите после ужина – если у повара еда останется (а еда всегда оставалась – каша, картофельное пюре, подлива, салат, какао, чай, конечно), то обязательно покормят. Но только за столами, и куртки снять, а руки – вымыть. Выслушали молча. Ошалели. Тупо переглянулись. Потом ироничный голосок:

– А это обязательно?

– Конечно. И лучше с мылом, – отвечаю я.

Ржанье.

– Обязательно ждать, спрашиваю? – уточняет вопрос бывший.

– Без вариантов, – отвечаю строго.

Снова ржут.

– Основная, что ли?

– Кашки-борзянки объелась…

– Оно и видно!

Это уже реплики мне в след. Закрыла дверь в столовую и села у входа на стул. Сейчас начнётся. Готовлюсь…

Так и случилось: не прошло и пяти секунд, как дверь в столовую с грохотом распахнулась, и в проёме показалась физиономия, до жути несимпатичная. Это был один из самых грозных бывших – «основной» по фамилии Голиченков. Звали его Борис. Здоровенный детина с прыщавым лицом и гривой всклоченных смоляных волос. Антрацит цыганских глаз придавал его лицу дьявольски зловещее выражение. «Фирменный злодей», – без всякого энтузиазма подумала я, и поспешно убрала ноги под стул, на котором сидела. А то ведь «случайно» своей лапищей наступит – хромой на всю жизнь останешься… Он ещё раз пнул и без того безобразно исполосованную следами от кед и ботинок, готовую соскочить с петель дверь.

– Ты… закрой только!

Он рявкнул и ещё что-то в мой адрес, потоптался на месте, но войти в столовую так и не решился. Ещё раз грязно выругавшись, он уставился на меня – глядя в пор, почти не мигая. «Гляделки» продолжались довольно долго. Мои притихли.

Такого в детдоме давно не бывало, а может, и вообще никогда. Самое благоразумное в этой ситуации – сделать вид, что ничего не произошло и убраться восвояси. Ведь и раньше в моём присутствии «срывалось» нередко. Но это было, чаще, в силу привычки именно в такой форме выражать богатую гаму внутренних ощущений и оттенков душевного состояния. Любой воспитатель на подъёме раз десять получает в свой адрес подобные приветствия, а то и покруче… Но сейчас многоэтажный адрес прозвучал конкретно, целенаправленно и даже провокационно. Это был вызов. На него должно ответить. И ответ должен быть симметричным. Эмоции возобладали, рассудок был бессилен и просто отказывался отслеживать строгую симметрию.

Как?! На глазах моих любимых чад, обожаемых питомцев сделать вид, что «ничего не произошло»?!! Признать себя слабее? Но этого здесь не прощают. За свою честь надо уметь постоять, иначе никто с тобой просто не будет считаться. В этом доме царили свои порядки, но и здесь не всегда физическое превосходство приносило сплошные дивиденды. Самым мышечно-сильным был как раз мальчик огромного роста. Олигофрен, безвольный и довольно флегматичный парень. Его обижали все кому не лень, а он только плакал и бубнил себе под нос: «Отстаньте… ну отстаньте же!» Он не пользовался никаким уважением, и дружили с ним только те, кого вообще ни в какие компании не принимали. Его обижали уже по привычке, потому что привыкли обижать, а он этому не сопротивлялся. А ещё был мальчоночка – росточком от горшка два вершка. У него в раннем детстве был перелом позвоночника – в драке толкнули, ударился спиной о батарею. Было это в возрасте семи лет. С тех пор он и остался при тех же сантиметрах. Носил корсет. Но его никто никогда не обижал – он был бесстрашен, хотя никогда ни с кем больше не дрался. Он спокойно и твёрдо смотрел в глаза любому «великану», и… никто не решался его ударить. Он действительно никого не боялся, с какой-то мудрой, простодушной доброжелательностью воспринимал этот жестокий мир, не ныл, был всегда приветлив и общителен. Его уважали. Самыми задирами и забияками, «основными» были всё же хитрые, верткие, но физически не самые видные дети. Они и коноводили в детдоме. Однако грубая агрессивная сила тоже многое значила, но и она отступала на второй план, если вдруг её подавляла сила моральная.

.. Вот и выходило, что отступать, в буквальном смысле, некуда – не было на это никакого морального права. Отступить сейчас, под натиском Голиченкова, было бы не просто позорным, но и подлым, по отношению к моим воспитанникам, действием. Да и не спасло бы меня от дальнейших издевательских выходок бывших.

А мои уже собрались кружком и настороженно за всем наблюдали.

Мне сделалось нехорошо, удушливый, противный ком стоял в горле. На кончике языка вертелось немало оскорбительных инвектив в адрес Голиченкова, типа: «Ах ты дрянной хамчик!»… Однако вслух я спокойно, насколько возможно, сказала только это:

– Немедленно извинись – передо мной и моими воспитанниками.

Я говорила с достоинством, но голос мой всё же противно срывался, и какие-то отвратительные писклявые нотки совсем не по делу всё же прорывались… Прекрасно понимая, что за этим последует, я мысленно «прижала уши». На этот раз брань приобрела щедрые «элементы барокко» – столь забористых словесных перлов даже здесь мне ещё не доводилось слышать. Не всё было текстуально ясно, но основная мысль этого изощренного словоблудия всё же до меня дошла: «В момент раздолбаю».

Этого было достаточно. Вызов принят. Инстинкт самосохранения отдыхает…

– Ты ведешь себя непозволительно, – спокойно и даже чуть-чуть торжественно говорю я. – И по этой причине должен получить то, что тебе причитается.

– Чиво, чиво? – пищит он.

– Получишь сполна. Надеюсь, всё понял?

Голиченков с минуту смотрит на меня молча, даже слегка приоткрыл рот. Наконец изрёк:

– На что эта нудная тётя намекает?

Зависла неприятная, зловещая тишина. И вдруг эту гнетущую тишину разорвал дикий безобразный хохот. Он вынул из кармана черной кожанки в талию пару перчаток. Натянул их на вой кулачище и, медленно раскачиваясь, гундосит:

– Да я тебя… мелочь толстопузая… на месте пришью!

Случалось, и не раз, что бывшие так отделывали сотрудников детского дома, что те приходили в себя, будучи в больнице. К уголовной ответственности «деток» привлечь было трудно: вопрос щекотливый, да и месть незамедлительно последует, и тогда уже вряд ли больница поможет. К тому же, почти у всех в медицинских картах значилась: задержка в умственном развитии. Судили же их, главным образом, за воровство.

– Разбираться будем? – гундосит он, дыша на меня перегаром.

– Я не стану разбираться при свидетелях. Это будет слишком плохо для тебя.

– Да ты чё? – снова хохочет он. – Может, выйдем?

Нагло ухмыляясь, он толкает ногой входную дверь.

– Ребята, я на минуточку… – говорю своим и следую за ним. Боковым зрением замечаю – мои чада насмерть перепуганы. Авторитет кулака бывших для них угрюмая реальность, бывали биты. И не раз…

Вслед за Голиченковым я вышла на крыльцо, плотно притворив за собой дверь.

Оглядываюсь – окрест ни души. Детдом фасадом выходит на пустырь. Помощь не придёт ниоткуда – поздние прохожие предпочитают делать крюк, лишь бы не ходить гиблым местом. Так что кричи караул – никто не услышит, а услышит, так разве что ускорит шаг в противоположном направлении.

– Ну и?

Голиченков нагло ощерился.

– Я не желаю тебе зла и плохих последствий, можешь извиниться.

– Бон шанс, значицца?

Уже перестав ухмыляться, смотрит пристально, щуря цыганские глаза и снова отвратительно отвешивая нижнюю губу.

– Не прорубаю.

– Последний шанс, перевожу для неграмотных, – поясняет он. – У древних греков такое выражение было. В школе надо было лучше учиться, поняла?

– О! Да ты полиглот! Ха. Знаток античной словесности, значит?

– Обзываться, ага?

(Это уже начали заводиться по-новой.)

– Ага.

– Совсем охамела…

Он сплюнул, едва не попав на мою туфлю. Снова смотрим друг на друга. Небольшой перевес на его стороне. Глаза в глаза. Ещё мгновение – и будет поздно. Он просто размажет меня по стенке и уйдёт героем. Изо всех своих сил бью наотмашь по этой отвратительной физии. Это была самая отчаянная пощечина, какую мне когда-либо приходилось закатывать – одно время было принято и даже как бы снова вошло в моду среди слабого пола древнее средство самозащиты: в ответ на хамство – со стороны лица мужеского пола – нежными ручками щедро в это лицо влепить пощечину. Это ведь не так уж и больно, скорее стыдно, иногда даже реанимирует усопшую совесть. Это всё равно как, в наказание за проступок, драть мальчишку за уши – не сильно больно, зато улучшается кровоснабжение мозга, и сорванца тут же перестаёт клинить…

(Прошло ещё лет пятнадцать, и теперь в ответ на пощёчину здоровенный детина-хам уже мог, вполне без потери лица, дать женщине сдачи. Времена изменились, и нравы – тоже…)

… Тут же отекла рука. На какую-то долю секунды он рефлекторно отшатнулся, потом снова подался вперёд, наклонился ко мне… И дрогни я в этот момент – «кранты» без вариантов… Потом уже, много лет спустя, когда я вспоминала про этот случай, во рту появлялся неприятный горький привкус и слабели ноги. Точно так же я вспоминала, как мы однажды в детстве втроём переплывали довольно широкую реку. Переплывали – это, конечно, сильно сказано. Двое из нас ещё кое-как умели плавать (вообще-то по-собачьи), а третьим был ребенок лет пяти. Он держался за наши шеи – так мы и плыли. Но вот почти на середине что-то его, наверное, испугало, и он стал судорожно цепляться за нас и кричать, мешая и не давая плыть… Мы тогда едва не потонули – просто каким-то чудом мне вдруг удалось встать на дно – вот так, нащупывая дно, буквально «на мысочках», мы и перешли вброд оставшуюся часть реки… Самое интересное, что потом, когда я, уже одна, без компании, пускалась вплавь на другой берег, ни разу этого брода обнаружить мне не удалось. А тогда будто само дно поднялось – для нашего спасения…

…Я смотрела на него, не отрываясь. Наверное, так смотрят заклинатели змей.

Прошло ещё несколько секунд, а мне показалось – вечность. Зрачки его глаз то суживались, то расширялись – как у разъярённого кота. Ноздри свирепо раздувались. Но уже было ясно – ответного удара не последует. Поединок состоялся. Молчит, не уходит. О чём-то напряженно думает. Молчу и я – искоса поглядываю на его лицо. Потом он очень тихо и как-то нерешительно задумчиво произносит:

– Задень тебя, так в милицию побежишь…

– Хо.

– А что? Не побежишь что ли?

– А с каких это пор ты милиции стал бояться? Слово даю – не побегу. Только знай – схлопочешь ещё раз.

– Драться что ли будешь? По-настоящему?

– Ага. Ногами. И больше по голове.

– Шустрячка…

Смеётся.

– Так я пошла. Меня воспитанники ждут.

– Стой! – хватает меня за рукав.

И снова напряженное молчание – глаза в глаза. Что-то мучительно соображает… Но вот лицо его стало светлее – видно, спасительный вариант придумал.

– Ладно, иди. Жалко тебя просто. Дети-то свои есть?

– А как же. Двое, – с готовностью отвечаю я.

– Тогда живи, – благодушно разрешает он.

– Просто огромное мерси. Доброта из тебя так и прёт…

– А то.

Мы уже мирно беседуем. Разглядываю его не без любопытства. Нельзя не отметить приятную метаморфозу – что-то человечное, добродушное даже появилось в его угрюмых чертах…

Да и глаза как-то умненько уже смотрят… Разглядывает и он меня.

– А ты, и, правда, молодая. Симпатичная вроде…

– Тогда привет. Я к детям… Конфликт исчерпан.

Влетаю в столовую и бодрым голосом верещу, вне себя от первобытной радости вновь обретённой жизни:

– Каша не заледенела? Все поужинали?

К тарелкам никто и не притронулся…

Вслед за мной, как-то боком протискивается Голиченков, саживается на заповедный диван и намертво влипает в него под перекрёстными взглядами моих малявок. Надо ли живописать, до чего они были поражены?! В вестибюле появляется Оля Тонких – вид её до чрезвычайности воинственный. Похоже, кто-то из моих успел-таки слетать за ней – могли выйти через запасной вход или вылезли в окно. А может, через кухню – там тоже есть дверь для выноса бачков с отходами и загрузки продуктов. Я стараюсь делать вид, что не замечаю её боевого задора, и что вообще ничего не случилось. Они остаются одни – бывшие и Голиченков, намертво вмонтированный в диван. Дверь в столовую закрыта. После уборки – столов и под столами, мы отправляемся наверх, а бывшие устремляются к раздаточному окну Остатки сегодня особенно обильны.

Отбой. Укладываю детишек спать. Вроде всё хорошо, никто не носится, умылись без гвалта, чинно разошлись по спальням. Но у меня на душе почему-то всё ещё тревожно… Откуда этот внутренний не уют? Вспоминаю отмеченную боковым зрением окаменевшую фигуру на диване и понимаю: была во всём случившемся какая-то непонятная пока подлость.

Но почему? Что же здесь подлого? – сопротивляется моя самолюбивая половинка. – Он мужчина в расцвете сил, здоровенной какой… Я же – хрупкая, даже субтильная женщина. И рядом с ним – просто пигмей. И вёл себя – как хам. А хаму дать по физии – святое дело. И вот тут до меня дошло: не хам, а в маске хама! Хам не будет страдать из-за моральной травмы. Если хама даже заслуженно унизить, задеть его самолюбие, он не усовестится, не придёт к раскаянию, он – озвереет. Такова будет реакция хама! Хам скорее растопчет унизившего его, чем проявит великодушие.

Я вспомнила его мгновенное выражение лица – там, на крыльце. Таких глаз не бывает у негодяев и хамов! И вспомнила ещё, что такие же глаза бывали и у Бельчикова, и у моих разнахальтных девах-лохмашек… Ранимые, не души, не имеющие никаких средств самообороны, буквально с пелёнок в осаде – какими они могли ещё стать? Отсюда и маска хама (которая, конечно, со временем, может и прирасти к лицу), и чрезмерная похвальба ухарскими поступками, хулиганскими выходками… Отсюда и злость, желание мстить. И мстят чаще всего тем, кто вообще в их бедах не виновен. Уж во всяком случае – меньше всех… Бравада сошла, и я, внутренне растерянная ещё больше, чем сам Голиченков, отправилась в отрядную.

Я уже понимала, почему мгновенная радость моих воспитанников вскоре сменилась таким же чувством растерянности – ведь после этого инцидента я как бы автоматически переходила в разряд «сильных мира сего», встала на одну доску с «основными» – бывшими. Их «уважали», в смысле – боялись, но не любили. А как теперь относиться ко мне?

.. Около одиннадцати, когда уже последние «совы» разбрелись по спальням, я села на диван на стратегическом посту – как раз на перепутье между этажами, помогая находить дорогу «случайно заблудившимся». Вдруг на этаж влетает перепуганная ночная.

– Милицию что ли вызвать? – напряженным шёпотом говорит она мне.

– А что такое?

– Там этот… Лохматый… Какой-то дикий весь… Как бы детдом не поджёг…

– Ой, ну что вы! – смеюсь я, а самой ещё страшнее, да признаваться нельзя.

– Зачем милицию?

Это вслед за ночной на этаж врывается Оля Тонких.

– И ты всё ещё здесь? – в ужасе говорю я.

– Не волнуйтесь, Ольга Николаевна. И ты, Норка, тоже не мандражируй. Всё хоккей.

Смотрит решительно – хоть сейчас в бой!

– Ладненько. Попроси его, чтобы сюда поднялся, – говорю Оле. – Скажи, что я зову.

– Счас, я вмиг, – радостно говорит она и тут же исчезает.

Не успела собраться с мыслями, как появился он. Недоверчивый взгляд исподлобья, весь как-то ощетинился – чего надо, воспиталка?

– Звали?

– Звала. Присядь, пожалуйста.

Неловко примостился на краю дивана. Молчит. Из спален выглядывают любопытные – продолжение сериала?

– А ну, пошли брысь!

Двери мгновенно захлопываются. Снова молчит, ждёт, когда я сама начну говорить. И я говорю:

– Ты прости меня, Боря… Приятного мало, сама понимаю… Но у меня не было другого выхода!

– Да ладно… – уныло бормочет он, сосредоточенно расковыривая диванный валик.

– Я была неправа. Так ты не сердишься на меня? – Я сам вроде виноват…

Щедро проливаю бальзам на его уязвленное самолюбие и сама чувствую невероятное облегчение.

– Ну что, мир?

– Да ладно… Смят.

Не знает, что и отвечать, как себя держать. Думал, что зову прослушать нотацию.

– Ну, я пошёл. До свидания.

– Иди, конечно. Счастливо тебе и – удачи. Кивает и тихо уходит.

Уже за полночь я вышла из детского дома. Тьма кромешная, ни зги не видать. Лампочка над входом, как всегда, разбита… Слабо светят далёкие огни на трубе ТЭЦ. Вдруг от стены отделяется тень, чуть поодаль мелькает другая. Глаза уже немного привыкли – господи, кто это?

– Темнотища…

– Ага.

– Давайте провожу, что ли до остановки.

Это Борис. За углом торопливо скрывается чья-то знакомая фигурка-Оля…

– Спасибо. Но только чего бояться? Это ведь наша зона.

– Вот именно – зона.

– Зона…

– А вы храбрая.

– Льстишь?

Если честно, я человек скорее пугливый, чем храбрый. Боюсь многого – насекомых, неожиданных телефонных звонков, дурных известий. Темноты боюсь с детства. Моя бабушка жила недалеко от старообрядческого кладбища. Перспектива общения с хулиганами тоже радости не доставляет… Так что – какая уж тут храбрость?

Идём рядом, как старые знакомые. Настойчиво отбирает у меня сумку – она довольно тяжелая (после замечания Татьяны Степановны о «престиже» ношу с собой сменку – для уборок и прочего, чем занимаюсь вместе с отрядом (игра в баскетбол, хотя бы, ну ещё пару книг – читаю детям перед сном)).

– Я вам чеканку сделаю. Вам понравится, вот увидите, – говорит Борис. – Если хотите, конечно.

– Очень хочу, – говорю я. – Давно мечтаю что-нибудь такое над столом повесить.

– Точно?

Даже в темноте видно, как просияла его физия.

– Вы не думайте, я не какой-нибудь…

– Да что ты! Ничего такого я и не думаю.

– Просто нас здесь за людей не считают. Мол, и так перетопчемся.

– Ну, это ты слишком. Как вы к людям, так и они к вам. Логика простая. Но вы ничем не хуже других, это правда. Просто не всегда правильно себя ведете. Вот и всё.

– Да я про другое…

Мы шли к остановке самым запутанным путём. Он с каким-то остервенением что-то сбивчиво говорил, изливал свою не по годам усталую душу, а я думала о том, как всё непросто у этих ребят складывается, как заскорузли и очерствели сердца этих всё-таки ещё детей… Сирот, чьё детство украдено, и юность непонятно как проходит.

Отец и мать Бориса Голиченкова живы. Его самого и ещё двоих – младших сестрёнок отправили в детприёмник десять лет назад – по заявлению соседей. Беспробудное пьянство потерявших уже человеческий облик, однако, не старых ещё родителей, нигде постоянно не работавших. Скандалы и драки каждый день вот и всё, что видел Борис и его сестры с первых лет своей жизни. Так могли ли они быть другими, все эти Бори, Мамочки, Ханурики? Слушала его и думала о том, смогу ли я хоть что-нибудь сделать, чтобы мои воспитанники не пополнили криминальные ряды «бывших» через несколько лет? Если бы я увидела их такими, какими были эти бывшие, мне незачем было бы жить дальше…

Странные, однако, наступали дни. Татьяна Степановна, авторитетно поглядывая на «неумёх», самоучек (никто из воспитателей не имел столько «корешков», как она, в том числе и об окончании курсов английского языка), иногда выдавала менторским тоном ценные советы. За мною она особенно внимательно присматривала, видя во мне, вполне возможно, способную ученицу. Её тёмные очки солидно поблескивали, когда она, потряхивая локонами парика, говорила:

– С ними, главное, не терять дистанцию. Не заноситься, но и не позволять садиться себе на шею. Ко мне в пионерскую приходят, мы там вяжем, и, между делом, беседуем.

– А, беседуя, покуриваем, – говорю я, зная уже наверняка, где, «в случае чего», стреляли сигареты мои воспитанницы. – А заодно, информацию собираем.

– Что… что?

Татьяна Степановна считала своим моральным долгом быть в курсе всех детдомовских новостей, и новости эти приносила ей не сорока на хвосте.

– Мне не нравится то, что мои девочки слишком часто уединяются в пионерской, а потом…

– Так это ревность? Ха-ха-ха! – смеётся Татьяна Степановна беззлобно. – Напрасно, ей-богу, напрасно. Вы мне – не конкурент.

Она закурила, помахала рукой, разгоняя дым, и сказала после паузы:

– А эта… как её… страшила Тонких, так она просто без ума от вас. Чем её приворожили? Домой водили, признавайтесь.

– Чушь какая-то. Никуда её не водила. Разве что в милицию.

Больше мне сказать было нечего. Да и Татьяна Степановна не была настроена на серьёзный разговор.

Глава 9. Там у меня собака дома. С ней гулять надо

В октябре началась самая дикая кампания за всю мою бытность в детском доме – тесты по определению «интеллектуальной сохранности» воспитанников. Как раз в это время к нам и прибыл ещё один новичок – пятнадцатилетний Игорь Жигалов. Он был не такой, как большинство детдомовцев. Вежливый, доброжелательный Исполнительный! А это чрезвычайно редкие качества у детдомовцев. (Речь, конечно, не о шестёрках.) Не перекладывал своей работы на других, хотя и не был слабаком, он мог бы при желании подчинить себе десяток шестёрок… В отличие от всех прочих, Игорь сразу же начал называть меня по имени-отчеству. Такой воспитанник меня очень радовал – не всё же время трудных получать – «из рук в руки»! К тому же, Игорь умён, имел приятную наружность и всегда опрятен. Но вот что было удивительным: именно Игорь не пришёлся ко двору, а не кто-то другой из всех новеньких, прибывших в наш детдом в этом году. Именно его невзлюбила люто Людмила Семеновна! Отчего это – я пока не понимала. Как-то не выдержала и спросила прямо:

– Людмила Семеновна, мы должны разрешить Игорю хоть раз в неделю бывать дома. Мне кажется, он очень скучает.

– Дома? Да вы что? – ужаснулась она. – Нечего там делать! Мать ненормальная, ему вредно с ней видеться. Посмотрите личное дело.

Она рассвирепела – мгновенно, без удержу стала изливать бурлящую в её душе злобу. Щеки мелко тряслись, губы кривились, а массивный торс колыхался так, что я на всякий случай отступила на шаг назад. Открыла мне глаза на это её свойство – ненавидеть непохожего на всех – конечно же, Нора, которая очень тонко разбиралась в самых сложных хитросплетениях особенностей человеческих характеров.

– Да её просто бесят люди, имеющие развитое чувство собственного достоинства! Ведь над такими не очень-то поизголяешься.

Умная Нора всё правильно поняла… Когда я поделилась своими сомнениями с Татьяной Степановной, та очки свои импортные, замечательные сняла и, близоруко прищурившись, прошептала, оглядываясь по сторонам так, будто намеревалась разгласить страшную государственную тайну:

– Ему что-то не нравится? Каков принц, однако! Раз сюда попал, забудь про дом, если ты «не такой, как все».

– А что? Почему нельзя оставаться самим собой, будучи здесь?

– Он детдомовец, и путь у него отсюда один. И он заранее должен быть готов к этому пути. Эти люди обречены.

– Да что за ерунда! – вскричала я. – Я почему-то думала, что у всех детей должны быть одинаковые шансы на будущее.

– О!? У гения и олигофрена?

– Способности могут быть разные, родители тоже, достаток, но возможности должны быть у всех равные. Другое дело, как они этим воспользуются… Но как можно отсекать иные пути, запрещать этим детям хотя бы мечтать об иной судьбе, отличной от судьбы их родителей? – возмущалась я, так и не поняв, всерьёз или в шутку говорит всё это Татьяна Степановна.

– Они – другие, и судьба у них у всех общая, один путь – в обслугу. Они чернорабочие этой прекрасной жизни, вот кто такие они, твои любимчики.

– Ну, знаете ли, это что – розыгрыш?

– Глупости.

– Вот и я говорю.

– Глупости, да, то, что вы говорите. Именно так, – довольно резко сказала Татьяна Степановна.

– А если вы не разыгрываете меня, конечно, то это уже на кое-что коричневого цвета становится похоже! – разъярилась я. – Бред какой-то!

– Увы – реальность, – сказала она и снова взялась за свой блокнот. – Вы просто отстали от жизни. На всех её просто не хватит.

– Чего…не хватит?

– Хорошей жизни на всех не хватит. Так было всегда, прошу заметить…

– Простите, мы живём в советской стране…

– Вот именно.

– В советской! За что люди отдавали свои жизни тогда? За равные возможности для всех, а не для избранных. Разве не так? – спросила я, глядя на её алый галстук.

– Ну и не отдавали бы. Вам нужны советы? Их советы? А своей головы на плечах нет? Объясняю. Произошла историческая смена элит, как теперь говорят, а жизнепорядок остался тот же. Только не все это пока ещё поняли. Читайте новых авторов, это полезно для прочистки мозговой плесени. Хотя бы Небитова почтите. Вот, могу дать…

На третий день пребывания в детском доме Игорь должен был отправиться на обследование в психиатрическую больницу. Его забрали с третьего урока – меня в это время не было. Из больницы он не вернулся – определили в отделение для «трудных». И ещё несколько ребят забрали. На профилактику… Для Игоря настали тягостные времена. Он был до того домашний, что проживание в казенном заведении, необходимость спать на казенной кровати, есть из общей посуды в общей столовой, да ещё сидеть взаперти, и так изо дня в день, было для него совершенно невыносимым, нестерпимо мучительным существованием… Есть ведь дети, которые устают от самого факта длительного нахождения в режиме. Игорь был именно такой.

Из больницы приходили тревожные вести – часто беспричинно плачет. Пятнадцатилетний подросток плачет! Ни аминазин, ни другие нейролептики ему не помогали – плакал, рвался на волю, просился повидаться с мамой. На десятый день мне, наконец, разрешили навестить Игоря. Я ждала в комнате для свиданий и страшно волновалась. Наконец он вышел вслед за медсестрой – худющий, с огромными ввалившимися глазищами в красных прожилках от постоянных слёз. Сел на краешек стула и, яростно кусая губы, проговорил:

– Я дам вам письмо. А вы его отдайте Людмиле Семеновне.

– Хорошо, конечно, так мы и поступим. А что за письмо? Ты уверен, что это нужно?

Он, отвернувшись от меня, тихо плакал. Крупно вздрагивала спина. Так и прошло это свидание…

– Вы прочтите, если хотите, это не секретно, – сказал он, доставая из-за пазухи бумажный треугольник.

Вот что было написано на листочке в клеточку:

«Дорогая Людмила Семеновна!

Очень вас прошу от всего сердца – заберите меня отсюда. Обещаю, что всегда буду вас слушаться и буду вести себя всегда только хорошо.

Людмила Семеновна!

Мою маму и сестру ко мне почему-то не пускают. Пустили только воспитательницу. А я очень скучаю по дому. Заберите меня отсюда! Очень вас прошу!

Я буду ходить на все уроки и буду соблюдать режим. И даже брошу курить. Там у меня дома собака, с ней надо гулять. И обучать её надо, пока она щенок. А то пропадёт. Заберите меня отсюда, пожалуйста!!! Ваш воспитанник Игорь Жигалов».

На обороте листка был нарисован синей ручкой Ленин и под ним надпись: «Поздравляю с праздником Великого Октября!»

– Мы заберем тебя отсюда, я обещаю, – говорю Игорю сквозь слёзы, чувствую, и у меня скоро «крыша поедет» после всего этого, дурдом какой-то, точно.

Примчалась к директрисе с этим письмом, ворвалась в кабинет даже не раздеваясь, в куртке и ботинках – думала, что она тут же отдаст приказ мчаться обратно в больницу за Игорем. Она глянула на листок, подняла бровь и сказала устало и рассеянно:

– Идите уже на отряд, там у вас дети одни.

– А Игорь?! – вскочила я.

– Что – Игорь? Слишком долго разгуливаете, смотрю. Работать надо, честно и добросовестно, а не прохлаждаться, зарабатывая такими способами дешевый авторитет.

Повернулась ко мне боком, нервно что-то ищет на стеллаже. И опять, как обычно в такие вот моменты, её массивный торс негодующе содрогается. Даже макияж как будто поблёк, вылинял от злости… Но что её так бесит?

В канун Октябрьских праздников принесла своим воспитанникам в больницу передачу – конфеты, печенье, вафли выписывали со склада, а вот трубочки с мармеладом пекли всё воскресенье с дочками дома.

Перчин режет тесто на квадратики, а Баловная Старичина завертывает в них сладкую начинку.

– Ух ты! До чего солидная снедь получается! – говорила она удовлетворенно, нюхая воздух шмыгающим носом. – Ага, Перчинка?

– Это точно, Старичинка. Знатное угощение у нас. Так бы и съела целую дюжину подносов!

В духовке, распространяя невыносимо вкусный аромат, уже сидит второй противень. Они, мои девочки, знали весь отряд по именам, фамилиям и прозвищам. Иногда и сами придумывали им прозвища. Если не нравилось почему-то, как их прозвали в детдоме. Так, Бельчиков стал у них из Мамочки Памочкой.

– Так правильнее будет, – сказала Перчинка.

– Ну, конечно, – поддакнула Старичинка. – Какая же это Мамочка, если в ушах нет сережек?

– Но ведь и у меня нет в ушах серёжек, – говорю я.

– А ты не считаешься, потому что ты – пама.

– Или мапа?

– Нет, пама лучше. Как пума почти.

– Ещё что! – притворно возмущаюсь я.

– А ещё ты деспот и тиран! – радостно кричит Перчинка.

– Ну?!

– Это соседи про тебя говорят!

И мои дочки, весело хохоча, строят друг другу забавные рожицы, видно, изображая заядлых сплетниц.

С соседями, и, правда, напряженка жуткая. Никак не хотят принять мой новый образ. Не хотя понять, что у меня началась новая полоса в жизни, и объяснить доходчиво столь резкую перемену в своём графике просто нет возможности. «Да ладно тебе… Дело житейские!» – весело подмигивая, говорит мне соседка Валя, довольно молодая женщина, у которой приходящий (раз в две недели) муж.

Что ни день, то за полночь прихожу, а случается, что только наутро могу заявиться. Что им прикажете думать?

Однажды забыла в детдоме ключ от входной двери, позвонила в общий звонок, зная наверняка, что кто-то обязательно в это время бодрствует. У нас народ наполовину «пензы», ещё двое работают посменно – день, ночь. Ну и молодёжь кое-какая имеется – то тоже домой рано не приходят, а придут, так ещё долго на кухне сидят, курят, болтают, пивко или сушняк пьют… А там, глядишь, уже и Шаляпины встали – распеваться начинают (они – весьма пожилая чета реэмигрантов из Парижа, теперь поют в Новодевичьем – в церковном хоре. Шаляпиными их зовут потому, что муж некогда пел в русской опере Фёдора Шаляпина за границей.

А сейчас он писал книгу воспоминаний, и носил мне листки рукописи на вычитку или приходил спрашивать, как лучше написать: «И обратился к ним (голландцам) Шаляпин на чистом голландском языке», или лучше пусть он обращается к ним на чистом русском? Я, справившись со словарём, предложила написать так: «Шаляпин обратился к жителям Нидерландов на одном из понятных им языков германской группы индоевропейского семейства», но мой вариант был гневно отвергнут – по причине достоверных сведений об отсутствии у Шаляпина семьи в Индии. Однако, поименование «Шаляпины» за парой надежно закрепилось).

Всего двадцать восемь человек проживало в нашей сказочной квартирке, кто-нибудь ночью всегда бодрствует. Так вот, позвонила – открыла как раз жена Шаляпина. Говорит вежливо на мои извинения:

– Конечно, конечно… Ваше дело молодое.

Вообще соседи фантазировали в этом смысле буйно. Но ещё более фантазировали мои собственные дочки. После того, как я всё же призналась в том, что сменила место работы, и поведала им жуткую историю моего среднестатистического воспитанника, они, впечатлившись, стали играть в «семью» – маму-алкоголичку и папу-домушника. Перчинка, надвинув на глаза мою зимнюю шапку, ходит вразвалку по комнате и выкрикивает весьма гадко:

– Старичина! Опять нечего пить?

– Чуток осталось.

И на столе появляется бутылка кефира. – Разве это напиток для настоящего мужчины? – А на другой денег нет, муженёк! – Тогда придётся продать тебя в детский дом…

Иногда они приезжали ко мне на работу – если в этот день не было занятий по музыке или рисованию.

Подружились они с моими воспитанниками быстро, но всё же некоторая дистанция оставалась. Возможно, из-за того, то мои дочки были намного младше большинства моих детдомовцев, а три-четыре года разницы в летах у детей – существенная разница.

И только Кира держалась с ними по-свойски, сразу взяв начальственный тон: «Ваша мама сейчас занята другими делами, так что слушай сюда…»

Она меня не раз выручала. Когда мне надо было остаться в детдоме на ночь, она отправлялась ночевать ко мне домой. Мои дочки называли её «тётей». Остальные же дети были просто «дети». И она этим детям покровительствовали. И это бывало весьма занятно, когда шефствовали, к примеру, над мамочкой.

.. Ради праздника мне разрешили навестить все отделения, где лежали мои воспитанники, в один день, хотя в разных отделениях были разные дни посещений. Всего этой осенью положили из моего отряда восемнадцать человек в четыре отделения.

Первых навестила девочек – так проще, по пять-шесть человек в отделении. Мальчишки все разбросаны по одному. И у каждого своя драма.

Девчонки освоились, завели уже шуры-муры с мальчиками из своего отделения, умудряются даже в гости хаживать тайком от медперсонала друг к другу – сказывается «полезный» опыт ночных визитов в дэдэ.

Отмычки от переходов они делали сами из зубных щёток – замки были примитивными. Некоторые лежали здесь уже по второму, а то и третьему разу – заранее запасались полезными вещами перед закладкой.

Мальчишки – младшие, и все по первому разу здесь находятся.

Пробегая мимо корпуса, где лежали «трудные», увидела своего Игоря в окне. Весь приплюснулся к стеклу. Смотрит дико, отчаянно…

Помахал рукой и что-то выбросил в форточку.

Решётки на окнах есть, но съемные, не во всех палатах. Это уже плюс.

Я с трудом отыскала в куче прелой, пожухлой листвы маленький плотный пакетик. Они там что-то клеили из картона – «трудотерапия»…

В пакетике было письмецо – адресовано мне. Видно, решил, что к нему я уже не зайду. И ещё там была бумажка, свёрнутая в трубочку. На мятом листке из школьной тетрадки было написано с большим старанием: «Дорогой Ольге Николаевне от воспитанника Игоря Жигалова. Поздравляю с днём седьмого ноября! Желаю успехов в работе и счастья в личной жизни!»

И опять на обороте ручкой – портрет Ленина, а в углу приписочка:

«Возьмите меня отсюда! Пожалуйста!»

Обрыдалась я над этим письмом, сидя тут же, на куче прелых листьев. Но что я могла сделать? На все мои бесконечные просьбы забрать моих детей из «трудного» Людмила Семеновна неизменно отвечала, многозначительно поигрывая ярко-синимы, как новые пуговицы, глазами и трагически кривя ярко накрашенный рот:

– Врачам виднее. Это не моё решение.

– Да он же здоров! – возражала я.

– Пусть посидит– для профилактики. Потом бояться будет. А то ведь на них никакой управы.

– Но как трудных детей можно лечить в стационаре психиатрической больницы? – опять возражала я. – Ведь трудности поведения – это, чаще всего, реакция на неправильное поведение взрослых. Так они защищаются. Но если с ними…

– Никаких «если», – прерывала она меня. – Навещать – пожалуйста! Вафельки вот, печеньице… Фрукты к празднику можно выписывать. Только заявочку заранее подайте, я подпишу. Понятненько?

– Позвольте…

– Нет, нет и нет! – И вот она уже улыбается ласково, добродушно, как хозяйка, которая «умеючи» и «играючи» управляется с та-а-аким хозяйством…

Метаморфозы в её настроении происходили мгновенно. Вот это театр! И никому ничего не докажешь. Отделение для «трудных»… Трудными, подлежащими лечению, были дети не только упрямые и непослушные, но и просто слишком подвижные, которым трудно долго сидеть на одном месте – они за урок раз пять с места вскакивают. Но ведь это возраст – двенадцать-тринадцать лет! Ну, ещё и темперамент. Потом уже, когда я с ними ходила в походы по выходным, то именно эти дети как раз и были самыми понятливыми и находчивыми в экстремальных условиях. И, кстати, слушались с полуслова. Игоря определили как «трудного» по единственной причине – в первый же день, как только его привезли в детдом, он убежал домой. Вернули – он, при удобном случае, опять убежал. После третьего побега его и поместили в больницу. Искать его не составляло труда – он был дома, с матерью и сестрой. Людмила же Семёновна зачем-то в таких случаях звонила инспектору по делам несовершеннолетних РОВД – и беглеца под конвоем водворяли на место. А убегал он рано утром, ещё до подъема – когда воспитатели ещё не пришли, а бдительность ночной «усыплена». Вахтер на первом этаже тоже пребывал в эти часы в полудрёме. Тыркнуть хлипкую задвижку и оказаться за дверью детдома – дело нескольких секунд. Можно выскочить и через окно.

Было и ещё одно обстоятельство, почему Игоря поместили в психушку – его мать числилась на учёте в психдиспансере с диагнозом «шизо». Шизофрения параноидальная, вялотекущая… В чём это проявляется, никто толком объяснить не мог, но этот именно диагноз ставили легко и без всякого специального повода. С таким же клеймом стояла на учете и мама Пучка. И вообще почти все мамы самых лучших наших детей. Познакомившись с ней поближе, я подумала, что это никая не шизофрения – просто очень похоже на обычную глубокую задумчивость. Женщина ни на один вопрос не отвечала сразу, она долго молчала. Но зато потом говорила очень точно, верно и без обычных дежурных слов, которые и делают такой разговор полупустым, неинформативным. У неё была, судя по всему, врожденная привычка хорошо обдумывать свои слова, прежде чем произносить их. Но было ли это заболеванием в прямом смысле? Мама Игоря, тихая, безответная женщина, часами сидела за кухонным столов в узкой, как пенал, комнатёнке, безжизненно положив перед собой свои большие тяжёлые руки и уныло глядя в одну точку.

«Это у неё всегда так, когда наступает обострение», – сказала мне сестра Игоря.

Но это было похоже на затяжную депрессию – и у этого состояния, возможно, были свои реальные причины. Возможно, предательство близкого человека, которое так и не «уложилось в голове»… Депрессия, конечно, не заболевание, не диагноз, это всего лишь расстройство! Оно может пройти и без специального лечения, если изменить условия, которые это состояние вызвали. Или, если это невозможно, – отношение к ним. В любом случае, человеку, погруженному в депрессию, категорически нельзя причинять дополнительную моральную травму. В этом случае, всё было ровно наоборот. К врачу её отвела собственная дочь.

Мои детдомовские детки были искренне привязаны к своим мамам, нежно их любили и мечтали жить с ними всегда. Но чтобы подросток так рвался к себе домой, как это было в случае с Игорем, я видела впервые. Он также нежно любил и сестру, хотя взаимности там особой не было. Сестра вскоре погрузилась в личную жизнь, вышла замуж, мужа привела в эту же комнату – со всеми вытекающими последствиями… Но Игорь по-прежнему продолжал её любить нежно и трогательно. Он никогда не позволял себе сказать что-либо неуважительное о своих родных. Голос его начинал и уходил в нервную хрипотцу, когда он рассказывал о своей матери, о том, как ей сейчас тяжело.

Вот это и было неразрешимой загадкой для меня – эта их трепетная, страстная любовь к своим матерям, которых они и видели-то не часто, а когда видели, то у тех глаза были залиты «под завязку». Конечно, не все были такими пламенными патриотами своего дома. Но всё-таки… У домашних детей, однако, всё было иначе. Сужу по школе.

Бельчиков говорил о своей лишенной прав мамаше – только на «вы». Кстати, только здесь я встретила детей, которые ещё по-старому говорили своим родителям «вы», некоторые называли их по-старинному уважительно – «папаша» и «мамаша». Или «мамочка». Бельчиков называл свою родительницу только так – мамочка. Его мамочка рожала детей непрерывно – каждый год, и он просил меня, когда шёл в субботу домой, что-нибудь «для маленького». Был ещё один трудный – Олег (Ханурик), его тоже положили в психушку «для профилактики». Когда я получила первый отряд, Олегу как раз исполнилось четырнадцать лет. Числился он, как и многие его товарищи, в седьмом классе – ибо большинство детдомовцев именно числились в школе, а не обучались.

Было дико и нелепо выслушивать «умные» суждения серьёзных людей о том, что «детдомовцам грамота не нужна». И если бы только школьной «самодеятельностью» дело ограничивалось… Татьяна Семёновна в «узкий круг посвященных» педагогического Олимпа была вхожа, она и спускала экстравагантные новости такого рода уже в наш круг. Многие относились к этим «вестям» как к обычным «побрехушкам», но мне так уже не казалось – я видела это на практике. Ведь мои воспитанники были старшими. Ну и опыт работы в школе – нельзя было не заметить принципиально разного отношения к детям.

А может, такие как она имели задание формировать определенное общественное мнение, вбрасывая такие вот пропагандистские бомбы? Одна инспектриса из наробраза говорила «за чаем» вполне открыто: «Они генетически привыкли быть холопами, права качать не посмеют»… И ещё: «Рабочих рук не хватает, а это – дешёвый резерв…»

… Из родных у Олега была только мама. В дошкольный детдом попал трёх с половиной лет. До того жил с мамой в коммуналке, в центре Москвы… Как-то соседи заметили, что их комната второй день не отпирается; решили взломать дверь. На диване с отвалившейся спинкой, под рваным байковым одеялом обнаружили труп. Экспертиза показала – смерть наступила от алкогольного отравления… Ребенок двое суток, а может, и больше, питался скудными объедками со стола – сухими кусками булок (мать работала на пекарне и с работы всегда приносила булки), а пил Олег то, что плескалось на дне бутылки. Иногда там оказывался разбухший окурок… Олег выжил в этих диких условиях только благодаря заботе сердобольных соседей. Его в тот же день отвезли в детприёмник, а труп матери отправили в морг. В детприемнике – сборном пункте для приёма брошенных крох он молчал, не произнося ни звука, даже не плакал. Душа его закрылась для всех… Когда я приехала в детприёмник взять выписку из его личного дела – справка нужна была для психушки, сотрудница вдруг вспомнила Олега:

– Дикарёнок, дикарёнок как есть…

– Что вы такое говорите!

– Волчонок, только не воет. Да! Такой вот он был.

– А много ли детей к вам поступает? – спросила я, с удивлением разглядывая мощные стены пристанища несчастных детей, – вооруженная охрана, всюду решетки…

– Это закрытая информация, – сказала она строго.

– А всё-таки?

– Ну, могу сказать сравнительно: до войны детей в детприёмники поступало в десять раз меньше. Ведь теперь рожают как котят – не надо, так можно и в ведро…

– Ненужных котят всё-таки люди топят, – мрачно говорю я, ужасаясь столь дикому сравнению.

– Вот именно – люди… Людишки! Обмельчал народ. Твари! Разве это люди?

Желчно говорит, злобно. То, что мне рассказали в дошкольном детдоме об Олеге, почти в точности совпадало с тем, что говорили о нём в детприёмнике. Мои личные впечатления не противоречили тому, что я узнала от его бывших воспитательниц: Олег по-прежнему оставался всё тем же дикарёнком… Напряженный взгляд при виде незнакомого человека, взъерошенность во всём облике. Курил, похоже, с пелёнок. В детдоме промышлял бычками. Такой он и был – угрюмый, замкнутый. Голос его слышала только, когда он кашлял. С наступлением осенних холодов кашель превратился в глухое буханье. Кашлял «как в бочку». Однако к врачу не шёл…

Однажды, придя на работу, я не обнаружила Олега – его не было ни в столовой, ни в отрядной. Но вот ребята сказали, что он в спальне. Иду туда – сидит в куртке, на ногах грязнущие кеды. Липкие следы на полу, иду осторожно, не поскользнуться бы.

– На карьере у Тараконовки отсиживался, – шепчет мне на ухо Медянка.

Таракановка – речка, сток, где течёт теплая вода ТЭЦ. Детдомовцы там купались с апреля по октябрь. Искупавшись, грелись у костра и жарили голубей…

Когда я вошла в спальню, он вскочил, метнулся, затравленно избираясь, – куда бы спрятаться? Сработал инстинкт дикого зверька… И, пожалуй, прыгнул бы из окна, да силёнок не хватило. Упал на постель. Взгляд мутный… Подошла. Села рядом. Беру его руку – посчитать пульс. Не сопротивляется. Замер. У него высокая температура. Помогаю раздеться, лечь поудобнее. Принесла из бытовки второе одеяло. Хотела позвать врача, взревел от возмущения. Ладно, буду лечить сама.

На ночь горчичники. Питьё – горячее молоко с мёдом. Принимать лекарства отказался – рефлекс на «курс лечения» в психушке, где ему устроили инсулиновый шок (весьма популярная процедура при «лечении» детдомовцев». Кстати, когда дети подверглись очередной «массовой закладке» и лежали штабелями в больнице, лечащий врач Ханурика по секрету сказал, что на этих детях и отказниках обычно испытывают новые лекарственные препараты, ещё не прошедшие тестирование и не допущенные к массовому использованию. Делалось это полулегально – по секретному распоряжению Академии медицинских наук. Я буквально взвилась: «Это же колониальный режим!», на что она спокойно ответила: «Так и есть, только об этом не принято говорить»).

Вечером в спальне народу тьма. И все дружно кхыкают – ну как тут обойтись без горчичников? Не знаю, насколько это приятная процедура, по мне так не очень. А им – ну просто благодать. Распластываются на постели, глаза жмурят от удовольствия и только что не мурлычут. А я, знай, леплю на их тощие спины эти едкие штучки… Картина нелепейшая: полтора десятка спин в аппликациях горчичников, и посреди этой псевдобольной компании я – вещаю голосом старо-древней сказительницы всякие ужасы и небылицы… Хоть про кота на цепи, хоть про кризис в Латинской Америке.

…В середине сентября вдруг снова установилось тепло – началось настоящее, «бабье» лето. Олегу полегчало, и он опять повадился исчезать с самого утра. Солнышко взошло – только его и видели! Пропадал где-то всю первую половину дня, однако к обеду появлялся точно (желудок – самые точные часы). Приходил, чтобы жадно заглотнуть свою порцию и… зазевавшегося товарища. В психиатрическую больницу его увезли обманом – как и большинство детей, впрочем. Бывало это так. Ребят, чаще всего из школы, заманивали в автобус под разными предлогами – к шефам в гости, на прогулку за город и т. д., автобус подкатывал к самому крыльцу подъезда «приём больных», выходили дюжие санитары и по одному уводили в отделение. И уже там, за двойной дверью, с ними беседовал врач. Дети рассказывали, что их по существу даже ни о чем не спрашивали – просто писали в карту то, что было удобно «для статистики». Сбежать из отделения, конечно, можно, но не очень просто это было, ну и время требовалось на подготовку этой акции.

Так получилось, что именно в больнице Олег впервые заговорил – связно и на разные темы. Говорил про дом, о котором, как ни странно, многое помнил, про то, куда уходил «в бега».

– Интеллект сохранен, – сказала врач, наблюдавшая Олега, когда я пришла к ней на приём. – Тесты на выявление процесса абстрактного мышления, на понимание логической связи подтверждают это. Но знания о внешнем мире крайне убоги. Как вы их там учите?

– А что такое? – старательно прикидываюсь валенком я.

– Он даже не знает, какой строй в нашей стране!

– Простите… ноя…

– Что – вы?!

– Тоже, кажется, не знаю…

Она снимает очки, долго смотрит на меня (слава богу, это детская больница!), потом говорит со смехом:

– Не вы одна.

Но что правда, то правда – любой средний домашний ребёнок был просто академиком по сравнению с детдомовцами, особенно с Олегом это было не трудно.

Словарный запас беднее, чем у Эллочки-людоедки. На вопрос: «Что ты ешь, когда бываешь в бегах?» – он говорил: «Ем помойку». Понимай, как хочешь. На множество других вопросов отвечал лаконично и однозначно всем подряд без разбору, пользуясь традиционным русско-татарским речением в жанре «физ-мата». В больничную карточку при выписке ему записали: «Психически здоров. Педагогически запущен». И это было победой!

К концу третьего месяца больничной неволи он уже наверстал – насколько это было возможно – школьную программу. Математика давалась ему без особых проблем. Косвенно подтверждалась истина – молчуны умнее болтунов. И похоже, мне приходилось убеждаться: как только у ребенка включались мозги, появлялся стимул или интерес к учебе, дети творили чудеса. Откуда что бралось!

Но это правило не распространялось на действительно больных детей – олигофрены здесь, конечно, тоже были. Но их процент был значительно завышен. Они плохо понимали школьную программу, но зато хорошо выполняли ручную работу, любили физический труд. Их всегда мог отличить опытный глаз: по неумеренному аппетиту – даже по нашим меркам, и геркулесову сложению. Однажды, во время моего визита Олег показал мне тетрадь для домашних заданий: аккуратными столбцами были выписаны системы уравнений. Иксы и игреки ухмылялись, задирали носы, глумились над зэдами…

– Что это? – спросила я.

– А это у них такой порядок – кто за кем гоняется, кто кого в шестёрки записывает, – объясняет он, подрисовывая острый носик нахальному иксу и плачущие глазки привязанному к посаженному на цепь знаком равенства зэду…

Олегу повезло – врач, которая его лечила, была здесь новенькой, местных порядков ещё не изучила и потому лечила детей добросовестно, а не по инструкции. Олега – вниманием и заботой. На этот раз инсулинового шока удалось избежать, и слава богу, – «отшибает память, а потом жиром заплываешь, как свинья», так рассказывали дети, которых подвергали этой процедуре ежегодно. Этих детей тоже было видно за версту – по застывшему, без проблеска мысли, взгляду, по непомерно укрупнившейся фигуре. Одутловатые лица, жирные талии, на которых уже не сходилась одежда. Эта нездоровая полнота вышибала детей на долгие месяцы из привычной жизни. Над ними смеялись, в школе особенно издевались – их-то как раз и не клали каждый год в психушку! Они были всегда вялыми и ленивыми…

Проходило время, и дети снова становились всё теми же «трудными», что и до курса лечения. С тем только отличием, что в своём новом качестве они были ещё тупее и нахальнее, чем до лечения. По сравнению с олигофренами они явно проигрывали – те хоть работали, и не сильно наглели. А вот всякие «заподлянки» вершились ими весьма охотно. Из «трудных», в результате такого лечения, они постепенно становились малолетними подонками – со всеми вытекающими дурными последствиями.

Человек – существо социальное. Я много читала в тот год специальной литературы о детях, воспитанных животными, выросших без воспитания (к примеру, у глухонемой бабушки где-нибудь в деревне) – все они к десяти-двенадцати годам умирали без всяких внешних причин. Врачи не могли объяснить этот феномен. Размышляя о судьбах детдомовцев, я пришла к выводу: человек есть тогда, когда он положительно включён в социум. Но если его ничто не связывает с обществом, то ему нечего делать на свете – он живёт ровно «волчий» век.

У Людмилы Семеновны была своя, усиленно и щедро прикармливаемая (ещё и завхозом) армия наёмников. Большинство – из «шизов». Вот как раз их, тех, кто уже имел «диагноз», и использовали для укрощения непокорных. На моих глазах такая расправа была учинена над Игорем Жигаловым. Но об этом – потом…

Из больницы Олег пришёл просто красавчиком – чистенький, аккуратно подстриженный, опрятно одетый. Вдруг сразу как-то очень повзрослевший – на целую эпоху: был младенцем с девственно чистым сознанием и нулевым интеллектом, а стал, нате вам – прекрасный юноша со взглядом горящим, да ещё и владеющий грамотной русской речью (это вам не двусложное «ем помойку!»). Рукава школьного пиджака стали немыслимо коротки…

Античная прекрасная головка – «римский» профиль и густые блестящие колечки золотисто-каштановых мягких волос – гордо сидела на уже почти взрослой мужской шее. Верхние пуговицы на рубашке он никогда не застёгивал – «ненавижу удавки»… Прямые широкие плечи, струнка-спина, осиная талия, узкие бедра, в меру длинные ноги (мечта наших щедро одарённых природой девочек). Вот таким он стал красавцем. Теперь его жизнь радикально переменилась – на него заглядывались девочки, в том числе, и старшие. Однако он ещё не вполне осознал смысл этой чудесной метаморфозы. По-прежнему в душе своей оставался дикарёнком.

Первую неделю после выписки из больницы он ни на шаг не отходил от меня – всюду только за руку. Будто боялся, что если вдруг он куда-то отлучится, лишившись хотя бы на время моей защиты, его тут же снова куда-нибудь «определят». И с ним опять начнет твориться нечто страшное… Вечером, когда ребята разбредались на спальням готовиться ко сну, он возвращался в отрядную, где я заполняла журнал отряда (итоги дня, план на завтра), садился напротив и рассказывал… Он мог говорить часами. О чём? Да обо всём. И что знал, и что видел на белом свете, и что просто вспоминалось… Мысли скакали, путались, но потом снова возвращались к началу – «а вы не уйдёте?»…

Я слушала, не перебивая, ему ведь надо было выговориться за все эти годы одинокого бродяжнического существования – жизни среди людей, но вдали от сердечного тепла и привета. Я мысленно благодарила бога за то, что по счастливой случайности попал Олег в психушке к этой милой молоденькой докторше, которая, к счастью, ещё не вполне овладела «методами» лечения «трудных» – и чудо свершилось как бы само собой.

Однако идиллическое новое детство закончилось скоро. А с ним – ушла и невинность. В один прекрасный день он вдруг почувствовал себя вполне взрослым. Прихожу на работу, а Олег навстречу не бежит, не цепляется, как это обычно делают пугливые дети, за руку. Ищу в спальном корпусе – нигде нет. Всполошилась до смерти – неужели опять «в бегах»? Однако на этот раз «бега» оказались недальними – на женский этаж, полонили его десятиклассницы, заманив в свою спальню.

Новые хлопоты! Взрослых мальчишек в моём отряде вообще не было, всё больше пацанята двенадцати-тринадцати лет. Поэтому и романов, чтоб всерьёз, у моих девиц с ними тоже не было. Но это – пока! Я, предупреждённая Матроной, бдительно берегла их от «контактов» с бывшими, ни сном, ни духом не ведая, какая «вражья сила», какое цунами набирает мощь в собственном стане… Матрона часто говорила – «они без тормозов, берегите красоток, а то ненароком станете коллективной бабушкой»…

Я и берегла – по мере возможности. До весенних амуров ещё далеко, за окном пуржила и вьюжила наша первая холодная зима. На пленер не подашься. Вроде все на виду. Но обстановка, по непредвиденным причинам, начинала резко и недвусмысленно накаляться…

Ну и вот, нахожу Олега в спальне старшеклассниц. Доволен… улыбка до ушей, глаза масляные, на все мои вопросы отвечает весьма невразумительно: «А чё такое? Вааще…» Ну и что же делать в этой ситуации? Я в полной растерянности. Указом не запретишь ведь к девочкам в спальни ходить. Днём, к тому же. Я сама долго и упорно добивалась у Людмилы Семёновны разрешения на пребывание моих детей днём в спальнях: ведь сидеть весь день в классе или отрядной – это же просто ужас, какая неволя! А в спальнях мы всё так устроили, что эти казённые помещения стали похожи на домашние уютные комнаты. Решила для начала доверительно побеседовать с девочками – отшучиваются: «Да вы что?! Мы ж просто так. Мы вааще про это не думаем… Ну, да, правда же.» Выслеживать и уличать их я тоже не могла – даже если бы и поймала с поличным, толку что, всё равно выкрутятся. Все – превосходные конспираторы.

Правда, когда весной взыграл гормон, и началась самая настоящая эпидемия, пришлось всё-таки временно ввести «военное положение». Олег продолжал позитивно меняться. Гордая осанка взялась не вдруг, он и вёл себя теперь как наследный принц. И поведение было такое же достойное – не сподличал и не струсил ни разу. Он стал настоящим джентльменом. Однако, ангелочком он всё же, не стал. И, слава богу! Его дикая натура как бы обрела благородную, сохранив, однако внутри себя стихийное, неподвластное никакому диктату начало. Эта адская смесь личных качеств делала Олега «вещью в себе». Никогда нельзя поручиться наверняка, что он сотворит в следующий момент.

..Прошло много лет с тех пор, мои питомцы уже давно на правах взрослых граждан завоёвывают этот мир, и многие – вполне успешно. А я, едва наступит осень, вспоминаю и вспоминаю тот наш первый сентябрь. Вспоминаю как наивысшую благодать, дарованную мне в искупление всех грядущих невзгод. В один из таких, щедрых нежарким осенним солнцем сентябрьских дней в мою дверь позвонили. Сердце на этот раз ничего не вещало, и я спокойно пошла открывать. И вдруг…

– Здрасьте, Ольга Николаевна! Это мы! Не узнали?

Где там узнать?! И только по улыбке, чуть-чуть ассиметричной и чертовски обаятельной, я узнала в этом молодом красавце моего Ханурика. Дикарёнка… Из романтического юноши с горящим взглядом он превратился во вполне взрослого мужчину (да ещё с усами!!!), за широкой спиной которого надёжно и безбедно шествовали жена и двое детишек. Он работал краснодеревщиком и учился на заочном отделении МИИТа. Если бы у всех так сложилась судьба! Если бы всем моим детдомовцам удалось избежать сумы и тюрьмы! Если бы…

Увы! Это, к сожалению, было только мечтой. И более других мне было обидно за Игоря Жигалова – за его теперь уже, наверное, навеки сломанную жизнь. Связь с ним утрачена. Говорили, что женился на Юле Самохиной, но прожили вместе недолго. Юля попала в заключение. А вскоре и он. Так и чередовалось их бытие – воля-неволя…

Глава 10. А нам должны! Мы сироты!

Как поддаются детские души выделке и обработке, кропотливо, изо дня в день проводимой педагогом, и как по крупице усваивается доброе, мудрое вечное – не всегда и не сразу заметно. Кажется, сегодня – что и вчера. И даже погорюешь, грешным делом, – ну что же это такое? Пашешь, пашешь, а всходы где? Тоска зеленая… И тут вдруг, да и удивит тебя вдруг чем-то вопиюще выдающимся самый безнадёжный твой воспитанничек, на которого уже давно все рукой махнули. Вот такие дела! Однако чаще всё бывает наоборот. Бьёшься, бьёшься над чадом ненаглядным, себя забыв, а чадо это в один прекрасный день такой фортель выкинет – глаза бы мои на него не глядели!

…Разгон, взятый с места в карьер с первых дней учебного года, явно шёл на убыль. Энтузиазм альтруизма и героического порыва преодоления старого, почти растительного образа жизни вступил в противоречие с житейскими реалиями, и многие тут же поостыли. Да и сама испытывала уже некоторый перегруз. Результаты пока весьма блёклые, но всё же было одно бесспорное достижение – на уроки теперь ходили все. Побеги с уроков продолжались, но это уже не было массовым «свалом», как раньше.

В самом начале сентября, кажется, числа третьего, я пришла в детдом к двенадцати, домой не поехала после подъема – надо было до смены встретиться с инспектором роно. Иду по коридору третьего этажа (там спальни), и вдруг слышу странный гул. Словно рой пчёл гудит… Что такое? Прислушалась – похоже, в нашей спальне кто-то есть. Заглядываю – пусто! Что за чертовщина?! Стою, размышляю о вреде перегрузок и слуховых галлюцинациях, и вдруг… Апчхи! Апчхи! Апчхи!

Заглядываю под кровать – ага! Прелестно, ничего не скажешь. Разлеглись, голубчики, прямо на полу, подложили куртки под головы, и, обсыпавшись крошками, «балдеют»…

– А что? – тут же начинает оправдываться Бельчиков. – Надо перед трудовым десантом отдохнуть. Вон скоро зоны убирать…

– Мы итак на двух уроках были! – поддерживает Медянка (и этот здесь!), – мозги не казённые.

– Вылезайте немедленно! – шиплю я весьма злобно. – Вы зачем в школу ходите?

– Вааще или только сегодня? – уточняет Бельчиков.

– В целом.

– А! Тогда понятно. Чтоб отметиться. Чтоб завтрак принесли на нашу Машу.

Я держу руки за спиной и незаметно пощипываю свою ладонь – смешно до ужаса: головы в перьях, ну точно папуасы!

– В школу учиться ходят, а не завтракать, – тем не менее, строго говорю я.

– А это кто как, – отвечает Бельчиков. – Пучок может и учиться в школу ходит, а я так похавать.

– Мы все за жрачкой в школу ходим, пра, Мамочка? – вставляет реплику Медянка.

– А то как, – отвечает Бельчиков, запихивая в рот последний кусок булки с колбасой. – Пожрать – дело полезное, ещё врачи говорят…

– Ага, точно, учёное брюхо к сытости глухо. Если будем всё время учиться, то и пища не будет усваиваться, – уточняет Огурец, вылезая из-под дальне кровати у стенки.

– И ты здесь! Замечательно.

Он медленно и с достоинством фланирует мимо меня. Из кармана куртки, которая волочится по полу, торчит обгрызенный батон. Говорю, невероятным усилием преодолев приступ непедагогического смеха:

– Ладно. Мне всё понятно, кроме одного. Вот откуда был этот гул?

– А, эт просто! – сообщает ещё один подпольщик – Беев, вылезая из-под кровати у батареи. – Сарите, але оп!

И он, накрыв лицо полотенцем, начал что-то быстро и непонятно говорить. То же проделали и все остальные. И это одновременное говоренье странным образом превратилось в… пчелиное гуденье.

– Ну, как? Конспирация – система ниппель.

– Так. Чьё открытие? – спрашиваю я, замечая, что этот гул страшно похож на гудение будки-вентилятора, сооруженной неподалёку от детского дома.

– Высшее достижение коллективного разума, – скромно отвечает Огурец, пытаясь под шумок просочиться в щель между мной и дверью.

– Ты куда? – пытаюсь задержать его. – Опять в поход?

Он испускает искренне тяжёлый вздох.

– Ну. В страну невыученных уроков и несожратых булочек.

Полдник в школе проходил так: кто первый подлетал к подносу с едой, тот и схватывал большее количество булок или «бутеров», сколько влезало в карманы. Бедный дежурный учитель никак не мог противостоять этому безобразию – первыми в буфет пускали детдомовскую группу.

– Домашним жрать вредно, – объяснил Бельчиков, дожёвываю третью булку. – А то обедать дома не будут, аппетит испортится.

– Ага, животики треснут от натуги, – поддакнул Беев, тщедушный «цыганёнок» их седьмого класса (потом, став взрослым, он работал водителем автобуса на 39-м маршруте).

Прожорливость наших детей – что-то невероятное. Во время завтрака едят кое-как – ещё желудок не проснулся. А вот к двенадцати – самый аппетит. Иногда на втором уже уроке начинают жутко урчать животами. Ну и к ночи поближе на них жор нападает. И тогда – держись, кухня!

… Однако уже в октябре побеги из детдома стали делом редким и почти преступным: такой ураганной силы общественное мнение было создано вокруг прогульщиков! Учителя в школе тоже меньше жаловались. И даже как-то теплее стали относиться к нашим архаровцам. Ну и родители домашних тоже сократили поток жалоб в милицию…

Однажды, когда я после урока физики неслась в детдом, прыгая через лужи на спортивной площадке между детдомом и школой (она была у нас буквально «на задах»), дорогу мне преградила завуч из школы и каким-то весьма странным, игривым даже тоном заприглашала:

– Шли бы вы к нам на ставочку, шустренькая вы наша…

– Спасибо, боюсь, не справлюсь, в детдоме дел выше крыши – во!

– Вы не поняли – я предлагаю вам пойти работать в штат, а не по совместительству. Хорошую нагрузку дам. Ну, как?

– Ой. Спасибочки, – отвечаю я скороговоркой, делая вид, что «не дошло». – Мне на смену…

Но она берёт меня за руку, задерживает.

– Совсем к нам идите. Десятый дам – там пять индивидуалов. Ну?

«Индивидуалы» – это весьма выгодно. За час занятия с одним учеником платят так же, как и за урок в классе – около полутора рублей за академический час. У детей были справки «по здоровью», на самом деле, они почти все были здоровы, просто у родителей были возможности такой вариант для своих детей устроить. Никаких явных родительских платежей за это не было, но был некий бартер, о котором ходили слухи. Индивидуалы приходили к учителю раз-два в неделю, получали задание и отчитывались по прошлой неделе. Можно было задавать вопросы, и учитель обязан был подробно всё объяснить. Это было удобно для способного ребёнка, умеющего работать самостоятельно.

– Ну, так как? Решайтесь! – наседала завуч. Голос её звучал сладко-медово. – А с вашим начальством я всё устрою. Ну же! Учитель всё-таки не воспитатель. И коллектив у нас чудесный. Физику дам, математику.

Что тут рассуждать? Я уже с головой ушла в свои воспитательские хлопоты, уходить в школу не было никакого резона – не для того же я ушла из университета! Самые заманчивые предложения я могла отвергать с лёгкой душой (в сентябре меня уже зазывали в одно «престижное» место – коим был образцовый интернат, из которого «слили» группу «трудных» как раз в мой отряд. Когда через пару недель пришёл их бывший воспитатель проверить что и как с его детьми, поговорив с ними полчаса, и предложил мне перейти к ним на средний отряд (шестые-восьмые классы). Нет, мне здесь было, конечно, нелегко. Но уходить? Таких мыслей, конечно, не было. Я мечтала дожить до тех времен, когда я «выведу» всех своих детей «в жизнь». В течение шести дней в неделю я вкалываю, как крестьянин в страду, пытаясь изваять из пёстрой компании пацанят и уже заневестившихся девиц какой ни есть, а коллектив, и к субботе уже вижу некие результаты…

… Но вот приходит понедельник. И… опять тридцать шесть…и шесть. «Всё нормально!» А именно: разорённые спальни, заплёванные шелухой отрядная, горы грязной посуды в столовой на отрядных столах… Дети как чужие – глаза соловые, слов не слышат – в одно ухо влетает, в другое вылетает… Ходят тут какие-то… а мы тут причём? Начинаем сначала. А что ещё делать? Беев, бывало, за моей спиной начинал напевать (красивым, кстати, альтом) нарочито фальшиво:

А вы всё ходите, чевой-то бродите…

Меня поражала избирательность слуха этих детей. Они действительно не слышали того, что им было неинтересно.

– А у нас спецфильтры в ушах, акустические такие затычки, – объяснил мне весьма научно это специфическое явление Огурец.

– Во как.

– Ага.

– А зачем?

– А зачем… слушать всякую чепуху? – Делает многозначительную паузу. – У кого-то язык без костей, а мы – надрывай уши. – Сморит хитрющими глазищами своими синими, и даже не мигает.

Воскресная группа – всего десять человек, двое из них ходили «в гости» к тем, у кого были опекуны. С воскресниками работала Татьяна Степановна. Это была очень тяжёлая смена – с четырёх часов в субботу (сразу после обеда дети поступали в распоряжение пионервожатой – до десяти вечера, пока не придёт Нора). Ну, и потом, воскресенье – тоже до десяти. Приравнивалась эта смена к недельной воспитательской нагрузке – три дежурства по семь часов плюс три подъёма. А какой уж тут педагогической работе можно говорить! Слава богу, если удаётся соблюсти «воскресное равенство» – это чтобы число воспитанников за завтраком должно равняться пришедшим на ужин. Но и это не всегда удавалось. Понедельник для отрядного воспитателя должен начинаться в субботу, если он не хочет каждый раз начинать всё сначала.

Обычно начинался он с неприятного разговора с Норой. Лично меня она щадила – добрая душа! Чаще всего от Матроны я узнавала, что творили мои «головорезы» в ночь с воскресенье на понедельник. О набегах на спальни младших – они (и это самое безобидное дело) отбирали гостинцы у тех, кто уже пришёл из дома, сообщала воспитательница первого класса, просто информировала – без скандала. Потому что многих экспроприаторов она знала «в лицо»: в своё время принимала их из дошкольного детдома. И вот они уже повторяют подвиги бывших – сами стали «налётчиками-пулемётчиками»…

– Их можно понять, – говорила она горестно, – как с ними, так и они…

– Заметила. Они боятся быть самими собой. Как их закодировали, так они себя и ведут.

– Да, они боятся внутреннего разлада…

– С чем?

– Ну… с собственной душой.

«Скорее, с неким стереотипом, – думала я, но – молчала в ответ». И это было странно и удивительно даже – они, наши нахальные воспитаннички, терялись и тушевались, попадая в новую для них обстановку. И только на своей территории они чувствовали себя «как дома» – в дэдэ. А своей территорией для них мог быть и самый отдалённый квартал города. Главное, чтобы здесь были знакомые места, а сами они знали местные порядки.

.. Когда на зимних каникулах нам наши шефы с часового завода дали путёвки на поездку по Кавказу, немногие дети осмеливались ходить там поодиночке, хотя в те времена никто на детей на улице, как правило, не набрасывался. Немногие отваживались пускаться на поиски приключений, отбившись от группы. Иногда они мне предлагали свои маршруты – куда пойти. И меня всякий раз удивляло, насколько тонко они (шестым чувством?) «понимают территорию».

Ну а с привычками… Они обязательно должны были повторять весь тот комплекс-уклад, что задолго до их появления уже сложился в этом доме. Часто бывало, что дурные и даже дикие привычки приносили из других детдомов – и они тут же приживались. Именно дурному навстречу и были всегда распахнуты детдомовские ворота. Жадно впитывался экзотический опыт старших. Они очень рано начинали понимать, что их жизнь в чём-то главном отличается от жизни других детей, что у них гораздо больше прав… требовать. Они на подсознательном уровне понимали, что не все эти права будут удовлетворены, и это их ещё больше раззадоривало.

Понедельник – день визитов к родственникам детдомовцев, день поисков беглецов. Первая очередь: родители, лишенный прав на детей. Потом к родственникам второй и третьей очереди, знакомым… ну, туда, куда вообще могли сбежать дети. Ну а если и там нет, ищи, где интуиция подскажет… В общем, понедельник – день тяжёлый. И пока воспитатель носится по пересечённой местности, отряд предоставлен сам себе. Тоже радости мало. Носишься, с ног сбиваешься, по каким-то полупьяным притонам и свалкам, а в голове одна мысль – что там в детдоме. Вдруг бытовку подожгли? Дверь сгорит, тащи что хошь… А может, уже лазят по карнизам? Просто оторопь брала от этих фантазий… Всё. Точка. Большая и жирная. Конец мучений. Буду брать детей по очереди на воскресенье к себе домой. Десять всё же не пятьдесят пять!

Численность моего отряда уже достигла рекорда. Работать с таким количеством, тем не менее, не труднее, чем с двадцатью пятью. Потому что дело не в «штуках». Есть коллектив или нет, вот в чём весь фокус.

.. Когда пришли ко мне домой первый раз, самый «мелкий», Витя Беев, ни за что не хотел выпускать мою руку, так и ходил по квартире, «хвостиком»…

Ночью я не сомкнула глаз, до рези вглядываясь в густую темень моей мрачной, с окнами в простенок, на северной стороне дома, комнате. Тугой душный ком стоял в горле. Я не страдала плаксивостью, однако на этот раз словно что-то оборвалось внутри – слёзы текли и текли по моему лицу, и мне не было стыдно этой своей слабости. Мои дикарята, набегавшись до одури по двору и напугав жильцов нашего дома гиканьем и воплями (которыми сопровождалось катанье на роликовых коньках моих дочек), а моих соседей по квартире – вообще доведя до полного шока, теперь крепко сопели в обе дырочки, вольно разметавшись по широченной тахте, которую я некогда соорудила сама из двух дверей и старого дивана. Но вскоре сон их стал тревожным, они метались, стонали, вскрикивали, всхлипывали во сне… Что им в это время снилось?

Если хотите знать, в каком состоянии нервная система ребёнка, посидите хотя бы одну ночь у его постели. Вскакивала и я – воды попить подать, поправить одеяло, сказать что-нибудь ласковое, утешительное… На следующее воскресенье из моего отряда в детдоме осталось пятнадцать ребят. И мы, с трудом умещаясь на вполне конкретных метрам моей комнаты, всерьёз подумывали о том, как бы упорядочить сам процесс гостевания. А ещё через неделю детей в воскресной группе осталось столько, что даже в моей большой комнате, какие только и найдёшь в старых домах прошлого века, укладывать уже негде было. Составили график сразу же в понедельник, и теперь дети ходили ко мне по воскресеньям небольшими группками. Был и ещё нюанс, весьма существенный, – зарплата, исчезающая с фантастической быстротой, диктовала свои жесткие условия. В еде детдомовские дети были куда как привередливее, чем хотя бы мои собственные дети, и, прежде чем начать есть, брезгливо ковырялись в тарелке.

Я очень огорчилась, когда жареную рыбу, почти всю, пришлось выбросить, оказалось – хотят картошки с котлетами и каши. И чтоб в каше – много масла и сахара.

С деньгами просто катастрофа. Первое время продавала книги – а домашнюю библиотечку я начала собирать ещё на первом курсе. Студенческая традиция – тратить ежемесячно хотя бы пятёрку на книги (две-три штуки) – теперь меня буквально спасала: библиотечка у меня более чем за десять лет скопилась уже вполне приличная. Были и книги, которые уже стали библиографической редкостью. И вот теперь все эти сокровища (полная подборка классиков мировой физики и математики, редкие книги по философии) постепенно перекочевали в бук. Оставила лишь самых любимых – Гончарова, Бунина, Достоевского, Тютчева и Лермонтова и ещё несколько книг наших физиков и математиков. Однако и этих денег хватило ненадолго.

Прошёл ещё месяц, и снова в моём бюджете зияла устрашающая брешь – ушёл в бук Ландау (многотомный курс теоретической физики), за ним отправились солидные тёмные тома сто раз переплетённых Бугаева, Лобачевского, Колмогорова… Я уже перестрадала к тому времени страшное для меня решение: к теории физики и точным наукам, скорее всего, уже никогда не вернусь – наука не терпит совместительства.

…А я уже знала почти наверняка, что никогда больше не смогу испытать вновь божественное состояние погружения в ясный и чистый мир математической логики и абстракций, – а это, истинно говорю, давало столько ощущений, столько пищи для души и ума, что передать словами просто невозможно. И как всё это помогало жить! Тряская вязкость, зловещая скука повседневщины вдруг отступала, и будто вырастали крылья, дышалось легко и свободно, мечталось сказочно…

Когда кончились и эти книги, продала пальто (семьдесят), сапоги (пятьдесят), заложила в ломбард колечко (ещё тридцать). Всё. Больше продавать нечего. На работу хожу в брюках и лыжных ботинках. А что – если хотите, хиппую. К такому наряду вполне подходит куртка, даже зимой. Так что всё в порядке.

Но и это ещё не всё. Была и такая, чрезвычайно щекотливая статья расхода:

– Оль Николавна…

– Что тебе, Лиль? – Кузя сопит, украдкой стреляя глазами, не подслушивают ли?

Далее следует душераздирающий рассказ о грядущем приезде очередной пятиюродной тётушки, конечно же, из-за границы и о мифическом дне рождения… Ну и прочая развесистая клюква… Вот, наконец, доходим до главного – кто бы дал денег?

– Сколько? – ставлю вопрос ребром.

Однако именно на этом месте у Кузи и начинаются дикие сомнения. Идти или не ходить вовсе… С одной стороны, дарить нечего, в другой – всё-таки родственница в кои-то веки…

– Мне так неудобно, правда… – бормочет она.

Ясно, пятерик, не меньше.

– Так сколько?

– Хотелось бы… духи что ли…

Опс. Это уже десятка!

– Знаешь, я пока не наследница Ротшильда по прямой.

– Да нет же, маленький такой флакончик. Ну, пробные душочки такие вкусненькие. Нюхали?

Что-то больно знакомые интонации начинают звучать – «кефирчику хочешь?»

Кончалось это вымогательство обычно так:

– Ладно, вот пять рублей, больше нет.

– Ой, спасибочки… – И убегает.

На следующий день спрашиваю у благоухающей ландышем Кузи:

– Ну что, понравились твоей тёте духи?

– А у меня нашлась хорошая книга…

Смотрит прозрачными от избытка искренности глазами. Я же думаю: опять Норе придётся отдавать десятку из зарплаты…

В детдоме была очень приличная библиотека – книгами обеспечивали шефы. Но книги растаскивались регулярно, их просто крали и продавали. Библиотеку грабили ночью, грубо взламывая дверь. И отвечала за это ночная. То есть Нора… Была ещё и ночная нянечка. Которая должна была сидеть на диване у входной двери, но она после десяти уже куда-то законопачивалась, и ровно до подъёма её уже нельзя было найти. Потом вдруг появлялась – как раз к приходу воспитателей. Она довольно безразлично смотрела на то, как малышня, встав до подъёма, уметалась на гульки, бурча себе под нос одно и то же:

– Ну, куды вы прётеся…

Она прекрасно знала, что её не уволят. Дураков сидеть ночами за восемьдесят рублей, и, правда, не было. Кроме того, работа была опасной. Детский дом ночью фактически открыт. Дверь висела на болтающихся петлях, единственный доступный телефон – в кабинете директора, его забирали в десять часов и выставляли для всеобщего доступа только в семь утра. В медпункте телефон обычно сломан. Ближайший автомат – у метро. Когда я сказала об этом Людмиле Семёновне, она, улыбнувшись своей традиционно безразлично-ласковой улыбочкой, успокоила меня:

– Милочка вы моя, эти дети живучи, как кошки! Ничего с ними не случится. А случится, так подождут до утра. – И, тряхнув ключами в кармане белоснежного нейлонового халата, небрежно-элегантно наброшенного поверх югославского модного костюма-тройки, быстро пошла прочь.

А в кармане, кроме ключей, она носила ещё и упаковок десять различных лекарств. Если кто-нибудь из детей жаловался на плохое самочувствие, она, будучи по совместительству врачом, назначала без всякого осмотра: принять таблетку и полежать. Все без исключения недомогающие получали аспирин и аминазин, непослушных тут же отправляли в медпункт, где медсестра немедленно делала укол магнезии. Это был очень болезненный укол, и многие, «полечившись» таким способом, старались на глаза «дирюге» не попадаться. Я тогда ещё весьма смутно представляла, сколько «хронов» в результате такого метода лечения образовалось в нашем детдоме! Больных, ни разу не лечившихся всерьёз от своих запущенных заболеваний. Что же касается вымогательств, то Людмила Семёновна не только не видела в подработках таким способом ничего дурного, но и поощряла, своими методами, это постыдное дело. С ней был солидарен и завхоз. Если работа предстояла серьёзная – типа разгрузки машины, то воспитанники торговались всерьёз, тут конфетками не отбудешь – новая куртка, импорт, китайские мячи для тенниса…

Склад, на котором отоваривался детдом, имел умопомрачительный ассортимент – там были даже шубы из натурального меха и золотые кольца… Если денег, определённых сметой, не хватало, просили у шефов. Отряжали пяток самых милых первоклашек, разучивали с ними речёвки и бессовестно давили на жалость – шли в кабинет высокого начальства поздравлять с праздником или днём рождения. Дешёвый метод работал безотказно – около десятка шефов-богачей (заводы, гостиницы) щедро одаривали детдом всем, что ни попроси. Вот только каким-то странным образом, слегка обозначив выдачу, завхоз и кастелянша куда-то эти ценные вещи втихаря «перескладировали». А те немногие хорошие вещи, всё же выданные детдомовским детям, вскоре куда-то бесследно исчезали – после очередного дежурного «шмона».

Так что отнюдь не респектабельно выглядели наши дети на деле – по бумагам буквально купающиеся в роскоши. Конечно, списания в такой ситуации проводились часто и охотно. А списанию подлежало всё – даже новый японский цветной телевизор. Приученные к вымогательству, детдомовцы, особенно старшие девочки, считали попрошайничество делом совершенно безобидным. Когда же мне открылась эта неутешительная картина в полной мере, я, прекратив выдавать даже в экстренном случае трюльники и пятёрки, решительно и жёстко сказала:

– Кому нужны карманные деньги (все дружно заорали – «мне!»), тот может их заработать своим трудом.

– Нууу… – разочарованно и недовольно взвыли они.

– А что так? Давайте создадим бригаду по ремонту школьной и детдомовской мебели и починке разных поломок. А деньги, положенные по смете для этой цели, я попрошу Людмилу Семёновну перечислять в фонд отряда. Откроем специальный счет в банке, назначим своих финансистов. Вот вам и честные трюльники. Ну, как?

– Деньги? В банке? – изумилась Кира. – Не разрешат всё равно.

– Почему так думаешь?

– А у нас уже был два года назад воспитатель, он тоже хотел сделать у нас в дэдэ мастерскую, так дирюга такой вой подняла! «Сироты не должны работать!»

– Так и сказала?

– Так и сказала. Говорит, что нам итак всё дают. А что – «дают»? Может мне другого чего хочется?

Мне это показалось, по меньшей мере, странным – неужели лучше развращать детей подачками и унизительными «благодеяниями»? А кто потом, во взрослой жизни будет выдавать им трюльники и пятёрки по каждому поводу? Дети привыкают к халяве быстро. Что, так и ходить всю жизнь в «сиротках»? Я сама видела человека, ему было хорошо за тридцать, вполне здорового и неглупого, который на голубом глазу просил буквально подачек, ходил по различным инстанциям и вымаливал для себя послабления, по сути, те же подачки, потому что он… бывший детдомовец!

– Работать? Да вы с ума сошли! – вскинулась Людмила Семёновна. – Вот, смотрите! – Она достала толстую папку. – Видите распоряжение? Вот все подписи… Работать ради денег они не должны. Не должны! Понимаете?

– Но неужели лучше, честнее, добрее подавать им вечную милостыню?

– Это не милостыня, а забота и опека со стороны общественности, благотворительность, понимаете? Давно забытое понятие.

– Детям не благотворительность нужна, а социальная адаптация в нашем неласковом мире. Они должны, как и все другие граждане, жить своим трудом, а не из милости. Потому что милость, благодеяние сегодня есть, а завтра могут и закончиться. А детям жить как-то и дальше надо. Они должны быть независимы.

– Я говорю вам русским языком – общество не оставит их своей заботой.

Поделилась своими печалями с Норой.

– Да. Это мне хорошо известно, – сказала она, обнимая меня за плечи. – Первые годы только и таскала целые сумки сюда – то одно, то другое дай… Вечно они всё теряли… И к себе водила на праздники. А сейчас забывают здороваться. Вот так.

– Я не об этом.

– Об этот вы будете думать потом – когда столкнётесь с черной неблагодарностью всерьёз, тогда и заденет до печёнок. Воспитатель в их представлении – человек, не имеющий права даже на собственное настроение, о кошельке речь вообще не идёт… В любой момент могут «попросить», а отдавать и не подумают. Зачем? «Вы ж зряплату получаете!»

Да… Магическое слово «зарплата». И правда – «зряплата», всё равно от неё ничего не остаётся. А Нору было жалко. Мягкая, кроткая, безотказная, интеллигентная воспитательница – не для нашего дэдэ. Но она почему-то отсюда не уходила. Что её здесь удерживало – не знаю. Её унижали часто и охотно все – и дети, и админы. И это было странным. Даже Татьяна Степановна могла рассчитывать на более душевное отношение к себе. Но только не Нора! Мне иногда начинало казаться, что в этой среде, где извращены все изначальные нравственные понятия – о благородстве, чести и долге – является некой доблестью унизить, обидеть, плюнуть в чистую душу, обмануть… Здесь это делалось легко и без всяких угрызений совести. Деликатные, неагрессивные люди здесь вызывали, в лучшем случае, ехидный смешок за спиной, в худшем – откровенную ненависть и отвращение. Это были закланные «овцы», которых надобно «ободрать» или «задрать». Именно для этого они и существуют среди «волков». «Добреньких» глубоко и искренне презирали, но при этом не упускали случая выколотить из них всё, что только можно было. А когда выколачивать уже было нечего, над человеком, щедро преломившим с ними «хлеб свой» и доверчиво открывшим свой, не очень толстый, кошелёк, открыто издевались – вот и вся «благодарность»…

Откуда это шло? Что за общество здесь формировалось? Возможно, они инстинктивно ненавидели тех, кому не хотели в жизни подражать? Беззащитность, неспособность за себя была для них глубоким пороком. Отсюда и шла, наверное, избыточная наглость детдомовцев. Из этих детей вполне могли вырасти грубые, жёсткие, пробивные люди, если бы… Но всегда, вопреки бытующим здесь нравам, приходили в эту «юдоль греха» неформатные воспитатели – и что-то в жизни детей, пусть не всех, конечно, а лишь некоторых, начинало меняться. Как-то разговаривали с Матроной на эту тему.

Говорит:

– Верно, воспитатель – мученик, назвался груздем, так и полезай в кузов… А Норе давно пора отсюда уматывать. Она хочет с ними по-человечески, а надо бы – по-людски.

– Но здесь все поставлено с ног на голову, – неловко защищаю я Нору. – Как она может, с её мягким характером, эту систему переломить? Дети ведь уже порядком развращены.

– Полное государственное обеспечение кого хочешь развратит.

– А как тогда быть? Ведь пока они маленькие, им должны давать. А кто даст, кроме государства?

– Гуманизм такого рода имеет свою теневую сторону, – говорит Матрона серьёзно и раздумчиво. – Вижу, что и вы от Норы недалеко ушли. Ничего плохого не хочу сказать. Дети сталкиваются с проблемой, которую за них уже решили: надо ли платить за блага, которые ты потребляешь? Система диктует – нет, не надо. Тебя уже ограбила судьба. Так что поскорее их довести до выпуска – и на завод, к станку. Вот там уже пусть работают, отрабатывают свой кусок.

На что я активно возразила:

– Извините, неувязочка есть – они ведь не так воспитаны, чтобы честно работать и зарабатывать. Они и дальше будут требовать «дай, дай!». Мы же не учим их активному образу жизни. И потом, почему – «на завод»? А если кто-то имеет способности и хочет учиться в институте?

Матрона шумно выдохнула и раздраженно сказала:

– Бросьте вы, ей-богу… Неглупый человек вроде… Стране столько учёных уже давно не нужно. Рабочие руки нужны. Интеллигентов и без этих ублюдков хватает.

– Мне всегда казалось…

– Бред.

– Это вы мне? – буквально оторопела я.

– Вот-вот! Именно вам. Чем меньше вам будет казаться, тем твёрже вы будете стоять на земле.

– Но это же ненормально!

– Нормально то, что делает большинство. Именно так, норма – это практика.

– Но есть же объективные, вечные нравственные ценности!?

– Где? В учебниках, классической литературе? – Она зло ухмыльнулась краем рта. – И мой вам совет: поменьше на эту тему вообще говорите. А то…

Она замолчала, словно размышляя – стоит ли продолжать говорить дальше. Вообще-то, Матрона любила давать советы. На то и ведущий воспитатель.

– Что… то? – неуверенно допытываюсь я, уже весьма сожалея, что вообще ввязалась в этот двусмысленный разговор.

– А то вас саму сочтут ненормальной, – чётко, с напором сказала она. – И в этом, поверьте уж опытному человеку, приятненького будет очень мало.

– А что… бывают эксцессы? – нерешительно спросила я. – Правильнее спросить – а бывает ли без эксцессов?

Потом мы к этому разговору всё-таки вернулись.

Глава 11. Кто такой Пушкин? Спросите у Пушкина

«И это пройдёт!» Да. Всё тяжёлое, злое когда-нибудь проходит и кончается, к середине декабря закончилась и «психушечная» полоса в нашей жизни. Стали постепенно возвращаться в отряды наши «излеченные» бесенята – и вновь повеяло уже порядком подзабытой романтикой бегов.

– Вот и покатитесь на исходные позиции, если вовремя меры не примете, – предупредила меня опытная Матрона.

Как в воду глядела! Коллектив снова на грани кризиса.

– Мы счас!

Вопль в пространство, ни к кому, собственно, не обращенный. И уже куда-то, мимо меня, понеслись. Я – будто пустое место. «Какой-то отряд, воспитатель… А пошли все!» Таков итог первой четверти. Вдохновители вольготной жизни не находили применения избытку энергии, буквально фонтанировавшей в этом возрасте. Что же делать? Самое простое: баскетбол в спортзале. Попросила шефов привезти четыре щита – два в спортзал, два – на площадку за детским домом. Пока хоть это. Своеобразный громоотвод…

Спортзал находился в подвале, рядом душевые, которые почему-то бездействовали. Дети мылись кто как – чаще на этаже в умывалке – «по частям» или садились в поддон для мытья ног, там было пять-шесть сантиметров глубины. Когда я спросила у Людмилы Семёновны, почему нельзя детей мыть в душевых, она так на меня посмотрела, что мне стало просто стыдно за себя – чего-то очень важного я так пока и не поняла.

Ну вот, у нас есть баскетбол, и это отлично. Мы носимся по спортзалу до седьмого пота, а когда надоедало забрасывать мяч в кольцо, просто играли в вышибалу или штандор. Азарт был просто бешеный. Потом едва добредали до умывальника и, кое-как поплескавшись под краном, падали мои ребятишки в постель, засыпая мертвецким сном, едва голова касалась подушки. Конечно, я понимала, что эта примитивная мера «укрощения гормона» временна. Вскоре им надоест баскет, так же, как надоело лото и многое другое, чем они поначалу всегда очень активно интересовались. И тогда снова надо будет что-либо придумывать… В практике нашей полезного было не густо. Ничего толком мне не могли посоветовать. И это было мало понятно. Ведь каждому, кто сам воспитывал детей и не забыл ещё своё собственное детство, вполне должно быть ясно, что такое подростковый период. Как трудно, болезненно переживают многие дети особенности этого возраста. Особенно трудно взрослели мальчики.

Так получилось, что девочки в моём отряде (восьмой-десятый класс) уже частично одолели этот «переход», самое трудное позади. Теперь у них были новые заботы: они чётко знали, чего хотели и к чему стремились – по части своего естества. И у каждой была своя чёткая стратегия поведения. А вот пацанята от двенадцати до четырнадцати, а таких у нас большинство… Это что-то…Зверушка в человеческом облике. Они во время своих «игр» так орали иногда, жуть… Садизм процветал во всех формах.

Обострённый интерес к противоположному полу (и у мальчиков, и у девочек) был с самого раннего возраста. Ещё и потому, что в дошкольном детдоме они все спали в одной спальне, умывались в одном умывалке, на горшки ходили тоже в одном помещении. Да и купали их всех вместе. Так было проще за ними следить. Но в том нежном возрасте ими двигало всё же больше любопытство, если и затевали «групповуху», то неосознанно, как некую запретную игру. К влюблённости это не имело отношения. А вот теперь они все без исключения, на всякую провокацию реагировали крайне остро. В дошкольном детском доме любовь у них, тоже, конечно, была. Многие уже со средней группы (три-четыре года) разбивались по парам и очень серьёзно к своему «браку» относились. Они так и говорили: «моя жена», «мой муж»… Именно – жена, муж! А не жених и невеста – тили, тили тесто…

У детдомовцев рано появляется сильное, возможно, подсознательное желание обзавестись семьёй. А семья – это, в первую очередь, надёжная половина. Многие сразу после окончания восьмого класса пытались свить себе гнёздышко, но браки эти были недолговечны, до первой беременности или ребёнка… Романтика, задавленная бытом, к которому, естественно, они совершенно не были готовы, быстро заканчивалась – кончался и ранний брак… Часто весьма драматически. Молодая мама одна с ребёнком на руках, многие в такой ситуации отказывались от своих детей.

Порочная цепочка продолжалась… Позитивного опыта жизни в семье у них практически ни у кого не было, а если и был, то – чаще весьма негативный, и то, что они помнили из своего домашнего детства, мало могло помочь в деле семейного строительства. Я уже понимала, что без этой стороны в деле воспитания не обойтись – для будущего мы их растим, а не для того. Чтобы до пятнадцати лет продержать «в режиме», а потом, послав на «не престижное» производство, забыть о ребёнке навсегда. А что они там очень быстро сопьются – так и что? Кому жалко «ублюдков»?

Снова путь мой к Матроне – за советом. Да и дети у неё по возрасту ближе.

– Про это? Даже и не заикайтесь! Ваше дело отвлекать и наказывать, если не отвлекаются. Понимаете?

– Но ведь семья же…

– У них не бывает семей! Понимаете?

– Как это?

– А так. И это даже лучше. Они неполноценные.

– Простите… Как это… не полноценные? Да, согласна, есть много запущенных детей, педагогически запущенных… Так они же в этом не виноваты! Я уверена…

– Вы и года ещё не проработали с ними, а я – третий десяток лет на этой работе. Понимаете?

– Ну да.

– Нынешний контингент не способен создавать семьи. И это к лучшему. Естественный отбор, если хотите… Выживут достойные!

– Ужас что вы говорите, – не верю своим ушам я.

– Оно и лучше, когда не встает у Ваньки встанька.

– Но они ведь рожают!

– А вот этого, если вдруг такое случится, и не надо бояться. Главное, чтобы не в детдоме. Пока ещё наше общество не готово к открытию яслей при детдомах. Хотя бы акушера имели, и то неплохо было бы.

Тут у меня просто трясучка началась от возмущения.

– Но это вандализм! Девочке тринадцать-четырнадцать лет, и аборт…

– Кто вам сказал?

– Нора говорила, что в прошлом году делали трём девочкам. Они же потом, вполне возможно, не смогут стать мамами.

– Нора ещё не то расскажет. Вы только её слушайте. Ей-то чего возмущаться? Она ночная, значит, она и несёт ответственность, ведь не на уроке математики они детей делают!

– Разве вопрос в том, в чью смену это случилось? – пытаюсь вывести разговор на позитивное направление. – Что может сделать ночная? Детей надо воспитывать системно, за каждым не углядишь, сторожа на сутки не приставишь. Чтобы ребеночком обзавестись, много времени не надо. А вот привить чувство ответственности за последствия своих поступков – не помешало бы.

– Я и говорю – наказывать. Застукали кого с кем – наказать, не отходя от станка. Тогда у них правильный рефлекс появится, бояться будут.

– Мне Нора рассказывала, что два года назад одну девочку, которая подверглась групповому изнасилованию в стенах своего же детдома, поставили перед линейкой и отчитали – так она потом из окна выбросилась… Это ведь было?

Матрона долго молчала. Потом сказала твёрдо и даже сурово:

– Я тоже тогда была против. Это Валька настояла, твоя предшественница. А надо было сразу стерилизовать, как банку, и в другой детдом пихнуть.

– И всё?

– Так обычно и делают.

– А когда выйдут из детдома… Ведь многим и шестнадцати нет! Как жить?

– Это уже их личное дело.

– Только ли?

– Ну… участкового инспектора по делам несовершеннолетних.

– А ребёнок? Они ведь рожают.

– Слава богу, не в Америке живём. Государство у нас богатое. Вырастим – не вы, так я, воспитателей пока у нас есть.

Странное, весьма странное впечатление произвёл на меня этот двусмысленный разговор. Я так и не поняла, искренне она это говорит или иронизирует, потешается надо мной – просто шутит.

Как-то в столовой дали вчерашние котлеты, не всё съели, что ли, не знаю. А в меню было написано: гуляш. Гуляш тоже стали давать. Но после того уже, как раздали котлеты. И теперь остался свежий гуляш, который, возможно, будут давать завтра. Или не будут. Не знаю, почему это произошло. Тут вечно голодный Бельчиков, швырнув свою котлету в раздаточное окно, громко заорал:

– Челаэк хатит есть!

К нему подошла Татьяна Степановна, она в этот день как раз дежурила в столовой.

– Это ты… человек? – спросила она, поправляя очки, не без иронии.

– Ну что вы! Как вааще можно такое подумать?! Это он вас имел… кхе-кхе… в виду! – тут же встрял острый на язык Огурец, очевидно, отчаянно спасая положение.

– Один ноль в твою пользу, – сказала пионервожатая и пошла к раздат-окну.

– Помойкой закуси… – посоветовал Ханурик.

Но кому именно был адресован этот «классический» совет? Однозначного ответа не было. Я вообще не без печали замечала, что по части юмора у меня с каждым днём все больше трудностей. Вот, к примеру, «юмор» с баней. Постельное бельё меняли по субботам, тогда же дети должны были и мыться. Когда пришли ко мне в субботу, я говорю вечером:

– Ну, кто первый мыться? – С соседями договорилась, что ванная будет в течение часа занята.

– А зачем? – говорят.

– Суббота же!

– Мы в дэдэ потом помоемся.

Так и узнала, что моются они в поддонах для мытья ног, если вообще моются… Скрючившись в квадратном корытце метр на метр, по двое – по трое даже, кое-как развезут грязь по телу – и готово. Такая вот «баня». С большим скандалом добилась ремонта душевых. Малышей водили мыться в городскую баню, старших, после одной неудачной попытки, туда вообще не стали пускать.

– Что они там натворили? – спросила я, опять же, у Матроны.

– Что? А вы не догадываетесь? Все краны посвертывали, у ящиков дверцы поотрывали, во всех углах нагадили, как паршивые котята. И это называется – помывка.

Картина впечатляющая… Душевые наши были не в лучшем состоянии. Удивительная страсть – всё крушить! Я скандалила из-за душевых и с завхозом, и с директором. Требовала отремонтировать и разрешить регулярную «помывку» детей здесь, в детдоме.

– Придут солдатики. Вот их и попросим, – уклончиво отвечала Людмила Сергеевна на все мои просьбы поскорее отремонтировать душ.

Солдатики – это шефы из воинской части «три шестёрки». Я сначала думала, что это такое прозвище, возможно, имеющее прямое отношение к специфике их шефства. Но «три шестёрки» оказались обычными цифрами – номера этой самой воинской части. Однако солдатики всё не шли чинить наш душ. А почему, собственно, солдатики должны? Мы ведь и сами могли отремонтировать душевые. Вот и взялись за это дело самочинно. Не дожидаясь указаний и игнорируя запреты.

И вот – первая настоящая «баня». Идём в свой собственный душ – как на торжество, на великое очищение. Первыми вымылись девочки. Полоскались два часа. Постирушки умудрились там устроить. Потом, когда, распаренные и благодушные, они поднимались к себе в спальни – отдыхать, с мальчишками случился буквально шок….

Идут девицы-красавицы по лестнице в чалмах из полотенец и шлёпанцах, сверкая голыми розовыми пятками и умопомрачительно благоухая смесью «земляничного» мыла и духов типа «Лесной ландыш», – а неумытые пацанята, уже караулившие душевые «в порядке живой очереди» вдоль лестницы, раскрыв рты, на них ошалело смотрят…

Теперь очередь мальчишек.

Говорю:

– Заходите поживее. Иначе до ночи не управимся.

Однако младшие жмутся, не спешат бежать в душ. Боятся?

– А можно, мы потом?

– Потом так потом, – говорю я, смекая, наконец, в чём дело.

Не только среди бывших, но и в моём отряде, я это уже знала от ночной, были такие «гаврики» – не гнушались запугиваниями и прочими «средствами», чтобы принудить тех, кто помладше, к «учёбе», так это у них называлось.

Я предупредила, что если кто в душе вдруг станет «резвиться», тут же войду и отстегаю ремнём по голому заду.

– Во даёт! – Гоготали – кто смущенно, а кто и весьма развязно.

– И чтоб всё в душе было в полной сохранности, – даю ещё один наказ я, не сильно, однако, веря в его исполнение.

– Чтоб не пакостничать! – переводит мой наказ на местный диалект Бельчиков, подмигивая Бееву.

Но всё прошло нормально. Баня, как говорится, удалась – не насвинячили. Краны не свинтила, душам шеи не свернули, и «пакости» творить, судя по всему, не творили. И это – прогресс. Но всё же баня их взвинтила порядком. Едва закрылась дверь, как оттуда, из жаркой полутьмы душевых, стали доноситься звуки, весьма отдалённо напоминающие человеческую речь. Осваивали контрастный душ, похоже.

– Зайди к ним и скажи, чтобы так не орали, – посылаю я Беева (он тоже ждёт с младшими).

– Так они там закрылись на щётку, – говорит опытный Беев, а мне ничего другого не остаётся, как надеяться на благоразумие моих воспитанничков.

Минут через пятнадцать-двадцать начинают выходить первые мокрые воробышки. И сразу под фен. Делаем причёски. Кудри у большинства просто шикарные. Шевелюры – мечта. Любой мог победить на конкурсе причёсок без всяких усилий – надо только вымыть голову, и волосы сразу делались «мягкими и шелковистыми»…

– Отчего так истошно визжали? – спрашиваю.

– Здорово было.

– Только смешно почему?

– А не знаем. Просто весело, и всё.

– А может…

– Ой, нет! Ничего такого! Хоть у кого спросите!

Откровенно любуюсь детьми, такие они сиятельно чистенькие! И в который раз ловлю себя на мысли – это я вначале в школе заметила, на уроках, когда разглядела класс: детдомовские дети красивее, особенно девочки. Просто это не всегда заметно, потому что, по сравнению с домашними, они не такие выхоленные и опрятные… Ну и, конечно, они были талантливее домашних – в целом. У каждого почти детдомовца был обязательно хоть какой-то талант – и не только по части взлома замков. Они прекрасно рисовали, лепили, вышивали, шили, выпиливали лобзиком, пели… Голоса у них были просто чудесные. Плюс ко всему этому – шикарные внешние данные, и это были не единицы.

Из детдомовских детей ежегодно вели набор в цирковую школу. Во-первых, среди детей было много «акробатически пригодных» – гибких, лёгких, бесстрашных. Во-вторых, полученные травмы легко «сходили с рук», никто же права не качал. Однако беда была в том, что они свои многочисленные таланты редко использовали во благо. Шили не потому, что нечего носить, а чаще – ради эксперимента. Дадут новое платье – тут же распустят по швам и перекроят. Не понравилось – выбросили. И… требуют новое. Укорачивали одежду так, что трусишки из-под юбок даже выглядывали. В школе, конечно, за такие «формы» ругали. Ну и рост – за месяц-два подросла девушка на пару-тройку сантиметров, и платье уже не годится вовсе. Как – не давать новое? Ходить ведь ребёнку совсем не в чем!

Об их талантах я узнавала постепенно. Получалось так, что они словно стеснялись своей одарённости. Когда обнаружилось, что в нашем отряде столько рукодельниц, я, уже имея опыт ремонта бесхозных помещений, присовокупила к отрядной вотчине ещё и заброшенный «кабинет домоводства», комнату, в которой на той момент стояло пять поломанных швейных машинок и рабочая газовая плита. Машинки нам починил всемогущий «трудовик», муж кастелянши, а для нас – безотказный помощник. Его жена, также сочувствуя нам, выдавала лоскут без счёта. У завхоза удалось выпросить посуду – подарок шефов из «Метрополя». Это был шикарный сервиз на пятьдесят персон, в котором слегка не хватало (до полного комплекта) некоторых предметов. На иных были небольшие сколы, но, в целом, это была вполне пригодная для использования на детдомовских «званых обедах» посуда, причем – красоты неописуемой – на фарфоровых чашках, к примеру, были нарисованы шикарные павлины… Так у нас появилось небольшое автономное хозяйство. Однако эта была епархия девочек. Чтобы мальчикам не было обидно, я тут же пристроила их в подмастерья к трудовику. Он взял пять человек – для начала неплохо.

..Итак, первая баня успешно открыла второй этап в нашей отрядной жизни – на пути созидания своего Дома. Именно так мы определили программу-максимум. Было ясно, что просто «мероприятиями» здесь делу не помочь. Это будет действовать… как мёртвому припарки. Да, сейчас мы учимся создавать Наш Дом. И это для нас – очень важно. Людмила Семёновна, когда я по глупости «озвучила» этот тезис, (не думая, конечно, что мне тут же дадут пряник), впервые на меня посмотрела не просто, как смотрят на глуповатых, наивных, но всё же полезных в чём-то людей, а как на некий предмет, необходимость нахождения которого «здесь и сейчас» уже начинает вызывать большие сомнения. Баня, может быть, не меньше, чем первый наш отрядный «Огонёк», значительно продвинула нас на этом поприще – ближе к заветной цели. Один проход по коридору моих, прошедших «очищение», воспитанников, чего стоил! Это можно сравнить разве что с проходом номинантов международных кинофестивалей по красным ковровым дорожкам, не меньше!

Мальчики, сиятельно чистые. Построились парами для пущей важности – ведь идёт демонстрация! Гордо и независимо шагают на свой этаж. А возможно, так шествовали триумфаторы в Древнем Риме… Фурор был полный. Сбежались смотреть на моих чистюль, наверное, все обитатели детского дома.

И комментарии:

– Сари-ка! Огурец весь блестит!

– А Пучок аж вспотел…

Это, искренне удивляясь, восхищались малыши, впервые наблюдая своих мучителей-вымогателей такими мирными и благодушными.

– Ой-ёй…ктой-та?

– Сарите, это ж Бельчиков!

– На башке чего?!

На голове у Бельчикова пышнейшая шевелюра. Обычно – висят или торчат в разные стороны сальные грязные патлы, дико спутанные и такого серо-буро-малинового цвета, что не сразу поймёшь – кто это, шатен или «мурлон блондон».

– Крррасавец!

– Ага, точняк.

Мальчики шествуют, торжественно неся банные принадлежности, а за ними – течёт всё увеличивающаяся толпа любопытных. Потом удивлённо наблюдают, как мои чада развешивают для просушки мочалки, полотенца, носки и всё такое… Моя душа готова немедленно воспарить от счастья. Чудо-детки! С кем поспорить?

Ну, а когда пришёл час отбоя, и они смирно и чинно улеглись в чистые постели, такое неописуемое блаженство проступило на их сияющих, ослепительных мордуленциях, что просто «полный финиш»! Так сказал бы Огурец, если вообще захотел бы откомментировать эту ситуацию – он также как и все остальные, блаженно и молча возлежал на чистых простынях… По столь торжественному случаю нам выдали совершенно новое, замечательное постельное бельё – арабское, в специальных полиэтиленовых упаковках (как теперь дают в поездах дальнего следования). Вензелёчки, кружавчики-рюшики… Как такое дорогое постельное бельё попало в детдом? Ума не приложу. Странным было и то, что в комплектах уже не хватало то наволочек, то простынь, а то и пододеяльников. Недостачу нам тут же восполнили обычным бельём, и это праздника не испортило. А когда я, много позже, всё-таки спросила у Людмилы Семеновны, не завелись ли у нас среди шефов арабские шейхи, то получила, конечно, в ответ очередную «Джоконду» на губах и невнятную, однако, вполне универсальную скороговорку – «трудные дети, трудные»… Понимай, как знаешь! Дети попасть на склад никак не могли – дверь металлическая плюс две сигнализации. И даже если бы они там вдруг оказались, то не стали бы «раскоплечивать» красивое бельё, брали бы пакеты целиком. Так это дело и осталось «покрыто туманом».

..Тогда же, после первой бани, пройдя тотальное «очищение», наш отряд заразился новой для них игрой – интеллектуальной почемучкой. Познания о мире у них были весьма своеобразными. Они знали очень много такого – о теневой стороне нашей жизни, чего многим взрослым не узнать за всю свою длинную жизнь. Но в некоторых вопросах «общекультурного плана» они были просто папуасами.

Вот типичные диалоги на обследовании в психиатрической больнице:

– Кто такой Пушкин?

– Писатель.

Одобрительно:

– Молодец.

Гордо:

– А то.

– Ну а что написал?

Насмешливо (такая большая тётя, а не знает!):

– Книжку!

– А какую?

– Ну… про кота и рыбку… Не читали что ли?

Или ещё вот:

– Какой строй в нашей стране?

(Всё время этот вопрос задают – что они этим хотят сказать?)

– Хороший, – нейтрально отвечает, на всякий случай, полагаясь лишь на интуицию, испытуемый.

– А как-нибудь он называется?

– Ага, Советский Союз.

– Откуда информация?

– Так на футболе…

– А в других странах?

– Что? Футбол?

– Нет, строй. Как называется?

Долгое размышление, потом догадка – и далее следует универсальный ответ:

– А в других… немецкий.

Ну, понятно, есть «наши», а есть «немцы» – то есть те, кто «не мы»…

Всякого рода ликбезы теперь у нас были в большом ходу. Начали с организации «пресс-центра». Ровно месяц мы готовили это чудо-мероприятие. И вот пришёл торжественный день – у нас первое заседание, а точнее – первая «встреча в верхах». Посреди отрядной – журнальные столики, украшенные пёстрыми флажками по центру. А рядом с флажками стоит табличка – на ней название страны, которую представляет «поверенное лицо». Народу к нам в отрядную набилось тьма– тьмущая. На этот раз явились все – и те, кого пригласили, и те, кого и вовсе не собирались приглашать. Гости явились за час до начала – чтобы занять лучшие места и просто поглазеть, что и как у нас деется. О нашем отряде уже ходили не только слухи, но и легенды.

Первый ряд отвели первоклашкам – усаживая гостей, я, от волнения, конечно, не от тупости, вдруг перепутала текст, который про себя всё время повторяла, и брякнула с перепугу:

– Дорогие азиатские друзья! Наши первачки из младших отрядов рады приветствовать вас…

А в это время настоящие «гости из азиатских стран» – мои первоотряднички, стояли в коридоре и валились на пол от смеха, запутавшись в сари из штор и роняя тюрбаны из шарфов и полотенец…

Я выглядываю в коридор, испускаю устрашающее шипение:

– Тишшшшше! Перестаньте же, наконец, так хамерически гоготать!

Хохочут ещё громче… Вот противники! Возвращаюсь к гостям и, собравшись с мыслями, объясняю довольно внятно: с какой целью и кто к нам в детский дом, что у речки Таракановки, пожаловал с высоким визитом. После этой краткой взволнованной речи даю отмашку: и тут же под звуки марша (включаю проигрыватель), торжественно входят «представители иностранных государств». В шок ввергнуты поголовно все. Кое-кто из первоклашек куксится, хочет заплакать… Но приём идёт своим чередом:

– Хау ду ю ду!

– Хэлло!

– Салям алейкум!

– Хинди-руси бхай-пхай!

Это «гости из азиатских стран» приветевуют нас, якобы хозяев… Бельчиков возглавляет шествие – на нём зеленая штора, оконная занавеска и лента – всё это изображает национальное одеяние главы правительства Конго… Огурец обмотан покрывалом, на голове вышитая тюбетейка… Другие не менее живописны. Рассаживаются, при этом политес во все стороны: битте… плиз…силь ву не плевать… Убийственное зрелище. Расселись, наконец. На журнальных столиках появляются бутылки с лимонадом, на них наклеены иностранные этикетки… – подарок из «Метрополя»… Высокие стаканы из тёмно-коричневого стекла с полосатыми трубочками… Эта деталь интерьера казалась едва ли не самой привлекательной – на стаканы глазели все, особенно когда них щипчиками стали раскладывать лёд.

Когда узнали, что «азиаты» будут пить «виски» отбоя от желающих попробовать себя в роли посла не было отбоя. «Виски»! Да ещё та-а-аких стаканов! Пока я, для разминки, сообщала занимательные подробности из жизни той или иной страны, «послы», совершенно позабыв инструкции и не обращая никакого внимания на мои косые угрожающие взгляды, продолжали возбуждать всеобщую зависть, шумно заглатывая через трубочку «виски» – лимонад со льдом, иногда за моей спиной обливая друг друга на манер слонов (успешно используя трубочки вместо хобота). Или аппетитно хрустели льдом – мы специально заморозили целый поднос ледяных кубиков.

Однако послам всё же приходилось время от времени прерывать это благостное занятие и отвечать на вопросы «уполномоченного представителя дружественной державы». Получалось иногда весьма забавно (переговоры, легко догадаться, велись по заранее составленному сценарию, который следовало выучить наизусть и ничего не перепутать).

И вот что получилось:

– Ессссс… – Посол, не в меру увлёкшись прохладительным «виски со льдом», забывал текст или просто не слышал обращенный к нему вопрос, тогда его незаметно пинали под столом, вдруг выдавал:

–. Господин Николь, так вы, и, правда, такого мнения?

Опять молчание, сопровождаемое бульканьем «виски». Интервьюируемый, допив второй бокал, делает вид, что сильно закосел – закатывает глаза, откидывается на спинку стула и храпит… Когда же ему (незаметно) дают более увесистый пинок, он вдруг спохватывается и говорит примерно так:

– Ну да… Обстановка… как её… ага… оставляет напрягаться протяженной!

А вопрос должен был быть таким: Какие виды спорта популярны в вашей стране?

Был у нас и литературно-музыкальный ликбез. Для начала принесла в отрядную кое-что из домашней фонотеки – сказки, инсценировки. Мои дочки сами отбирали самые веселые и добрые пластинки. Причем – не без споров. Перчинка хотела, чтобы мы обязательно начали с «Калош счастья», а Баловная Старичинка – в «Маленького принца» и «451 по Фаренгейту». У них вообще-то было слишком разное представление о смешном.

Кстати. Они по-разному критиковали и мою работу. Если Перчинка советовала мне больше животных держать в отряде, то Старичинка критиковала на не строгость обращения с детьми. Как это – жить без строгого распорядка? У них-то самих все дни по минутам расписаны. Они, бедняги, всё ещё полагали, что «строгий режим» – это удел если не всех, то многих домашних детей. Да, они были послушными естественным путём, без принуждения – и это очень облегчало мою жизнь. Я ведь их никогда не наказывала за неисполнительность. Правда, старшей иногда доставалось, и крепко, за «инициативу» – когда творог или булки за окно выкидывали (на корм какой-то воображаемой нечисти), ну и всё такое…

От своих детей я всегда требовала ясного понимания того, что им предстояло делать. Потом, уже, став взрослыми, они вполне оценили эту небесполезную привычку – беречь время и не тратить его на «пробы» и «ошибки»… Это умение надо закладывать в детстве – учить распределять своё время, а также – беречь чужое. Трудно, особенно человечку невзрослому, сотворить нечто полезное в жизни, не умея организовывать себя и свою деятельность. Такой неумёха легко озлобляется на весь свет, становится нытиком… А виноваты кто? Правильно – школа и родители. Потому что не научили этому вовремя.

Что же касается моих первоотрядников, то многие из них росли на глазах в день по сантиметру – и не только в интеллектуальном плане. Особых похвал заслуживал Огурец. Он был просто академиком в моём отряде. Знаний у него, конечно, тогда было негусто, но природный ум и свежий взгляд на вещи помогали ему иной раз такие умопомрачительные версии выдвигать, в частности, на предмет внешней политики, что я только и могла что – сесть и ахнуть. Вот как-то он выдал свою версию возникновения фашизма:

– А знаете что… – сказал он, как обычно, высоко запрокидывая огурцеобразную голову, – если фашизм когда-либо снова и будет на земле, то это будет совсем не нацизм.

– О как, – говорю я, не совсем понимая, куда он клонит, тоже что ли Ницше начитался? – Но неофашисты в Германии уже есть.

– Ага, есть. Так я про других фашистов, – серьёзно глядя на меня и ероша свой длинный белёсый чуб. – В Германии был нацизм, а теперь это будет международный фашизм. Ну… такой черный интернационал… Понимаете? Когда империалисты всех стран соединятся под одним знаменем и начнут всех притеснять к земле…

– Допустим. Ну и?

– А чтоб обмануть всех половчее, они не будут про уничтожение народов низших рас говорить, а станут лапшу вешать про благодеяния и взаимопомощь… И все будут их благодетелями считать.

– Гм… Возможно. Ну, где же фашизм?

– Вот как в нашем дэдэ – понимаете? Одни сверху – другие под ними.

– Ну что ты мелешь! Причем здесь это? – сержусь я. – Всё, не буду давать газеты.

– У нас есть высшие, и есть шестёрки. – Тут он громко засопел своим гайморитным носом. – Просто вы ещё не всё знаете… Старперша говорила, что Троцкий был гением… и что его когда-нибудь отмоют… Понимаете, куда это идёт?

…Когда я шла домой, думала вот о чём: не так уж абсурдно то, что сказал наблюдательный Огурец.

Новый фашизм…

Если он когда-нибудь и будет, то подкрадётся незаметно, «в мягких тапочках» демагогической болтовни о гуманизме. И здесь это уже сейчас видно.

Глава 12. Колпак наш треугольный…

К нам часто захаживали доброхоты, появились также как-то в детдоме и студенты из педучилища.

– Мы, – говорят они, – пришли, чтоб сказку сделать былью.

Это у них такая манера была – изъясняться преимущественно метафорично с непосвященными.

– А кто вы, простите, такие? – спрашиваю не без досады (пятые уже за этот месяц «преобразователи природы» детдомовских душ).

– Новая педагогическая волна.

Ну и катилась бы дальше эта волна… Однако послать их подальше нельзя – мы обязаны принимать всех добровольцев – такое внутреннее распоряжение: укреплять связь с общественностью. Студенты так и объяснялись – всё больше гиперболами да метафорами…

– Соберите детей. Мы им сейчас объявим программу мероприятий.

Ха! Меня эти активистики уже начинали бесить: соберите детей! Будто это спички из коробка рассыпались… Надо признаться, я вообще весьма ревностно относилась к таким вот вторжениям в нашу отрядную жизнь. Моими детьми – и кто-то будет командовать?! Девушки из педучилища нам ровным счётом пока ничего плохого не сделали, а я их уже невзлюбила, обозлилась на них, не знаю почему, в общем, была настроена против них, и крайне враждебно.

– Может, сами сходите к ним с комнаты? – предлагаю компромисс.

– А где это? – без всякого энтузиазма спрашивают студенты.

– На спальном этаже. Третий и четвёртый. Начинайте с третьего, – холодно сказала я, давая тем самым понять, что никуда сломя голову не побегу.

– Зачем?

– А вам так проще будет найти с ними общий язык. Однако сначала я всё же хотела бы выяснить, как и чем вы хотите увлечь наших детей.

Девушки просияли – они, похоже, вообще не заметили особых интонаций в моём тоне, что меня ещё больше раззадорило.

– Всё продумано до мелочей, – говорит одна (она у них, похоже, старшая). – Мы хотим организовать группу «Поиск».

– Поиск?

– Ну да, «Поиск».

Девушки снисходительно смотрят на меня – вот! Замечательно. Нам только поиска не хватало!

– Вы знаете, сколько у нас бегунов отряде? С кого вы собираетесь начинать?

Добродушно смеются.

– Да мы не ваших бегунов будем искать…

– Не наших? А чьих ещё? Вы же в мой отряд пришли. Ну, знаете ли… Мы вряд ли договоримся.

– Мы будем искать героев Великой Отечественной войны, а также их родственников. Это проверенное мероприятие – развивает у детей чувство патриотизма.

Я молчу. Теперь во взгляде девушки, которая, предположительно, старшая, сквозит явное разочарование – ну что с такой тупой воспитательницы взять?

– Герои войны – это замечательно, – говорю, наконец, я. – Но, боюсь, наши ребята не проявят должного интереса к этой затее.

Тщедушная фигурка будущей учительницы превратилась в вопросительный знак. Такое престижное мероприятие – и вдруг «без энтузиазма»?

– Да вы просто не в курсе! Все дети без ума от этой игры!

Она снисходительно улыбается и смотрит по сторонам – нет ли кого поблизости, более понятливого?

– Наши дети вне конкуренции – они «без ума» по определению, – строго говорю я.

– Как это? – говорит она, подозрительно прищурившись.

– Они даже не знают, когда эта война была. Понимаете? Кого они будут искать в таком случае? А вдруг найдут вовсе не героев или не тех героев?

– А… такое возможно?

– Ещё как! Притащат вам внучатого племянника Дмитрия Донского или троюродного брата Александра Невского. Или внебрачного сына генерала Власова. Что вы тогда в своём училище говорить будете? Скандал получится. И практика вам не зачтётся, – наугад предрекаю я.

Однако попала в точку.

– И точно, не зачтётся. Нам нужно срочно написать реферат по защите Москвы на свежем материале…

Так вот оно в чём дело!!!

– К тому же, из нашего района, насколько мне известно, всех ветеранов последней войны давно уже вывезли. Так что искать нечего и некого.

– Куда… вывезли?

– Кого куда. Кого на север, а кого на юг, вполне возможно, что некоторые попали на запад или на восток, – нагло вру я на тему местечковой истории.

– А, понятно! Это вы про… диссидентов что ли? Про Магадан или Воркуту?

– Совсем не обязательно, – объясняю я популярно. – Кто-то попал в Сочи, или на Кавказ, в Минводы… Короче, у кого какие показания.

– Ой, спасибо, что предупредили! – радостно благодарят меня студенты и тут же спешно уметаются.

Однако через неделю пришли другие – из хорового училища (видно, мода на детдома началась или в «Литгазете» опубликовали про сирот и пользу благотворительности). Но я уже их не боялась. Просто надо сразу выяснить – что надо.

– Мы тут концертик приготовили. Мы споём, потом они. Так и познакомимся, – говорят весёлые ребята.

– Хорошее дело, – совсем успокаиваюсь я, эти хоть никуда с нашей территории детей не поведут.

Собрались в актовом зале. Артистки взошли на сцену, в зале жидко зааплодировали. Главная жестом попросила тишины. И тут они начали строить пирамиду – в три этажа… Верхняя группа взгромоздилась на спинки стульев. Я замерла… Но и это было не всё – самая кроха залезла ещё выше – на плечи этого третьего этажа. Студенты сначала исполнили песню «Колпак наш треугольный». Она вся состояла из одной этой строки. Но повторялась строка всякий раз по-разному: «Треугольный наш колпак» и с разными ужимками и интонациями, ну и так далее… При этом они ещё и стучали себя костяшками пальцев по голове. Но чем больше было веселья на сцене, тем мрачнее делались лица детей. Студенты прибавили «жару», жестикуляция стала почти неприличной. Однако никто в зале по-прежнему не смеялся. Они запели «Дубинушку», и на последнем слове песни с воплем «але-оп!» вдруг стали падать в зал. Дети дружно ахнули. Но когда до контакта с полом оставалось буквально несколько сантиметров, певцы резво вскочили на ноги и, теперь уже с криками «ура!», стали сами себе аплодировать. В зале засмеялись, кое-кто бросился на сцену, чтобы повторить фокус… Пришлось принудительно прервать это стрёмное действо.

Больше из училищ к нам никто не приходил. Видно, кампания благотворительности благополучно завершилась.

Глава 13. Наш милый тюз. Станет ли взрослый человек прыгать ослом?

Наш первый выход в театр состоялся совершенно неожиданно. В отрядную вошла Людмила Семёновна и, непривычно любезно улыбаясь самой искренней из всего своего необъятного арсенала улыбок, сказала, искательно заглянув мне в глаза:

– Погодка прелесть.

Догадываюсь – готов подвох.

– Да, погодка, и в самом деле, ничего, – нейтрально ответила я.

– Сидеть дома в такую погоду просто издевательство, – продолжала она «удобрять почву».

– О да…

Я уже начинала догадываться, что сегодняшний вечер придётся принести в жертву какой-нибудь очередной бюрократической причуде.

– А не прогуляться ли вам с детишками… – Я затаила дыхание. Дети мрачно насупились. – … Прогуляться… говорю… ну так вы как? Или послать второй отряд?

Ага, ясно – увеселение по разнарядке.

– Куда и как скоро? – сухо спросила я, бегло глянув на часы.

– Автобус дам, – сказала она, быстро выдвинув руку вперёд ладонью. – Вам понравится.

Дети негромко роптали: «Опять утренник… Да шли бы они… в баню!»

Людмила Семёновна, делая вид, что не слышит скверного адреса, по которому незамедлительно посылали всех, кто не нравился или предлагал нечто неприемлемое для нежной натуры воспитанника дэдэ в этот час.

– Да нет же, это совсем не то, что вы подумали, – успокоила Людмила Семёновна. – Это совсем не утренник. Это вечер!

– Какой ещё вечер? Нам и тут вечером ништяк, – решительно взвыли дети.

– «Театр – детям». Это в тюзе. – И шепчем мне на ухо: Уговорите их! Пойти надо хоть кровь из носа… Оттуда звонили! (Палец кверху.) Проверять будут культурный охват.

Пошло нас в тот вечер в театр пятеро. На большее количество приличной одежды не хватило – уже успели или «скрасть» или так уделать… Мы едва успевали к третьему звонку. У входа нас встретила педагог театра. Радушно улыбаясь и подталкивая ребят к вешалке, она шептала:

– Скорее, скорее… Справа, у стенки ваша вешалка. Номерков брать не надо. Пойдёмте же, я вас усажу. Только тихо, пожалуйста!

Однако ребята не спешили в зал.

– А в буфет можно?

– В антракте. Потом, ясно? Только что ведь поужинали.

– Потом всё сожрут, – философски заметил Огурец.

– За мной! И – помалкивать, – шёпотом рявкнула я.

Хватаю за руку самого «голодного», и мы направляемся в зал. В антракте спрашиваю Огурца:

– Ну что, в буфет?

– А я передумал, – раздумчиво, в своей манере, отвечает он. – У меня вот конфеты есть и баранка.

Он достаёт из кармана заначку и делится со мной.

– А спектакль тебе нравится? – спрашиваю я.

– В полном обалдении.

– Ага, так интересно! – поддерживают другие.

Через три часа мы уходили из тюза, и в самом деле, «в полном обалдении». За год мы перебывали на всех спектаклях, и ни разу в зале не было скуки. Правда, мы дважды сидели в ложе (это были отделённые барьером места в девятом-десятом рядах партера), и там были ещё какие-то люди, «критики», которые довольно громко комментировали происходящее: «Вчерашний день… Сукно серое…»

Ну а дети, мои дети были просто счастливы. Такой чистотой дышала сцена! Блистательные репризы, экспромты (а они были на каждом спектакле, мы всё посмотрели по два-три раза), предельная искренность игры, нет не игры – жизни на сцене! – не могли, конечно, не найти отклика в детских сердцах, оставить их равнодушными.

Спектакли никогда не повторялись – в оттенках, нюансах, общем настрое. Актёры всякий раз играли пьесу по-новому.

Из театра в детский дом в тот вечер возвратились новые люди. Наша вселенная продолжала расширяться всё быстрее и быстрее… Однако спектакли о «трудных» они как раз и не любили смотреть. Да и пьесы об этом были, мягко говоря, не очень правдивыми. «Трудные» были огрубевшими сверху, но хрупкими изнутри ангелочками, промученными коварным, коварным, коварным миром взрослых…

Как-то во время второго действия встаёт Беев и, наступая на ноги зрителям, шумно протискивается к выходу.

– Ты куда это? – шиплю я. – Надо сидеть до занавеса.

– А чего я здесь не видел? – очень зло сказал он.

Они-то знали, что это за «ангелочки»? Жестокость в среде детдомовских детей была делом обычным. Они-то знали эту среду не по пьесе… Впрочем, не к актерам претензии. Скорее всего, эти пьесы театру навязали. А ещё не любили наши дети сладенькие фильмы про то, как хорошо живётся дома– с родителями, братиками-сестричками. Особенно сильное раздражение вызвал у них фильм-мюзикл «Мама» с Гурченко и Боярским (Мама-Коза и Волк).

– Что так веселились весь сеанс? – спрашиваю у Бельчикова, когда вышли уже из кинотеатра.

– Барахло, а не кино. Кривляются, как дураки.

– Почему – как? – уточнил ехидный Огурец, и все дружно загоготали.

Не поняли дети высокое искусство… С тюзом, однако, мы подружились. Никогда они нам не отказывали – ни в билетах на спектакли, ни с выездными концертными программами. И вот мы, чтобы не прослыть невежами, решили их порадовать – подготовили «визит вежливости», ответный, так сказать, спектакль. «Бременских музыкантов!» – дружно завопили дети, когда я спросила, что будем ставить. Так и решили – подготовить модных тогда и звучавших из каждого окна в исполнении Муслима Магомаева «Бременских музыкантов». Роли расхватали мгновенно. Самой популярной была роль Осла. Я также была в списке претендентов.

На просмотре (комиссией был весь отряд) победил конкретно мой Осёл – он показался самым убедительным, обскакав всех более молодых Ослов в два счёта. Да, чтобы стать наилучшим ослом, одной молодости явно недостаточно. Тут специальный, ослиный талант надо иметь. И он у меня, как выяснилось, был.

– Ух, ты… – раскрыл рот от удивления Бельчиков, когда увидел меня в образе.

– Что, нравится?

– Вот были бы вы всегда такой…

– Ослом? – хохочу я, польщённая признанием моих «ослиных» способностей.

– Да… то есть, нет. – теряется он. – Я хотел сказать, клёво это у вас вышло.

Я уже не смеюсь.

– Всё с тобой ясно, – говорю вполне серьёзно.

Я наряжена в узкий красный комбинезон – про такую одежду моя бабушка говорила: «повалилась и обшилась». Плюс высоченные платформы по моде конца шестидесятых (забыла выбросить), и маска, которую мне изготовил с большим старанием Игорь. Огромные, лопухами, шикарные ослиные уши ниспадали на мои плечи весьма живописно… После спектакля моя маска пошла по рукам, бегали в ней по этажам, пугая малышей и Нору: «Зубища, зубища-то какие! А уши как у мамонта!»

Да и другие костюмы были не хуже. Принцессой была Кузя, принцем – Игорь Жигалов, Бельчиков – король… Приглашенные «официальные лица» из роно и райкома очень нас похвалили и даже порекомендовали принять участие в городском конкурсе школьной самодеятельности.

Да, вполне возможно, наша очаровательная «шайка» без труда могла бы составить гордость какого-нибудь фестиваля не совсем нормальных ВИА.

Глава 14. Прямо деревня допотопная!

В конце второй четверти нам выделили большое, просто огромное помещение под отрядную – в старой комнатке мы уже катастрофически не умещались. Переселившись сразу же и радостно, мы почувствовали себя королями, а в прежней отрядной устроили ещё одну бытовку – специально для парадной одежды «на выход».

– Ну, теперь мы просто буржуи какие-то, – забавно выпучив глаза, сказал Беев (он активно способствовал переезду, спеша занять место получше – поближе к моему столу, на нём обычно стоял поднос с полдником) – бедняга с трудом тащил на спине огромный тюк.

– Не какие-то, а самые настоящие, – не без гордости поддакнул Бельчиков. – Столько метров в квадрате ни у кого в дэ-дэ нет.

Да, мы и в самом деле порядком «обуржуазились». По сравнению с другими отрядами жили мы и вовсе безбедно: теперь у нас водились отрядные деньги – свои собственные, заработанные мальчишками, ну и ещё девчачий труд – мы шили в своей швейной мастерской фартуки малышам и халаты для старших. А было ещё дело «для души»: вышивали гладью и болгарским крестом занавески – в спальни, салфетки, уголки – на полки и тумбочки. Не забывали и себя. В наших спальнях стало уютно, совсем по-домашнему. А в изолятор сделали лоскутные прикроватные коврики – из «китайки». За эти дары мы, конечно, денег ни с кого не брали, здесь был иной бартер, нам платили более дорогим – хорошим отношением.

Младшие воспитанники детского дома уже не шарахались по углам, как от татаро-монгольской орды – при виде моих детишек. И это было достижением. Серьёзные деньги нам также платили за шитьё постельного белья для районной больницы – этот полулегальный бизнес после долгих уговоров дать детям возможность иметь «свои честные деньги» нам устроила «по большому блату» Людмила Семёновна.

…Временами в нашем детском доме складывалась вполне домашняя обстановка. Повезло в этом году с первоклашками – они, при полной поддержке Норы и своей, конечно, воспитательницы, очень подружились с моими сорванцами, искренне приняв метафору (что все дети в детдоме – братья и сестры) за непреложную реальность. Один малыш, семилетний Толик, а на вид ему было не больше пяти, и вообще «прописался» в нашей отрядной. Не успею придти на смену, а он уже здесь. Сажусь план дня писать – а он уже у меня на коленях. Сидит как мышонок, хлюпает вечно сопливым носом, прислушивается, не идут ли наши. Как-то обнимает меня за шею и шепчет в самое ухо:

– Мамка, а ты яблоко принесёшь?

– Принесу, сказал бы раньше. Ты яблоки любишь? – говорю я, гладя его по коротко стриженой (под машинку) голове.

Но его уже интересует совсем другое.

– А ты не умрёшь, когда я большой совсем буду?

– Не умру. С чего бы это мне умирать, – смеюсь я и крепко прижимаю его к себе. – А почему ты это спросил?

– Чтоб когда я вырасту и буду в первом отряде, хочу, чтоб ты здесь тоже была. Поняла – почему? – говорит рассудительно, а я с удивлением думаю – вот и старость незаметно подскочила… Для семилетнего ребенка я уже наверное не сильно отличаюсь от горбатой «старушги– яги» с большой такой клюкой.

– Так ты ко мне в отряд хочешь?

– Хочу, – шёпотом говорит он, а сам косится на дверь.

– Тогда расти быстрей.

– Быстрей не получится. Вот если б нам такие ботинки дали, как твоим…

А моим, и, правда, за неделю до этого, выдали просто чудовищные ботинки – на платформе и каблуке с металлической набойкой. Эти ботинки стали предметом черной зависти всех мальчишек детдома.

Свою отрядную мы старались оформить как-нибудь пооригинальней.

Вешать обязательные стенды не стали, за что пришлось выслушать немало нарицаний. Хватит небольшого «уголка отряда» со списками. Ну, ещё и политическую карту мира повесили – в свете наших, теперь уже постоянных, общественно-политических устных журналов.

– Ну и что это такое у вас? – сказала Матрона, оглядывая голые свежеокрашенные стены. – Стендики бы не помешали, зря вы так. К юбилейной дате поэта, из жизни замечательных людей, опять же… А так не на чем глаз остановить.

– А вот приходите через дня три, – заговорщицки сказала я. – Тогда и посмотрите.

– Сейчас нельзя? Что у вас там? Может, что дельное посоветую.

Ей страсть как любопытно обо всём разузнать заранее.

– А сейчас смотреть и нечего, мы пока в процессе.

Она немного обижается, но всё же говорит вполне любезно:

– Жалко мне вас. Всё стараетесь, человеков из них хотите сделать. А ведь они всё равно, старайся не старайся, пойдут в семейный бизнес, и это лучше, чем на зону.

– Что?! – почти угрожающе сказала я.

– А то. Кто у них родители? Воры да проститутки. Вот и они туда же подадутся. Другого пути у них нет.

– Может быть, им не повезло с родителями, но у них есть главная мать – Родина, – свирепо отбрила я «добрую» советчицу.

Однако моя гневная отповедь на неё нисколько не подействовала.

– Разговора у нас опять не получается, а жаль, не ловите вы пульс времени, – сказала Матрона и, ещё раз окинув голые стены осуждающим взглядом, ушла к себе.

Через три дня мы закончили оформление отрядной. Главным её украшением стали фотографии детей. Я сама их фотографировала своим стареньким «Зорким». В самых неожиданных ракурсах дети смотрелись по-новому, иначе – их лица были совсем другими, незнакомыми даже нам самим, и очень-очень симпатичными. Фотографировала я их, по возможности, тайно, незаметно – чтобы специально не позировали. А когда фотографии были готовы, я с помощью Пучка отпечатала пятьдесят пять портретов размером 30 на 45. Потом мы наклеили эти портреты на цветной картон – и готово! Пятьдесят пять симпатичных мордашек в цветных бумажных рамках улыбались, хмурились, кокетничали, гримасничали, удивлялись, тараща со стен нашей отрядной свои «безумно» выразительные глаза…

Теперь наша отрядная готова, и есть на что посмотреть. Мы решили это событие отметить официальным открытием выставки портретов наших детей… Дети выразили такой неподдельный энтузиазм, что я даже стала опасаться – а не унесут ли они эти портреты вместе со стенами? Они готовы были бесконечно стоять у стен и разглядывать – себя и своих товарищей.

– О! Глянь, Огурец-то язык высунул!

– Не Огурец это, а целая сибирская лайка!

– Точно! Собака всегда от жары язык высовывают!

– А Беев с бычком! – Где?

– А вон от Ханурика прикуривает! – Во дают!

– В милицию посадить!

– Идите вы…

Огурец и Ханурик весьма польщены общественным вниманием. Но всё же стараются перевести стрелки: – А вон Кирка!

– Ага, сарите, генерал как есть. – А Кузя… – Ого, с Лисой… – …целуются! – Нашла с кем. – Лучше б с тобой, правда, Бей? – и гогочут.

Восторг полный. От портретов их не отогнать. И на следующий день продолжалось обсуждение, но теперь уже наши дети пояснения давали гостям из других отрядов. Весь детдом перебывал у нас за эти дни. Но всё закончилось благополучно – ничего не своровали (не скрали), и стены остались на месте. И даже усы никому не подрисовали, а этого кое-кто ждал (обычно так и поступали с фотографиями, вывешенными на всеобщее обозрение на стендах в коридоре и на Доске почёта на первом этаж). В общем, всё сохранилось в наилучшем виде. Зато комиссии, все без исключения, ругали и критиковали нас самым беспощадным образом за эту галерею.

– Зачем всех повесили?

– А что?

– Надо вешать самых достойных, если вообще кого-либо вешать.

– Точно, это чтоб другие боялись, – подсуетился вездесущий Огурец, шмыгая носом.

– Что?!

– Боялись быть достойными чтобы. Вот!

– Мальчик, где твоё место? Садись уже, – строго говорит инспектор.

Огурец, утирая нос указательным пальцем, гордо проследовал «на своё место» – за стол у самого выхода…

– А вы что молчите? – спрашивает у меня завуч.

– Мне уже как-то сильно надоело, – говорю я не очень вежливо.

Да, надоело отбиваться от весьма однообразных нападок со стороны коллег – все они сводились к трафарету: дети не картинки, чтобы на них все смотрели, а если уж смотреть, то исключительно на примерных.

– Безвкусица.

– Неэстетично и непедагогично.

Таков был приговор. Мы, хоть и кочевряжились для вида, были всё же довольны жизнью и стояли твёрдо на своём: на эти злобные наскоки внимания не обращать. Детям нравилось смотреть на себя – их теперь становилось как бы в два раза больше. Они не были «нарциссами» – дети, вполне возможно, воспринимали эти портреты как своих союзников-двойников.

В отрядной на самоподготовке теперь сидели почти все – здесь было уютно и хорошо. Ещё кое-что добавилось – под руководством трудовика мальчики сделали ажурную решетку с гнёздами для цветочных горшков. И мы разгородили таким способом отрядную на две части – «сити-центр, где стояли столы и делали уроки, и «кафэ-шантан на задах» – комнату отдыха, где стояли кресла и три журнальных столика. На полках стояли наши отрядные книги и коробки с настольными играми. Кто уже сделал уроки, получал «пропуск» в эту милую «кафешку» и честно мешал делать уроки другим… Правда, со временем всё же приучились развлекаться «на пониженных тонах». Теперь дети ревностно следили за тем, чтобы дежурные вовремя убирали это любимое всеми помещение. Чтобы никто не плевал на пол, не сорил конфетными обёртками, не лузгал семечки.

«Наша отрядная» – теперь звучало гордо.

Меня это удивительное превращение несказанно радовало. Если бы шефы вдруг расщедрились и к очередному празднику поставили бы в отрядные новую, модную мебель, уверена – больше радоваться вряд ли бы получилось. Вот, думаю, сначала отрядная, а потом и весь детдом станет для них родным домом. И они перестанут, наконец, устраивать «дымовухи», поджигая набивку диванов – погасить такой «фитиль» невозможно, диван будет дымить несколько дней. Не будут устраивать засоры в туалетах, бить стёкла в окнах, ломать мебель, срывать двери с петель…

К Новому году шефы с завода подарили нашим детям шикарную одежду – модные платья и костюмы «на выход». И обувь – всё прямо как у лордов.

Когда мои воспитанники впервые надели обновы и вышли в актовый зал, все встали и дружно зааплодировали.

Беев и Огурец стеснялись больше других – эти наряды казались им просто неприличными.

– А что так напрягает? – спрашиваю.

Огурец в ответ изрёк глубокомысленно:

– Одежда должна быть незаметной, а в этих «спенджаках» эти уроды (кивок в сторону остальных, тех, что уже в костюмах) похожи на дурацкий манекен. Только манекены не ходят по коридорам, а стоят на витринах.

Да, конечно, его «незаметная» майка, заляпанная супом, кофе, соком, киселём, соусом, короче, всё меню в наличии, а также замызганные треники – это его «повседневная» любимая одежда – были куда как незаметнее. Остальные воспитанники довольно быстро освоились и уже вполне без комплексов и даже весело прогуливались в новой роскошной одёжке.

Однако недолго они выглядели такими красавцами, очень скоро наряды утратили прелесть новизны – засалились, потёрлись рукава, лоснились локти, штанины украсились пышной бахромой… И совершенно непонятно было, как столь разрушительного эффекта они достигли в рекордно короткие сроки.

Да, права Матрона – дети понятия не имеют о бережливости.

– Вы с ума сошли! Не давайте им носить такие дорогие вещи! – ужаснулась она, когда увидела моих воспитанников в нарядах.

– Одежда для того и существует, чтобы её носили, – пыталась оправдываться.

– Спрячьте, говорю! Комиссия придёт, тогда и наряжайтесь. Вам плюс, и нам галочка.

Увы, так всё и получилось – у нас больше не было праздничной одежды.

Дети по-прежнему к одежде относились без всякого «пиетета» – вместо того, чтобы постирать запачкавшиеся рубашки, майки, колготки, они их запихивали в шкафы, а то и за батареи, а то и вовсе кидали вполне новую, но уже грязную одежду в мусорный бак – главное, подальше от воспитательских глаз. А потом нагло требовали новое – нам должны! Самые продвинутые пугали, на манер Матроны: «Вот придут из роно, а мы в обносках…» И приходилось идти на поклон к нашей знакомой – кастелянше, просить хоть что-то из бэ-у. Но далеко не всё из «сэконд хэнд» наши детки охотно брали – ещё уметь надо угодить им. Дети были уверены в том, что им должны – всё и все. Подарки принимали как должное.

…Как-то был случай: привезли целый автобус подарков – мешки игрушек, коробки с книжками, сладости (каких мои собственные дети и в глаза не видели), билеты в цирк… Всё это шефы принесли в отрядные и тут же раздали детям. К вечеру коридоры были щедро усеяны фантиками, фольгой, недоеденными пирожными, апельсиновыми корками, яблочными огрызками, ореховой скорлупой и… сломанными игрушками… Я напустилась на своих воспитанников – Беев успел разобрать на части и выкинуть в мусорную корзинку импортную машинку. «Ну и что – это ж не новое, не беспокойтесь, в ведомости не записано. Так что никто отвечать не будет», – вот такой был ответ. Ни обед, ни ужин никто в этот день толком не съел. А некоторых и рвало – переели сладкого. Шефы у нас добрые и щедрые. Для сирот ничего не жалко. Путёвки в «Артек» и «Орлёнок» покупали для детдомовцев каждый год. Да не много было охотников туда ездить – режим, дисциплина и никакой вольницы…

Нора говорила:

– Хоть бы раз воспитателям дали в с захудаленький санаторишко путёвочку, так нет!

Воспитателей, это так, считали буквально мучителями детей. Единственный человек, который пользовался у них безграничным доверием, была Людмила Семёновна. Путевки давали лично её и завхозу – бесплатно. К воспитателям шефы испытывали что-то сродни патологической неприязни – даже толком поговорить с ними никогда не удавалось.

«Живодёры! Объедалы!» – это типичные эпитеты для воспитателей.

– Не везёт с кадрами, – жаловалась директриса шефам в присутствии тех же воспитателей.

– Видим, не слепые, – кивали добрые шефы и… везли новую машину подарков.

Однако когда шефы предложили, в порядке шефской помощи прислать десяток молодых энтузиастов, которые готовы были по выходным приходит в детдом и заниматься с детьми, она категорически возразила:

– Что вы! Это дети с неустойчивой психикой! Контакты с новыми людьми, это я вам как врач говорю, нашим детям вредны.

Что-то не помню, чтобы она так же ревностно относилась к приходу доброхотов из педучилища… Вообще, я замечала, по детскому дому «новые люди» могли перемещаться исключительно в сопровождении Людмилы Семёновны. Некоторые называли её неформально – мадам. Особенно чтил нашу мадам председатель исполкома. Даже художественный фильм обещал заказать про детский дом, и прототипом будет она, Людмила Семёновна.

И он своё слово сдержал: героиню – «большую хозяйку большого дома» сыграла замечательная артистка Гундарева. Но ко времени выхода фильма на широкий экран Людмила Семёновна уже трудилась в должности главного врача дома инвалидов, где коротали свои последние дни в прошлом известные люди… Наша директриса в тот год уверенно «шла на значок» «Отличник просвещения», а это имело огромное значение – за сим, вполне вероятно, следовало почётное место в Комитете советских женщин, а там и депутатство… Всё было тщательно просчитано, и план работал без особых сбоев. Она сидела буквально на чемоданах – весной реально светила поездка за границу по программе обмена опытом.

Всю эту тайную информацию тайно распространяла Матрона – тайно, опять же, надеясь занять место Людмилы Семёновны после её неминуемого продвижения наверх. Что же касается детей, с энтузиазмом уничтожавших горы благ, завозимые в детский дом шефами, она говорила примерно так:

– Это непоправимо. У них генетика повреждена – отсюда и тяга к разрушению. Надо, чтобы дети боялись. У меня порядок – потому что боятся. Наказать могу строго – домой не пустить, на обед опять же… А у вас всё на личных контактах. А придёт другой воспитатель – всё вернётся на круги своя.

Мне же почему-то казалось, что дело тут в другом. И то, что происходило в моём отряде, эту мысль подтверждало – у детей появилась ответственность за то, что происходит с ними и вокруг них. А это – не только «личное отношение».

Матрона же твердила:

– Вот вы уйдёте, они всё и разнесут. Потому что страха нет. Страхом, как грубых животных, их надо воспитывать.

Я растерялась даже от такого натиска.

– Это не так, не так… Я считаю…

Однако Матрона решительно меня прервала.

– Это никому не интересно, что вы там считаете. Страх, страх и страх! Самый надёжный метод. Чтоб в плоть и кровь вошло. Вот тогда они и будут шёлковыми.

– Страхом из человека можно сделать идиота. Кому это надо?

– А они и есть идиоты.

Матрона у шефов также была в почёте – её спальни и отрядную всегда показывали комиссиям. Её планы с успехом демонстрировались на методсовещаниях. После таких совещаний она получала отгулы и грамоту, а «нерадивые» типа Норы – очередной выговор.

Татьяна Степановна тоже вписалась в коллектив с лёту – она здесь быстро стала всеобщей утешительницей (в результате чего она стала ещё и «банком информации»). Как челнок, без устали сновала она между пионерской комнатой (куда ходили недовольные – на исповедь и покурить) и кабинетом директора, и только тщательно отутюженные концы скреплённого брошью алого галстука воинственно вздымались выше груди. Мне же казалось, что здесь имеет место и ещё одна ситуация – выведывая у детей информацию о воспитанниках, она потом буквально науськивала на них воспитателей и учителей в школе, зачем-то надо было показать, что ребёнок, отличавшийся в хорошую сторону от «общей массы», «какой-то не такой», неконтактный, а потому – лишний в коллективе. Организованная травля выдавалась за естественную ситуацию – неуживчивый «не такой как все», сам виноват. То же самое было и в школе. Учителя подсознательно ненавидели и опасались таких (слишком умных) детей, их ведь не запугаешь обычными методами: не за что ругать, их нельзя унизить замечаниями – эти дети не только умны, но и вежливы, многие из них талантливы. Часто авторитет горе-педагога оказывается под угрозой. Придумывали даже целые теории (я об этом читала как-то в журнале), что это специальные дети, и от них исходит опасность для общества в целом.

Талантливым, умным, тонкой организации детям в общей массе было очень неуютно – а ведь большинство детей такие, возможно, от рождения – но их взрослый мир безжалостно адаптирует под себя. Но кто-то всё же умудряется избежать этой жестокой адаптации, и тогда начинается буквально охота на ребенка, таланты которого в раннем детстве не успели затоптать.

.. И вот придя сюда, в эту «юдоль обиженных и униженных», я стала часто думать о необычности некоторых детей и о том, что именно наш взрослый мир, организованный неправильно, жестоко, неразумно, повсеместно уничтожает самое лучшее, что в нём, в этом мире, есть – он уничтожает талант детей, хотя бы тем, что не хочет видеть в них личность, и азартно превращает естественное, чудом выжившее талантливое дитя в изгоя в том коллективе, где он находится. И никто не хотел этого понимать – чудо-дети, конечно, привлекали внимание, но тут же начинался непреодолимый зуд портить жизнь этим детям. И никому невозможно было доказать, что это всего лишь чудом выжившие обычные дети, в которых в раннем детстве просто не успели уничтожить данный природой каждому ребёнку талант.

Их нервную систему сознательно разрушают – чтобы потом говорить, что у них, этих необычных детей, «неустойчивая психика». Им начинают грубо запрещать делать естественные дня них вещи – читать «серьёзные» книги, заботиться о животных, вообще заниматься тем, что им интересно, и… этими запретами искусственно развивают в них патологическое упрямство, чтобы потом сказать, что они, эти дети, агрессивны, опасны и злы…

Теперь моя «деятельность» (так говорила обычно Людмила Семёновна) здесь, в этом детском доме, наконец, получила вполне чёткую идейную платформу – не просто делать этим детям добро здесь и сейчас, этого мало, – надо ещё и защитить этих детей от заскорузлых предрассудков жестокого и несправедливого современного «мира взрослых», где их, по большому счёту, никто не ждёт (а если и ждёт, то в качестве «чернорабочего жизни») и никому счастливый билет просто так не выдадут…

Глава 15. Опять шмонали!

Однако жизнь шла вперёд, и сдвиги в нашем отряде были налицо.

Но хотя внешнее процветание было очевидно, и комиссии ставили плюсы, внутренних трудностей по-прежнему оставалось немало. Главная из них – бегуны, наш бич.

Самая неисправимая беглянка – Лена Ринейская из восьмого класса. У девочки был только отец, мать умерла, когда Лене не было ещё и пяти. Её отдали в детский дом. В своей квартире она теперь бывала редко, но отца, который запил по-чёрному, по-прежнему любила до горючих слёз. К детдому никак не могла привыкнуть. Такая же ситуация была примерно, как и с Игорем Жигаловым. Нора рассказывала, как страшно плакала девочка по ночам – до истерики, до исступления…

Лену я впервые увидела только в ноябре. Она с лета в бегах. Где, что – никакой информации. Потом вдруг сообщают – задержали вашу воспитанницу в универмаге, пыталась вынести дорогущий импортный костюм из зала самообслуживания. Погостевала она в детдоме несколько дней, потом вдруг снова исчезла. Через три дня снова звонок из милиции: опять Лену задержали… На это раз было с ней вот что.

Сбежав из детдома, она прямиком отправилась к отцу. Конечно, он, хоть и был сильно пьян, дочке обрадовался и, не умея выразить свою радость по-иному, предложил ей выпить вместе с ним. Дело было в пятницу, и у него в загашнике уже имелось три бутылки «бормоты». Когда зелье было выпито, перешли на «синюю» – жидкость для мытья стекла, разведя её водой и добавив лимона.

Так, незаметно, одни смутным днём, и прошли сутки – от пятницы до субботы. Лене стало совсем плохо, нагрузки на её больное сердце оказалось многовато. Отец отправился искать лекарство, но ни валидола, ни других средств – нитроглицерина или хотя бы валерьянки, в аптечке не оказалось. И он, сам не понимая, что творит, споил ей флакончик какого-то лекарства без этикетки… Лена, после этого лечения, почувствовала себя ещё хуже. Инстинкт самосохранения правильно подсказал ей – надо уходить отсюда, и немедленно. Плохо помня – как, она всё же выбралась из квартиры, пока отец был в туалете, дальше она уже ничего не помнила. В протоколе, составленном в отделении милиции, значилось: девочку нашли в бессознательном состоянии в подъезде собственного дома. Обнаружили её жильцы дома уже утром в воскресенье. Она лежала почти у самой двери. Мимо неё прошёл не один человек, наверное, дверь ведь не была закрыта, но все шли мимо – да мало ли пьяных на улице валяется? Соседи Лену не узнали, да и лежала она лицом вниз. Но дыхание было различимо – потому и вызвали милицию, а не скорую.

Пробыла она в отделении весь день, документов при ней не оказалось, а по отёчному от затяжного и обильного возлияния лицу трудно было определить, сколько ей лет – пятнадцать или двадцать пять. К тому же, кое-как налепленная косметика прибавляла ещё лет пяток. Приехали в детский дом – и сразу в медпункт. Сделали укол, уложили в постель. Даже покушала немного. Пообещала больше не бегать. Попросила тетрадь и ручку. Говорит – дневник буду вести. Я эту задумку одобрила. Но пришли зимние каникулы, и она опять сбежала. В поездку с отрядом она отказалась ехать. Нашли её, как и прежде, у отца. Опять пил и поил дочь.

На этот раз против него возбудили дело. Я была на суде: когда зачитывали приговор, с Леной случилась истерика. Никого к себе не подпускала, кричала, что хочет быть с отцом. Потом успокоилась, сидела молча, сосредоточенно глядя в одну точку. После заседания я долго ждала её в коридоре. Заглянула в зал – она билась в истерике.

Привезла её в детский дом поздно ночью. Обессиленная слезами, она уснула у меня на плече. Вставай, говорю, приехали. Не сразу поняла, где мы…

После суда она замкнулась ещё больше, «вещь в себе» – понять, что с ней происходит, можно только приблизительно. На все вопросы отвечала формально, лишь бы отвязались.

– Может, она тронулась? – сказала как-то Матрона.

Пошла за советом к Норе, та и посоветовала:

– Попробуйте на время отселить Лену. Ей сейчас больше всего нужно уединение. Пусть успокоится, к вам привыкнет.

Договорилась с Людмилой Семёновной, что девочка временно поживёт в изоляторе, там ведь сейчас нет больных… Так Лена стала жить в изоляторе. Я не заставляла её участвовать в наших мероприятиях, дозреет – сама придёт. Так и случилось.

От отца она часто получала письма – из мест не столь отдалённых. Лена писала в ответ длинные послания и просила меня отправлять с почты заказным.

Постепенно она успокоилась, включилась в отрядные дела и выполняла всё с толком. Как-то попросила, чтобы я дала ей подшефного из первого класса – мальчика или девочку, всего равно кого. Вот и отлично! – обрадовалась я. Но недолго длился мир под оливами, вот пришла весна, и Лена опять заколобродила. Нора пожаловалась – под окнами ночью свист соловьиный…

Исчезала и возвращалась, а в апреле, свалившись с подоконника на втором этаже (неловко поставила ногу и оскользнулась), упала на кусты шиповника, вся исцарапалась, неделю была в бинтах и зелёнке. Зрелище устрашающее. Но как только «боевые раны» стали заживать, снова ударилась в гульбу. На этот раз из милиции сообщили, что Лена водит дружбу с ворами. А воры, надо сказать, жили себе, не тужили весьма вольготно в нашем собственном районе. Все знали, где их притон, знали, куда они относят краденые вещи на продажу, но… никто с ними войну не начинал и никак не ограничивал.

– Так она наводчица, – заложила Ленку Ольга Тонких, откровенно её не любившая.

Судьбы-то у них похожие были…

Снова начались кражи в детском доме. Пропажи из бытовок уже просто перестали считать.

– Ловите бывших, их ручонок шаловливых дело, – советовала Татьяна Степановна.

И была, на этот раз, полностью права.

Недалеко от детского дома жила Фроська, и наша Лена с ней водила дружбу. Какие-то были у них, надо думать, общие дела.

Ну а с Фроськой я познакомилась вот как.

В канун ноябрьских праздников Нора меня попросила подменить её.

Всё шло спокойно, дети улеглись дружно, всюду тихо, сижу на втором этаже, в лёгкой прострации думаю о своём, о девичьем. Сторож, как обычно, уже куда-то законопатился до утра, и я незаметно для себя начала подрёмывать, прикорнув на диванчике.

Вдруг какой-то дикий шум – и на этаж врывается деваха, до такой степени нетрезвая, что воздух мог бы воспламениться, если бы рядом чиркнули спичкой… Это была сама госпожа Фроська. Шарахаясь от стенки к стенке, она продвигалась по коридору, выкрикивая весьма громко слова блатной песенки про то, как «на небе кто-то выбил глаз луне… а это значит, могут выбить глаз тебе…» Из некоторых спален повысовывались заспанные дети. На все мои замечания певица отвечала: «Тьфу на тебя!», – и орала дальше. Наоравшись вволю, она двинулась приступом на пионерскую комнату. Там хранились отрядные документы. Поскольку увещевать её уже не было смысла, пришлось немедленно вступить с ней в единоборство.

В результате непродолжительной, но результативной схватки пуговицы на моей блузке были вырваны «с мясом», а мои руки – шикарно расцарапаны до крови длинными и мощными, как у хищной птицы, Фроськиными когтями. Сама же героиня ночного дебоша оказалась, неожиданно для себя, на нижней ступеньке входной лестницы, по всей вероятности, так и не успев второпях пересчитать все предыдущие. Вид у меня после этой дикой потасовки был до того дурацкий, что ничего другого не оставалось, как молить бога о том, чтобы мои воспитанники в сей замечательный момент не увидели свою любимую воспитательницу…

Это было ужасно.

Вот такая педагогика!

Хорошо представляю себе, в каком положении оказывались, и не раз, воспитатели младших отрядов – с ними бывшие менее всего церемонились. Однако ночью подлая девица снова пробралась в детский дом, на этот раз её привлёк кабинет врача, и, обрезав шнур, она унесла телефонный аппарат, выпрыгнув в окно на первом этаже. Потом уже призналась, что включала аппарат, безрезультатно втыкая телефонную вилку в электрическую розетку. Телефон, конечно, пришлось вернуть, а заодно, и другие «скраденные» вещи. Но, боже мой, в каком виде всё это было! Телефон без потрохов – как она его ни терзала, «говорить» он так и не стал. Какая обида! Об этой нелепой Фроське рассказывали много всяких историй: в начальной школе она была, оказывается, всеобщей любимицей. Что жизнь с человечком сотворила?!

Нора работала в ту пору с первоклашками, Фроська как раз к ней в отряд и попала. И не просто попала, но и стала предметом её главных забот. Под Новый год взяла девочку к себе домой, на праздники. Её почти всегда кто-либо из сотрудников забирал на выходные.

У Норы жил уже ребенок примерно Фроськиного возраста, Нора его хотела усыновить, но всё мешали какие-то проволочки. Дети между собой ладили отлично. Глазастая Фроська в раннем детстве была просто ангелочком – Нора показывала её фотографии. Льняные кудряшки, пухленькие щёчки, наивный, хотя и живой, огненный взгляд… Её забаловали до того, что она просто не признавала слов типа «это нельзя». В десять лет, однако, ангелочек превратился в чертёнка с рожками, и весьма остренькими. Дальше – больше. Закончила своё «образование» в детдоме в ранге вполне состоявшейся воровки. Дело, между прочим, для детского дома обычное…

Под Новый год Нора приводит Фроську к себе домой, наряжает её, зовёт приёмного сына – поиграйте, мол, вместе, пока она, Нора, сходит в магазин, а потом будет ужин готовить. На Фроське был новенький чудный костюмчик – шефы как раз наградили малышей подарками по высшему разряду – была, к тому же, годовщина детдома.

Пока Нора туда-сюда ходила, дети устроили беготню – Фроська нечаянно опрокинула кастрюлю с компотом, одежда испачкалась. Стали искать, во что бы переодеться.

Когда пришла Нора, глазам её открылась чудная картина – Фроська уже в её праздничном наряде, шёлковом, с люрексом, важно разгуливает по дому, а мальчонка ходит за ней по пятам с самым серьёзным видом и, точно шлейф, держит подол длинного платья.

– Это что такое? – спросила изумленная Нора.

Мальчик серьёзно сказал:

– Фросик будет моей женой.

– Это, конечно, здорово, – ответила озадаченная Нора, – Но зачем же моё праздничное платье вытащили?

– А ты всё равно его Фросику подаришь, – нисколько не смутившись, ответил мальчик. – Фросик в нём очень красивый. Как павлин!

Платье Фросику пришлось всё-таки снять, однако наутро она была просто ошеломлена, найдя под ёлкой пакет «от Деда Мороза» – юбка-плиссе и кремовая блузка с огромным бантом и рюшками. От зеркала она не отходила целый день. Страсть к нарядам – Фроськин давний пунктик. Краденую одежду Фроська не продавала. «Складировала» у себя. Жадность её и погубила. За очередную кражу попала на год в колонию, и это ещё по-божески. Могла бы и три года получить.

.. Лена, и точно, на этот раз скрывалась у Фроськи.

Когда Фроську посадили, Лена сама вернулась в детдом. Пару недель вела себя вполне пристойно, пристрастилась к чтению, читала книжки избирательно – «про любовь». Но вдруг у неё стало резко портиться зрение. Очки носить она не хотела, не удалось даже уговорить хотя бы примерить их… Так и ходила – прищурившись.

Кражи в детдоме почти всегда сопровождались бегами. В конце ноября пропала Лиса (восьмиклассница Инна Лисковская), прихватив кое-что из бытовки второго отряда. Подсчитали ущерб – получилось рублей на двести. Как раз детям выдали зимние вещи – шапки, шарфы, сапожки. Людмила Семёновна предъявила ультиматум – сегодня же отыскать Лису и вернуть вещи, даже дали для этой цели автобус. Лиса – семиклассница. Мать давно сидит, а в их квартире «временно» живёт тётка Инны. Туда мы и отправились. Со мной в экспедицию пошли трое: пострадавшие – для опознания вещей, и ещё один персонаж, знавший дорогу к дому.

Долго мы плутали, пока среди полуразваленных бараков нашли, наконец, нужный нам адрес. Тамошние обитатели почти все уже выехали – жилым помещением и не пахло. Мы порядком устали, выбились из сил и совсем приуныли. Неожиданно наши поиски вполне благополучно завершились – на одном из бараков висит табличка с тем самым номером, который нам и нужен. Вернулся боевой дух. Ребят отправила сидеть пока в машине, водитель пошёл со мной. Ждёт у подъезда. Конечно, «подъезд» – это громко сказано по отношению к некому подобию лаза в этот унылый барак. Дверь с петель давно снята, первые три ступеньки отсутствуют. Чтобы попасть на четвёртую, надо было залезть на ящики, грудой сваленные здесь же, у стенки. Ну, вот и второй этаж. Стучу в единственную затворённую дверь, две другие стоят настежь, из пыльной тишины проёмов тянет нежитью. Нет ответа. Толкаю плечом – дверь легко подалась, а я чуть не упала. Осторожно вхожу. Комнатёнка освещена тусклой лампочкой. Мебели никакой. В углу груда тряпья. Глаза постепенно привыкают к полумраку. Разглядываю помещение. У окна два ящика – один торцом, другой поставлен набок. Имитация стола и стула, надо полагать… На «столе» почти полная бутыль «чернил», на полу – батарея порожних. На «стуле» сидит нечто неопределённого пола и возраста. Присматриваюсь. Всё-таки это мужчина… Верхняя одежда добротная (он в куртке), но ужасно грязная. Под курткой – женская блуза… Волосы длинные, сальные, пейсами висят по щекам. Нечто жуткое смотрит на меня мутными глазами и что-то долго жуёт.

– Здравствуйте, – говорю сдавленным голосом.

Молчание.

– Здесь, извините, живут родственники Инны Лисковской?

Нечто прекращает на время жевать и голосом гермафродита пищит:

– Мариш, выдь, а?

– А кто там? – раздаётся скрипучий голосишко из самых недр логова.

– Тут вот пришли…

Мне становится жутковато. Их целая шайка, похоже… Из-за перегородки выходит Мариша. Ну и видок!

– Здравствуйте. Вы и есть тётя…

Но я не успела завершить вопрос.

– Да уж не дядя. Жор, а Жор, какую тётю ей надо? Твоя тёлка что ли?

– Гони в шею.

– А ну пошла…

И она решительно выдвинулась на меня…

– Я разыскиваю Инну Лисковскую.

– Счас мы тебе разыскнём чего надо.

Из-за перегородки слышится витиеватая брань – точно, здесь их целая свора! Жутковато, однако. Вот вляпалась! Креплюсь, хотя коленки совсем уже макаронные…

Высовывается из-за ширмы круглая как мяч, совершенно лысая голова. Скрипят половицы, и вот обладатель круглого черепа, перетянутого, как скобой, бурым шрамом от виска к виску, весь уже, всей своей чудовищной массой, в «парадной». Видок просто тошнотворный. Бывают же такие типы! Но, похоже, «основной» здесь Жорик, и с этим надо считаться.

– Эт-та, что ли? А стаканчик дамочке дайте! – пускается в любезности он. – А предложите дамочке сесть…

Писклявый немедленно подставил мне «стул» – коробку из-под апельсинов «Марокко». Шикарный жест в мою сторону – я едва успеваю отскочить, буквально влипаю в стену. Бормочу едва слышно:

– Мне бы хотелось узнать, кто здесь родственники Инны?

– Мариш, а что… Инка тю-тю? – спрашивает череп.

– Была на месяцах, – отвечает писклявый.

– Охренели что ли? – орёт Маришка.

Остатки «чернил» тут же окропляют лысую голову.

– Знач так… Никого у нас тут нету, – разводит руками Жорик. – Иди уже, или помогу.

Не дожидаясь дальнейших цэу, я пулей вылетаю из «апартаментов». Уже с улицы вижу – погасили свет, наблюдают из окна. Дети нетерпеливо спрашивают – ну как родичи?

– Нормалёк, – говорю лаконично, но они ждут подробностей. – Процесс протекает гладко, – отвечаю я и плюхаюсь без сил на переднее сидение. – Слава богу, жива…

– Кто? Лиса?

– Да я жива, я! – сердито воплю я. – Ваша любимая воспитательница. А вы что, не рады?

Рассказывать детям все подробности этого ужасного визита как-то… непедагогично.

Так мы и уехали ни с чем. Вернулись в детдом огорчённые и усталые – ни Лисы, ни вещей. На следующий же день позвонила в милицию. Шайку разогнали, но вещей так и не нашли. А Лиса появилась через день после этого, льстиво помахала хвостом, заверив, что никаких вещей в глаза не видела. Прошёл месяц, и потихоньку, неизвестно откуда, стали приплывать украденные вещи – в течение недели всё и вернулось. То в отрядной, то в умывальнике вдруг находились давно пропавшие вещи. Те самые…

Глава 16. Вычли по два червонца – и привет!

Перед очередной зарплатой нас торжественно пригласили на неурочную пятиминутку (усечённый педсовет) – событие для не избалованных такими мероприятиями воспитателей суперважное.

– Чует моя душа, сейчас на нас обрушат неприятность в особо крупных размерах, – сказала Нора. – Не зря же меня вызвали из дома.

– Может, опять закладка в психушку? – выдвигаю ужасное предположение я.

– В таком случае нас вообще бы не поставили в известность. Пришли бы в школу и увезли детей автобусом в Кащенко.

Я взбесилась не на шутку. И хотя Нора пыталась меня успокоить, я всё же настроилась весьма решительно – если в больницу отправят хоть одного ребенка без моего на то согласия (а я его, естественно, никогда не дам), немедленно пойду в горком. А горкома бесстрашная Людмила Семёновна почему-то ещё боялась. Возможно, там пока не сработала «смазка». В своём районе она давно была как рыба в воде. Но горком – это крайняя мера. В случае провала меня уже ничто не спасёт. А дела в детдоме пойдут ещё круче.

– Товарищи! – взволнованно, хотя и без обычной патетики, начала свою речь Людмила Семёновна. (Она даже недовольно сморщила нос и посмотрела на лежавшую перед ней бумажку почти брезгливо, с отвращением почти, её лицо исказила гримаса – так ей неприятно было говорить всё это.) – Надеюсь, вы не поймёте меня правильно.(Мы переглянулись.) Товарищи! – снова возвысила голос она. – Надеюсь также, не надо объяснять, в каких условиях мы все работаем. Дети у нас сами знаете, какие… Трудные дети… Трудные!

Мы согласно и горестно кивали.

– Так и вот… В каждую сдачу постельного белья у нас недостача комплектов…

Мы опять согласно кивали – хотя и менее дружно. Нора незаметно толкнула меня локтем.

– Вот и допрыгались… скоро нечего будет менять.

Мы понимающе посмотрели друг на друга.

– А между тем, – тут она резко понизила голос, будто готовилась сообщить важную тайну, – в среду… будет ревизия.

Наши лица вытянулись в недоумении.

– Необходимо в оставшиеся пять дней срочно покрыть недостачу.

Так вот она – суть!

Мы ощетинились – когда вот так нагло лезут в твой тощий карман, хочется тут же залезть на баррикады.

Слово взяла Матрона. Ну, правильно: кому как не ей отстаивать попрание прав коллектива?!

Мы приободрились.

– Людмила Семёновна, – с укоризной в голосе начала она. – А всё ваша извечная лояльность, добренькая вы наша…

– Да, да… – постукивая блокнотом по столу, негромко говорила Людмила Семёновна, глядя перед собой скорбно и грустно. – Конечно, главный виновник – кастелянша, она несёт материальную ответственность. И она внесёт основную сумму. Но дети-то ваши! Татьяна Степановна, вам слово, – неожиданно завершила свою речь директриса.

Татьяна Степановна, прикрыв рот платком, зашлась приступом какого-то странного, лающего кашля. Она кашляла долго и громко. Нора предложила ей свой астмопен.

Когда она перестала кашлять, лицо её приняло жёсткое, мрачноватое выражение.

– Может, кто-то от коллектива воспитателей возьмёт слово? – предложила она больше для проформы.

– Хитрая бестия, – шепнула мне на ухо воспитательница первого класса Надежда Ивановна, она сидела справа от меня.

– Ага…

Так, перешёптываясь и перемигиваясь, Нора, Надежда Ивановна и я составили неявную оппозицию.

Однако выступать – брать слово и произносить речи никто из нас не намеревался.

– Да, воспитатели должны возместить ущерб.

На кончике носа Татьяны Степановны выступили мелкие капельки пота. У нас вытянулись лица и безумно округлились глаза. Послышалось недовольное шипение – перспектива лишиться части зарплаты за здорово живёшь как-то не вдохновила. Но опять никто, громко и внятно, не возразил.

– Возместить частично, – сказала она, поднимая вверх палец. – Внесём по двадцать рубликов, остальное кастелянша будет выплачивать в течение года, – решительно заявила она, пресекая назревающий кипиш.

– Всё, – сказала Матрона и встала. (Это означало – пятиминутка закончена, расходитесь по отрядам.)

Вот и «обсуждение»!

А мы по-прежнему сидим и мрачно смотрим друг на друга. Оклады у всех мизерные, восемьдесят – сто рублей. Но возмущала даже не столько наглость побора, а то, как это было проделано. Нас просто ставили перед фактом! И – привет.

Ситуация была запутанной и тёмной, но свет проливать на «непредвиденные обстоятельства» никто не спешил. Было ясно одно – мы должны внести «срочный вклад», а на какое именно дело – «ба-а-алшой какой секрет»… Конечно, всегда, при каждой смене, была недостача постельного белья – то полотенца не хватает, то простыни. И всегда это спокойно списывали или добавляли из бэ-у. Ну, и были ведь бездонные шефские фонды. А сейчас почему-то понадобилось «обуть» воспитателей. Людмила Семёновна прекрасно знала, что все воспитатели, несмотря на очень коротенький рубль, который платили им за их каторжный труд, всё же умудрялись выкраивать из этой мизерной суммы какие-то рублики на подарки детям ко дню рождения, на гостевание по воскресеньям… Так что вовсе не жадность была причиной недовольства, воспитательского возмущения. И, зная всё это, «наша справедливица» устроила-таки заподлянку.

– Нет, я не понимаю, – возмущалась Татьяна Степановна весьма искренне, когда мы уединились в пионерской на перекур, – как можно так наглеть?

Кашель её уже не мучил, и она, багровея от праведного гнева, призывала нас дружно воспротивиться этой бесстыдной акции самым решительным образом. Однако мудрая Нора всё-таки предложила:

– Может, поговорим для начала с кастеляншей? Что-то здесь не то. Ну, соберут они пару сотен рублей – и что?

– Верно, тут какая-то закавыка, – поддержала её Надежда Ивановна, воспитательница первоклашек.

– Да бросьте вы, я ходила уже к ней, – категорично сказала Татьяна Степановна.

– И что?! – спросили мы дружно.

– Говорлива, как глубоководный лещ.

Тогда как раз и исчезли из детдома те чудесные комплекты постельного белья – арабского, с вензелёчками, что были выданы нам после первой настоящей бани и так поразили наше воображение всего пару месяцев назад.

Всё как это в воду и кануло.

– А почему бы нам для начала не выяснить, как попало непроштампованное бельё в кастелянную, – сказала я.

– А кто теперь докажет, что на нём не было штампов? – не так уверенно, как раньше, возразила Татьяна Степановна.

Однако видно – она слегка струхнула. Тоже мне – боец из «закулисья»?

– Я докажу, – говорю я, внимательно наблюдая за ней.

– И что вы докажете?

– Что на белье не было штампов. И мои дети это подтвердят.

– Дети – не доказательство. А вы – заинтересованное лицо, ведь вашему отряду как раз и выдавали эти комплекты. Ну, хоть один пододеяльник без штампа у вас сохранился?

Она встала, уперла руки в бока и с вызовом посмотрела на нас. От былой респектабельности, добродушия и (пусть показной, но) приветливости не осталось и следа.

– Пойдём искать, может, случайно раскомплектили один набор, и у кого-нибудь попадётся, – говорит Надежда Ивановна, а я вспомнила, что нам ведь тогда выдали несколько неполных комплектов.

– Точно, идем искать. Вдруг найдём хоть что-то.

Матрона, как самая мудрая, сразу же выключилась из наших правоборческих игр. Она-то знала, что искать вчерашний день – занятие преглупое. По-тихому, пряча смущенные глаза, соглашатели пошли за ней. Ну что ж…

Нас мало, всего трое осталось, но мы и без тельняшек обойдёмся.

План наш был таков: когда придёт день выдачи зарплаты, денег не сдавать – а требовать комиссии по расследованию этой странной пропажи. Хватит терпеть разбой средь бела дня: то полтуши свиной пропало, то партия финских сапожек сама собой отмаршировала в неизвестном направлении… Теперь вот арабское бельё. Есть недостача, значит, должны быть и виновные. А стрелочник в этом деле, как всегда, кастелянша. Приняли решение, на наш взгляд, весьма разумное, и ждём ревизии. Однако ревизия не пришла ни на следующий день, и ни на следующий за следующим. Настал день зарплаты. Готовимся быть непоколебимыми. Матрона сдержанно молчит, не возражает нам, но и не горячится. Пришли за час до смены. Сидим в пионерской, совещаемся. Вплывает Татьяна Степановна.

– Что сидим?

– Идите, получайте свои денежки.

– Кто-нибудь уже сдал денежки? – в один голос спрашиваем мы.

– Нет, – отвечает она. – Уже и так по два червонца вычли, и – привет.

И тут только нам стало ясно, что никакой комиссии вообще не будет, а если бы и пришла некая комиссия, мы бы всё равно ничего не смогли доказать. Никаких «случайно завалявшихся» экземпляров нештампованного белья мы так и не нашли. А слово воспитателя здесь весило очень мало. Бороться же с директрисой, вооружённой до зубов «тяжёлой артиллерией «связей», будучи в весовой категории пера, дело зряшное…

Получили остатки. Расписались за полную сумму. Дали на два червонца меньше. Побрели по отрядным, с тощим кошельком в карманах и тяжёлым булыжником на сердце, но самое противное – с паршивейшим ощущением, что ты – тупая овца, которую только что слегка постригла умелая хозяйская рука. Всё-таки это очень нехорошее ощущение – понимать, что над тобой посмеялись, заставили играть в пошлейшие игры, а в ответ никак не получится урезонить обидчика…

Однако вечером ко мне заглянула Татьяна Степановна и, прикрыв плотнее дверь, сказала:

– Фу, кажется, пронесло.

– А что такое? – искренне удивилась я.

– А вы не понимаете?

– Вроде не до конца.

– Господи, боже мой, с кем я работаю? – схватилась за голову она. – Эта комедия была специально разыграна, и не только в нашем дэдэ, чтобы выявить потенциальных коллаборационистов. Понимаете?

Я, как говорят в таких случаях наши дети, «просто обалдела».

– Так всё серьёзно? Ничего не понимаю.

Если кому и придёт в голову искать коллаборационистов именно здесь, то, на мой взгляд, их скорее найти как раз среди администрации. У меня опять голова пошла кругом.

Однако над словами Татьяны Степановны я всё же задумалась всерьёз. Конечно, она оговорилась. Наверное, хотела сказать, что таким образом выявляли потенциальную оппозицию – сотрудников, готовых оказать активное сопротивление, когда вот так нагло начальство полезет в трудовой карман. У нас таковых не нашлось. Наш «оппозиционный» план провалился, потому что мы не раскусили коварства экспериментаторов – поверили в то, что нам сказали, и готовились к честному бою. А с нами всего лишь играли – в подлые и злые игры для дураков, каковыми мы себя и показали в полной мере.

Я, как человек здесь новый, не слишком умудрённый опытом, предложила продолжить борьбу на новом уровне, но кроткая Нора мудро сказала:

– Стоит ли овчинка выделки? Слишком высока цена. Здесь и не такое бывает. Народ ведь работает весь зависимый. Половина лимита. Вот погодите. Придёт конец года. Своими глазами всё и увидите.

Матрона тоже дала мне совет:

– До Людмилы Семёновны тут была директриса – вроде вас. Такая же… недалёкая. Быстро её укатали.

– А где она сейчас? – с интересом спросила я.

– Лечится. А где – даже и не спрашивайте.

– Неужели?

– Именно. Эту систему надо или принять, или сразу уйти. Иного пути нет. Плетью обуха не перешибёшь.

– Но это же…

Однако она не дала мне договорить:

– Принять и приспособиться. Или… ну понимаете.

Глава 17. Ты не бей кота по пузе!

Это случилось на исходе второго месяца моей работы в детском доме. Дела потихоньку продвигались, и без Вали обошлись, хоть пугали частенько (дети разбегутся, вещи разворуют, спальни подожгут и всё такое)…

Мы даже стали в некотором смысле знаменитыми – впервые в этом детском доме (а может, и вообще, на гораздо большей территории) существовал такой многочисленный разновозрастный отряд – пятьдесят пять! – да ещё при одном только воспитателе. Сначала заключали что-то вроде пари – сколько ещё дней протянут. Потом просто любопытствовали – чем они там занимаются, что до сих пор не разбежались? В наш отряд многие дети стремились именно потому, что я не наказывала, не заставляла и не принуждала. Здесь была, они так поняли, вольница в законе. В каком-то смысле, это был так – по крайней мере, в начале.

Однако главный секрет был в другом – сначала интуитивно, а потом всё более осознанно, я старалась делать так, чтобы как можно меньше исходило указующей инициативы от воспитателя, то есть от меня лично. Любое дело старалась повернуть так, чтобы оно стало естественным продолжением ранее начатых дел. Я старалась организовать жизнь нашего отряда так, как если бы это было единое целое – чтобы отряд был органичным коллективом, живущим своей естественной жизнью.

При таком подходе от воспитателя зависит многое – он должен инициировать этот процесс, но действовать нужно без нажима: дети сами должны помнить, чем им предстоит заниматься сегодня, завтра; они уже морально готовы к предстоящей работе, а это для общего дела самое важное.

Много раз убеждалась, что если предложить ребятам с налёту какое-то дело, даже пусть и очень интересное, половина из них заартачится.

Почему?

Да потому, что у них в головах уже есть свой план, своя модель времяпровождения, и, когда воспитатель их куда-то вдруг гонит, они, естественно, сопротивляются. Не потому, что категорически не хотят этого делать, а потому, что настроены на другое. Люди вообще, а дети, особенно, бессознательно почти всегда, программируют свою жизнь. И неожиданное грубое нарушение этих планов – всегда стресс. Мне не очень нравилось, как организовала жизнь в отряде Матроны. Точнее, совсем не нравилось. Ведь меня это напрямую касалось – на следующий год часть её отряда вольётся в мой. И что я с ними буду делать? Заново переучивать?

У Матроны всё было просто: воспитатель сказал – делай. И никаких рассуждений. А ну – м-марш! Это каждодневное «учебно-воспитательное» насилие над ребёнком как раз и делало из него «протестанта» – развивало в нём чувство раздражения, пестовало упрямство. Я даже сделала тогда небольшое социологическое открытие: самый дешёвый способ выпестовать оппозицию – тупое запретительство.

Ведь если что-то долго и глупо запрещать вопреки здравому смыслу, притягательность «запретного плода» возрастёт многократно. Внутри подопечного уже будет сидеть в полной боевой готовности анти-мнение. И стоит лишь в один прекрасный момент снять запрет, как оппозиционер явится миру «естественным путём». И вот он уже во всеоружии общественной поддержки, что тоже совершенно естественно. Догадавшись об этом во время, я старалась, чтобы даже самая бредовая идея, зародившаяся в чьей-либо забубённой головушке, изживала себя явно, прилюдно.

«Ну, хорошо, делай так, как ты хочешь, только сначала подумай о последствиях. И помни, за всё, что случится, несёшь ответственность только ты».

И постепенно у детей выработалась привычка обдумывать свои действия. Прикидывать, какие могут быть результаты. А это ставило их перед осознанной необходимостью советоваться со мной – они уже не страшились давления с моей стороны, его просто не было изначально, не было ещё очень долго – до наступления критического момента. Они уже знали, что если их желание не совпадает с моим мнением, я не буду грубо требовать сделать так, как я хочу. И теперь они ходили ко мне за советом по любому поводу. Так что на самом деле контроль за детьми не только не был ослаблен, но и, наоборот, стал почти тотальным – без моих усилий.

Был ли у нас в то время уже коллектив? Не знаю.

Коллектив начинается там, где уже господствует слово «должен». Этого пока не было. Потому что долг – это осознание необходимости жить, соизмеряя своё личное с общими интересами. Без этого ни личности, ни коллектива не получится, как ни бейся.

Вот как раз в этот период, когда в нашем отряде кое-что стало только-только проклёвываться в этом смысле, к нам и зачастили с визитами всевозможные энтузиасты.

Про педучилище я уже рассказала. Вслед за училищами (мы уже расслабились) к нам вдруг пожаловал титулованный спортсмен – представился мастером спорта и инструктором по туризму. К тому же – высокогорному.

– Да где же мы возьмём горы, к тому же – высокие? В городе-то?

Я с сомнением разглядываю плотненького господинчика со значком на лацкане пиджака в крупную клетку.

– Зачем в городе? Мы в горы поедем.

– Не на Эльбрус ли? – усмехаюсь я.

– Именно.

Мне по-прежнему не очень хотелось, чтобы кто-то влезал в нашу систему – это только кажется, что чем больше «нянек», тем «глазастей» дети. На деле же тем, где работало двое и больше человек на одном отряде, «демократией» и не пахло, а если и была, то сводилась к переделу сфер влияния. Редко подбиралась воспитательская пара, в которой оба воспитателя работали бы на общую концепцию. Дети же этот «плюрализм» тонко чувствовали и беспардонно играли на противоречиях этой структуры, даже шантажируя своих педагогов:

«А она (другая) добрая, и мы её больше любим»…

Иногда воспитатели этим пользовались сознательно: если один требовательный, то другой – добренький. У Татьяны Степановны был тоже «свой метод» – он сводился к тайным посиделкам в закрытых комнатах, именно так вырабатывалась реальная стратегия и тактика тоже. Они дружили с Валей, моей предшественницей, да и теперь частенько перезванивались, ходили друг к другу в гости, короче, были нормальными «заединщицами». Суть их «метода» была в следующем: выделить небольшую группу переростков – самых наглых и циничных, приручить их, прикармливая и позволяя всякие вольности, и уже их руками «руководить» остальными детьми. По такому же принципу работала и воскресная группа. Конечно, нелегко справиться со столько пёстрой компанией – по пяти-семи человек от каждого отряда.

Валя работала ещё круче. Она брала под своё крылышко самых слабых, превращала их в отрядных сексотов. Всё это пришлось изживать, выжигать калёным железом, а дурное – весьма живучая субстанция. Но труднее было всё-таки отбиваться от жаждущих «творить благотворительность». И невозможно порой было объяснить взрослым людям, что нашим детям не подачки нужны от богатых шефов, а чувство собственного достоинства, умение самостоятельно пробивать себе дорогу в этой жизни. Благотворительность в той форме, в которой она практиковалась в нашем детдоме, развращала и воспитанников и взрослых. Отучить детей паразитировать на своём прошлом, вот что надо было делать, но это нелегко.

А как удобно: «Я детдомовец – дайте мне! Вы должны!»

Надо сказать, что среди шефов было достаточно людей умных, тонких и проницательных. Однако переломить эту тенденцию так и не удалось. Сколько я ни обивала пороги различных инстанций с просьбой помочь нам организовать своё небольшое летнее хозяйство, чтобы дети могли активно отдыхать и что-то полезное, хотя бы для себя, делать.

Дошла до редакции журнала «Человек и закон». Меня долго посылали – из одной комнаты в другую, наконец, нашла того, кто занимался детскими домами. Разговор получился короткий и предельно конкретный: «Это сырьё второго сорта, народец с гнильцой. Поймите это и не ломитесь в открытую дверь… И не морочьте детям голову всяким там светлым будущим. Их будущее может быть только серо– полосатым».

Этот циничный разговор меня просто взбесил. Словно меня лично помоями облили! Я стараюсь, из кожи лезу вон, чтобы вытащить этих детей из той социальной ямы, в которую их спихнула судьба (часто – в образе родителей), и всё это напрасно? Гордость, стойкость, совестливость – ничего этого нашим детям не надо?!

Они – быдло… Будущий контингент ЛТП и колоний!?

Чушь всё это!

Я до того в тот вечер разозлилась, что совершила ужасную глупость – устроила первый и весьма дикий скандал в отряде. Прихожу из редакции, вижу: Бельчиков, растянувшись на моём столе, «отдыхает» после обеда. Беев, сидя рядом, чешет ему пятки… Увидали меня, как ужаленные, выскочили вон. А я, под впечатлением визита в редакцию, набросилась на них как бешеная:

– Вы кем хотите стать в этой жизни?

Никто даже не пытался отшучиваться в своей обычной манере – дети были смущены моим натиском.

– Роботами? Тупыми скотами? У которых одна забота – набить брюхо и почесать пятки?

Ну и далее в том же духе.

Дети ничего не могли понять, а я – не могла объяснить им кратко и доходчиво, почему надо хорошо учиться, работать над собой и расти в день по сантиметру, особенно в духовном плане. Когда я, наконец, выдохлась, и спокойно сидела за столом, что-то записывая в отрядный журнал, ко мне подошла Кира и тихо спросила:

– У вас что, неприятности? Дочечки не болеют? А то я вмиг слетаю, если что надо.

Я ничего не сказала, потому что уже начинала понимать, что самый главный враг этих детей – они сами, их предельная беспечность в отношении своего будущего. А оно, это самое будущее, уже нетерпеливо стучалось в дверь, оно уже виделось мне – мрачным и весьма безрадостным. Если, конечно, они вовремя не осознают опасность…

Вечером дети вели себя вполне смирно, всё ещё под впечатлением истерики, которую я закатила в отрядной. Со страхом и недоумением смотрели они на меня, но кое-кто – и с насмешкой (сломалась-таки!).

За полночь сидели с Норой на диване в коридоре четвёртого этажа. Она выслушала мои жалобы и сказала грустно:

– К сожалению, это так. Нет у детдомовских детей другого пути. Просто это ещё не все понимают. Всюду одно и то же. Куда ни пойди, всюду только руками разводят и говорят: «Надо ждать». А чего ждать? И вот недавно мне наш работник (так она называла мужа каселянши) открыл глаза на этот феномен. Оказывается, не «надо ждать», а «надо ж дать»!

– Это отвратительно, – сказала я.

– Что отвратительно? Ждать или давать?

– Это дикий пережиток.

– Это так, конечно. Но это, увы, – нарождающийся стиль азиатской жизни. Отныне ведь вся провинция в гости к нам, они-то и несут эти уродлиывае нравы в столицу.

– У меня о провинции другое представление. Я знаю много хороших людей именно там, в глубинке, – опять завелась я.

– Так вот именно они и останутся навеки в глубинке. А массы таких, как наша пионэрвожатая, с ненавистью к Москве, нашей культурной столице, прут сюда девятым валом и гонят соответствующую волну. Они с лёгким сердцем воруют, дают взятки, проституируют всеми способоми, короче, устраиваются как могут. Они-то и откат придумали.

– Не знаю, о чём вы, – растерянно сказала я.

– Откат? Ох, вы меня удивляете. Лагерная терминология. Но сейчас она потихоньку внедряется в общественнное сознание повсеместно.

Меня это замечание потрясло не меньше, чем слова редактора из «Государства и права». Но я на этот раз промолчала – Нора зря болтать не станет.

.. Вот тогда мы и решили, всем законам назло, делать то, что задумали. Пусть хоть тысячи приказов спускают, но я буду делать всё, чтобы не позволять изуродовать этих детей. «Тупой рабсилой» и клиентами ЛТП они не станут. Я их смогу защитить.

Моя самонадеянность в ту пору не знала границ. Оставшись одна с двумя крохами, да ещё диплом висел, я научилась жить в экстремальном режиме – и никто не мог меня упрекнуть в том, что мои дети в чём-то ущемлены. Но мне тогда ещё не была известна вся глубина людской подлости. Если кому-то всесильному очень захочется – в порошок могут стереть самого «нестираемого», а если не удаётся уничтожить, сломить упрямца, возьмутся за его детей, других родственников, чтобы испортить репутацию. Эта форма мести практически неконтролируема. И она широко практикуется по сей день. Возможно, даже более успешно, чем раньше.

Так вот, и здесь, в детдоме, я надеялась на такую же впечатляющую победу. Но здесь ситуация была принципиально другой – кроме меня, ещё десятки и десятки других людей могли влиять на ситуацию. И далеко не все они были нашими друзьями.

В студенчестве всё было иначе – люди, окружавшие меня, были отзывчивыми, добрыми, чуткими. И это было совершенно естественно. Помню свою милую однокурсницу по фамилии Беленькая. Она, на самом деле, была жгучей брюнеткой, но она была всегда именно Беленькой. Её так все и звали – «Леночка Беленькая», и никак иначе. Леночка Беленькая всегда улыбалась – искренне, нежно и ласково. Потом она стала доктором физ-мат наук, но осталась такой же милой – «Леночкой Беленькой».

Это и есть как бы собирательный образ того поколения.

Здесь, в детдоме, всё было по-другому. «Входить в положение» никто не хотел, чужое горе как своё никто не принимал, и только на нескольких близких людей – Нору, Надежду Ивановну – я могла положиться. Ну, ещё трудовик. Но что касается всех остальных, то тут только можно мечтать о хорошем отношении.

Я всё чаще припоминала рассказы о том, кого и как выжили из детдома в прошлые года. И складывалась достаточно удручающая картина: активные, честные, бескомпромиссные люди здесь не ко двору. Здесь надо было уметь держать язык за зубами и закрывать глаза на то, что нежелательно видеть, ну и, конечно, иметь гибкую поясницу.

– Что же такое с нами всеми происходит? – теперь нередко задавалась «странным» вопросом я, и мне начинало казаться, что все вокруг знают ответ на этот вопрос – все, кроме меня.

Вот почему меня так насторожил приход очередного «деятеля» в наш отряд – а может, уже и меня собрались «выжить»? И что у него на уме? Нередко ведь случается и так, что за благими словами скрывались весьма дурные намерения.

Пока мы вели прицельный разговор (он пытался убедить меня в необходимости скорейшего взятия Эльбруса, а я старалась проникнуть в глубины его истинных замыслов), мимо нас по коридору дважды прошла Людмила Семёновна. Когда она хотела быть лисичкой, это у неё отменно получалось. Она вообще великолепно владела всем арсеналом превращений: от агнца божьего до хищной тигрицы.

«О, это крепкий орешек…» – даже Матрона с этим соглашалась.

Теперь это и мне становилось ясно.

– Завод двадцать путёвочек как раз на Эльбрус даёт, на зимних каникулах, – вкрадчиво сказала она. – Я же вам говорила. Нет? – Она удивлённо вскинула бровки-дужки. – Это престижно, горный туризм. Мы не должны упускать такую возможность.

Возразить было нечего, и тренер принялся тренировать моих детей. Сначала он показал им собственный фильм «Отдых в горах». Прокрутили плёнку первый раз нормально. Потом ещё раз – наоборот. Вот группа бодрых лыжников в пестрых инвалютных костюмах стремительно взлетает на вершину горы задом наперед, предваряемая облаком снежной пыли, затем на подвесной дороге спускается вниз, лучась предчувствием невероятного чуда, и, уже совершенно не владея собой от первобытной радости и безмерного счастья, жизнерадостно пятясь, усаживается в автобус, который тут же стремительно уносится в обратном направлении – задом наперёд. Это было действительно очень забавно, и все громко смеялись. Смеялась и я.

Фильм закончился. Легкомысленно решив: «Ну, вроде всё путём», – я пошла по делам, оставив их на время без бдительного «государева ока». Меня это мероприятие всё же не очень убедило, что нам так необходимо срочно овладеть искусством горнолыжного спорта.

Для начала надо бы выяснить точнее, что за Эльбрус такой на нас надвигается. Иду к Людмиле Семёновне, минут сорок колеблем «тему», толком ничего не узнаю и, примерно через час, возвращаюсь в отрядную – и что я вижу?! Сидят мои гаврики верхом на стульях, а кто и на столе устроился, и бордо выкрикивают в ритме марша»

Ты не бей, не бей, не бей

Кота по пузе, кота по пузе,

Ко-та по пузе-е-ееее мо-о-окрррыыым полотенцем!

Для первого занятия прогресс потрясающий.

Когда же инструктор заглянул к нам в следующий раз, на занятия собралось всего несколько человек – на пустое дело тратить своё время дети не пожелали. Ну и я, конечно, не стала их уговаривать. Альпинист, обиженно попыхтев в лацкан клетчатого пиджака, гордо удалился и больше к нам не приходил, передав через Людмилу Семёновну, что мне как воспитателю надо ещё мно-о-ого работать над дисциплиной в отряде. Однако двадцать путёвок всё же светили реально – завком подтвердил. Что ж, идём на приступ. Раз нет инструктора, будем тренироваться сами.

Чтобы нам разрешили такое дальнее туристическое путешествие, необходимо для начала получить «Значок туриста». Со страшными муками нам удалось обзавестись лыжами – на складе было всего двадцать пар, и с первым серьёзным снегом мы тут же отправились в лес. Это было воскресенье, естественно, и в нашу группу, в первую очередь, попали все воскресники, потом уже остальные желающие.

Маршрутные листы уже были оформлены, оставалось только проставить километраж и вписать название узловых точек маршрута. Для получения вожделенного значка мы должны были «намотать» не менее ста тридцати километров…

Из первого похода мы вернулись пешком, неся лыжи на плечах – большую часть маршрута мы шли пешком, проваливаясь по колено в отвратительную грязную кашу, бывшую ещё вчера толстым слоем пушистого чистого снега. Однако наш дух не был сломлен, и в следующую субботу, благо, снова выпал снег, мы отправились в поход почти в том же составе – никто по доброй воле не «откосился», но мне пришлось произвести небольшую силовую замену (две девочки из нашего отряда почему-то решили, что поход – это всего лишь хороший повод «поближе познакомиться»).

Ребята всерьёз уверовали в Эльбрус, теперь все разговоры в отрядной вертелись вокруг горной темы – обвалы, заносы, сели – грязевые потоки, которые в зимнюю пору нам никак не грозили. Однако им не просто хотелось попасть в горнолыжную экспедицию, но и непременно вляпаться в экстрим. На их лицах во время таких разговоров появлялось специфическое выражение – суровости и непреклонного стремления к цели. Потом, неизвестно откуда, они усвоили манеру лихо присвистывать, жестикулировать (дескать, «нам всё по фиг, это вмиг»), а некоторые даже ходили вразвалочку, широко расставляя ноги – словно пьяные матросы из старых фильмов про анархистов и гражданскую войну. И какое это имело отношение к тренировкам по горнолыжному спорту, бог весть…

Погода теперь не очень благоприятствовала нам – почти весь конец ноября, благополучно начавшийся с мороза и снега, дождило, а в декабре, когда, наконец, и настала настоящая зима, ударил запредельно сильный мороз. Но даже каверзы погоды не охладили наш пыл, хотя некоторые ночёвки мы и проводили в активном вынужденном бодрствовании – по причине жуткого холода не спали, а кимарили…

Однажды, во время одной такой ночёвки, мне привиделось или приснилось огромное пламя, в самую середину которого я всё время норовлю залезть… Мёрзли мы жутко, но, к счастью, никто не обморозился. И даже лёгкой простуды не было. Что ещё раз показало нам, какими неисчерпаемыми ресурсами обладают даже очень хилые организмы.

Конечно, высоты, которые мы брали на наших совсем не горных лыжах, были смехотворными. До этого на лыжах мало кто из моих детишек вообще стоял чаще одного раза за зиму. С кряхтеньем и сопеньем мы едва-едва вскарабкивались на холмы и пригорки чуть выше железнодорожной насыпи, но всё-таки кой-какой опыт накапливался. И главное – мы привыкали к преодолению трудностей, и делали это все вместе, всем своим только-только нарождающимся коллективом. Дети с энтузиазмом постигали доселе чуждый им опыт активной бескорыстной взаимопомощи. И для нашего общего дела это было очень полезно – помимо Эльбруса. Дети не ныли, не просили послабления. Даже не курили в походе, хотя я знала, что курят или покуривают многие. К работе уже не относились, как к постылой обязанности, даже когда надо было чистить и отмывать котелки и плошки в ледяной воде – горячую экономили – всё-таки костёр не газовая плита. Да и с топливом не всегда везло, лес под Москвой регулярно чистили, так что валежника было негусто. Дежурные, вставая по «будильнику туриста» (это литровая кружка чая на ночь) часа в четыре, вылезали из палатки и, всячески бодрясь и хорохорясь, буквально руками разлепляя спящие глаза, брели в лес отыскивать хворост – почти всё, что готовили с вечера, сжигали ночные дежурные (к тому же, время от времени, самые мерзляки вылезали из палаток, чтобы отогреться и… спать дальше).

И вот эти не выспавшиеся и продрогшие до мозга костей детишки мужественно бродили по окрестностям в поисках хвороста, да ещё при этом весьма громко распевали «походную»: «Ты не бей кота по пузе…»

Глава 18. Операция «Кавказ»

Как-то перед самым Новым годом пригласила меня к себе Людмила Семёновна и неспешно так, «с заходом», говорит:

– Видите ли… Только вы сразу не расстраивайтесь… Ну вот – уже и нюни…

Хуже, чем дети, правда!

– А что случилось? Нельзя ли ближе к делу? – спросила без обиняков.

Я, верно предчувствуя какую-то глобальную пакость, припасённый за пазухой камень в огород нашего отряда, вся напряглась, готовясь отразить атаку. Наверное, мои глаза так яростно сверкали, а голос так отчаянно дрожал, что Людмила Семёновна благоразумно замолчала, решив, что вот-вот может разразиться истерика.

Но – дудки!

Это не было предвестником истерики – я уже неплохо натренировалась сдерживать эмоции на самом последнем пределе, возвращать навернувшиеся, было, слёзы обратно… Это был сигнал готовности к обороне, но не всегда наши обидчики это понимали – на свою беду.

Истерики не будет – перетопчетесь, господа!

А будет всего лишь адекватный ответ, и к нему вы, скорее всего, совсем не готовы. Что определённо увеличивает наши шансы на победу.

Такова наша тактика.

По тому, как она трусливо суетилась, я поняла: готовится пакость солидных размеров, удар будет нанесён под самый, что называется, дых. Она приторно-ласково смотрела – то на меня, то на папку приказов, лежащую на столе, то хваталась за пресс-папье из мрамора, изящно украшенное чудесной бронзовой фигуркой… Она словно подсказывала, что если грохнуть этой штуковиной об пол, будет полный порядок.

Я молчала.

Однако беспредельно затянувшаяся пауза её скоро утомила.

– Ну вот что, – сказала она буднично, – поездка на Эльбрус не состоится.

– А дети? – только и смогла произнести я.

– А дети… дети поедут на каникулах в зимний лагерь, – сказала она, спокойно и равнодушно, положив, наконец, пресс-папье на место.

– Не пойдёт.

– Как это? – возвысила голос она.

– В зимний лагерь, я так понимаю, поедут не все, а те, что не поедут, отправятся на отдых небольшими группками?

– И что в этом плохого? – подняла дужки щипаных бровей директриса.

– Отряд разделять нельзя, – достаточно жёстко сказала я. – А в зимние лагеря больше пяти-шести человек не берут от одного детского дома.

– Ну и что?

– Во-первых, детям неохота ездить в такие лагеря – вы же знаете, что потом конфликтов с домашними не расхлебаем до следующего года.

– Да, избалованы наши дети, избалованы… Даже в Артек не хотят ехать. Их действительно трудно заставить ехать в лагерь, но на то и воспитатель, – упрямо твердила она.

– Тем более трудно будет им объявить про зимний лагерь после отмены поездки на Эльбрус, – не сдаюсь я.

– Вы думаете, пойдут вразнос?

– А тут и думать нечего – так обмануть детей…

Она снова засуетилась. Печально сузив глаза и кривя ярко накрашенный рот в гримасе сочувствия, по-лисьи хитровато и ласково сказала:

– Да, всё так… Но вы и сами не раз говорили, что хватит баловать детей… Не всё же время жить за чёт манны небесной?

– Причём здесь манна? – спросила я. – Здесь имеет место прямой обман. А детей обманывать, да ещё так подло, очень жестоко.

– Подло? – шёпотом спросила она. – Вы… вы называете это подлостью?

Лисья повадка ей очень шла, но на меня это уже давно не действовало.

– Именно так.

– Нет никакой возможности, вот в чём дело.

– А раньше такая возможность была? Когда детей завлекали Эльбрусом?

– Но что я теперь могу сделать?

Голос её был усталым, лицо – смертельно бледным. Она сидела в своём кресле, печальная и вся такая кроткая.

– Но вы же всё можете, Людмила Семёновна, дорогая! Сделайте это через «не могу»! Спасите идею! Дети должны увидеть свою мечту, иначе они никогда больше не поверят нам.

– Что конкретно я должна сделать? – спросила она ещё печальней.

– Сделайте так, чтобы каникулы дети провели все вместе, и чтобы это было для них интересно.

Она вскочила и широко распахнула возмущенные глаза:

– Что?! На каникулы я эту орду здесь не оставлю. Они же разнесут весь детдом! Камня на камне не оставят.

– Какую правдивую картинку вы нарисовали…

Она задумчиво молчала.

Потом, поправив широкий пояс на крутой талии и пронзительно посмотрев на меня, раздумчиво спросила:

– В турпоездку вас послать что ли?

– Пошлите!

– А куда?

– А куда подальше.

В конце недели стало известно, что на зимних каникулах у нас всё-таки есть возможность отправиться на Кавказ – поездом «Дружба».

Это взамен Эльбруса. Скандала не было, однако новость приняли без восторга. Наверное, привыкли уже, что обещают одно, а дают совсем другое, или вообще ничего не дают.

Собирала я их – стирала и сушила под утюгом их вещи всю ночь, поспать даже часок не довелось, – в шесть утра подойдёт автобус, отвезут нас на вокзал. Мои же дочки уехали в тот самый зимний лагерь, куда и пряниками не заманишь детдомовцев, – и были очень даже рады. Они впервые в своей жизни ехали куда-то без меня.

Конечно же, проверив дорожные чемоданчики своих воспитанников, я обнаружила в них кучу лишнего – мальчишки запихали в них грязные рубашки, треники (на смену) ну ещё и всякий хлам. Всё пришлось вытряхнуть, грязные вещи я принудительно забрала в стирку.

За час до отъезда я вдруг обнаружила, что у нас нет аптечки. Пошла в медпункт и случайно там захлопнулась – ключ остался в двери. Замок был такой паршивый, что только снаружи его можно открыть. Стучу в дверь, кричу, зову на помощь – в ответ тишина. Детский дом спит мертвецким сном, а Нору я отправила спать в нашу отрядную, сама всё равно на ногах…

Позвонила в милицию, телефон, на моё счастье, в медпункте работал. Приехали быстро, стучат во входную дверь. Им, конечно, никто не открывает. Хотели уже уходить, но тут мне пришло в голову посветить своим мощным фонариком (с которым я всегда хожу ночью по детдому) по окнам спален. Первой отреагировала на световую сигнализацию Кира. Она и открыла милиционерам. Ключ я им выбросила в форточку. Они оперативно вызволили меня из невольного заточения, и с этой минуты я простила им все былые обиды. Ведь они спасли нашу поездку, а мой авторитет – от неминуемого падения.

… В первом же тёплом городе (стоянка четыре часа) дети побежали к морю. Воздух – плюс пятнадцать, вода – плюс десять. Но это просто Сахара после наших минус двадцати пяти. Купаться пожелали все. Купальники «случайно» взяли все. Но едва влезли в воду – и назад. На следующей станции ЧП – Бельчиков напился… До полной потери пульса. Eго забрали в милицию, еле уговорила отпустить. Конечно, он был жестоко наказан – полное поражение в гражданских правах (от меня не отходить более чем на два шага). Но это всё же чрезвычайное происшествие.

Всего десять дней мы были «в отрыве». И результат не замедлил сказаться: вне привычного раздолбайского окружения, дети, несмотря на множество соблазнов и впечатлений (ведь на Кавказе в первый раз!), сделали для себя настоящее открытие – дружно жить в родном коллективе просто за-ме-ча-тель-но!!!!

Мелкие назойливые ссоры и стычки, недомолвки-размолвки – все эти постоянные неприятности, отравлявшие нашу повседневность в детском доме, вдруг сами собой прекратились, завязалась новая любовь и дружба, появились экзотические тройки и пары.

Тройки – это когда хотят «дружить и делиться», дети объединялись на эмоционально-экономической основе, то есть всё, что у них было вкусного съестного, складывали в кучу и потом делили на троих. Больше трёх в такие союзы почему-то не сходились. Можно было просто дружить (делиться всеми секретами обязательно) или просто делиться. Этот первый опыт существования отдельно от всей прежней системы дал неизмеримо больше для развития коллективного сознания, чем все наши предыдущие мероприятия. Но вот что меня огорчало: когда я, бродя по различным инстанциям, говорила, убеждала, доказывала, что для воспитания здорового, дружного коллектива, члены которого – личности, а не «серая, безликая масса», не «послушники» и «анархисты», нужны совсем другие условия, чем те, что сейчас существуют в детских домах, мне почти всегда отвечали одно и то же – то полунамёками, то на административном эсперанто: «Коллективизм – не наш курс, муштра устарела».

Сколько я ни пыталась доказывать, что индивидуальный подход и воспитание чувства коллективизма – не противоречат друг другу, понимания, увы, не было. И тогда мне начинало казаться, что эта демагогия существует для отвода глаз, никого, на самом деле, не интересует индивидуальность ребенка, просто так легче атомизировать общество, погрузить его в хаос. А его, хаоса, повсеместно становилось в нашей жизни всё больше. Но об этом нельзя было говорить, наверное, ждали, когда будет достигнута критическая масса. Всегда ведь легче проводить преобразования в обществе, когда оно к ним внутренне уже подготовлено.

– Вы, сторонники коллективизма, – не раз говорили мне продвинутые сычи из педагогических контор, – воспитываете серость, а нам нужны яркие индивидуальности. Вы понимаете, куда всё идёт?

Пробить эту бюрократическую стену никак не удавалось. Теперь-то я понимаю, что внутри они, наверное, сотрясались от иронического хохота, выслушивая мои доводы и аргументы. Им уже было известно – куда мы идём.

Знаю, были и другие детские дома, у которых не было таких богатых шефов.

Наши сказочные богатства – в основном, заслуга лично Людмилы Семёновны. Она умела мастерски их выколачивать. Богатенькие и щедрые шефы валились на нас как из рога изобилия, хотя ничем таким особенным наш детдом не отличался от десятков других московских детских домов. Подарков от шефов у нас было столько, что с лихвой хватило бы на десятки, а то и сотни детских домов. Но не сказала бы, что именно по этой причине наши дети стали хоть чуть-чуть лучше.

Вообще-то, даже не слишком шикарных государственных «паек» было бы вполне достаточно, чтобы детдомовцы могли нормально получить среднее (или неполное среднее) образование, а детдома – выпустить в жизнь здоровых, развитых в меру отпущенных им природой возможностей, граждан страны…

.. Итак, новый календарный год мы встречали в новом качестве.

Такие перемены, однако, далеко не всех обрадовали. Исключительно строго и сухо стала общаться со мной Матрона, роняя время от времени иронично:

«Не зазнавайтесь!»

А что нам зазнаваться?

Жизнь нашего отряда стала чуть больше похожа на нормальную человеческую жизнь, это правда.

Ну и что? Если у кого и были настоящие победы, так это у Надежды Ивановны – в отряде у первоклашек. Эти малыши были первой генерацией в детдоме, которая заявила о себе со всех сторон положительно. К тому же, они не боялись старших воспитанников и не «шестерили» перед ними. А это было воистину революционным достижением. Однако отряд малышей никого особо не волновал, а от моих новаций исходила реальная угроза для всего детдомовского уклада.

Кроме того, под угрозой была также любимая педагогическая идея Людмилы Семёновны – «добыть» для нашего детдома статус «вспомогательного», а для этого надо было, чтобы 20–25 процентов детей были официально признаны олигофренами, дебилами, шизофрениками и просто умственно-отсталыми. Основную долю этого процента должны были дать, конечно, мои воспитанники. Однако большую часть кандидатов в эту «низшую лигу» мне удалось отбить от диагноза, конечно, не без активной помощи лечащего врача Олега (Ханурика). А новый статус детдома давал множество преимуществ: меньшая численность отрядов, надбавки для воспитателей, больший отпуск… И главное, меньшую ответственность за всё происходящее – ведь любой проступок и даже преступление в детдоме можно было бы списать без особых проблем на неадекватность дебильных детей. Но дети, и, правда, стали в чём-то другими. «Первый отряд» – теперь это звучало гордо. Рвётся, на пример, Беев к телевизору, а его не пускают – поздно, отбой уже. (Телевизор, общий для всех, стоял в гостиной, потом у нас появился и свой, отрядный – купили на свои собственные, заработанные деньги.)

Беев, ясное дело, отчаянно вопит:

– А «первому» можно!

Помог Огурец машину разгрузить – водитель спрашивает:

– Ты кто?

Это чтобы похвалить перед начальством.

– Я? Ну, ясное дело, «первый».

Гордо так отвечает, да ещё и по сторонам посмотрит…

За честь отряда стояли горой:

«Мы из «первого» – стало своеобразным паролем».

Теперь они чрезвычайно ревностно относились к тому, что говорят о нашем отряде. И не дай бог, кто-нибудь скажет о нашем отряде плохо! И сколько я ни убеждала детей, что критику в свой адрес надо воспринимать спокойно, а похвалы – равнодушно, темперамент наших детей хлестал через край, когда кто-то где-то неосмотрительно ронял недоброе слово о нас. Разборки начинались незамедлительно.

«А пусть не брешут!» – вот и вся терпимость к критике.

Что же касалось похвал, то, к их чести будет сказано, говорили чаще так:

– Я здесь при чём? Это наш первый отряд.

Удивительное дело, но без всяких внушений, без нотаций, появилось в их душах чувство гордости за родной коллектив. Причём радовались намного больше, когда хвалили именно отряд, чем кого-то лично. С Пучком, самым вежливым и старательным воспитанником, учившимся, к тому же, без троек, был такой случай в школе. После получения дневников с оценками за вторую четверть я обнаружила, что Пучок стал «хорошистом». Сказала об этом завучу – не ошибка ли? Говорит, нет, не ошибка, и его даже хотят поощрить по этому поводу – дать грамоту и ценный подарок. И даже очень ценный – транзисторный приёмник. Когда сказали об этом Пучку, он вежливо поблагодарил, потом сказал завучу:

– А можно другое?

Недоумение и удивление вызвал этот вопрос.

– Что именно ты хочешь? – сердито спросила завуч.

Он долго мялся, потом сказал:

– А можно, чтобы вы написали в роно… благодарность нашему отряду?

Завуч даже не сразу поняла, чего же он хочет. Потом выяснилось, что таким образом Пучок надеялся помочь нам «снять выговор». Выговора, вообще-то никакого не было. А было заключение педкомиссии о нашем отряде:

«Низкий уровень воспитательной работы…»

Особой критике и бичеванию, после сокрушительной критики нашей фотогалереи, был подвергнут также «Спектр». Но до него мы ещё дойдём.

Глава 19. Зря ищете. Всё равно без толку

Близилась весна, а с нею – новые заботы. Главная – как удержать бегунов. Пригреет солнышко – только пятки засверкают. В начале апреля пропал мой любимчик – Ханурик. У родных его не было, обычно он бегал туда.

– В землянке надо искать, за стройкой, – посоветовал бывший воспитанник Голиченков. – Там Дёготь и Рыжий.

Погода – снег с дождём. Со мной, как всегда, идёт Борис. После случая с пощечиной его стали звать Солидатский Брат. Бодро направляемся через стройплощадку. Моросил мелкий, противный дождь. А мы всё плутаем. За стройкой – канава. Посередине колышется утлый плотик. Подогнали к берегу палкой. Вот и на другом берегу.

– Где-то они здесь должны быть, – утешает меня Солидатский Брат, сам весь мокрый, бррр….

И тут прямо из-под земли дымок. Тонкий, в шнурок, и, не знай мы о существовании землянки где-то здесь, поблизости, ни за что бы не догадались, что это и есть убежище. Внимательно разглядываем убогое пристанище. Ну и нора! Да это же обычная яма, сверху закрытая досками и засыпанная землёй! Сбоку, прикрытый ветками, лаз – в полметра. Ровненькими скосами вырыты ступеньки. Осторожно заглядываю вниз. Сквозь дым видны силуэты обитателей землянки. Их двое. А, ладно, была не была…

– Тук-тук, хозяева! А к вам можно? – очень вежливо спрашиваю я.

– Кто такая? – без всякого политеса спрашивают они.

– Воспитательница Олега… Ханурика знаете? Можно к вам? А то от холода умереть не долго.

Пауза. Потом:

– Залезайте.

Голиченков остаётся сторожить лаз. Закручиваясь винтом, отважно спускаюсь в Аид. От дыма щиплет глаза и горло дерёт. Как они тут сидят сутками? Просто жуть… Спрашиваю:

– Скажите, ребята, а про Олега вам что-нибудь известно? Отвечают:

– Это у ментов надо спрашивать.

– Мы ж не легавые.

Молча разглядываем друг друга. Что этих-то гонит из дома? По виду домашние. Мои, детдомовские, к своим пьянчужкам рвутся, а эти – от благополучных, похоже, родителей. Вот разберись тут, кому чего для счастья не хватает. Землянка сделана добротно, можно сказать, со вкусом. Стены украшены "произведениями искусства" из сухих листьев, веток и сучков. На полу плетёный коврик. На ногах валенки – сменка. Во устроились! Печурка топится по-чёрному, кипит котелок. Картошку варят, я сглотнула слюну. Спрашиваю, подавляя голодный спазм:

– А что, так картошкой и питаетесь?

– Зачем? – вальяжно объясняет Рыжий. (Второй – Дёготь, так они друг друга называют.) – Не скажите. Живём как короли. Хлеб из булочной, там самообслуживание, вот мы и… того.

– А колбаса из "Диеты", ну, сыр ещё, масло, конечно. По мелочам всё можно вынести. Только часов в шесть надо идти, когда народу много. Для понта можно за пакет молока заплатить.

Он, прищурившись, смотрит на огонь. Косая чёлка разбросана по крутому, совсем детскому лбу.

Поели картошки, жить стало легче. Разговариваем. Про Олега они мне толком ничего не сказали, только намекнули, что он может быть на чердаке строящегося дома. Там тоже "стойбище". Спрашиваю, собираясь уходить, где их родители, поди, ищут. Отвечает Рыжий, трёт глаз и смотрит в огонь.

– Моя мать только рада меня куда-нибудь сбагрить. Говорит, если б не я, так давно бы замуж вышла. А мне что, пусть живёт… Мне и тут хорошо. Правда, Дёготь?

Тот неопределенно кивнул головой. Потом говорит:

– Ханурик про вас рассказывал.

– А я-то думаю, откуда такое гостеприимство! – радуюсь я доброму слову.

– Ругал вас. Говорит, воли не стало. Раньше бегали, и никто никого не ловил. А теперь вот вы их зажали…

– Ругал? – дико глядя на него, спрашиваю, поперхнувшись едой. – Ханурик?

И этого мерзавца я из психушки вытаскивала?!

– Ладно. Пошутил. По-доброму ругал, – тут же смягчился Рыжий. – Просто привыкли уже так жить. А так он вас уважает.

– Ну, спасибо, – смягчилась и я, но зуб на Ханурика всё же заимела.

– Вы, того, давайте уже, идите, – подгоняет меня Дёготь, – а то придут ещё кое-кто. Им не понравится, что чужих пускаем.

– Ладно. Поняла, – сказала я и проворно направилась к выходу.

Мой Солидатский Брат превратился в Умирающего Лебедя. Голодающий и холодающий мужик – это просто ходячий кошмар. Вручаю ему ещё вполне горячую картофелину. Ест, но продолжает бурчать. Подходим к канаве – а плотика-то и нет! Бродим по берегу, чуть не воем. Увы! Канаву вброд не одолеть – не лето. Вдруг слышим: "У-ууу!"

– Кто это воет? – спрашиваю храбро, а сама вся дрожу.

– Они, – отвечает приободрившийся Умирающий Лебедь, тотчас же превращаясь в Серого Волка.

Он так страшно клацал зубами – то ли от холода, то ли, и, правда, меня пугал, не знаю, что мне даже весело стало. "Они" – это Рыжий и Дёготь.

– Мы счас на лодке вас переправим, – говорят "они" и вдруг тащат настоящую лодчонку из укрытия. Но нет предела благородству. На другом берегу Рыжий, так ненавязчиво, суёт мне в карман пакет с горячей картошкой.

– Слопаете, пока до вашего дэ-дэ доберетесь. А про Ханурика не беспокойтесь. Сегодня уже там будет.

– Точно?

– Я сказал.

И, правда, когда мы, полуживые от усталости и мокрые до последней нитки, прибыли, наконец, в детский дом, первым нас вышел встречать Ханурик. Улыбаясь самой праздничной улыбкой, он спросил заговорщицки:

– Ну, как партизанили?

Я хотела его убить здесь и сейчас, но всё же решила сначала пойти на кухню за чайником.

.. Как-то раз, снова разыскивая Ханурика, я прямиком направилась домой к Александру – так звали Дёгтя. Отец его был аппаратным работником среднего звена. Семья вполне обеспеченная, мать не работала – милая домашняя женщина с дипломом. Дом – «полная чаша». Только вот с сыном неудача:

«В нём всегда было что-то такое… Не воспринимает он нас, понимаете?»

Голос её дрожал и ломался от внутренних слёз, она достала платочек из кармана длинного китайского халата, приложила его поочерёдно к увлажнившимся глазкам, затем плавным движением изящной холёной лапки с кроваво-перламутровыми коготками указала на внушительную чешскую стенку. – Вот, всё это для него. Но… увы. Сокровища мировой культуры, комфорт… всё для него пустой звук. Всё, ради чего мой муж трудится с утра до ночи, всё коту под хвост, – закончила она прозаически не выдержав, очевидно, роли.

– Может быть, он чем-то обижен, оскорблён? Это бывает с подростками, – говорю я, пытаясь хотя бы чуть-чуть снизить градус патетики и развернуть не лицом к проблеме.

– Обижен? Ни боже мой! – возмущенно машет платком она – Просто патологическое равнодушие к нормальной человеческой жизни. Но ведь жизнь коротка.

– А денег мало, – стараясь быть вежливой, съязвила я, но она, мне показалось, хамства не заметила…

– Денег всегда мало, – как-то буднично заметила она и снова продолжила на высокой ноте: Это только в молодости кажется, что жить будешь вечно.

– Всё ровно наоборот, – опять нахамила я. – Именно в юности человек максимально близок к смерти. Восприятие обострено, нервы на пределе, гормоны играют… Тут достаточно одного неосторожного слова, и срыв произойдёт мгновенно и неотвратимо.

– Да что вы! Сколько мы для него делаем, я даже не знаю, кто ещё столько делает для своих детей!

– Но почему-то ваш сын предпочитает жить в землянке.

– Чёрная неблагодарность, черная неблагодарность!

Она снова приложила платок к лицу.

Из бегов Александр вернулся сам. И месяца не прошло. Тогда же заявился в детский дом. Мы долго сидели с ним в отрядной после отбоя – рассказывал о своих планах на будущее. Он собирался навсегда уехать из дому – бичевать… Ждал только, когда исполнится шестнадцать, чтобы получить паспорт и, без сожаления и слёз покинув «родные пенаты», отправиться на поиски приключений.

– А что ты хочешь найти?

Как всегда в таких случаях, мой вопрос прозвучал довольно глупо и бестактно – как можно на такие темы рассуждать с первым встречным (ну, в данном случае, вторым – встречались аж два раза!). Попасть в нужную тональность в подобных ситуациях всегда сложно. Однако он, как ни странно, отвечал вполне серьёзно:

– Хочу всё посмотреть, кто как живёт.

– Дома будут беспокоиться. Мама тебя очень любит. Старается для тебя. – (Он знал, что я была у него дома.) – Ты это знаешь?

– Врёт она всё, – почти зло, звенящим голосом ответит он.

– Не думаю.

– Лишний я там, поняли? Лишний! И хватит про это.

Саша, это семья. А в семье могут быть размолвки. Надо уметь договариваться.

– С кем договариваться и о чём? – взвился он. – Не хочу я такой семьи! Там каждый сам по себе… Ничего живого там нет. Всё врут… Про смысл говорили вам, да? Нет у них никакого смысла! Имущество общее, и всё.

– А что плохого в хорошем имуществе? – говорю я, с интересом наблюдая перемену в его настроении, но нет, не актёрствует, как его мама, говорит вполне искренне.

– Я же знаю, откуда это барахло. Им дают, они берут. И хотят, чтобы я таким же стал. А оно не надо?

Его чудесные вишнёвые глаза воинственно блестели. Он упрямо тряхнул головой и замолчал.

– Ну, знаешь что… – сердито сказала я, совершенно не зная и не понимая, что можно сейчас ему сказать.

– Что? – невозмутимо спросил он.

– А то, что нельзя говорить о родителях плохо, даже если тебе что-то в них сильно не нравится, – назидательно, фальшивя в каждой ноте, говорю я. – Уверена, они тебя любят. Просто вы никак не найдёте…

Тут я замялась, подбирая нужные слова, и окончательно стала в тупик. Ну, как это ему объяснить, не впадая в маразм?

Однако он сам пришёл мне на выручку.

– Знаю, консенсус. Только на фиг он нужен? Я ненавижу их, понимаете?

– За что?! Они твои родители, понимаешь? Так природа устроила – родителей надо любить.

– Вот именно, так природа устроила, – сказал он зло и даже как-то насмешливо. – Мой папаша, когда мы ездили на юг, очень любил повторять одну шутку. Не знаю, говорить вам это или нет…

– Говори, если это не очень неприлично.

– Это прилично, но только вы всё равно не поймёте.

– Я кажусь тебе такой глупой? – невольно засмеялась я.

– Не глупой, а наивной. А это ещё хуже глупости.

– Ага! Ну-ка, давай, рассказывай. Так что там, на море, было?

– А вот что. Сидят они на песочке, у ног вода плещется, сидят, млеют… Мой папаша и говорит мамахен: «Вот как природа всё разумно устроила – волна… откат… волна… откат…

– Хорошо, извини, давай не будет ссориться, – иду на попятную я (спасибо Норе, просветила насчёт отката).

– Ладно, не будем, – охотно соглашается он, и лицо его веселеет. – Так я чего хотел сказать… – Теперь он говорит делово и серьёзно. – Мы с Хануриком ехать хотели.

– С Хануриком? Стоп. Куда это… хотели ехать, а? – возвысила голос я.

– Бичевать, куда ж ещё. Да только он передумал, идиот, – произнёс он с издёвкой.

Я вскочила как ужаленная, почти с ненавистью глядя на будущего бича – деловой, однако, мальчик.

– Это ты забудь, зайка.

Градус угрозы в моём голосе явно зашкаливал.

– Да не бойтесь вы за него! Он уже сам не хочет. Сказал уже.

И засмеялся – весело и ласково глядя на стенку перед собой – как раз перед ним была фотография прищурившей глаз Лисы с сигаретой в зубах.

– Он дикарёнок, только вчера приобщившийся к нормальной жизни, а ты его смущаешь новыми приключениями. Нехорошо это, – всё ещё волновалась я.

– Да он нормальный пацан, ладно вам… Сказал же… А мы хотели в Сибирь рвануть, на молодёжку. Короче, на стройку завербоваться.

Я снова напряглась – план побега вполне мог сработать с небольшой отсрочкой, некоторым замедлением.

– Кто ж вас туда возьмёт таких хороших? – говорю я с дрожью в голосе. – Без документов к тому же. В милиции окажетесь на первой же станции.

– Ну, допустим, у меня уже паспорт есть.

– А тогда? Каким местом вы думали, когда эту авантюру готовили?

– Ой, да вы не злитесь хотя бы. А раньше мы могли бы сказать, что нас родители из дому выгнали. А документы можно купить.

– Купить?

– А вы что, не знали? В нашем мире всё можно купить.

– Иди ты!?

– Ну, за деньги, – поясняет он, показывая свои узкие, совсем детские ладони. – Мне родители на дэ рэ тысячу подарили. Я сказал, что деньгами давали. Ну, они и дали.

– Всё-таки дорогие подарки от родителей берёшь? – сказала я с укоризной. – А вот считаться с их мнением не хочешь. Вот такой вот ты принципиальный.

Мои симпатии к малолетнему гордецу явно пошли на убыль.

– В случае необходимости принципы могут погулять, – сказал он без улыбки.

«Да уж, детки пошли ещё те…» – отметила про себя, содрогаясь при мысли, что лет черед десять-двадцать всем нам придётся испытать на своей собственной шкуре результаты этого всезаражающего прагматизма, щедро сдобренного ранним цинизмом и остро негативным отношением к «предкам». Кое-что по наследству «предкам» удалось передать, это точно.

Да, юношеский романтизм скоро развеется, иссякнет под напором житейских обстоятельств, и циничный прагматик пойдёт по жизни, широко и смело шагая, как её истинный хозяин и командир.

Да, они, эти подранки, очерствевшие и загрубевшие раньше времени, придут во взрослую жизнь и скажут своё слово. Резкое и беспощадное. Без всяких сантиментов. Не разделяя правых и виноватых, безоглядно мстя своему жестокому и несправедливому прошлому.

… Он ушёл, а я всё ещё сидела в отрядной и думала о том, что же с ними станет там, во взрослой жизни.

Второй наш «неизлечимый» бегун – Огурец.

Он подкидыш. Мать подбросила его – принесла к порогу Дома ребенка и скрылась. Хорошо хоть записку оставила. Настоящее имя его – Серёжа.

Огурцом прозвали за удлиненную форму черепа. У него были абсолютно белые волосы, а ресницы и брови – чёрные.

Глаза же были большие круглые и очень синие, как весеннее небо, к тому же постоянно влажно блестели…

Благодаря такой экзотической внешности его на Новый год регулярно определяли Снегуркой. Голос у него довольно поздно начал ломаться.

Однако Огурец имел один серьёзный недостаток, который, вообще говоря, по местным нормам, мог бы считаться и достоинством.

Он был патологически неряшлив. Возможно, он, таким образом, компенсировал свою абсолютно девчачью красивость. Его ногти повседневно были в «трауре» – черная кайма не сходила даже после бани. На рубашке – всё меню за неделю. Первое время приходилось в умывальник водить за руку – слова «иди умойся» он понимал исключительно в местном смысле – тут же смывался, то есть исчезал с глаз. Когда же ходить с чистыми руками и без усов от кефира или какао стало привычкой, достаточно было, обнаружив свежее пятно на его рубашке или опять невымытые уши, глянуть на него построже, как он тут же мчался в умывальник. Однако не факт, что он там умывался…

Огурец любил читать. Причём читал газеты – от первой до последней страницы. Один он такой был на весь детский дом. Читал с пониманием, ориентировался.

На этом «хобби» я его и зацепила.

– Ну, что нового в мире? – спрашиваю я, подсаживаясь поближе (заглядываю, что это он так углублённо читает – военный переворот…).

– Вы просто так спросили или интересуетесь? – посмотрев на меня сквозь развесистые ресницы, говорит он совершенно серьёзно.

– Интересуюсь, – отвечаю я так же серьёзно.

И он обстоятельно рассказывает – что и как в мировой политике.

Когда мы стали выписывать газеты и журналы на отряд, он первый захватывал свежий выпуск и не выпускал из рук, пока не прочитывал все буковки вплоть до тиража и адреса издания. Память у него была феноменальная, запоминал всё, факты, имена, названия. Разбирался во всех тонкостях и мог без труда объяснить, чем отличается Конго со столицей Браззавиль от Конго со столицей Киншас. А по поводу Сеула и Пхеньяна он мог прочесть целую лекцию.

– Молодец, будешь, наверное, дипломатом, – пообещала я ему после очередной рокировки.

Огурец громко хмыкнул, шмыгнул носом, тряхнул белёсой чёлкой и важно сказал:

– А то.

Однажды случилась с Огурцом трагическая почти история. Читая газеты, он всегда обращал внимание на фамилии авторов материалов. А дело было вот в чём. Его мать жила в Москве. Но где точно – он не знал. Было ещё известно, что у неё есть ещё один сын, старший (в записке, оставленной в вещах подкидыша, сообщалось, что она вдова, имеет двоих детей и ноль средств на их содержание). Однажды Огурец показал мне газету, где на второй странице был опубликован материал, в котором рассказывалось о групповой краже. Один из осуждённых по этому делу был его однофамильцем.

– Это мой брат, – уверенно и не без гордости сказал Огурец. – И я его найду.

– Это случайное совпадение, – сказала я, не очень желая, чтобы он искал контактов с представителями «малины».

– Вы думаете?

– Уверена.

На этом наш разговор и закончился. А через неделю Огурец вдруг исчез. Прошло три дня – и он так же внезапно объявился. Молчит на все мои расспросы. Так продолжалось три месяца – исчезал и появлялся. Никаких следов его предположительного местонахождения обнаружить не удавалось. Больших трудов стоило уговорить Людмилу Семёновну «не сдавать» Огурца. Она согласилась, но – «в последний раз». Сбежит ещё раз, отправится в психушку на излечение. Склонность к бегам считалась признаком психического заболевания – как проявление злостного непослушания. Тогда я его, что называется, приперла к стенке. И он признался:

– А чево, нашёл семью, – отвечает он, и глаза его синие делаются просто прозрачными.

– Какую ещё семью? – взвилась я. – Ты понимаешь. Чем эта «семья» для тебя кончится? Кто они? И где ты этих людей нашёл?

– Нашёл через газету. Больше ничего не скажу. Нормальные люди.

Пришлось самой отправиться на розыски этой мифической семьи. Связалась с газетой, не без труда, но раздобыла адрес «героя» очерка.

И вот когда Огурец исчез в очередной раз, я сама направилась по этому адресу.

В доме барачного типа (любимое, кстати, жильё незадачливых родителей моих воспитанников) на втором этаже, на двери квартиры номер шесть была приколота записка: «Витёк, я буду у Ленки».

Стучусь к соседям. Открыли не сразу, спрашивают через дверь – кто такая? Отвечаю.

В ответ злобно:

– А чтоб вам повылазило!

– Это вы мне? – оторопело, глядя на дверь, из-за которой доносится брань в мой адрес, спрашиваю я.

– Тебе, тебе! И твоей подружке с ейными ухажерами!

Понятно, ошибочка вышла. Перевожу дух.

– Извините, я с вашей соседкой вообще не знакома, я здесь вот по какому делу… Я воспитательница из детского дома. Ищу мальчика. Своего воспитанника.

За дверью некоторое время молчание. Потом:

– А чего искать? Здеся он.

– Но там никто не открывает. Извините, но я не могу с вами через дверь разговаривать.

Соседка осторожно высовывает голову наружу, потом, внимательно и придирчиво разглядывая меня, спрашивает:

– Точно не из ихней кампании?

– Точно, точно. Говорю же, воспитательница из детского дома.

– Заходи тады.

Я вхожу, и она начинает мне рассказывать, оживая на глазах – такой случай выпадает не каждый день: вывести осточертевшую соседку на чистую воду.

Во мне она нашла благодатную слушательницу.

– Тут час назад такой скандал был! – шёпотом говорит, указывая на стенку.

– Какой кошмар, – говорю я – больше для поддержания разговора.

– А у неё, у Тоньки, всюду дружки-приятели. Что в милиции, что в народном суде. Баба ушлая. Любого мужика облапошит вмиг.

– А драки почему у них?

– А любовь такая. Что ни день колотят друг дружку… бух-бух! Час назад как побоище было. Бьёт и орёт ещё: «Ты, стерва! Ещё хлюпаешь?» И дверь хлоп-хлоп… А потом по ступенькам туп-туп… Потом всё. Минут сколько прошло, сама вылазиит… Ох! Ах!.. Я выглянула, а по лестнице кровищи! След от самой квартиры тянется… Прибил он её очень-на…

– Ну а мальчик где? Серёжа? – спрашиваю я в ужасе. – Его ведь тоже могли прибить?

– А тама. Закрылся от страха и ревёт.

– Как ревёт? Вы слышали?

– Так он всегда ревёт. Как драка пойдёт, так он и ревёт. Кричит: «Мамку не бей!»

– А вам слышно?

– А сама послушай. Слышь? Ревёт.

Она прислонилась к стенке и молча слушала. Да, похоже, за стенкой кто-то плачет. Иду на лестничную площадку, стучу в дверь, зову:

– Серёжа, открой, это я, Ольга Николаевна!

Сначала всё тихо, потом осторожно приотворяется дверь.

Серёжа! Слава богу, жив и цел. Похоже, делает уборку квартиры. Он, даже не взглянув на нас, опускается на четвереньки и начинает ползать по полу с тряпкой, потом что-то пытается отскоблить ножом.

Молчу.

Картина до омерзения знакомая – полуободранные обои, выбитое стекло на кухне, сломанная рама без шпингалетов. Мебели – никакой. На полу, у окна, груда тряпья, под ней различается что-то вроде матраца. В стенку вбито несколько гвоздей, на них пылится зимняя одежда, вполне приличное пальто с норкой, тёплая шаль и пара длинных вязаных кофт.

На гвозде у двери засаленный длинный халат пёстрой расцветки.

– Вот так и живём… – шепчет мне на ухо моя провожатая. – Говорю, зачем обои ободрала, а она – ремонт хочу делать… Так всё и стоит.

– А что техник-смотритель? Разве не приходили сюда ни разу? Не привлекли её к ответственности? Такое раздолбайство устроила в квартире!

– А что ей техник-смотритель? – смеётся соседка. – У неё за квартиру два года не плочено, и ничего.

Не знаю, что делать. Сережа не реагирует на моё присутствие. Хватает ведро, начинает старательно собирать с пола бурую жидкость тряпкой. Делает всё серьёзно, основательно.

– Жалко мамку-то? – не выдерживает соседка. – Прибил мужик мамку?

Серёжа перестаёт возиться с тряпкой, встаёт, смотрит на женщину и говорит совершенно незнакомым мне голосом:

– А идите вы все…

В тот вечер я всё-таки уговорила его поехать в детский дом.

А ночью было вот что.

Явилась в детский дом эта мадам, мама Тоня, и учинила дикий скандал, предварительно помахав перед моим носом справкой из психдиспансере (из чего следовало, что она за свои действия не отвечает). После чего, крикнув: «Я бешеная!», – учинила настоящий погром. Трахнула неженским кулачком по столу, разбила стекло вдребезги, осколком ранила себе руку, щедро залила своей «бешеной» кровью ковёр в «комнате отдыха», нашей кафэшке, сбросила на пол папки и книги с полок, а, убедившись, что особого эффекта её разнузданная деятельность не произвела, пригрозила «пришить». Потом только, слава богу, удалилась.

Прошёл день. Всё спокойно. Устранив следы её пребывания в детском доме. Я уже стала забывать о визите «бешеной» мамаши.

Да не тут-то было! Вечером, когда отряд был на ужине, в детдом позвонили – меня спрашивают. Это был звоночек ещё тот! Я подошла сразу, но в трубке – молчание. Этот непонятный звонок мне тогда показался очень подозрительным, однако сильно пугаться ещё не было повода. А когда поздно вечером шла домой, мне всё время казалось, что кто-то крадётся за мной.

Так.

У меня уже мания преследования, подумала я, но шаг всё-таки ускорила. Ночью, когда я уже была дома и видела десятые сны, вдруг проснулась в кошмаре нехорошего предчувствия. Такое бывает – вдруг ночью проснёшься, и страшно. Отчего? Видимых причин нет, а всё равно. И только потом может что-то отрыться – и подтвердится предчувствие.

Так вот, я проснулась, глянула в окно и не смогла сдержать вопль ужаса: в метре примерно от меня, на уровне нижней щеколды к оконному стеклу приплюснут нос! Рожа была просто отвратительной… Я в страхе отпрянула.

Близился рассвет, окно уже порядком посветлело – серый прямоугольник чётко вырисовывался передо мной. Я отчётливо различала гнусную рожу, видела побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в переплёт рамы… Он стоял на газовой трубе и пристально всматривался в меня. Хлопнуло окно наверху – наверное, кто-то выглянул оттуда: я так дико орала, что странно даже, что только один человек отреагировал, скорее всего, разбуженный мною. И тут же любитель входить в квартиры через окно тяжело спрыгнул на землю (а как раз под окнами второго этажа – моими окнами – и проходила газовая труба)…

И вот уже гулкий топот в подворотне…

Больше в ту ночь я уже не уснула. Кто это был – не знаю. Случалось и ранее, что к нам под окна по ночам заглядывали «по делам» перебравшие любители пива, иногда мы их поливали их чайника, на том конфликт исчерпывался, но чтоб вот так вот лезть в окно по-наглому…

Такого ещё не бывало. Продолжения детектива, к счастью, не последовало. Но я всё же стала закрывать на ночь окно на задвижку.

Бегать Серёжа перестал. Я боялась задавать вопросы, но как-то он сам вдруг сообщил:

– А её в тюрьму закатали.

– А справка?

– Так она поддельная… эта справка…

Я отыскала корреспондента, который работал с материалами дела старшего сына этой женщины.

Он мне так сказал:

– У неё только один сын. И он сидит в тюрьме. Когда родился Серёжа, ваш воспитанник, она сама находилась в заключении, так что концы не сходятся. Это просто совпадение. Она ему не мать, и он ей – не сын.

Знал ли об этом Серёжа? Возможно. Но почему-то они сошлись – он, мечтающий с пелёнок о таинственной маме, и она – алкоголичка-преступница… Обоим хотелось иметь семью – и они нашли друг другу. Но отдать Серёжу такой маме я не могла.

Им всем, детдомовским детям, очень хотелось иметь пап и мам. Даже первая детская влюблённость (а это происходило очень часто ещё в дошкольном возрасте!) у них протекала не так, так у домашних детей – она была ярко окрашена инстинктивной тоской по семейному очагу. Но уже годам к пятнадцати, а то и раньше, они откровенно смеялись над своими (но чаще – чужими) «чюйствами».

В этом возрасте в старшем отряде уже процветали отношения совсем другого порядка – секс в детском доме был делом не совсем необычным, хотя всё-таки скорее – из разряда экстремальным развлечений. Они уже вовсю вели себя «ну совсем как взрослые»… Помню эту нелёгкую годину, когда в отряде началась буквально пандемия коллективного «любовного психоза». Дети словно с ума посходили – вдруг стали влюбляться целыми группами!

– В результате этой неконтролируемой групповухи вам реально грозит перспектива открыть ясли при совете командиров, – ехидненько заметила мне Матрона.

Я ответила вполне «достойно»:

– А вы вот никогда бабушкой не станете, – произнесла я «со смыслом» и весьма гадким голоском.

Действительно, её отряд– это четвертый и пятый классы. До экстремального развлечения под названием «играй, гормон» они пока не дотягивали – так чтобы в массовом порядке, хотя отдельные раннеспелые экземпляры, конечно, были. Но имел место и другой, куда более жестокий контекст у моего хамского замечания – Матрона была бездетна.

– Вы так? – сказала она – тоже со смыслом, и я поняла, что э т о, конечно, «запишется».

– И вообще, что такого? – трусливо сделала бараньи глаза я, так, на всякий случай.

– А вы почаще проверяйте этаж мальчиков после отбоя, тогда и поймёте – «что», – сказала она уже без всякого политеса и ехидных ужимок.

В тот вечер я попрощалась с детьми в десять и сделала вид, что «уже ушла».

– Куда это вы так рано? – дружно спросили они, однако, без фальшивой печали.

– Домой пора, – говорю. – А вам пора спать. Ложитесь и сопите в обе дырочки, хороших вам снова.

Они удивлены – так рано я почти никогда не уходила. Дружно прыгают в постели.

Ладно.

Через час примерно незаметно возвращаюсь и прохожу по этажам – половины девочек уже нет на местах. Да и мальчики тоже не все на месте – кое-кого отловила во втором отряде. Так вот почему Матрона так настойчиво советовала мне устроить ночной рейд «по местам боевой славы»! Девочек, любительниц посещать спальни мальчиков (а этот были семиклассницы), без скандала отправила на свой этаж, предупредив при этом, что спать будут в бытовке, если ещё раз «застукаю». Но восемь человек всё же категорически отсутствуют, облазила все углы, чердак даже обследовала и подвал – их нет нигде! Испарились, не иначе. Из детдома никто не выходил – я весь этот час была неподалёку от входной двери. А окна уже заклеены.

– В актовом зале поищите, – посоветовала ночная нянечка (она как раз направлялась в своё тайное ночное убежище – подозреваю, на пятый этаж).

Иду по лестнице за ней, стараясь ступать тихо, неслышно. Дверь в актовом зале, как и положено, заперта. Пытаюсь, но тщетно, вставить ключ в замочную скважину. Мимо!

Ясненько… Попались, кузнечики! Счас я вам такого счастья накую, навек запомните… Громко стучу кулаком и говорю грозно:

– Открывайте немедленно!

Гробовое молчание.

– Так, даю десять минут. А потом пеняйте на себя, – ещё более грозно сообщаю я, вообще говоря, смутно представляя, какой именно экзекуции я собираюсь подвергнуть зловредных пылких влюблённых.

Сказав всё это, я демонстративно громко топаю вниз по лестнице, спускаюсь на два пролёта и останавливаюсь. Прислушалась. Тишина нарушается только стрекотом сверчка, который живёт где-то здесь, по легенде, со времён стояния на этом месте деревянных строений. И вдруг раздаётся негромкий лёгкий, но вполне отчётливо слышимый щелчок – поворачивается ключ в замочной скважине…

Есть!!!

Через минуту осторожно и тихо, как мышки, щурясь от яркого света, спускаются друг за дружкой четыре сладких парочки… Физии у всех наиглупейшие! Это надо видеть. Я отступаю в тень, они проходят мимо меня, пропускаю их на один пролёт и так же тихо иду за ними. Замыкает шествие Кузя в обнимку со своим кавалером.

Ага! Кажется, почувствовала, что сзади кто-то идёт, оглянулась, увидела меня и даже рот раскрыла… Делаю знак остановиться. Замирает с открытым ртом. Подхожу к ней, беру за руку – на запястье кровь.

– Что это?

Молчит.

– Я спрашиваю, что это?

– Так… – неопределённо пожимает плечами она.

– Признавайся немедленно, чью молодую жизнь загубила? – угрожающе шипела я.

– Ой, ну пря… – слабо возмущается она, пытаясь вырваться из моих цепких рук. – Ой, ну больно…

Держу ещё крепче, отворачиваю рукав рубашки… Господи боже мой! Какой кошмар… Веду под свет подслеповатой лампочки, разглядываю её руку. Теперь уже ясно видно: нарезка по телу – «Олег».

Сам Олег стоит поодаль и хмуро наблюдает за происходящим. Остальные уже успели благополучно смыться. На следующий день проверяю руки у всех – перед обедом. Обычно моют тщательно, закатав рукава до локтя. Мои же взбалмошные Ромео и Джульетты только пальчики в воде намочили и… шасть мимо меня!

Стойте-ка! Провею руки и у них – та же история! Вот такой садомазохизм… Искромсали друг другу кожу рук от запястья до локтя самым зверским образом – «увековечили», так сказать, имена возлюбленных. После обеда веду всех влюблённых в медпункт.

– А зачем? – упирается Кузя.

– Порезы обработать надо, а то гноиться начнут.

– Подумаешь…

Пугаю гангреной и даже ампутацией рук. Идут, хотя и неохотно. Кое-как удаётся наложить повязки. Назавтра всё поснимали и царапины расковыряли, и опять всё раскровянилось. Не дают никак ранкам зажить, черти влюблённые…

А через месяц новый способ увековечивания имён своих возлюбленных – наколки. Но беда в том, что «объект» менялся слишком часто, и тогда старую любовь буквально выжигали «калёным железом»: надпись густо посыпали марганцовкой, туго прибинтовывали присыпку и так оставляли на несколько дней, после чего на месте бывшей татуировки появлялась ужасная язва, которая заживала очень долго – иногда два-три месяца. А вот Олег не ликвидировал свою надпись даже после того, как она стала уже неактуальной. Он упорно расковыривал подживающие болячки, и делал это до тех пор, пока они не превратились в гнойники. И только тогда удалось его убедить сходить к хирургу, прочистить ранки и постоянно носить повязку, пока рука не заживёт.

Вот так, путём некоторого насилия и «малой крови», эпидемическая форма любовной озабоченности была преодолена. Прятаться от меня парочки перестали, лямурная лихорадка постепенно пошла на убыль – ночные вылазки больше не повторялись.

.. Как раз вскоре во время эпопеи с плановой «закладкой» в психиатрическую больницу случилась ещё одна «дикая страсть» – на этот раз с Лисой.

В той же больнице и в том же отделении, где лежала Лиса, лечился и некий Фрол, мальчишка лет пятнадцати. Попал он туда, как это часто бывает с «неуправляемыми» (на них обычно писали плохие характеристики их бывшие педагоги и воспитатели) детдомовскими и интернатовскими детьми, после расформирования детского учреждения для сирот. Детей, от которых «отбились» все другие детдома, обычно помещали на неопределённый срок в психушку.

Таким был и Фрол.

Я видела его, когда ходила навещать своих ребят. Располневший и обрюзгший от постоянного лежания и обильной углеводной еды (он регулярно отбирал у младших гостинцы и в одиночку тут же съедал всё), заторможенный от постоянного приёма три раза в день транквилизаторов, с как бы навечно застывшим выражением тупости на круглом лице, он смотрел на мир маленькими, круглыми, заплывшими жиром глазками и откровенно декларировал своё жизненное кредо:

– Мне бутыля да бабёнку под бок – и кранты.

С Лисой у них получилась странная история. Когда они были вместе в дошкольном детдоме, и были там «парой». А это серьёзно – такое не забывается во всю жизнь… Лиса была девицей видной – по всем меркам. Многие на неё заглядывались. А теперь, к пятнадцати годам, и вовсе заневестилась. Психушка и стала роковым местом встречи, которую отменить нельзя. Но и там дети как-то ухитрялись встречаться – у постоянных клиентов этого заведения были не только дверные отмычки из зубных щёток, но и свои нянечки, которые за небольшую мзду, а то и просто так, по доброте душевной, оказывали больным информационные услуги – передавали записки в другие отделения.

Когда Лиса выписалась, свидания вынужденно на время прекратились. Но страсть, видно, была так сильна, что Лиса решила организовать ему побег из больницы. И авантюра удалась. Прятался Фрол в детдоме на чердаке. Я знала о нём, но делала вид, что не замечаю тайного постояльца. Даже пыталась вести переговоры с Людмилой Семёновной на предмет приёма Фрола в наш отряд. Но Фрол был широко известен в детдомовских кругах, и зачислить его к нам так и не удалось. Прожил он на чердаке в статусе «фигуры умолчания» почти месяц, ему туда тайно носили еду, а по ночам, говорят, он расхаживал по этажам вполне открыто. Надо сказать, ничего плохого за это время Фрол не учинил. Даже кое-чему хорошему, мне так казалось, обучился. Во всяком случае, бутылей ему туда, на чердак, не носили.

И ничего, не помер.

Когда однажды на рассвете он покинул наш детдом и бесследно исчез, Лиса рыдала три дня без передыху. Я удивлялась – откуда в одном человеке такое количество слёз? Потом она постепенно успокоилась, а я была просто счастлива, что так благополучно закончилась, наконец, эта экстремальная любовная история.

А Лиса скоро утешилась новой любовью.

… Так и катилась наша отрядная жизнь – иногда с приключениями, часто с очередной страстной любовью, в прочие дни – в унылой повседневности, когда вдруг на всех разом нападала хандра. Но иногда случались, как бы вдруг – сами по себе, редкие приступы энтузиазма, и мы, весь первый отряд, начинали жить душа в душу, как единый живой организм. Рывками, иногда очень трудно, часто с провалами и временным бегством назад, однако, мы всё же продвигались вперёд.

И это уже было ясно для всех. Исподволь приручались самые дикие, «неконтактные» дети, обнаруживались вдруг точки соприкосновения в привычном кругу их интересов и увлечений. Одновременно ужесточался режим, и это слегка облегчало нашу суматошную жизнь, мою – точно. И ещё: мне уже было совершенно ясно, что долго удерживать эту пёструю гоп-компанию «на одном обаянии» не получится. Когда-нибудь обязательно пробьёт «час икс», и мне уже нечего будет им предложить – чтоб все тут же загорелись идеей, а им станет просто неинтересно «играть в мои игры».

Да и мне самой уже было невмоготу всё время напрягать мозги, измышляя всё новые и новые «педагогические приёмы», которые на поверку очень часто были вопиюще антипедагогическими. И тогда… тогда наш отряд с треском развалится… Разлетится в прах, и произойдёт это вмиг. Значит, необходимо создавать стабильную структуру, на которой дисциплина и стремление к централизации будут держаться естественно, без нажима и репрессий. Если я опущусь (на радость Матроне и иже с ней) до «палочных» методов, это станет концом всех наших фантастических замыслов. Это уже было совершенно очевидно.

Но как это сделать?

Однако, как создать такую новую структуру – я пока плохо себе представляла. Самоуправление в нашем отряде было делом уже вполне обычным. Но командиры, конечно, очень полезные люди в отряде, пока мало пеклись о том, как они будут действовать в моё отсутствие, без постоянного надзора «государева ока».

Мне же хотелось добиться такого состояния, чтобы моё временное отсутствие в отряде не замечалось вовсе, «жизнь не прекращалась» – пусть пока хотя бы в организации уборок и дежурств.

Была и ещё одна объективная трудность: в первые дни работы в детском доме я, своим немыслимо дотошным опекунством, приучила их к мысли, что они – единственный смысл и радость моей жизни, что я делаю свою работу и для себя тоже, для собственного удовольствия. То есть, на мою беду, в головах некоторых моих воспитанников сложилась некая матрица патологического поведения – они мне как бы позволяли ухаживать за собой.

Так оно, в некотором смысле, и было, как это ни кощунственно звучит по отношению к моим собственным детям. Мои долготерпеливые чада уже смирились, что я их «променяла» на детдомовских, но уже не сильно сердились на меня; более того, при первой же возможности приезжали в детский дом, благо, автобус ходил по удобному маршруту, прижились в отряде, по возможности, участвовали в наших отрядных делах. А то и советы мне давали – как сделать так, что «первый» всегда и везде был первым.

Им, и, правда, очень хотелось, что «наши дети» стали лучше всех. Однако «наши дети» пока крепко усвоили только одну мысль: Ольга Николаевна создана для них лично – чтобы быть их мамкой, нянькой и прочее… На поводу у них я, конечно, не шла, но всегда и во всём «во главу угла» ставила неизменный принцип: только бы «нашим детям» было хорошо.

После знакомства с их личными делами я просто не могла себе позволить спокойно смотреть, как несчастные, с пелёнок унижаемые и обижаемые ребятишки (и неважно, что многие из них уже на голову выше меня), спотыкаясь и падая, набивали себе шишки на нежном детском лобике и кронянили носы, на тернистом пути к истине, а я, взрослый, знающий жизнь человек, сижу и сочиняю всякие педагогические «методы».

Их ум был катастрофически неразвит, а сознание – девственно незрело, и я с готовностью прощала им все проступки и прегрешения, всё же надеясь в глубине души, что «со временем» они и сами всё поймут.

И не может быть иначе!

Как же – разбежалась…

Уже менее чем через год стала я думать горькую думу (пригодилась-таки моя «ума палата»!): может, правильное было бы в какой-то момент сделать так, чтобы мои детишечки почувствовали некоторый дискомфорт и стали бы думать своей собственной головушкой – в поисках выхода из неудобного положения? И пусть бы это малоприятное ощущение заставило их самостоятельно искать ходы-выходы в сложном житейском лабиринте. Без страдания не может быть познана и настоящая радость.

Казалось бы – что тут не понять? Но нет же! Я упорно стремилась все их трудности тащить на своём хребте, а плоды своих тяжких трудов – преподносить на блюдечке с голубой каёмочкой. А ведь для воспитания личности нет ничего вреднее такой вот «манны небесной»…

Глава 20. Как? Ваши дети… пьют?

Отрядный орган самоуправления мы решили назвать «совет семи». Семь дежурных командиров – по одному на каждый день. Все равноправны, нет привилегированного статуса – председателя совета. Уже в октябре перед началом самоподготовки мы проводили ежедневную отрядную линейку. Обязательной линейки была только для нашего отряда. Но приглашали мы всех желающих – из других отрядов. И не только в качестве зрителей: мы давали слово каждому, кто мог выступить по существу. Кроме того, им, младшим, было тоже полезно послушать, как отчитывают на линейке провинившихся старших – их главных обидчиков.

Линейка стала своеобразным органом самозащиты для них, младшеньких…

Их, и, правда, обижать стали меньше – после того, как линейки прочно вошли в нашу повседневность. Уже сам факт, что любой потерпевший мог, не боясь преследований со стороны обидчика, выйти и перед всем строем высказать – без всякого политеса и даже очень громко свои претензии (как у него «Мамочка сожрал яблоко» или «Лиса побила за то, что не стал мыть за неё посуду»), действовал упреждающе. Линейки боялись больше пропесочки в кабинете директора. Угодить в психушку (в порядке наказания) всё же было почётным, а вот стоять перед строем и выслушивать жалобы, вполне, кстати, обоснованные, всякой там мелюзги – ну, это ни в какие ворота не лезет…

Такие публичные разборки не считались фискальством. Линейки тогда нам очень помогли, они дисциплинировали и создавали ощущение общности со всем детдомовским окружением.

Однако не всем эта наша новая затея пришлась по душе – воспротивилась Матрона. Упорно и назойливо даже она требовали и требовала «прекратить безобразие».

– Вот вы всё пыжитесь показать, какие вы не такие, как все, – говорила она взнервленно и с обидой, – а это развивает в детях нескромность.

– Совсем наоборот, – возражала я, делая вид, что не замечаю её тона. – Дети привыкают к ответственности за свои поступки. Что ж здесь плохого? И кто мешает, к примеру, вам проводить такие линейки вместе с нами?

На что Матрона всё так же нервно отвечала:

– На мой личный взгляд, полезнее спокойно и неброско проводить работу в отряде. Работать тихо, без лишнего шума, но с результатом.

Тут она была в чём-то права. Шуму вокруг нас (и производимого нами) было много, но результаты пока были весьма скромными.

Но по-другому пока не получалось – рутина очень быстро расхолодит детей, и тогда их ничем уже зацепишь…

– Но какая альтернатива? – спрашиваю я в лоб. – Надо же как-то наказывать агрессоров.

– Если вам интересно, я бы на вашем месте оставила Бельчикова пару раз без обеда, а не поможет, то и на ночь в бытовке закрыла бы – без света и права выхода в туалет. Живо шелковый бы стал, уж вы мне поверьте..

– Точно, – даже закричала я гадким ехидным голосом, – а ещё можно «тёмную» устроить руками бывших. Тоже должно сработать. Не пробовали? Только честно.

– Не без этого, – без ложной скромности, и даже с вызовом сказала она.

– Только нам таких методов не надо – обойдёмся.

– Понимаю, вам больше нравится рубить сук, на котором сидите. А представьте себе на минуточку, то завтра детки ваши, не дай бог, конечно, вдруг перестанут вас обожать.

– С чего бы это? – сделала большие глаза я.

– Ну, мало ли… Вдруг вы их сильно разозлите чем-нибудь, лишите удовольствия, не уважите их сиротские чувства… И они захотят вам тогда отомстить.

– Ну и?

– Что они сделают в первую очередь?

– Да, что?

– Расскажут проверяющим дядям и тётям, как жестоко вы с ними обращались. И вся ваша теория «малой крови» полетит коту под хвост… Ваша кровь польётся широкой рекой, ваша, а не чья-то ещё. И свидетели – весь детский дом.

– Да вы что?

– Да, да… Все видели, как вы оскорбляли человеческое достоинство.

– Это что же такое? Мистификация?

– Реальность. Все видели, как вы неоднократно выставляли Бельчикова и Лисковскую на всеобщее осмеяние.

– Ах, вот оно что.

– И это ещё не всё. Вы развращаете детей.

– О!?

– Да, да. Поощряя доносительство. Это факты. Под них можно и соус приготовить: мол, было и продолжение. Тут в ход пойдёт всё – и карцер, и голодовки, и стояние в углу на горохе…

– Ойййй…

– А им поверят. Им, а не вам. Потому что факт наказания зафиксирован публично.

– Какой ужас.

– Да, да. А вот в моей системе всё гладко, комар носа не подточит. Да, я наказываю. Но никто не узнает – кого и как. И то, что они обо мне будут рассказывать, так и останется нелепым вымыслом, будь хоть всё это тысячу раз правдой. А почему?

– Да, почему?

– Потому что нет свидетелей. Подумайте об этом.

Вот такой диалог – обмен, так сказать, опытом.

– Спасибо за совет, но, боюсь, вряд ли смогу им воспользоваться. Не получится, у меня другой педагогический темперамент. И потом, вы, мне кажется, наговариваете на детей. Они вполне могут рассудить, кто им друг, а кто просто товарищ.

– Они добрые и незлопамятные. Да, это так.

Матрона сокрушённо вздохнула.

На том и разошлось, и больше мы к этому вопросу не возвращались. Но уже через три-четыре дня Татьяна Степановна сказала мне примерно так:

– Не стоит так доверять им, этим маленьким негодяям. Они – генетические преступники. А вы же хотите с ними по-людски… Благородие методы не для криминогенной среды.

Тут уже я не стала миндальничать. Они что, сговорились – доставать меня?

– Вести себя подло по отношению к несчастным детям и ещё базу подводить по эту подлость? – сказала я весьма жёстко.

– Это не подлость, а самозащита. Общество будущего должно быть защищено от негодяев.

– А негодяи – это… наши дети?

Но она не дала мне высказаться – к нам приближалась Кира. Татьяна Степановна, повернувшись к ней, вдохновенно лебезила:

– Какая причёсочка у тебя, зайка!

Кира беззаботно улыбалась, а в глазах плясали насмешливые чёртики.

Сказав: «Ну пря…», – она, однако, пошла дальше.

Татьяна Степановна всегда хвалила Киру: за умение «держать» отряд. Она и в прошлом году с Кирой была «в контакте», назначая девочку старшей по воскресной группе. Кира в нашем отряде выполняла «воскресную функцию» – то есть была воскресным дежурным командиром, и это было совсем нелёгким делом.

Мы старались и в воскресенье продолжать налаженную отрядную жизнь. Часто уходили всей группой куда-нибудь на целый день, захватив с собой обед сухим пайком. Нет ничего страшнее, чем безделье. Но воскресный вечер я всё же старалась проводить со своими дочками, и дети снова оставались безнадзорными. Ситуация усугублялась тем, что после пяти в детский дом начинали возвращаться воскресники. Организовать что-либо воскресному воспитателю воскресным вечером было очень трудно, а бывшие, по устойчивой традиции, как раз к вечеру в детдом и подтягивались – провести ревизию гостинцев. И хотя многое изменилось в жизни детского дома за эти полгода, старые традиции демонстрировали устойчивую тенденцию к возрождению – дай только послабление…

Воскресному воспитателю в праздники и выходные легче всего «пасти стадо», и Кира тут была незаменима. В случае чего, она быстро находила способ поставить на место заблудшую овцу. Старших воспитанников дети боялись гораздо больше, чем воспитателей. Этот тандем мне не очень импонировал, однако, пока не было повода решительно протестовать. Но вот однажды случилось ЧП. Было это в конце декабря, через неделю после празднования Дня детского дома – символической даты под названием «годовщина дэ-дэ». Мы в тот день как раз только-только с группой «горнолыжников» возвратились из похода. Было восемь часов вечера, заканчивался ужин, но нам поесть оставили (порции по три на каждого). Идём в столовую, дети румяные, весёлые, воспитательский глаз радостно отдыхает. Переполнены впечатлениями, общительны и милы… спешат поделиться…

И тут навстречу несётся Толик, мой любимчик из первого класса. Обхватив ручонками мои колени, прямо валится мне под ноги.

– Что случилось? Ну, вставай же! – говорю ему и пытаюсь поднять его на руки.

Он опять валится на пол.

– Ну что ты? Что молчишь?

Я наклоняюсь к нему. Страшно волнуюсь, что-то с ним случилось нештатное. Лепечет еле-еле. Язык заплетается. На меня смотрит, но словно не видит.

Тут ещё двое малышей подбегают, за ними Беев. И все перемещаются как-то странно – по синусоиде.

– Во дают, – говорит Кира, – нажрались, уроды. Счас как врежу!

– Кира, что тут произошло? – спрашиваю строго.

– Да под балдой они! Из дома кто-то принёс таблетки. Теперь вот бухие…

– Как такое могло случиться? – кричу я.

– Да не беспокойтесь вы! – говорит Кира. – Оклемаются. Не в первый раз.

«Нажралось» тогда пятнадцать человек. Восемь из них оказались в реанимации, десять – в терапевтическом отделении.

У постели Беева я просидела три дня. Толик, слава богу, пришёл в себя быстро – так что без больницы излечился. Однако игра в «наркоту» стала модной. И ещё долго дети пугали воспитателей диким видом, выпадая из ряда и глядя на мир «косым глазом». А то и язык вываливать начнут, головой дёргать. И так искусно это у них получалось – сразу не отличишь: притворяется или на самом деле под «наркотой». Артисты… Я тщетно настаивала на самом тщательном расследовании – откуда таблетки?

Многие дети ходили на выходные к родственникам, а те (через одного) лечились или наблюдались у наркологов, психиатров… Дома у них всегда были «специальные таблетки», и дети могли легко добыть «наркоту» и принести в детдом. Где гарантия, что такие случаи не будут повторяться? Однако Татьяна Степановна стояла на своём – ничего особенного не случилось, дети пришли из дома «неадекватными», вот и всё разбирательство. Конечно, мы не могли устраивать проверку карманов, когда дети возвращаются в детский дом, допрашивать их. Это было бы глупым и бесполезным занятием – уж что-что, а конспирироваться они умеют. Так запрячут «секрет», что и таможенная ищейка не найдёт. Кира тоже заняла в этом вопросе странную позицию – молчаливой поддержки нагло лгавшей Татьяны Степановны.

– Откуда я знаю, где взяли наркоту? – бубнила она, глядя мимо меня, и мне вспоминался август… – Может, такие пришли, а может, и не такие…

– А Кирке старпёрша разрешает сидеть по ночам в пионерской! – бессовестно заложил её Беев.

– Ах ты, недоносок…

Беев, не успев увернуться, попал «в лапы» экзекуторши – теперь только и остаётся что визжать и попискивать. Мордует его нещадно. Еле вызволяю Беева из Киркиных цепких «лап», она аж дрожит от злости…

– Так это правда? – спрашиваю в упор.

– А чего? – говорит она, делая соловые глаза. – Надо ж где-то с друзьями встречаться.

– Ах, вот оно что.

Смотрит зло и нагло. Ох уж эти гормоны… Потом поворачивается и уходит размашистым шагом, щедро раздавая по пути оплеухи направо и налево…

Иду к Татьяне Степановне.

– Так, – говорит она, поправляя очки указательным пальцем. – Если по делу, то недолго.

– Постараюсь, – говорю я и сдерживаю себя, чтобы не наорать на неё. – Очень вас прошу никогда, ни при каких обстоятельствах не подкупать моих детей. Если вам нужна помощь, они и так сделают всё, что надо. Без подачек и угощений.

Татьяна Степановна. Поджав губы и поправив цепочку, свисающую на уши, ткнула великолепную оправу указательным пальцем и сказала тихо, так что я её едва расслышала:

– Они ничего не должны делать бесплатно. И никто не должен. Это неправильно. Они должны понять и усвоить этот главный закон взрослой жизни. Хватит забивать им голову всякой чепухой. Наша задача – научить их выживать в реальном мире. И в этом – истинный гуманизм.

– А я что, по-вашему, делаю? – спросила я тоже шёпотом.

Она ответила не сразу – недоумение и жалость были в её глазах.

– Если они будут следовать вашему примеру, то на всю последующую жизнь останутся в дураках. Вы этого им желаете?

Так вот оно что! Я уже, оказывается, числюсь здесь в записных дураках. Мило.

…Случай с групповым отравлением замяли. Татьяна Степановна подала, конечно, докладную директору, но никто из воспитателей не знал, что в ней конкретно написано. Обсуждения этого случая на летучке не было. Прошло совсем немного времени, и об этом происшествии вообще забыли. После этого я всерьёз задумалась о том, что пора уже тщательно документировать нашу повседневность. Для нашего же спокойствия.

Теперь у каждого командира была толстая тетрадь, в которую заносились все происшествия и нарушения режима дня, а также отметки, которые дети получали в школе. Но какого труда мне стоило уговорить учителей своевременно заполнять соответствующие графы в этой тетради! Чего тут было больше – лени или традиционного «кабычегоневышлизма», не знаю. Но моё скромное желание получать наиболее полную информацию о том, что происходило с моими воспитанниках в течение дня, воспринималось иногда до абсурда дико – от нейтрального «ищет заботы на свою голову (которая ниже спины) до «насаждает шпиономанию»…

– Эти ваши… Павлики Морозовы опять держат руку на пульсе жизни? – острила Татьяна Степановна.

Однако я твёрдо стояла на своём – самотёка в деле воспитания (да ещё таких детей!) быть не должно. Надо чётко понимать, в чём заключается главная проблема, и ответственно её решать. А для этого надо иметь максимум информации о том, что на самом деле происходит. Но как всё это объяснить педагогу, умудрённому опытом, который видит свою задачу в том, чтобы окружить детей мелочной опекой и не дать лишний раз рот открыть без специального разрешения?

У нас было по-другому: вот есть законный порядок, каждый воспитанник сам принимает решение по каждому отдельному поводу, но мы (я и совет командиров) будем проверять результаты. И сделаем это со всей возможной строгостью. И как доказать ретивому прогрессисту от педагогики, что полное отрицание руководящей роли воспитателя есть анархия. Педагог не должен сливаться с массами, даже если и находится в самой их гуще.

Когда я спросила Киру, все ли учителя и дежурные воспитатели вносят свои замечания в тетрадь дежурного командира, она, притворно вздохнув, печально ответила:

– Нет, ваши коллеги гласу разума не вняли.

Особенно упорствовала Татьяна Степановна – тут она на глазах становилась крутой либералкой – из крайности в крайность! По-другому никак. Видно, по пути прогресса мы можем двигаться только одним способом – пьяно вихляясь из стороны в стороны: то вправо, то влево…

Расклад получился такой – с одной стороны на меня наседали Матрона со своей системой-ниппель, а с другой – Татьяна Степановна и Ко.

И вот что замечательно: при всей внешней их методов, теории и практики, они были гораздо ближе друг к другу, чем ко мне. Хотя я, по логике вещей, была как бы в центре. Но на практике этот центр оказывался лежащим не посередине, а где-то на вершине весьма остроугольного треугольника. Это как раз и были те классические крайности, которые никогда не уравновешиваются центром и весьма оперативно сходятся, когда речь идёт о противостоянии принципиально отличному от их педагогического догматизма – как левого, так и правого. Впрочем, это были две стороны одной и той же медали.

Воспитательница первого класса (поддерживала она мои методы и теории или нет – это, в данном случае, совершенно неважно) всё-таки активно искала контактов с моим отрядом, ей было полезно, чтобы малыши-первачки дружили со старшими, не попадали в кабальную зависимость от них (в детском доме практиковалось шефство такого рода – старшие дети драли опеку над малышами, чтобы использовать их в качестве своих интимных «игрушек» или шестёрок, иногда эти функции совмещались).

Постоянная угроза террора со стороны старших, моих головорезов, заставляла идти на вынужденный компромисс и даже искать моей дружбы также воспитателей второго и третьего класса. Весь предыдущий опыт их учил, что удержать великовозрастную ораву от прямого разбоя под силу только их собственному воспитателю, да и то не всегда. Надежда Ивановна дальновидно отказалась от испытанных методов Татьяны Степановны по приручению самых крутых из старших – по части кулака. И за это я ей была очень благодарна. Если и случался конфликт, она сразу же шла ко мне, и мы, без скандала, это дело тут же публично разбирали или выносили на линейку.

Кроме того, она лично знала почти всех моих головорезов, они ведь тоже когда-то были первоклашками! И мне эти разборки также были полезны – я узнавала о своих детях много и нового и интересного, например, что Беев любил щипать девочек за ноги, когда они сидели, все вместе, на горшках.

Единственным человеком, кто сразу, безоговорочно принял мою позицию и во всём меня поддерживал, была Нора – мужественная Нора, Нора-великомученица…

…Вечером, после отбоя, собирался совет командиров. Постепенно это стало чем-то вроде традиции. Такие милые посиделки – когда детское время уже закончилось… Это всегда привлекательно. Иные даже поначалу пытались включать телевизор («вы говорите, я слышу…») Но постепенно это приятное мероприятие стало весьма полезным действующим органом самоуправления. Держал отчет дежурный командир и передавал дежурство следующему. Затем обсуждались текущие дела, и результат тут же заносился в «Спектр», чтобы наутро каждый мог лицезреть результат прожитого дня.

«Спектр» – наше радужное чудо-изобретение, использовалось оно для наглядной агитации и демонстрации вершин наших подъёмов и глубины падения, что случалось не так уж и редко.

Как это устроить, мне приснилось во сне.

Несколько дней я всё думала и думала, как же это устроить, чтобы было интересно и информативно. Но ничего дельного, как на зло, в голову не приходило. Просто бюрократически подсчитывать голы, шайбы, очки, диоптрии… Так не хотелось разводить эту унылую канцелярию! А другого опыта ни у кого не было. Матрона, к примеру, сама выставляла за каждую неделю оценки в свою тетрадку – по шкале от одного до пяти, а потом не пускала домой по субботам тех, у кого был низкий балл («один» или «два»), «троечники» домой уходили, но предварительно отработав на уборке отрядной зоны. «Отличники» уходили с гостинцем – субботний полдник, пряники уходящих домой «хорошистов» шли в копилку воскресной группы.

Вот такая вот социальная справедливость.

И ребята из второго отряда, твёрдо зная, что лично от Матроны зависит воскресный отпуск, откровенно старались угодить, особенно по пятницам, когда солнце закатится… Нет, они никого, конечно, не жевали под бананом, но готовы были на любую заподлянку – лишь бы заработать плюсик на свой счёт и в результате получить балл повыше. В ход шли любые методы, в том числе, и фискальство – да ещё и на ушко и за конфетку. Особенно этим грешили девочки.

Однако другие воспитатели (к радости детей) даже этого примитивного учёта поведения своих воспитанников не делали. Они и так знали – кто хороший, кто не очень, а кто и просто плохой. Перекочевать из одной касты в другую, боле высокого уровня, было практически невозможно. «Хороших» всем ставили в пример, а «плохими» пугали. Так оно и шло – год за годом.

.. И вот однажды мне приснился «Спектр» – ярко, наглядно, зажигательно.

Рассказала об этой идее на совете – сразу ободрили. Обсудили на собрании отряда и тут же принялись сочинять правила игры: способ учёта поступков и проступков воспитанников. Конечно, это тоже была бюрократия, но бюрократия весёлая и увлекательная. Командиры имели много полномочий, и это несколько осложняло моральный климат в отряде: велика всё-таки была охота злоупотреблять властью.

Такой соблазн!

Особенно этим грешила Лиса, самый «свежий» командир. Но злоупотребление властью считалось очень тяжким проступком, такие «делишки» карались по всей строгости нашего закона, и без всяких оглядок на былые заслуги. Конечно, это было уже самоуправление, но – «самоуправление на поводке». До настоящей выборности и свободы творческой инициативы в нашем коллективе было ещё далеко. Однако вектор движения был выбран, и мы упорно двигались в этом направлении. Командиров предлагала, конечно, я, но ни разу не было случая, чтобы предложенная мною кандидатура была отвергнута. И вряд ли по причине самого удачного выбора.

Таким образом, это было не столько самоуправление по существу, сколько моё личное представительство в структуре ребячьей вольницы.

Конечно, из этого состояния надо было выходить, и быстрее, иначе наш свежий коллектив начнёт загнивать на корню. Ни одного дня не должно быть, повторяющего день вчерашний. Надо всё время двигаться вперёд и вверх, делать хотя бы малюсенькие шажки. Стоит только раз допустить остановку – и раскачаться на движение вперёд и верх будет труднее. Скорее всего, мы покатимся назад, благо, на это не нужно тратить никаких усилий. И тогда сработает принцип снежного кома – развал случится стремительно и как бы сам собой.

Коллектив – это живой, динамичный организм, застой ему категорически противопоказан. Ребячьи лидеры были необходимы – как вода в знойный день. Иначе будем пыхтеть от натуги, а толку от этого пыхтенья будет ровно ноль.

Особенно нужны они в старшем отряде, где дети уже в подростковом и юношеском возрасте. Им уже не нужна постоянная опека взрослого – воспитателя. Воспитатель руководит ими уже на более высоком, духовно-нравственном уровне. А вот организация повседневности более удаётся как раз тогда. Когда к этому делу приобщаются сами воспитанники – ровесника послушают охотнее, чем взрослого. Но те, кому уже исполнилось семнадцать, всё-таки более доверяли взрослым, нежели своим ровесникам. И это понятно – воспитанники теперь думали о том, как они устроятся во взрослой жизни, и опыт старших был им, конечно, более полезен, чем советы ровесников… Ну а тем, кому было от двенадцати до семнадцати, конечно, более естественно ровняться на лидера из своей возрастной группы.

В командиры рвались все. Но надо было учитывать особенности нашего отряда – он ведь был разновозрастным. Значит, и командир должен быть такой, чтобы не утеснял младших и не сам не боялся старших. Однако только хотения быть командиром мало, надо ещё, чтобы командир хотел и мог быть примером для других. А этого – ох-хо-хо! – многие просто опасались, что и стало нашим главным направлением в работе – мы должны сами воспитать достойного командира в своём отряде. И не одного, а сразу семерых. Ну и ещё кандидаты «в политбюро».

Труднее всего прививался навык самоконтроля и самотчётности. Но даже, несмотря на постоянные пропесочки командиров и всевозможные придирки с моей стороны, всё прочнее укоренялось в ребячьей среде мнение: командиром быть почётно, хотя и очень ответственно. Командиром мог стать каждый, и это существенно, но при условии – ему доверяло большинство членов отряда, и он мог спокойно относиться к любой, самой острой критике в свой адрес, если сам становился нарушителем свода наших правил.

Это, пожалуй, и было самое трудное.

Первый совет, на котором обсуждали итоги дня по новой системе, затянулся далеко за полночь. Мы, вдоволь налюбовавшись результатами своего труда, удовлетворённо переглянулись и, заговорщицки подмигивая друг другу, отправились на покой. Что-то завтра будет? «Спектр» выглядел так: слева колонкой список членов отряда, сверху строка, в которой располагаются даты и дни недели, в клеточках на пересечении – результат в цвете. Лучший получал красное окошечко, самый вреднючка – фиолетовое. Всего семь градаций – по количеству линий в солнечном видимом спектре. Азарт, с которым ребята включились в игровое соревнование, был просто ошеломляющий. Причём яростнее всего рубка шла в позиции «честность». Даже и не пытались что-либо утаивать. «Спектру» доверяли, хотя случались порой и разборки – не всем нравился результат.

– А чего это я зелёный?

– Извини. Так получилось.

– А про четыре шара по алгебре забыли, а?

– Посчитали твои шары по алгебре.

– А ещё посчитали опоздание на урок истории.

– Ой! Так на девять минут.

– На пятнадцать.

– Зато я на зарядку первый вышел.

– Ага, так спешил, что бычок под кровать бросил.

– Бычок?! Так это ж ночью!

– И что?

– А то, что это вчерашний счёт.

– Ага, курил, значит, в постели? Зелёный, говоришь? А голубым стать не хочешь?

– Заткнись, дебилёза…

– Сам такой.

– Оскорблять командира? Это уже в синюшность отдаёт!

– А шёл бы ты лесом, сопливый командир…

– Ого, «фазаном» теперь будешь, раз зелыным не желаешь быть.

И скандалист спешит уйти, пока и впрямь в фазаны не угодил. По правилу спектра: «Каждый охотник желает знать, где сидят фазаны».

Я вот на что обратила внимание – дети почти никогда не обижались на само наказание, если оно было справедливым. Соразмерным с содеянным. Они обижались на смерть, если их наказывали или порицали их поступки, по случайности или непониманию обвиняя воспитанника в том, чего он, на самом деле, не совершал. Но ещё больше раздражало ребят, когда кому-то даставалась незаслуженная похвала. Это их просто бесило, подрывало веру в справдливость (а ведь борьба как раз и шла за справедливость!). Ну, а лишние «плюхи» они принимали почти смиренно – приведённый выше диалог тому пример. В актив засчитывались не только хорошие отметки и добросовестное дежурство. В актив шли все добрые дела: и шефство над малышами, и участие в подготовке отрядных «огоньков», и выпуск еженедельных бюллетеней «Что? Где? Когда?», и участие в работе «пресс-центра»…

Однако множественные проверялыцики – комиссии из всевозможных «оно», с некоторых пор буквально роем роившиеся над нашим отрядом, дружным хором осудившие «Спектр», как, впрочем, и всё остальное, требовали немедленной отмены этой воспитательной и самопознавательной игры. Самый большой скандал разгорелся после прихода комиссии из Минпроса. Одна дама, имевшая большой стаж работы в управленческом штате, громко ахнула, заглянув в перечень расценок и штрафов:

– Как? У вас дети… пьют?

– Это после того, как обнаружила в перечне «Спектра» соответствующий пункт.

– Ну да, а вы не знали?

– Дети… пьют водку?

– Не только. Иногда «бормоту».

– Вы понимаете, что это развлечение значит?! – стукнув карандашиком по «Спектру», сказала она.

– Догадываюсь.

Да, я уже вполне понимала – скоро нам «сделают» весело, а то и вовсе – погорячее…

Но «Спектр» мы не стали снимать.

В тот же вечер в детский дом явилась второй секретарь райкома партии, и меня, поставив временно на мой отряд Матрону, пригласили в кабинет директора.

Выволочка была знатной, и об этом стоит подробно рассказать.

– Так вы настаиваете – ваши дети пьют?

– Это правда.

Установилось неловкое молчание.

– И вы об этом не стесняетесь писать на стенах нашего детского дома? – риторически задалась вопросом директор, привстав на стуле, отчего даже её спина изогнулась вопросом.

– Да, славного детского дома, имеющего много наград и поздравительных грамот из вышестоящих органов, – с готовностью подтвердила второй секретарь высокий статус гнусно оболганного нами воспитательного заведения.

– Но это же правда, – сказала я. – И об этом сообщаем не для рекламы спиртных напитков, а в осуждение этого явления. Что ж здесь плохого?

– А вы не стесняетесь таких деяний со стороны вверенных вам детей? – гневно спросила секретарь.

– Они ничего не стесняются, – испустив грустный вздох, произнесла Людмила Семёновна. – Что им честь детского дома? Что им авторитет директора?

– Которому мы, к вашему сведению, решили присвоить, в ознаменование больших заслуг перед Родиной в деле воспитания трудновоспитуемых высокое звание «отличник просвещения».

– Так вы снимите это… позорище? – спросила почти с мольбой Людмила Семёновна.

– Не получится в ближайшее время, – смиренно сказала я.

– Ну почему вы не хотите быть нормальные человеком? – взорвалась моя начальница.

– А в чём моя ненормальность? В том, что я не хочу маскировать наши недостатки? Но так мы от них никогда не избавимся. Правда, сейчас такие случаи происходят всё реже, но всё же они случаются.

– Где дети берут водку? – строго спросила секретарь.

– Когда где. Иногда из дому приносят, иногда угощают бывшие, – сказала я.

– Но это недочёты вашей работы! Именно вашей!

– Ну, конечно, моей. Глупо спорить об этом, – опять легко согласилась я.

– Да, в других отрядах что-то не слышно про выпивку, – поддакнула директор.

– Верно, в первом классе не пьют, – согласилась и на этот раз я, – во всяком случае, делают это крайне редко.

– Так не будем позорить весь детский дом? Вы завтра же… нет, немедленно снимете эту гадость, ведь так? – заискивающим тоном спросила секретарь.

– Нет.

Обе буравили меня взглядами и молчали. Но вот директриса испустила ещё один горестный вздох, и секретарь решительно подошла ко мне вплотную. Глаза её злобно щурились, я непроизвольно отшатнулась.

– Отвечайте по существу, – сказала она тихо. – Или вы будете наказаны.

– Что есть, то есть, скрывать свои недостатки мы не будем, – сказала я тоже тихо. – Медаль мне пока никто давать не собирается, а выговоров уже навалом. Так что одним больше, одним меньше… Какая разница? Я могу идти?

– Нет, не можете, – вышла из-за стола директриса, на её лице блуждала обычная в таких случаях улыбка – попранной добродетели и непонятого подвига подвижничества.

Надетый поверх шуршащего, с глубоким вырезом, платья беленький халатик соблазнительно обтягивал её не худенькую фигуру, на толстой цепочке тускло поблёскивал большой кулон из фальшивого янтаря. Весь вид её говорил, как она страдает. Волна терпеливой сдержанности достигла апогея и уже приблизилась к критическому состоянию, вот-вот прорвёт плотину приличий и тогда… Алые крупные пятна уже играли на её серых, дрябло обвисших щеках.

И вдруг она расплакалась…

– Вот так всегда… Работать некому, а вот очернять, лить грязь на людей… – жалобно всхлипывая, шептала она, сморкаясь в платок и не забывая при этом искоса, взглядом влюблённой коровы поглядывать на секретаря райкома.

Её наклеенные ресницы угрожающе теряли ориентацию, вот-вот совсем отвалятся.

– Ну, будет, будет, – успокаивала её секретарь, легонько поглаживая по халату.

Но директриса продолжала всхлипывать.

– Вот горе, горе-то какое… Вы уж простите нас. Вот го-о-оре…

Она была готова сорваться в истерику – ресницы отвалились…

– Ну, вот что, товарищ… ээ… воспитатель, – с металлом в голосе отчеканила секретарь райкома.

– Ольга Николаевна, – подсказала я на всякий случай.

– Ольга Николаевна, – повторила она, уже не скрывая своей бездонной ненависти к моей персоне. – Чтобы это сняли.

– Извините, это будет висеть. Это решило повесить отрядное собрание.

– Я вам приказываю.

– Это не армия, а я – не ваш подчинённый, – продолжила саботаж я.

– Детский дом, милочка, хуже армии, – сказала укоризненно Людмила Семёновна, демонстративно отправляя под язык таблетку валидола.

– Возможно, я в армии не была.

– Вам плохо? – отодвинув меня в сторону, встревоженно спросила секретарь.

Секретарь суетилась вокруг Людмилы Семёновны, а та кротко молчала.

– Да почему вы позволяете этой садистке так наглеть во вверенном вам заведении! Да она, видно, просто не понимает, кто вы и кто она!

Людмила Семёновна слабо махнула рукой. Жест этот мог быть прочитан так:

«Да что с неё взять?»

Или:

«И не такое терпим…»

– Ну, так как? Вы ещё долго будете писать на стенах? – буднично уже спросила секретарь райкома.

Я, тоже буднично, сказала:

– Мы не будем «писать на стенах» о том, что наши дети пьют, когда этого явления в нашем детском доме не будет. А пока это есть, об этом будут знать все.

Спектакль явно затянулся и начинал действовать на нервы. Так ведь и я могу сорваться, а это и вовсе ни к чему – потешать мадам мне как-то не хотелось.

– Так… – раздумчиво сказала секретарь. – Может, вы ещё и о том, что ваши дети рожают в несовершеннолетии, напишеге? – ехидно спросила директриса.

– Такого пока у нас ещё не было, – сказала я, поворачиваясь к двери. – Но о том, что в детских домах половым воспитанием детей никто не занимается, и это имеет печальные последствия, стоило бы написать какой-нибудь серьёзной газете.

– Может, вы уже написали, да ещё пока размышляете, куда направить? – язвительно спросила секретарь.

– Нет, не написала, а вот на городской учительской конференции обязательно выступлю, – сказала я уже слегка на взводе.

– Если вы туда ещё попадёте, – улыбаясь мягко и вкрадчиво, заметила секретарь райкома.

Людмила Сергеевна перестала плакать.

– Я действительно хотела вас туда рекомендовать, то теперь вижу, что поспешила бы, – сказала Людмила Сергеевна, усаживаясь на своё обычное место. – А вы не только не способны привить детям элементарные навыки гигиены и приличного поведения, но ещё и испытываете патологическую склонность этими недостатками хвастаться.

– Как-то всё это не по-людски, – кивнула в знак полной солидарности секретарь райкома. – Пора бы понять кое-что, не первый день работаете…

– В ваших же интересах побыстрее это сделать, – опять своим фирменным тоном, приторно-ласково и притворно-сочувствующе, сказала директриса, снова хватаясь за флакон.

– Да не надо из неё делать этакую простушку! Это же типичная аферистка, – прервала воспитательную речь директрисы секретарь райкома.

Вонь от дрянного одеколона сделалась невыносимой.

– Да разве можно её обидеть? – совсем уже умирая, прошептала Людмила Сергеевна.

Спектакль продолжался.

– Никто и не собирался её обижать, – пожала плечами секретарь.

– Она не дурочка, что вы! Она всё видит лучше всех! Что там министерство, что там иснтруктор, я, наконец, вы… Теперь я понимаю, зачем она здесь… Она специально сюда пришла, чтобы уничтожить нас, да! Уничтожить! Пустить нас по миру! Ой, горе, горе…

– А что ещё? – насторожилась секретарь.

– Ей уже и шефы мешают! – махнула платком Людмила Сергеевна. – Подарки, путёвки и всё такое ей уже мешает…

– Извините, шефы мне не мешают, мы просто хотим отказаться от материальной помощи в таких количествах конкретно нашему отряду. Дети сами могут заработать себе на «всё такое». В их самостоятенльной жизни, а это время уже не за горами, им никто ничего не будет выдавать и подавать в таких количествах. Они должны ясно понимать, что у них есть и чем они располагают.

Людмила Семёновна плакала тихонько и жалобно. Плечи её вздымались и опускались, руки мелко дрожали. А левый глаз, нет-нет, да и поглядывал на секретаря райкома. Всё. Простите, но это уже слишком. Я повернулась и открыла дверь кабинета.

– Вы куда? – в один голос воскликнули обе.

– К детям. Поднадоела дешёвая комедь. Я, может, и глупа, но не настолько. Так разрешите?

– Ради бога, – сказали они обе и посмотрели друг на друга.

Директриса опустила глаза. Секретарь райкома ласково поглаживала её по спине. Людмила Сергеевна покорно затихла, больше не всхлипывала, очевидно, совершенно успокоившись под ласкающей бледной ладонью высокого начальства.

На совете я сказала:

– На ваше усмотрение. Как решите. Так и поступим: может не надо выносить на суд людской наши грехи?

– Как это? – спросила Кира.

– Ну, так. Исключим из списка проступков курение, пьяные выходки, сквернословие. Может, без этого?

– Эй, стойте, – вскочила Лиса. – Как это – «без этого?»

– А что? – сказала я серьёзно. – Сделаем вид, что ничего не знаем об этих отвратительных явлениях нашей жизни.

– Вы нарочно прикалываетесь?

– Нет, какое там, – самым серьёзным образом говорю я.

– Ни фига себе, – взвилась Лиса. – Я вон вторую неделю рот не открываю для мата, ни грамма не приняла и даже курить бросить собираюсь, а теперь что получается? Всё коту под хвост? Ни фига! Надо чтоб всё по-честному было, а то и на хрен не надо.

– Так, так… – качаю головой я. – Так ты только из-за «Спектра» хочешь бросить курить и матом не ругаешься?

Лиса смутилась.

– Балдеть можно и за так, вааще-то…

– Точно! – взял слово Огурец. – Бесплатно не пить и не курить – это просто издеватедльство над молодым, неокрепшим организмом.

Вот ехидна! Не удержался от язвы.

– Так что решили? Оставляем в «Спектре» эти пункты?

– До полного искоренения – в натуре! – громче всех выкрикнула Лиса, вскакивая с места.

Она вышла в центр отрядной, достала из кармана халата солидный бычок и демонстративно раздавила его босой пяткой.

– Йоооо… – испустил протяжный стон Огурец. – Зачем так резко?

– Так и запишем в кондуит, – безмятежно сказала Кира и внесла сответствующую пометку в командирский журнал: Лиса против курения, мотив – оно снижает успеваемость.

– А также баллонакопляемость, – вставил реплику Огурец.

В особой графе Спектра» у нас стоял «рост над собой». После взбучки в кабинете директора (дети об этом узнали от Беева, который весь наш диалог благополучно подслушивал под дверью), мы ещё более рьяно взялись за дело «самосовершенствования».

Дети старались иногда до смешного серьёзно – выволакивали на свет божий такие, казалось бы, мелочи из своей повседневной жизни, что нельзя было слушать эту исповедь без улыбки.

– Уже два дня не выражался, – докладывает Бельчиков, и его сотоварищи одобрительно гудят. – Не верите?

Он претендует на этой неделе на «красненькую».

– Гигант и покоритель Крыма, – говорит Кира. – Плюс три балла.

– Так мало? – разочарованно тянет Бельчиков.

– Знаешь что, Мамочка, тебе авансом верить нельзя. Вот неделю продержишься, получишь десятку, – вносит ясность в бухгалтерский учёт Огурец.

Около «Спектра» всё время толпится народ. На цветистые комментарии не скупятся. Особенно усердствовали бывшие.

– Ого! Мамочка и точно красный!

– Его надо в отряд «Помидорных веществ» перевести.

– А что, есть такой?

– В овощном магазине разве что узнай.

– А Жигал жёлтый.

– Печень барахлит, ясное дело.

– Микстурки перекушал…

– Огурец, глянь, весь жёлтый.

– А каким же ему быть? Такой вот он овощ.

– Ну-ка, ну-ка… Кто это такой голубенький?

– Беев, поганец, кто ж ещё.

– Как нехорошо…

– Ай-я-яй…

– Вы чего, опсихели? – дуется Беев.

Но общественное внимание уже переключилось на отчёт за неделю о событиях на мировой арене. Теперь лично Джимми Картеру адресуются иронические послания.

Наша жизнь покатилась дальше.

Первую весну мы пережили без особых приключений. На летучке, когда в очередной раз был поставлен вопрос о нашем отряде и нашем опыте, Матрона сказала: Дела у них, вообще-то, идут неплохо. Что-то конкретное выделить из проводимых Ольгой Николаевной мероприятий я затрудняюсь. Возможно, работает весь комплекс мер. Ничего особенного, вообще говоря…

– Так будем рекомендовать Ольгу Николаевну на конференцию или как? – спросила Людмила Сергеевна.

– Передового опыта пока не вижу, – сказала Матрона и развела руками. – Делится пока, увы, нечем.

– Главное, – подала голос воспитательница первого класса, – удалось оградить младших воспитанников детского дома от агрессии со стороны старших. Жить нам стало спокойнее. И если бы не досаждали некоторые воспитанники второго отряда…

– Простите, мы сейчас обсуждаем первый отряд, – прервала её Людмила Семёновна, и Надежда Ивановна замолчала.

– И убегать из детского дома дети стали реже, – вставила реплику Нора. – И главное, прошу заметить, дети стали усердно учиться, чего от них в прошлые годы не мог добиться ни один воспитатель.

– Кому нужна их учёба? – сказала снисходительным тоном завуч. – Тройки выведут, а большего для ПТУ и не надо.

Наши, действительно, стали учиться. Даже если у большинства и были тройки, то они их заработали честно. Однако кое у кого были четвёрки. Дети, не выдержав моего напора, стали отчаянно стремиться «к свету». А я наседала на них. В этом смысле, без устали и каждодневно, убеждая их учиться старательно и усердно. Иначе – путь в тупик. Завуч напрямую не говорила мне, конечно, – зачем всё это? Но однажды всё-таки разоткровенничалась:

– Была вчера на совещании, так инструктор прямым текстом заявил, что ученых и инженеров в нашей стране навалом, а вот хорошего ремесленника днём с огнём не сыщешь.

– И что, – не поняла, как всегда, в таких случаях, я, – это повод чтобы поощрять нерадение в учёбе?

– А как ещё снизить конкуренцию в вузах?

– А зачем её снижать? – удивилась я.

– А потому что рабочих уже не хватает.

– Так надо идти другим путём – повышать привлекательность рабочего руда, престиж профессии, как это раньше было, ну и производственный процесс можно усовершенствовать… А искусственно плодить неучей и лишать детей стимула к получению образования для решения кадровых проблем, верно ли это??

– Других методов нет.

– Ерунда всё это. И не факт, что малограмотный молодой человек обязательно пойдёт в рабочие.

– А куда ж ему ещё идти? На жизнь чтоб заработать.

– Воровать пойдёт. Убивать и грабить. Им и такие способы известны.

– Вы всегда преувеличиваете, – сердито сказала она.

– В этих вопросах можно и преувеличить. Лучше перестраховаться, чем потом ахать и охать. В криминал подростки очень часто идут от неуверенности в себе, от неумения устроиться в жизни. Образование расширяет кругозор, прибавляет уверенности в себе, помогает разбираться в сложных хитросплетениях жизни.

Матрона подняла указательный палец вверх и важно сказала:

– Там лучше знают. Все тут в профессора заделались… – И ушла – так и не завершив этот странный тет-а-тет.

Что же касается «Спектра», то мы его теперь выпускали двух видов – по индивидуалам и общеотрядный. Весь отряд как отдельная единица получал каждый день свою оценку, как среднюю (красный компенсировал фиолетовый, желтый крыл синий, оранжевый компенсировался голубым, чего больше оставалось в итоге, то и было главным цветом).

Выглядело это так.

В понедельник, как правило, отряд, имел бледный вид, а точнее, желто-зелёный; в четверг-пятницу (дни максимальной положительной активности) отряд порядком краснел, имея, однако, при этом голубоватый оттенок. Конец недели, суббота – жди синюшности.

Синюшность – однозначно нехороший признак, сразу же всех синих на совет, к ответу.

Фазанов (фиолетовых) – таскали уже на общий сбор отряда. Боялись таких разбирательств (я в них не принимала участия и даже старалась вообще не приходить) страшнее страшного.

Всё-таки общественное мнение – сила, нами явно недооценённая и посейчас. Возможно, дети боялись такого наказания даже больше, чем всех других видов наказаний, а желающих «силу употребить» среди командоров было явно больше одного (Бельчикова).

Однажды такой случай был. Проштрафился Ханурик, и крепко. Мне было его очень жаль, ведь нахлобучка при народе – дело тяжёлое. Но отменить наказание даже я со своим автоторитетом была не в силах. Проштрафился он тогда по глупости, по чистой случайности. Страдал, мучился… Но ко мне с просьбой о помиловании не подходил. Зато подошёл Бельчиков.

Говорит, глядя в сторону:

– Эт самое… А давайте, я Ханурику как врежу пару раз. А на сбор не надо.

Спрашиваю подозрительно:

– А сам Олег на это согласен?

– Только рад будет. Точно говорю.

– К сожалению, не могу тебе ничем помочь. Олег будет отвечать будет перед отрядом, а не перед твоим кулаком.

Бельчиков надул щеки.

– Ну, хоть разок, а? Ну в глазик, можно?

– Сказала же нет. И отстань.

Гордец Ханурик не мог спокойно переносить позор стояния «перед народом». Когда общий сбор начался, и дошла очередь до Ханурика, а я, больше не в силах видеть его простынно-бледное лицо, уже готова была пойти на попятную, проклиная себя за приверженность к догматизму, произошло то, что не только успокоило меня, но и убедило: действуем правильно. Ханурик гордо поднял голову и обвёл глазами присутствующих. Началась пропесочка. Отчитали его по первое число. И за курение в постели, и за прогул двух уроков подряд, и за пропуск дежурства. Он молча терпел.

Я-то уже знала, из-за чего у него такой срыв получился. Влюбился в одну симпатичную девочку из школы и часами стоял под её окнами. Но девочка, как выяснилось, в Олежке вовсе не нуждалась, ей было просто занятно это ухаживание. И был даже спор – сколько он продержится.

И он держался.

Так ничем эта влюблённость не кончилась, и он впал в хандру.

Разбирательство на отряде стало для него чем-то вроде холодного душа – он постепенно приходил в себя. Сам попросил себе наказание – «вышку». Это озаначало следующее: самое суровое наказание – сидение в маленькой бытовке в полной изоляции, но с ключом (на всякий пожарный) в кармане. Есть нужно было вместе с отрядом, на уроки также надо было ходить в обязательном порядке, спать в своей спальне, а вот в свободное время наказанный «по высшей мере» должен проводить в бытовке, куда сам себя этапировал. Такое наказание могло длиться один-два дня. Само сидение занимало, в итоге, не более восьми часов. Из заключения освобождали всем скопом. Шла толпа желающих освобождать с дикими криками и песнями. Потом начинали угощать – кто чем (конфетами, печеньем, яблоками, а то и пинками – от избытка эмоций. Всё-таки наши дети не были злыми, и чужое несчастье их всё-таки угнетало. Во всяком случае, никто не злорадствовал.

На прилюдных разборках Ханурик не стал ничего рассказывать об истинных причинах своей сердечной маеты, а ведь это могло бы смягчить наказание и облегчить его участь! Но многие в отряде уже знали, в чём тут закавыка, и ему очень сочувствовали. Некоторые даже восхищались им, его любовным подвигом, в основном, это были девочки. Однако вслух никто никаких ремарок на этот счёт не отпускал. Несанкционированное вмешательство в личную жизнь у нас не поощрялось.

Он день отсидел в бытовке. Возможно, ему и хотелось уединения. Вызволять пошли всем отрядом. Натащили всяких вкусностей, у кого что было.

И несколько дней ходил… в «страстотерпцах».

Надо ли говорить, что сам Ханурик просто рта не мог закрыть от приросшей к его лицу улыбки до ушей… Выдержал испытание! Не сломался!

Никогда не было на этих разбирательствах злобы, ненависти, а была горячность, искренность, сочувствие, досада – нормальные человеческие чувства. Ребятам хотелось быть лучше. Хотелось, чтобы наш отряд стал лучшим. И они горько переживали каждый срыв. Не припомню ни одного случая жестокости на общем сборе.

Наш молодой коллектив вошел в устойчивую стадию подъёма – трудностей мы уже не боялись. Мы знали: завтра будет лучше, чем вчера. И это – реальность.

Глава 21. Вы их действительно такими видите?

В конце года в верхних слоях административной атмосферы упорно муссировался слух – наш отряд на лето будет разбит на группы. Двадцать «лучших» поедут в трудовой лагерь под Краснодар, остальные – к опекунам и в пионерлагеря. Приём «лучших» и «худших», определяли классически.

Мы от этой «классики» уже давно отказались – у нас больше не было клеймённых. Провинился – наказали. Отличился – молодец.

Мы исходили из принципа: воспитанник не может быть «плохим», но он может совершать плохие поступки, за что и получает наказание.

Случалось, что Бельчиков получал жёлтый или оранжевый, красный – всё же редко, хотя и это бывало. И тогда мы его чествовали.

Это его честная высота.

Быть красным – почётно, но это всё же случалось нечасто, и не только для Бельчикова.

На следующий день ситуация могла резко измениться, и никаких выгод вчерашнего, красного, положения…

Администрация детского дома имела совсем другие принципы: «лучших» и «худших» определяли раз и навсегда. Конечно, случалось, что «лучшие» сваливались в «худшие». Но чтобы наоборот, это – никогда.

И вот этот кошмар реально на нас надвигался.

– Ага, знаем, одних стукачей и шестёрок наберут в Краснодар, – ныл Беев.

– А чтоб нормальных пацанов взять, так нет, – поддержал его Бельчиков.

– Ага, одних шестёрок… – продолжал скулить Беев.

– Ой, держите, а ты сам давно перестал шестерить? – подначивала Кузя.

– За такие антиреволюционные выступления можно и в «фазаны» залететь, – нравоучительно замечает Огурец на Кузину ремарку.

– Бей растёт над собой в день по сантиметру, вы что не видите? – вступилась за Беева и Кира. – А вы его антистимулином поливаете.

«Трудными» были те же, что и «худшие».

А это: Ханурик, Мамочка, Беев, Огурец, Жигалов, ну и «основные» девочки, а как же без них, – Кира, Кузя, Лена Ринейская и Надюха Якутян.

Надюха – выдающийся «экземпляр» из последней партии новеньких. С виду – что пацанёнок. Когда их привезли, девочки сразу же засели в спальне (их я там обнаружила в количестве пяти человек), с ними был их бывший (теперь уже) и, похоже, очень любимый воспитатель из старого детского дома. Они долго, очень долго прощались, плакали все просто истерично, а их воспитатель, уговаривая их «не расстраиваться», по-видимому, пытался по ходу дела ещё и получить побольше информации о том месте, куда вынужденно ссылали часть его воспитанниц (нетрудно догадаться – самых «трудных», сиречь «основных»). Надюха в спальню не пошла, а сразу же направилась в надёжное укрытие – туалет.

Вбегает в отрядную перепуганный Толик из первого класса и кричит:

– А знаете что?

– Что?

– Там к девкам в туалет пацан пошёл…

– И что? – снова спрашиваю я весьма рассеянно – а сама бегло просматриваю документы вновь прибывших детей.

– «Беломор» курит!

– Да ты что?

– Скорей идите, а то девки орут!

Иду на спальный этаж и вижу дивную картину: действительно парнишка лет двенадцати-тринадцати, хрупкий, щупленький, небольшого расточка, волосы по моде – мягкими кудрями, до плеч.

С такой причёской у меня пол отряда ходит – пожалуй, что, и все, кроме разве что Огурца (у того волосы как жёлтая свежая солома).

Мальчик и мальчик, чего так все всполошились?

Однако – нет.

Нет такого в списке!

Все девочки старше – восьмиклассницы. А мальчиков вообще в этот раз не прислали – ни ко мне, ни к Матроне (как скоро выяснилось, эта «ссылка» была вынужденной: разделение самых знойных пар – их «половины» отправились в другой детдом, на противоположном конце города).

Интересненькое дельце…

– Ты что тут делаешь? – спрашиваю строго.

Отвечает спокойно, без тени смущения:

– Что видите.

И смеётся – хохотнул в кулак. Смех басовитый, густой, явно не по росту. И уже пускает аккуратненькие колечки дыма мне в лицо. He знаю почему, но мне всё же хватило сообразительности понять, догадаться, что это и есть одна из неизвестных мне пока новеньких, шестая, я её в спальне не видела, – Надя Якутян.

– Здравствуй, Надежда, – говорю спокойно, в том же строгом тоне. И – детям уже: Не волнуйтесь, это девочка такая…

Они смущённо отходят – на всякий случай, и наблюдают за происходящим из безопасного далека.

– Га-га-га… – заходится гоготом «пацан», – а эти придурки подумали, что я «мэ» от «жо» не отличаю. Га!

– Надя, я твоя новая воспитательница, Ольга Николаевна. Ну, покурила? Бросай бычок в унитаз…

В толпе зевак раздался сдавленный вопль – «зачем?!»

– Обязательно? – с большим сомнением спрашивает Надюха.

– Увы.

Она неторопливо забычковала окурок и аккуратно кладёт на край умывальника. В толпе наблюдателей вздох облегчения… Делаю вид, что не заметила – сейчас не время заостряться. Намереваюсь взять её за руку, но только прикоснулась к ней, как…

– Руки! – резко выкрикивает она и, буквально отпрыгнув от меня, вьюном выскальзывает из туалета.

Дела…

Надюха была нормальной девочкой, с очень, кстати, симпатичной мордашкой, но по воспитанию и складу ума была всё же ближе к мальчишкам (в дошкольном детдоме в её группе были все мальчики, кроме неё, разумеется, их всех даже одевали одинаково – как мальчиков, чтобы особо не заморачиваться, вот и получился этакий «сын полка»…). Надюха лучше всех играла в футбол, и не только в нашем детском доме, но и во всем районе. Наше футбольное поле было лучшим в округе, и к нам бегали со всех близлежащих дворов – погонять мяч. Мальчики Надюху очень уважали, несмотря на её очень маленький рост. Дружбой с ней гордился даже Бельчиков.

– Мамочка, ну ты и каз-з-зёл, – выдала ему Надюха в качестве приветствия, едва познакомившись с моими ребятишками.

– А чево? – возмутился тот, выкатывая грудь колесом.

– Какой уважающий себя мужик курит «Яву»?

Бельчиков смущён таким поворотом дел и неловко оправдывается:

– А что попадётся, то и курим.

– Эт ты брось, – говорит Надюха и резонно замечает: Курить можно «Приму» или «Солнце», или хотя бы «Визант», и то лучше, чем «Ява». Позорник.

– А ты?

– Что я? Я «Беломор» курю, у воспиталки стреляла в дэ-дэ, она старая фронтовичка, – солидно отвечает Надюха, привычно подтягивая постоянно сползающие аж до причинного места джинсы (бёдра – как у топ-модели Твигги, идеальная фигурка-тростинка!).

Все почтительно замолкают. Тут Надюха добавляет ещё несколько выразительных эпитетов – для ясности, и под дружный хохот ребят Бельчиков «сдаёт» пачку «Явы» младшему составу – мальчишкам из второго отряда. Аплодисменты, и взамен невосполнимой утраты Бельчиков получает от Надюхи целых три беломорины… Знакомство состоялось. У мальчишек появился новый «коновод».

Надюха обладала всем набором необходимых, в том числе, и чисто житейских качеств, чтобы нравиться сильной половине нашего отряда: она лихо чиркала спичкой о стену, подошву и даже поверхность полированного стола, ловко, как фокусник Игорь Кио, извлекая пламя от соприкосновения серной головки с вовсе не предназначенной для этой цели субстанции, она легко выкуривала в три затяжки папироску, а главное, совершенно не кокетничала с мальчишками. Она с ними сошлась легко и просто, как «своя в доску». Надо ли говорить ещё раз, что внешность Надюхи (в её женском качестве) была вполне «на уровне». Многие девочки мечтали о такой симпатичной мордашке и стройной фигурке…

Однако наши малолетки – мальчики двенадцати-тринадцати лет (старше было только двое), едва-едва начинали «доростать» до понимания женского шарма. Ранние «семьи» в дошкольном возрасте, да и «групповой» опыт детского дома– всё же были явлениями иного рода, имевшими место не столько по части влюблённости, сколько по зову инстинкта. Так что малолетних мальчишек, конечно, легче было увлечь такими вот Надюхиными штучками, чем более естественным и свойственным повзрослевшим уже девочкам шармом. В том же возрасте девочки, как правило, выглядели старше и взрослее своих сверстников-мальчишек. Мальчишки весьма нередко пользовались этим «преимуществом» и жестоко третировали девочек, своих ровесниц, пытавшихся искусственно придать своей внешности дополнительную привлекательность.

Особенно их бесила косметика… Но пройдёт ещё два-три года, и девочки отыграются по полной: наступит их пора – «всевластия». В эти счастливые и ужасные годы «парадом командовали», конечно, всесильные гормоны.

И с этим надо было считаться.

А пока:

– Фу… Опять аблезяны фары намазали! Ёййййй… – визжит Беев, заслуженно получая по шее от Кузи.

– А пусть Ленка не садится со мной с такой рожей!

– И точно – Марфа разноцветная! – кричат наперебой Медянка и Огурец, отбиваясь от соседства по столу с уже вполне заневестившимися девочками.

Женская половина отряда отнеслась к Надюхе вполне терпимо. Удивительная это была особа – всех на место поставила в одночасье, не помню случая, чтобы кто-то пытался её обидеть.

Не знаю, что было в дошкольном детдоме, но здесь она была вполне «в своей тарелке». Грусть ею всё же одолела – через два года, и по очень пикантному поводу.

Но до этого мы ещё доберёмся.

Бывший воспитатель Надюхи (его звали Макс, мужчина лет тридцати пяти, работавший в детском доме вместе со своей премилой женой, которая на десятом году брака случайно призналась под хорошее настроение, что всё это время успешно «водила за нос» собственного мужа, отлынивая от домашней уборки – под тем предлогом, что она «не видит мусор», по причине плохого зрения) потом приходил к нам, и не раз, уговаривая меня перейти к ним, в их новый интернат, на работу – когда от своих девочек он с удивлением узнал, что: они здесь вполне прижились и уже не рвутся к «своим».

«Лучших» детей Макс и его коллеги взяли с собой в новый, специально построенный по последнему слову техники, экспериментальный интернат, который бдительно опекал институт Психологии. Там были меньше группы, выше на 25 % зарплаты, хорошая материальная база, молодые и очень талантливые педагоги-энтузиасты, недавние выпускники пединститута. И, главное, у них была своя школа. Некоторые воспитатели работали там и учителями.

Одним словом, недосягаемая для многих работников этой сферы мечта, воплощённая в столь чудном месте в жизнь… Но через несколько лет закончился этот эксперимент весьма печально – на пике славы их стали вдруг грубо «давить», сначала пытаясь расформировать под предлогом капитального ремонта (а ведь новое почти здание было), потом, когда от переезда в другие интернаты как-то отбились, согласившись делать ремонт своими силами, «без отрыва от производства», интернат всё-таки прикрыли. На этот раз вот как: обвинили воспитателей (классический, всегда почти беспроигрышный вариант!) «в совращении воспитанников». Показания давали двое исключённых из интерната за систематическое воровство!

Общественность в таких случаях всегда брала сторону обвинения.

От своих воспитанников я уже знала, что совращение детей и жестокое обращение с ними – вообще-то не редкая практика в детских домах и интернатах, но никогда по жалобам детей эти заведения не закрывали, разве что могли перевести наиболее одиозного «воспитателя» на другое место работы, да и то – не всегда…

.. Но был всё же один человек в нашем детдоме, который глубоко, всеми фибрами своей души невзлюбил Надюху. Это Толик. Хотя на подобное чувство он не имел никакого «юридического» права – он ведь не был официальным членом нашего отряда.

Толик даже дразнилку сочинил про Надюху:

Самый толстый из армян – это Надя Якутян

Хотя Надюха, ясное дело, никогда армянкой не была, тем более – толстой. Это был явный навет Ко мне она относилась ровно – не задиралась, но и в друзья-приятели не навязывалась. В общем, пока помаленьку ладили, соблюдая доброжелательный нейтралитет. Конечно, она внесла некоторое смятение в мою воспитательскую душу, и дело было понятное. Если в основе моего отношения к остальным детям, всем без исключения, всё-таки была первичная жалость, а из неё уже вырастали все другие чувства, то здесь почты такого рода не было абсолютно никакой.

Надюха была просто неуязвима в этом отношении. Глядя на неё, нельзя было и мысли допустить о жалости. Ей можно было только завидовать, если что. Ситуация выглядела весьма критической – зацепиться моему сердоболию было абсолютно не за что. И это меня порядком, особенно первое время, напрягало.

.. Ханурик, мой нежно любимый дикарёнок, хотя теперь и не так дичился и даже весьма активно тянулся к девическому сообществу, также был вполне способен выкинуть какой-нибудь фокус, иногда просто дух захватывало от этих фортелей. В нём постоянно шла внутренняя напряжённая работа, и это было видно невооруженным глазом. Взгляд его становился в таком состоянии пронзающе пристальным, что-то он там, глубоко в себе, прикидывал, обмозговывал, сортировал по полочкам… И часто бывало – неожиданно поражал меня удивительно точными и меткими определениями характеров людей, глубоким пониманием сложной ситуации. Совершенно неожиданно он мне «открыл глаза» и на Людмилу Семёновну.

– Вы не думайте, она не такая уж и вреднюга, – сказал он, глядя, по своей обычной привычке, прямым пронзающим взглядом.

– С чего ты взял? – ошеломленно спросила я, только что вернувшись из кабинета директора после очередной выволочки за «плохое поведение» моих воспитанников.

Однако он понимал, что я лукавлю, не собираясь с ним обсуждать «тайны мадридского двора». И продолжил допрос:

– А вы знаете, что было в нашем дэдэ раньше, когда мы ещё в старом здании жили?

– Откуда мне знать?

– Нас кормили три раза в день одними варёными яйцами.

– Правда?

– Точно говорю.

– И что?

– А теперь жрём, что хотим пять раз в день. И жрали бы ещё больше. Если бы повара не крали.

– Так…

– Мы с Беем видели, как повариха Танька банку с ветчиной, здоровую такую, из крапивы вытаскивала. И в сумку. Мы хотели заявить в милицию, сбегали туда, потому что на ужин ветчину никому не дали, хотя она в меню была, а нам сказали, что крысы съели…

– И что помешало?

– А менты сказали, что это не наше дело.

– Так чем дело закончилось?

– А тем, что нас на остановке мент поймал, мы бычки собирали, и в ментовку.

– Правильно сделал.

– Ага, правильно. Только все собирают, и никому ничего, а нас обломали.

– И ты думаешь…

– А что тут думать, за вечтчину и отомстили. Потому что пол банки им пошло.

– А ты почём знаешь?

– А менты часто на кухню заходят, сам видел.

На это мне возразить было нечего, и я только плечами пожала – типа, надо же…

Что касается моего мнения о Людмиле Семёновне, то в ту пору оно было весьма неоднозначным. С одной стороны, я, конечно, понимала, как ей нелегко управляться с таким хозяйством – это надо уметь, причём, очень хорошо. Но в то же время что-то, не до конца понятное, бурно протестовало во мне, и это заставляло меня безоглядно лезть во всё новые и новые ловушки, а они, эти коварные ловушки, уже были расставлены, и весьма искусно, по всех поворотах нашего трудного пути. Нельзя сказать, что Людмила Семёновна была совсем уж нелюбима всеми воспитанниками детского дома.

Нет, этого, конечно, не было.

Несмотря на все, порой весьма жестокие меры «воспитания» из её обширного директорского арсенала, к тому же, с использованием могучего административного ресурса, она могла общаться с детьми и по-простому, как милая мамочка…

И это – без всякого притворства. Могла и в село пошутить, и приголубить могла, если в хорошем настроении. Мне иногда даже казалось, что это конкретно я, своим неугомонным правдоискательством довожу её до ручки… И у неё, конечно, свои любимчики. Однако очень скоро я заметила, что в любимчики она выбирает неблагополучных, именно им отдаёт предпочтение. Но было в этом повышенном внимании к несчастным детям, уже имевшим, как правило, статус «основных», что-то от подкупа, она как бы заискивала перед ними… Возможно, она их побаивалась, не сама, конечно, на неё, естественно, никто не нападал, но – потенциального вреда, который эти «сорви головы» могли причинить вверенному ей заведению. Лицемерие ей было, конечно, свойственно в значительной мере. И дети это, по-видимому, хорошо определяли, правильно понимая природу её директорской доброты.

Однако к некоторой категории детей она испытывала откровенную неприязнь. В «противниках» у неё были: Лена Ринейская, Игорь Жигалов, Надюха… Она попала в чёрный список с первого же дня. Эти дети отличались от остальных, в первую очередь, тем, что их невозможно было подкупить лицемерной заботой, посулами, вкусненьким чем-нибудь прикормить… Яркой чертой характера таких детей была гордость – а этого Людмила Семёновна не любила. Покорность и только покорность могла вызвать её благосклонность.

Зато Нора именно к этим детям (по той же причине) испытывала особое расположение. И она всегда приносила на смену домашнюю выпечку – угостить детей. Они брали. Съедали, делясь с другими, но особой благодарности к Норе за её искреннюю заботу всё же не испытывали. Они это воспринимали как должное. Они понимали, что Норе от них ничего не нужно, просто она – добрая, но и им ничего от неё, «ночной воспиталки» тоже не нужно было. Такие люди, как Нора, с её «тяжёлым грузом» моральных ценностей, увы, не были для них «предметом восхищения»…

Некоторые, Бельчиков, в том числе, зная слабость Людмилы Сергеевны (привечать «основных»), открыто этим пользовались. И даже шантажировали её «шмоном», особенно после завоза на склад новых вещей. Привозили вещи часто.

Однажды Татьяна Степановна мне сказала:

– Вы дома у неё были?

– У Людмилы Семёновны?

– Ну да.

– Нет. А что?

– Вы даже представить себе не можете. Сколько у неё всего! И глаза пионервожатой развернулись размером по блюдцу.

– Хорошо зарабатывает, надо полагать, – говорю вполне политесно.

– Ага, неплохо. Особенно с премиями от часового завода.

– Шикарно, – восхитилась я.

– Но это не всё.

– Ещё что-то? Как интересно.

– Я серьёзно. Дома настоящий антикварный магазин. А в Москву приехала десять лет назад, простите, без смены нижнего белья.

– Вам и это известно? Какие пикантные подробности…

– В дэдэ сначала жила. А теперь уже получила трёхкомнатную квартиру в центре Москвы.

– Здорово.

– Ещё как. «Обувает» богатых шефов, и прикармливает всё районное и городское начальство.

– Вас послушать, так она самая главная атаманша уголовного мира.

Татьяна Степановна обиженно посмотрела на меня. Я серьёзно вам говорю.

– Но какое мне дело до всего этого? Ей дарят щедрые подарки…

– Дарят? Как бы не так! Это хищение!

– Тогда это головная боль ну… прокуратуры хотя бы, – говорю я, не зная уже, как и выпутаться из этого странного разговора.

– А, не ломайте дурочку, – говорит она раздражённо, – дарят часто, но – детдому, а она всё самое ценное к себе домой отвозит.

– Но если это так, то почему, и в самом деле, молчит прокуратура?

– О!?

– Ну да, есть такой орган надзора…

– Прокуратура!? – искренне изумляясь, сказала она. – Знаете. В какую историю влипла ваша любимая Норка два года назад, когда полезла в это логово?

Я отрицательно покачала головой.

– Так вот. Слушайте и просвещайтесь.

И она рассказала мне страшную историю про то, как…

Нора с группой воспитателей, отчаявшись найти правду в инстанциях, отправилась к одному заслуженному работнику МВД, фамилия его была, кажется, Рябов. Рассказали воспитатели всё, как есть, и среди шефов нашлись люди, которые эту правду подтвердили.

И тот сказал:

«Вы это от зависти говорите. Поливаете грязью (хрясью – с особым акцентом говорил товарищ) достойных людей».

И ещё прочёл целую лекцию, про то, что эпоха доносов прошла. Век оборотней и вурдалаков из прошлого, слава богу, близится к заключениею… Не подумайте плохого… Пусть каждый имеет столько, столько может иметь. Военный коммунизм закончился… И не дело тех считать чужие доходы, у кого и на собственные расходы не хватает…

– В чём-то он прав, – продолжаю уклоняться я.

– В «чём-то»? – вскипела самоваром она. – В том, что они все заодно – милиция и воры. Они сговорились красть всё, что плохо лежит.

– А плохо лежит многое. Если не всё, согласна.

Татьяна Степановна приободрилась.

– И я о том же. Я знала – вы поймёте.

– Стараюсь. Так что дальше?

– Втянулись? Отлично.

– Я вся внимание.

– А чтобы совестливые граждане не вякали, эти ворюги и бандюки уже политику шить начинают. Мол, всё это – пережитки сталинизма. Кто против ворюг, тот сталинист, и вообще большая бяка и совок, слышала такое слово?

– Нет.

– Один диссидент его придумал, всем уже нравится.

– Так что с Норой? – возвращаю разговор в более конкретное русло.

– Механизм, как видим, отлично смазан. И прокуратура, и Минпрос, и газеты – все на стороне воров.

– Так уж и все? – переспрашиваю я.

– А кто не «все», того впихивают, понимаете? Ни им, ни их детям и внукам ходу нигде не будет. Черные списочки уже составлены.

– Но это что-то из области ненаучной фантастики, – возражаю я.

– Реальность. Грубая реальность. Но её не все пока видят. Народ у нас привык видеть в перспективе лучезарное будущее. Нет, не так… «в переспективе», так сейчас говорят, потому что хамьё, которое засело везде и всюду, не умеет слова произносить как правильно. Зато оно знает, как схапать то, что плохо лежит…

– Это ужасно, если всё именно так, как вы говорите, – соглашаюсь я.

– Наш инспектор, мы тут как-то обмывали результаты проверки, даже хвасталась – сейчас в аппарат такого мужика взяли – всё достать может, три раза сидел…

– О?!

– Да. Новые времена – новые кадры.

– Так что Людмила Семёновна? – попыталась вернуть её к истокам разговора.

– А то.

И она протянула мне газету.

– Я должна… провести политинформацию?

– Вовсе нет. Просто к сведению. Там статейку тиснули про «счастливое детство» под крылом педагогини милостию божией.

– И кому принадлежит это крыло? – спрашиваю я, осторожно разворачивая газету.

– Не догадалась?

На треть полосы – портрет нашей директрисы в окружении радостно улыбающихся нарядных малышей…

– Ну что? – не без ехидства спрашивает она. – Как тебе «отличник просвещения»?

– Прическа симпатичная. Ей идёт, когда зачёс направо.

… Ощущение двойственности внушала мне Татьяна Степановна уже давно, но теперь я не сомневалась в том, что от этого человека надо, на всякий случай, держаться подальше. В ней странным образом мирно уживались два совершенно разных человека. Она понимала, что происходит вокруг, и не меньше, чем я, всё это ненавидела. Однако поведение её подчас было таким странным, непредсказуемым, что не начинало казаться, что она меня примитивно провоцирует.

Но если это провокация, то с какой целью? Я ведь не скрывала своих убеждений, была достаточно откровенна в своих суждениях. Что ещё надо было вытащить из меня такого, что могло представлять для них интерес. В кулуарах Татьяна Степановна – что твой пророк! Всё знает, всё понимает. Всех насквозь видит, проступки осуждает… Патриот, коллективист, конечно, трудяга бескорыстная и просто – элегантная женщина. Но стоит появиться на горизонте Людмиле Семёновне или хотя бы Матроне, как она менялась на глазах: тут же начинала двусмысленно подхихикивать (то ли давая понять, с кем мы имеем дело, то ли как бы вступая в негласный сговор с Людмилой Семёновной – против нас). А как она умела подмигнуть поверх головы, а то и вовсе выдать реплику «вне контекста», неподдающуюся никакому разумному анализу. Брякнет двусмысленность – и сидит с каменным лицом. Понимай, как знаешь. А заодно решай – за какую команду играет. Неверное решение может стоить репутации – как минимум.

– Скользкая рыбка, – остерегала меня воспитательница первого класса. – Тоже позвоночная, как и директриса.

– А что их сюда так влечёт? – удивилась я.

– Золотое дно потому что. Сердобольных у нас в обществе много, на сирот все охотно дают. Вот такие вот «передовики» и кормятся от жирного пирога.

– И вы про жирный пирог…

– А как же! – вскинулась она. – Здесь такие средства обращаются! Вам и не снилось.

– Ой…

– Не доверяйте ей, она душка до поры до времени. А как придёт её час – заложит вас с потрохами. Все они одним миром мазаны.

Я вздохнула, но ничего не сказала. Потом спросила:

– Не помните, а что тогда с милицией вышло? Когда воспитатели ходили с письмом по поводу хищения шефских подарков? Мне Нора рассказывала.

– Так это Гапонша наша, Валя, народ смутила, на подвиг повела. Сказала, что у Людмилы Семёновны дома всё лежит. И наши, дуры набитые, пошли. Принципиальность свою демонстрировать. Пошло их четверо, а вернулась в детский дом одна.

– Нора?

– Она самая. Только не в качестве воспитателя отряда, а ночной. Интеллигентную женщину с дипломом в сторожа посадили. И сидит – из упрямства!

– А что случилось с теми… другими воспитателями? – спросила я нетерпеливо. – Где они теперь?

– А кто где. Одна в дурдоме – резко нашли паранойю. У другой волчий билет. В коридоре бегал её пацанёнок, вы же знаете, как они носятся…. Так упал случайно и ударился спиной о батарею. Перелом и всё такое… Акт составили – экспертиза показала: подвергался побоям со стороны воспитателя, причинены тяжелые увечья. А она и пальцем никого не трогала…

– А те двое… их ведь четверо было?

– А получили по анонимке, и съехали из Москвы. Потому что связываться с бандюгами никому неохота. Норе тоже угрожали, но она упрямая, хоть и тихая.

– В чём же её упрямство?

– А будет мозолить Людмилке глаза, пока та не сказится. Молчуны, они все такие…

Так вот оно что! Теперь мне стала понятна истинная причина патологической неприязни директрисы к Норе. Однако странно, что она таким способом сможет доказать? Только себя мучает.

Бедная Нора… Сожрут (при удобном случае) – и косточки не выплюнут.

Случалось так, – и на первых порах, частенько, что мальчишки наши устраивали пионервожатой классические заподлянки – обливали помылками, и не раз.

Но с неё – как с гуся вода. Она долго вообще никогда не дулась, видно, сказывалась длительная привычка – приспосабливаться. И я думала тогда, что если бы она работала в каком-нибудь другом месте, то, возможно, была бы совсем другим Отходчивая, не мстительная, она упорно шла к своей цели – только наверх. И уже поговаривали, что её очередь на квартиру благополучно переместилась в начало километрового списка. Такая стабильность нервной системы не могла не восхищать.

– Важнее всего – выделить главное, – говорила она. – Второстепенным можно, в случае его, и поступиться.

Но что было для неё «главным» – я так и не смогла тогда понять. Вообще, мир взрослых обитателей этого дома был весьма сложен и неоднозначен. Пара удивительнейшая – кастелянша и её муж – стоила того, чтобы о них написать настоящий детектив и сочинить кучу милицейских сказок типа «тысяча и один протокол». Жена – наркоманка, зачем её держат на такой (материально ответственной) должности? Муж умница, трудяга, такому работнику были рады в любом приличном учреждении. Но он сидит здесь, вставляет стёкла и врезает замки в этой «чёрной дыре», прекрасно зная, что на завтра его труд будет уничтожен.

Да! Пьёт, и пьёт по-черному. Когда я его спросила однажды – зачем он сознательно губит свою жизнь? Он честно ответил: «А куда её беречь, эту жизнь?» Говорит с усмешкой, а мне кажется, что в его глазах стоят слезинки. А ведь мог бы жить и по-другому. Труднее, чем в детском доме, вряд ли работа сыщется. И не просто трудная это работа, но и неблагодарная. Шахтёру, я думаю, легче. Там хоть почёт и зарплата приличная. Здесь – как на войне. Слегка расслабился, зазевался – и пропал! Всё время надо быть начеку. Вот в таких вот условиях и выявляется истинная суть человека, соотношение доброго и недоброго в душе.

Так или иначе, люди, обитавшие здесь, в этом доме, при всех своих странностях и особенностях, внушали мне глубокое уважение и вызывали искреннее сочувствие. И я панически боялась кого-либо здесь обидеть бестактностью, как-нибудь несправедливо задеть. Во всей этой сутолоке, когда даже не всегда есть время вежливо поздороваться и перекинуться парой-тройкой фраз – «как жизнь?», «как здоровье?» и «что новенького?», придерживаться святого правила («не навреди ближнему») было нелегко.

Конфликты между воспитателями часто вспыхивали из-за пустяка, может быть, от нервов, от усталости и недосыпу. Но жизнь шла, и надо было как-то сосуществовать, и воспитатели, забыв вчерашние раздоры, снова брались за общее дело. Однако были в нашей жизни штуки и пострашнее. К примеру, установка на конфликт. Глобальный, чтоб стенка на стенку… Ещё в сентябре я заметила, что Людмила Семёновна (первый раз мне показалось, что это случайно, ненароком) умышленно захваливает одних и принижает заслуги других. Ей почему-то (потом я поняла – почему) надо было обязательно противопоставить одну часть нашего коллектива другому. Принцип «разделяй и властвуй» здесь применялся издревле и работал весьма эффективно.

– Вот молодца! – захваливала она, к примеру, Матрону или Татьяну Степановну. – Всё у них в большом блеске – и никто не родил.

Воспитатели вежливо хихикали на эту двусмысленность, но «зуб» на этих отличниц, конечно, «имели».

Или:

– Ну… Это обычная история, – это про Нору. – Как всегда – одни проблемы…

Ко мне её отношение день ото дня было всё сложнее. На людях по-прежнему была мила и вежлива, предельно корректна. Однако в тиши кабинета, когда я приглашалась «на ковёр», конечно, звучали совсем другие речи, наши диалоги необратимо утрачивали дипломатический характер…

Но всё же я была далека от мысли, которую то и дело подпихивала ко мне поближе Татьяна Степановна, что «Людмилку пора послать к пензам»… Всё-таки она работала, вертелась и двигала жизнь нашего детдома в определённом направлении.

Истинная цель её стараний ещё долго для меня оставалась смутной. Тогда же мне просто казалось, что, дамочка, конечно, себе на уме, но и дело не забывает – голода и холода дети не знали, «крысы», конечно, иногда съедали ветчину или сервелат, но где же без «крыс» обходится?

Такова наша жизнь настоящая.

Главным для меня здесь были, конечно, дети. Сказать, что я их любила, было бы очень неточно. Уже с первых дней моего пребывания здесь мои воспитанники как бы вросли в меня, стали частью моей сути. Поздно вечером, скорее, ночью, возвращаясь домой, я думала лишь об одном: только бы до постели добраться – усталость становилась хронической. Но, придя домой и, убедившись, что мои дочки уже десятые сны видят, а под салфеткой на столе поджидает какой-нибудь хитрый трёхэтажный бутерброд плюс записка: «съешь меня немедленно!», я наскоро прибиралась, готовила на завтрак кашу, падала на постель и… сквозь дрёму начинала считать… до трёх, редко до четырёх… Столько часов ещё оставалось до подъёма.

С утра, едва разлепив сонные глаза, я уже в мыслях своих была там, со своими воспитанниками. Мои дочка, проснувшись, обычно говорили:

– Смотрите, кто пришёл!

– Да это наша мамища!

– Ну, как твои паразитики?

Я их кормила завтраком, оставляла инструкции и говорила торопливо:

– Ну, я помчалась!

«Помчалась» – было не просто моим самым обиходным словом, это было обозначением моего тогдашнего образа жизни. Но едва за мной захлопывалась дверь, я уже начинала смертно тосковать о тех сказочных временах, когда мы с дочками могли часами быть вместе, читать интересные книжки или могли поехать за город, хотя бы в Переделкино – «искать Акелу», или просто пойти в музей…

(Однажды в Третьяковке моя младшая дочь хотела погладить волка на картине «Марья-царевна и серый волк»… Скандал получился ещё круче, чем в зоопарке, когда она сунула руку с пирожным за решётку – покормить Акелу…)

… Ещё в сентябре я завела себе очень полезную привычку (по совету Надежды Ивановны): как бы ни устала, вечером вносить запись в дневник отряда – кратко о том, что было днём. Дети тоже могли читать этот дневник, особенно интересно было читать неделю, месяц спустя…

Многое уже забылось. Вспоминаются какие-то отдельные штрихи, детали, а день целиков уже просто невозможно воспроизвести в памяти. В общем, дневник воспитателя – ценнейшая вещь. А в моём положении он был просто необходим – и потому, что память моя далеко не ЭВМ, и потому, что не всегда мозг помнит то, что надо помнить.

Я замечала также, что плохое забывается быстрее, чем хорошее. Иногда читаю о какой-нибудь драме местного значения, а вспомнить не могу – что это такое было. А ведь переживала по-настоящему! Теперь же вроде совсем пустяк.

Быстрее всего забывались дурные эмоции…

И ещё. Поначалу я панически боялась, что никогда не смогу запомнить такое количество имён и фамилий – а ещё плюс школьники! И не могла поверить, как это получается у других. Однако страх этот прошёл уже в конце второй недели, знала не только своих, но и детей из других отрядов. Вообще имена плохо запоминаю. Посмотрю кино, и на следующий день не могу вспомнить ни одного имени… Кое-как ещё припомню имя главного героя, а вот как звали его жену… Вот почему я и боялась, что вдруг не смогу имена детей запомнить. А дневник перечитываю с большим интересом и сейчас. Даже самые печальные страницы. Иногда что-нибудь дописываю свеженькое…

Последняя запись:

«Случайно узнала, что Людмила Семёновна защитила диссертацию и сейчас работает в престижном лечебном учреждении главным врачом».

Это карьера.

(Перед партконференцией по телевизору показывали занятный сюжет: «Прорабы перестройки». Неужели и сейчас, в эпоху горбачёвской перестройки, время опять вызывает именно таких, как наша директриса. Возвышает и возводит в ранг «прорабов»?

Если это так, то терниев на нашем пути вряд ли поубавиться…)

.. Как-то, прочитав несколько страниц в моём дневнике, Татьяна Степановна долго меня разглядывала, а потом спросила:

– Неужели вы их такими видите?

Я удивилась.

Описывала то, что видела. И, мне казалось, все иные видят то же самое. Но оказалось, что можно смотреть на один и тот же предмет и видеть разное.

Так я узнала, что каждый видит свой мир.

О том, что существует аберрация зрения, я тогда ещё не задумывалась. Каждый человек видит мир своими собственными глазами, и ужас, если кто-то с извращёнными понятиями и представлениями вдруг начинает навязывать именно свою картину мира другим людям. Но должны же быть хоть какие-то объективные критерии? Ну, дети – это понятно, они ещё малоопытны. А взрослые?

Почему взрослые видят мир по-разному?

Я понимаю, могут быть разные цели, стили поведения. Но видение мира, концепция его устройства – я была уверена! – у большинства людей они вполне сопоставимы. И я не сомневалась, что существуют общие для всех критерии добра и зла. И если кто-то их не различает, то причиной тому нравственная «куриная слепота». Но оказалось, что и добро и зло разными хорошими людьми (не говоря уже о плохих) воспринимаются по-разному. Вот из каких глубин недомыслия мне пришлось тогда выбираться! Надо наконец усвоить, что «правд» может быть множество, «истин» – ещё больше, и даже этика – далеко не всеобщая наука. Сейчас, когда перечитываю детдомовский дневник, мне уже более понятен вопрос Татьяны Степановны.

.. С детского дома, с той счастливой осени началась новая полоса в моей жизни.

До сих пор, в силу семейного положения, а также – профессии (диплом на физфаке защищала по теории – группы Ли в многомерном пространстве), я была значительно оторвана от реальной жизни. Дочки мои ненаглядные отнимали свободное время, настолько поглощая моё внимание, что ни о чём больше не хотелось думать. Отвлечённые абстракции многомерных пространств и всё происходящее там давали достаточно пищи для ума, и мне не нужно было искать дополнительных «нагрузок». И что творилось вокруг, за пределами нашего частного мирка, мне было просто неинтересно. Выходить второй раз замуж я не собиралась – хватило и этого опыта.

Ну и – свободного времени, разумеется, не было. Ведь муж – живой человек как-никак… А я ко всему отношусь «всерьёз». Мне говорили – замужем легче жить, но я этого понять не могла. Так был сделан выбор. Жилось мне совсем неплохо, да и на людей всё время везло. Может, они мне, единственной, все и достались. Но тогда я думала по наивности, что и все остальные люди такие же.

Иначе говоря, мир прекрасен и удивителен. И жизнь бьёт ключом.

(О том, что чаще – по голове, я узнала лишь «со временем».)

… А между тем в нашей детдомовской жизни происходило много такого, о чём должно было задуматься. И, будь я глазастей, то заметила бы и раньше – что-то неладное вокруг нас начинает твориться. Однако надо, надо было, наверное, мне попасть в этот детский дом, в эту открытую язву, чтобы очнуться ото сна. Теперь я отчётливо осознавала, что мир вокруг нас уже давно иной. Совсем не то, что во времена моего детства. Наши учителя, в большинстве своём, хотя и голодали временами, и денег мало получали, но относились к нам совсем по-другому: учили на совесть и делали всё, чтобы мы, молодое поколение, вышли в жизнь порядочными и образованными людьми.

Отметками тогда не торговали, и лимитов на медалистов и просто хорошие оценки, как это стало позже, тогда и в помине не было. Времена переменились незаметно, я этого и не заметила. А когда стала замечать это неладное, процесс уже зашёл так далеко, что многими воспринимался как вполне естественный.

Добро и зло стремительно менялись местами…

Теперь я не могла не понимать – что-то главное сломалось в нашей жизни, но что именно – пока не осознавала. И главное, власть по-прежнему оставалась той же самой!

.. Придя в детский дом, я не сразу рассталась с предубеждениями, привитыми мне в раннем детстве: за добро платят добром.

Теперь я знаю, что это далеко не всегда так.

Теперь, с расстояния многих лет, я вижу свои поступки уже совсем в ином цвете. И сейчас, может, более, чем тогда, этих детей, моих воспитанников, бывает не просто жалко – закипает бешенство, когда я думаю о тех «деятелях», которые, сидя в высоких креслах, равнодушно взирали окрест, откупаясь подачкам и ничего не меняя по существу. А может, это была и вовсе марионеточная власть? Но более всего ненавистны мне те, кто подводил под эти тяжелейшие бедствия социальную базу – «стране не хватает рабочих рук»…

И ради этого якобы плодили и плодили в масштабах просто фантастических потенциальных алкоголиков, воров и проституток. Нормальных детей превращали в олигофренов со справкой?!

Как грибы после дождя, с конца пятидесятых стали расти школы-интернаты для детей-сирот и просто безнадзорных… Количество обитателей ЛТП и рабочих «на химии» с каждым годом увеличивалось в разы… Теперь вот про все безобразия нашей тогдашней жизни говорят – «не знали». Но это ложь! Прекрасно знали чиновные и сановные «охранители», куда повёрнуты оглобли. И точно знали, что творится на школьном подворье. Но за пышным фасадом государственного устройства ещё долго будет гнить заживо народный организм…

Предательство чиновников не имеет оправдания.

Невозможно поверить в головотяпство в столь угрожающих масштабах. И тем более – в благодушие.

Ах, как складно лгут и сегодня «самые правдивые»!

Не было благодушия в чиновничьих верхах, а было или тупое равнодушие к общей беде (своя кубышка ведь туго набита!), или, что тоже нередко, лютая злоба к тем, кто пытался разворошить этот гадючник, вытащить на свет божий клопов-кровососов, уже намертво впившихся в народное тело. Были расправы, дикие, невообразимые в «наше мирное время». Сколько их, безвестных жертв той эпохи? Им несть числа! Их имён никто не узнает, ведь реабилитации жертвы эпохи (которую потом нарекут пассивно – «застоем»), не подлежат. Да и жертвами их ныне уже не считают – так, «мусор жизни», «совки»…

Вот до какой степени «демократизации» докатилось наше общество!

Но самое невероятное, что всё те же клопы-кровососы и сегодня бодро маршируют «впереди планеты всей», правда, с тем лишь отличием, что в их ряды уже открыто вливаются всё новые и новые батальоны откровенного криминала. И под их неукротимой, всеразрушающей поступью содрогается мостовая, мощёная не булыжником, а сердцами и душами всё новых и новых жертв… О, они имеют в своём арсенале тысячи демагогических приёмов, они владеют множеством способов перевоплощения и «выворотки наизнанку», они с упоением и сладострастием высекут себя вчерашнего и… торжественно и бесстыдно воспоют гимн себе сегодняшнему! Это вражье племя демагогов и лжецов, – эгоистично любящих собственную шкуру и мечтающих о преуспехе любой ценой, – неистребимо и будет преуспевать до тех пор, пока мы не прозреем настолько, что научимся наконец различать за приятной улыбкой, пламенным взором истинную личину приспособленца и держиморды.

Опасайтесь людей с гибким позвоночником, с душой, сложенной из деталей «конструктора перестроившихся». Эти подлые людишки и есть те самые «христопродавцы», которые во имя собственного благополучия продадут нас всех…

… Сейчас в том детском доме полностью сменился коллектив сотрудников, пришла новая директор (Людмила Семёновна, как я недавно узнала, вполне процветает – «остепенённая», ушла на повышение), но проблемы остались все те же.

Ведь дело вовсе не в смене администрации!

Моральные (точнее, аморальные) ориентиры остались ведь прежними: жёсткая установка на эгоистический, узко понятый рациональный интерес, всё остальное – не имеет значения, а значит, и все способы хороши для достижения корыстной цели.

Свободу хватательным рефлексам! Так это формулируется.

Увеличились дотации на содержание детских домов, но ведь и раньше наш конкретно детский дом не бедствовал! И вот парадокс: теперь, когда в детдомах платят больше, туда, в том числе, устремились и те, кому вовсе на детей наплевать.

Хотя почему же – парадокс? Эту породу взрастил застой и всячески пестует современная формация: «Хочешь, чтобы я работал, – плати!»

Платить за труд, конечно, надо по справедливости, и святой долг государства следить за тем, чтобы каждый труженик получал по результатам своего труда, ведь не все же сферы труда может отрегулировать рынок! А если государство эту важнейшую функцию не выполняет, то пусть оно называется как угодно, но только не советским и социалистическим. Однако, вполне возможно, я выскажу еретическую по нынешним временам мысль: когда говорят: всё для человека, про человека, на самом деле, совершенно не думают.

Гражданин превращается в обывателя, если думает только о том, сколько ему заплатят. В развитом обществе такой вопрос задавать унизительно.

… Татьяна Степановна тогда, в нашу первую весну вдохновенного коллективного строительства, всё же как-то незаметно «втёрлась в доверие» – стала моей подругой, человеком, с которым я делилась всеми своими планами. Конечно, была ещё и Нора, но эта интеллигентная женщина, тонкий, деликатный человек, не досаждала постоянными расспросами – что и как. Да и сплетничать с ней было просто невозможно. При ней приходилось напрягаться всякую минуту. С Татьяной же Степановной всё было легко и просто – она сама за мной ходила хвостом, всегда под рукой со своим «интересом». Конечно, их невозможно было сравнивать, но я… легкомысленно предпочла это необременительное приятельство дружбе с Норой.

Тогда я совершила большую ошибку, и это упрощённое отношение к жизни мне дорого обошлось… От Татьяны Степановны я ничего не скрывала, я верила в её искренность, в дружбу. Она действительно была человеком того типа, который легко завладевает вашим вниманием и становится «первым другом» в одночасье.

А, вытащив из вас все ваши секреты, быстро забывает о дружбе и… вот уже в поисках новой жертвы. Но сначала всё было спокойно – она всегда под рукой, энергичная, информированная, всегда готовая дать полезный совет, обругать твоего обидчика… А это как раз и есть те самые леденцы, за которые так легко покупаются люди доверчивые и не очень умные. Ну, и тщеславные, конечно.

А в ту пору я именно такой и была. Тщеславие во мне цвело пышным цветом. Просто удивительно – откуда что взялось? Татьяна Степановна в кулуарах страстно ругала Людмилу Семёновну, и мне даже казалось, что она берёт через край: та ведь тоже баклуши не била, ясное дело. Кроме того, личная жизнь нашей начальницы все никак не устраивалась. У неё было двое сыновей-подростков, они воспитывались в специнтернате – для детей, чьи родители работали за границей. Но всё же для матери это должно быть тяжело. Своих детей я тоже видела урывками, но зато – каждый день. Она приносила свою семейную жизнь в жертву, и всё это – ради нашего детского дома… Тем более, что у неё не просматривалось никаких идеалов, это была просто работа. Именно поэтому по-человечески я ей всё же сочувствовала.

Была и ещё одна причина, по которой я не хотела и не могла безоговорочно присоединиться к однозначному суждению Татьяны Степановны о директрисе: я вообще не склонна осуждать женщин (им так трудно живётся на этом свете, что добавлять ещё и «свои осуждения» я лично не хотела). Я легко прощала личные обиды, вольно или невольно причинённые мне женщинами. А мужчины меня вообще не обижали, во всяком случае, я этого не помню или не знаю, как-то так получилось не ссориться вовсе…

Так что я, можно сказать, жила на свете вполне счастливо. Но дело было, скорее всего, в том, что моя жизнь, я сама, в ту пору ни для кого не были помехой, препятствием. Скорее наоборот, глядя на меня, редкий человек не мог бы сказать себе:

«Слушай, а у тебя не всё так уж и плохо…»

И это располагало, потому и не было врагов. Я растила своих детей, делала всё своими руками, денег у меня было совсем немного, и доставались они тяжким трудом – всегда брала подработки, чтобы семейный бюджет не провисал, так что завидовать было ровным счётом нечему… А, стало быть, и ненавидеть меня было не за что – так я тогда рассуждала. Зла я старалась никому не причинять.

Но вот, когда дела у нас в отряде пошли в гору, а мои собственные дочки неизменно демонстрировали в поведении устойчивую стабильность, да и не были уже «такими крохами», появился, наконец, повод для зависти, и я узнала другую сторону человеческих отношений: ситуация в коллективе и отношение ко мне стали резко меняться – и явно не в мою пользу.

Изменилась и Людмила Семёновна по отношению. Впервые я имела дело с женщиной-администратором во гневе, и открыла для себя ужасную истину: иная женщина «при должности» – существо особо жестокое и беспощадное, если задеты её амбиции и личные интересы. Логика, деловые соображения – всё отрицается, остаётся одно желание: настоять на своём во что бы то ни стало и – отомстить.

Бойтесь женщин-начальниц во гневе!

.. Помню ситуацию (я как раз была на четвёртом курсе), когда уже надо было срочно приниматься за диплом (а у меня на руках к тому времени было: две крохи – в возрасте один и два года соответственно, свидетельство о разводе, а денег – только спипендия, и жить приходилось в малюсенькой комнатке студенческой общаги, рассчитанной в проекте на одного старшекурсника, да ещё в компании с аспиранткой Асей, у которой тоже были дети, два сына – двух и трёх лет, и муж:, который в это время работал за границей, потому что был иностранцем, к жене приезжал редко, но, как говорится, метко – мне на дня три-четыре приходилось срочно искать вместе с детьми пристанище…

Делегация из нашей студенческой группы отправилась к проректору по общежитию, чтобы выпросить для меня с детьми отдельную шестиметровую комнатку. Симпатичная дама среднего возраста внимательно слушала в течение часа (!!!) душераздирающий рассказ моих товарищей о том, как мы ужасно живём, задавала вопросы, живо интересуясь подробностями, – правда ли, что питаемся почти только одной капустой, кивала сокрушённо головой, и потом бестрепетной рукой наложила резолюцию: «отказать». Когда обалдевшие «депутаты» от студенческой общины спросили: «Но как же им вшестером жить на шести квадратных метрах?!», – она ответила с обезоруживающей улыбкой: «А пусть простынку повесят поперёк комнаты и живут». И это когда в новом огромном общежитии на улице Шверника больше половины корпуса вообще пустовало!

(Возведённый в согласии с программой построения коммунизма к восьмидесятому году «Дом коммунистического быта», в форме гигантской буквы «Ж», на несколько тысяч человек, по слухам, не взяла для себя под жильё ни одна организация, и тогда его отдали университету под дополнительное общежитие. Фишка была в том, что в квартирах этого дома вообще не предполагалось кухонь – только небольшой уголок для электрической плитки и раковина. Люди коммунистического общества не должны были заморачиваться бытом вообще. Кушать полагалось в общих буфетах на этажах, которые работали с семи утра до двенадцати ночи и имели разнообразное меню, или спускаться вниз в большую столовую, для гурманов работал ресторан. Хорошо ещё, что души и ванные комнаты были отдельные – в каждой квартире свой санузел. Ещё на каждом этаже были просторные холлы с телевизорами для общего отдыха. А весь первый этаж занимали: кинотеатр, спортзал, бассейн, дансинг, комбинат бытового обслуживания…

И всё же трудно поверить, что от такого блага какая-то организация могла добровольно отказаться. Очень скоро квартиры во второй половине этого шикарного комплекса стали банально сдавать в наём…)

.. И вот в таких случаях я напрочь забывала о том, что передо мной «несчастная женщина», обречённая нести по жизни «тяжёлый бабий крест»… Передо мной был просто бесполый бюрократ во всей своей неприглядной сущности – а здесь уже совсем иные мерки. Наверное, в разговорах с Людмилой Семёновной я часто допускала некорректность, но объективно она была сильнее – на её стороне был мощный административный ресурс, мы сражались явно в различных весовых категориях.

Она могла объявить мне выговор, уволить, наконец… Ну а я, в ответ на эти вопиющие несправедливости, ничего не могла сделать. Разве что позволить себе роскошь сказать всё, что я о ней думаю…

Не густо, однако.

Она знала, что её ругают заглазно, а в лицо – всегда льстят. И она знала также, что я этого никогда не делаю. И вот за это она меня ещё больше ненавидела. (По крайней мере, так мне эту ситуацию обрисовала Татьяна Степановна.) Я же не то что бы стеснялась делать это – злословить за её спиной, но просто не видела в этом никакого смысла. Вообще в злословии смысла нет. Одна только глупость.

Злословие – радость дураков.

Разговоры тет-а-тет на повышенных тонах в её кабинете стоили мне колик в сердце, но всё же давали определённое чувство морального удовлетворения. Но в то же время, эти поступки, так возвышавшие меня в собственных глазах, не просто вредили мне как штатному сотруднику, но и давали повод коллегам справедливо полагать, что я «не жилец» в этом доме… Может, поэтому они и не поддержали меня в критический момент. Так, постепенно, по моей собственной вине, в значительной степени, я оказалась в изоляции. Даже Надежда Ивановна, воспитательница первого класса, всегда такая лояльная и дружелюбная, не удержалась от жалобы на меня – что я «постоянно утаскиваю» Толика…

Но до этого «тёмного будущего» ещё очень далеко. Пока же никак не составлялся список двадцати «лучших» – для поездки в Краснодар. Я бы с большей охотой взяла «худших», их воспитание даже на время не следует вообще никому передоверять. Так и не найдя компромиссного решения, я заняла выжидательную позицию, полагаясь только на счастливый случай – и он произошёл. Воистину, никогда судьба не захлопнет перед тобой дверь, не приоткрыв одновременно спасительную другую… Делить воспитанников на «чистых» и «нечистых» не пришлось – весь наш отряд шефы с часового любезно приглашали на обширное хозяйство заводской турбазы под Сочи, и на всё лето.

Начались новые хлопоты – сборы. С нами не могла ехать только одна воспитанница – Лена Ринейская. Из-за болезни сердца юг ей был противопоказан. Она оставалась при Людмиле Семёновне – та клятвенно обещала устроить девочку на отдых индивидуально, в профилакторий завода, это где-то под Москвой…

Глава 22. Что? Она меня на бухгалтерскую зарплату в Сочи повезёт?

Вещи уже были собраны, нарядные дети, в ярко-оранжевых майках с надписью «Олимпиада 80» и тройкой ахалтекинских скакунов, нетерпеливо сидели на чемоданах, ожидая, когда же подъедут автобусы, как вдруг к нам семенящей походкой приблизилась женщина лет пятидесяти. Она была сильно взволнована, глаза её слезились и непрестанно мигали. Я встала и подошла к ней. Она явно нервничала и долго не могла начать разговор. Наконец, запинаясь и всхлипывая, сказала, обращаясь почему-то к стоявшей у чемоданов Кире:

– Извините… я отвлекаю…

– Ничего, ничего, говорите, мы пока не очень спешим, – старалась приободрить визитёршу Кира. – Вот наша воспитательница, это к ней.

Кира указала на меня, но сама продолжала стоять рядом.

– Мне бы хотелось… Об одной воспитаннице узнать…

– Какой же? – насторожилась я.

– Лилечке Кузенковой.

– А! Вот и хорошо, что вы пришли, – обрадовалась я. – Давно хотела с вами поговорить. Да вы не волнуйтесь, правда, всё в порядке, давайте зайдём в помещение, – торопливо говорила я, уводя её на верхний этаж детского дома.

За нами направилось несколько любопытных.

– Спасибо… Мне так неудобно… – растерянно говорила она, в смятении разглядывая всё вокруг.

– Так это к вам Лиля ездит по воскресеньям? – спросила я прямо, времени для прелюдий не было.

– Ездила… – женщина смяла носовой платок и начала всхлипывать, пугливо озираясь по сторонам.

– Вас что-то беспокоит? – спросила я, поглядывая на часы.

– Нет… То есть да… Только бы Лилечка меня не увидела, а то ведь никогда не простит…

– Чего не простит?

– Она может подумать, что я пришла жаловаться. Но это не так! Я вовсе не собираюсь жаловаться, нет! Она такая чудная, милая! Вы уж не выдавайте меня…

И она горестно заплакала.

– Да что вы, в самом деле! Успокойтесь, прошу вас.

Я, глядя на неё, тоже разволновалась, не зная, что и подумать. Уж не «грабанула» ли Кузя квартиру своей опекунши?

– Нет, нет! – словно угадав свои мысли, вскричала женщина. – Ничего плохого про Лилечку не думайте! Мне, наверное, не стоило сюда приходить…

Она снова плакала, а я думала – что за бестолковая ситуация! И как не вовремя! Разговор явно не клеился. Её состояние, однако, ухудшалось. Если вначале она ещё и пыталась изображать, хотя вымученную, но всё же улыбку на устах, то теперь гримаса страшной горечи, казалось, намертво приросла к её измождённому лицу. Что делать? Я молчала, подавленная её видом, своей беспомощностью и полным отсутствием ресурса времени – вот-вот внизу просигналит «Икарус». Да и как помочь, если понятия не имеешь, как это вообще можно сделать?

Что её так тревожит?

Я перестала тормошить бедную женщину и просто терпеливо ждала, когда она сама успокоится. И тогда она действительно перестала плакать, собралась с силами и поведала, наконец, свою печальную историю.

.. Как-то раз, узнав от сослуживицы, что ребёнка можно найти не только на капустной грядке, но также и в детдоме, она, скромная одинокая женщина, никогда ранее не бывавшая замужем, и пришла в наш дэдэ – он был близко от её работы.

– Мне можно взять ребёнка на усыновление? – спросила она у директрисы.

Конечно же, даже очень хорошему человеку просто так никто детдомовского ребёнка не даст. Но она решилась – и трудности её не испугали. А их было немало: надо было собрать кипу справок – о зарплате, о наличии должного количества метров жилплощади, о состоянии здоровья, и, наконец, о моральном облике…

Когда всё было готово, показали детей. Её глаза не долго блуждали в поиске – она почему-то сразу выбрала Лилю. Девочка согласилась быть опекаемой и стала ездить на выходные к своей новоявленной «маме». Но уже после третьего визита заявила, что приезжать будет, но без ночёвки, только в воскресенье, а после обеда сразу назад, в детский дом. Опекунше это показалось странным. Она планировала проводить с девочкой два дня, хотела сводить её в театр, пойти с ней в гости к знакомым… Но Лиля стояла на своём, и она смирилась.

– Вот приедет Лилечка к двенадцати, покушает, попьём с ней чаю с пирожными, и она тут же собирается на выход… – сокрушённо говорила женщина. – Мне это казалось очень странным – как это ребёнок-сирота не хочет иметь заботливую маму? А может… вы ей запрещали надолго оставаться у меня?

– Да, не всё та просто с этими детьми, – согласилась я. – И даже в голову не берите – никто ей не запрещал бывать у вас.

– Правда? И вы так считаете? И с другими также бывало? – воспрянула духом она. – А что тогда? Значит, не во мне только дело?

– Это общая ситуация, – сказала я нетерпеливо – уже приехали автобусы, и мои дети побежали вниз, на посадку. – Так чем я могу вам помочь?

– Поговорите с ней, она вас послушает! – произнеся дрожащим голосом это заклинание, она снова заплакала. – Помогите же мне!

Глаза её были красны и неприятны.

– Боюсь, что не поможет, – сказала я, вставая.

– Я ей всё оставлю! Всё-всё! У меня обстановка. Облигации… и ещё на книжке. И библиотечка собрана неплохая… Я не в обузу, поверьте! Стану совсем старой, уйду в интернат для инвалидов. А пока… Лилечке ведь квартира не помешает, я её пропишу…

Срочно прошу позвать Кузю. Уединяеся, и я спешно объясняю – что и как.

– По воскресеньям на пароходике и мороженое тоннами? Ага, знаю. Да я что, опупела? – хохочет Лиля, а я закрываю ей рот ладонью. – Лето в Москве? Я ж сдохну от скуки! – поковыряв замазку на оконной раме, она угрожающе добавляет: Я ж обленюсь у неё в корень. Чем кормят и куда возят – вот и весь разговор. Или под руку со мной раз пошла. А куда мне с такой старухой под руку ходить? Позорище одно.

И она, сев на подоконник, ловко подбросила левую босоножку к потолку.

– Жестоко, – говорю я. – Может, всё-таки останешься с ней? Она тебя очень любит. И тебе будет хорошо у неё.

– На всё лето? – взвивается она и только что не улетает к потолку. – Она что, меня в Сочи повезёт?

– Не знала, что ты такая бессердечная, – говорю я.

– Не, она нормальная тётка вааще-то. Подарки нормальные дарит, не абы какие…. На дэрэ польский костюмчик из джинсы подарила. С разводами. Трюльники всегда даёт, когда прихожу. Я буду к ней ходить, честно буду, чего смотрите? Только на лето не останусь. Я пойду, ладно? А то все места на заднице займут.

Она бежала по лестнице и громко распевала фальшивым голосом:

Хаччу в Сочи на три ночи…

Спустилась вниз и я. Женщина всё поняла, она ждала у автобуса – помахала рукой и ушла. Больше мы с ней на эту тему разговоров не вели. Медсестра спешно проверяла языки, щупала лбы, а некоторым даже мерила температуру. Все дети оказались на этот момент вполне здоровы и готовы к путешествию.

.. Потом уже я позвонила Кузиной опекунше по телефону и сказала так:

– Если хотите заботиться о ребёнке, возьмите совсем маленького и растите, как мать. А приходящие дети – это ведь чаще всего временно. Также как и приходящие родители.

На своей территории она была куда активнее. Выслушав мой совет, она крикнула в трубку:

– Да как вы можете с таким змеиным сердцем вообще работать с детьми? Как вам вообще доверяют ребят?!

Больше они с Кузей не встречались. Наглая девица о ней даже не вспоминала. Договор об опекунстве был расторгнут.

Глава 23. Мороженое детям!

В Сочи с нами поехала ещё и учительница из школы – Ирочка. Почему её так все звали – не знаю. Но она очень соответствовала этому имени – именно Ирочка. Она была симпатичной женщиной – вполне миловидной, чуткой, деликатной, искренней, что для учительницы всегда нелишнее – бесценный моральный капитал.

Полное её имя – Ирина Дмитриевна. Но так её называли только дети, и только на уроке. «Заставили» её ехать на заработки семейные обстоятельства.

Муж Ирочки был журналистом, всё время в командировках. Дома – наездами. Дачи своей у них не имелось. Вот и решила она: со всеми своими детьми (старшая перешла в десятый, младшие – пятилетки-близняшки, девочка и мальчик) ехать с нашим отрядом вторым воспитателем. Я ничего против такого расклада не имела – Ирочка была сама доброта, такие люди всегда кстати. В школе она преподавала химию. Дети её любили. Во всяком случае, от своих я ни раз не слышала о ней дурного слова. Вот и хорошо, что Ирочка с нами едет, – так решили мы все. С нами был ещё и третий взрослый – медсестра, студентка стоматологического отделения мединститута. Заочница.

Мои дочки уехали на два месяца в пионерский лагерь при часовом заводе. Брать их с отрядом на юг я не решилась – мало ли что? Одних ведь «в номере» не оставишь, а с отрядом всюду таскать – это не получится, тоже не дело, и вообще, сочинская база – это не московская квартира…

И я не стала рисковать.

..На базе к встрече детей готовились так, как не готовились бы, возможно, даже к встрече президента дружественной державы. Мне как-то неловко было перед этими милыми людьми – старались, хотели порадовать, удивить…

(Как-то мы ходили на экскурсию на хлебозавод. Детям дали вкусных свежих булок – те даже по штуке толком не съели – общипали и побросали окуски по углам…)

В столовой базы отдыха уже был накрыт обед, и как – по-королевски накрыт! Блюд видимо-невидимо… Взрослых – меня, Ирочку и медсестру – усадили за отдельный столик, предупредив, что «доппитание будут получать только сироты» – они говорили с ударением на «и». Дискриминация такого рода, да ещё напоказ, – в детдоме я ела с детьми за одним столом – продолжалась и после: плюшки – мармушки, пирожное-мороженое «только детям»! Лично меня, да и Ирочку тоже, это не очень огорчало, прибавлять в весе ни я, ни она не собирались. И всё же было как-то неловко, что эти милые люди воспринимают нас, воспитателей, если не как «врагов народа», то уж точно – как злостных объедал и обидчиков несчастных сирот.

Впрочем, у них на это, вполне возможно, были основания. И потому, наверное, во время первого обеда вдоль наших столов прогуливался кто-то из персонала и ненавязчиво так следил, чтобы ненароком у сирот изо рта кусок не выхватил жадный и патологически голодный воспитатель. Но дети, к их чести будет сказано, дружно против такого расклада возроптали, потребовав сдвинуть наши столы в ряд – как на деревенском застолье. Так что за ужином расселись уже в прежнем порядке, принудив буквально и меня также сесть на своё место – в центре ряда, и у нас, вместо полезного: «когда я ем, я глух и ем», воцилась приятная застольная беседа.

Повеяло непринуждённостью и привычным застольным весельем.

За отдельным столиком остались Ирочка со своими детьми и медсестра. Они сами не пожелали пересаживаться за длинный стол. Наши дети жадными не были, нет. Хотя жадничали часто – но это уже, скорее всего, по сложившейся традиции.

О первом обеде надо рассказать поподробнее. Оно того стоит. Выставили праздничный сервиз. В кувшинах окрошка. Столько всего, что даже и перечислись непросто. Однако наши дети в восторг от кулинарных изысков курортной кухни не пришли – да и любимых макаронов с котлетой почему-то не подали… В детдоме на праздники столы нарывались роскошно – шефы непременно машину вкусностей пригоняли к такому обеду. Да ещё мешочек сладостей каждому ребёнку – сливочная помадка, фигурный шоколад с орехами, цукаты в шоколаде, цветной зефир…

Не всякий домашний ребенок пробовал эти изыски.

Повара и официанты смотрели несколько разочарованно, как наши закормленные шефами дети без всякого энтузиазма ковыряли вилками деликатесы.

Неприятности начались в середине обеда. Обслуживающий персонал почти в полном составе стоял вокруг наших столов, с трепетным волнением наблюдая, как дети кушают. Когда же официантки потащили на мойку подносы с недоеденными блюдами – всё вперемешку: суп в салатнице, в кувшине с окрошкой плавает селедочный хвост, мясо свалено на запеканку из творога, соусами и киселём политы ветчина и шпроты, селёдочная голова украшала огромный кусок торта… – на лицах их проступило не двусмысленное выражение – горькой обиды и разочарования. Больше такой оплошности работники пищеблока не допускали. Еду теперь ставили строго порционно, а не наваливали груды всевозможной снеди на общее блюдо.

Однако в добавке никому не отказывали.

Я, зная привычку наших детей жевать за полночь (даже после самого сытного ужина они брали в спальню пайки черного хлеба с солью, подсушивали на батарее и с большим аппетитом ночью этот хлеб поедали; впрочем, это, похоже, была общая традиция – мы в своём интернате тоже сушили на ночь запас – хлеб на батарее), попросила выдавать дополнительно продукты – для «чая». Директор базы Татьяна Трофимовна, по смете «для банкетов», безотказно выписывала нам еженедельно мешки печенья и пряников, конфеты, сгущенку, сахар и сухофрукты, то есть всё то, что могло лежать неделю без холодильника и не портилось, а главное, подходило к чаю. К середине июля поспела алыча, и мы наварили несколько вёдер варенья.

В общем, умереть голодной смертью детям опасность никак не грозила.

Ну вот, с кормёжкой, кажется, разобрались. И это немало. Голод наши дети совершенно не переносят. И он нам здесь явно не грозил. Но вскоре обнаружились и другие острые моменты, угрожающие со временем перерасти в настоящие проблемы. Очень меня огорчила система расселения детей. Рядом с базой располагался лишь один домик, в который можно было бы кучно поселить наших детей.

Это был целый «архитектурный комплекс» – двухэтажное строение с романтическим названием Голубятня (нам могли бы отвести весь второй этаж, внизу жили сами хозяева), и рядом, метрах в десяти от неё, был небольшой, вполне приличный сарайчик с тремя окнами, где, в случае необходимости, ставили десять-пятнадцать кроватей, впритык друг к другу – если ещё и пару шкафов у стенки. Помещение площадью двадцать шесть квадратных метров – не так уж и мало.

Вот туда мы и поселили всю нашу малышню – пацанью гвардию.

Ещё в пяти домиках, разбросанных по окрестностям, но уже на большем удалении от базы, расселили девчонок. Ирочка и медсестра поселились тоже в этой «редкой» деревне – так что девицы попали под их тотальный контроль. Двоим мальчикам, пятиклашкам, мест не хватило, да они и не сильно спешили их занимать в общей спальне.

Так у меня появились «соседи по общежитию» – я жила на втором этаже – надстройке на Голубятне. Поставили ещё две раскладушки, и – готово. Семь, кажется, метров была комнатёнка. Здесь же хранились наши чайные запасы. Мало того, что наши дети жили кто где, и я должна была, как Фигаро, носиться на бешеной скорости туда-сюда, чтобы всё время держать ситуацию под контролем, так ещё и работу нам стали давать тоже в разных точках.

Татьяна Трофимовна приводила всё те же аргументы:

– Вы с ума сошли. Собрать «до кучи» эту ораву? Нет уж, пусть трудятся небольшими группками. Не так в глаза будет бросаться. Да и шуму будет меньше.

Чего она боялась больше – того ли, что станет известно, что на базе используется детский труд, или того, что сам собою непременно вспыхнет крупномасштабный бунт с погромом – если вдруг весь наш отряд соберётся вместе.

Но против чего могли тут бунтовать наши дети? Разве что выступить под лозунгом – «против хорошей жизни, – в борьбе за лучшую»… Так что здесь неукоснительно действовало железное правило для приглашённых подростковых групп: больше трёх не собираться.

– Много они наработают маленькими группками! – наседала я, всё же соблюдая осторожность, – опрометчиво требовать послаблений, «лезть в бутылку» я всё же опасалась. Кто знает, что она за фрукт…

– Я здесь приказываю, – говорит Хозяйка серьёзно и немного устало.

Гетманша! А то как же – своя рука владыка…

– И всё же, – снова робко начала я. – Я не настаиваю, но прошу понять…

– А что вас, собственно, не устраивает? – спрашивает она подозрительно, внимательно меня оглядывая. – Отдельное помещение всё-таки лучше. Вдали от детей, обычно воспитатели сами об этом просят – и вам ведь тоже отдохнуть надо, – вкрадчиво увещевает она.

– Мы должны и жить на одной территории, близко друг от друга, и работать вместе… Мы так привыкли. Иначе…

– … иначе нарушится ваша отрядная традиция. Понимаю. И сколько же веков это традиции? – бесцеремонно прервав меня, ехидно спрашивает она.

– Это неважно, главное, она уже есть… Мы всё делаем вместе, понимаете?

– Догоняю.

– Я к этому их долго приучала. А здесь, на новом месте, боюсь, они быстро утратят полезные навыки. Начнут бегать в самоволку. А это опасно.

Она засмеялась.

– Невелика беда, если не будут сильно упахиваться. Мы же не для работы их сюда пригласили.

Она продолжает пристально смотреть на меня – теперь уж вопрошающе.

– Беда всё-таки есть. Во-первых, лень детей развращает. И потом – грех не отплатить шефам за их доброту и щедрость хотя бы небольшой работой на вашей базе, – говорю я льстиво, – они умеют быть иждивенцами, хотелось бы их научить быть хотя бы элементарно благодарными.

– Грех, грех… Кто знает, что на самом деле есть грех, – задумчиво произнесла она (на груди у неё сверкал маленький золотой крестик с инкрустацией).

– Как это? – подпрыгнула я от неожиданности. – Неблагодарность – один из тяжелейших грехов. И я не хочу, чтобы наши дети были такими. Она оживилась и произнесла с некоторой долей иронии:

– Ну, если вы настаиваете, я вам предложу одну работёнку – одну на всех… Понятненько. С вами не соскучишся. Да, кажется, начинаю кое-что понимать…

Тамара Тимофеевна – Хозяйка в полном смысле этого слова. Так её звали подчинённые и всё местное население окрестных деревень. Высокая статная, элегантная, одетая всегда по моде, причёсанная к лицу, она, величаво ступая, с семи утра уже обходила свои владения. Тяжёлый дорогой браслет с четырьмя бриллиантами, небрежно, однако весьма изящно сдвинутый к локтю, светло-лиловая помада на тонких, красивой формы, губах… Все эти детали вроде как бы сверх, и в то же время – на месте. Вот такой она оказалась.

И природные данные, и косметический декор, искусно дополнявший и без того неотразимый внешний вид, – всё это было женственно, прелестно и вызывало неукротимое восхищение мужского пола и безоговорочное уважение, вперемешку с чёрной завистью, – женского.

Хозяйка безраздельно властвовала в своей вотчине. Это было очевидно. Установленный ею незыблемый порядок казался таким же вечным и естественным, как и окружавшие базу с восточной стороны сизоватые вершины гор – чудесные островерхие громадины, сплошь покрытые колючим кустарником и низкорослыми деревцами, между которыми с диким визгом, тут и там, носились, убегая от свирепых кавказских собак, голенастые, в больших чёрных пятнах, поджарые высокогорные кабанчики, псы, похоже, явно предпочитали слоистый бекон толстому слою сала.

На следующее утро, потратив почти половину запасённой на весь трудовой день энергии, мне кое-как удалось собрать детей под тент. Линейки по утрам нам проводить, конечно, запретили (публичная муштра!), так что мне пришлось после завтрака (а из-за стола тоже не разрешили вставать всем вместе – выползать по-тихому, по одному… Поел, и отползай – покидай столовую тихо и незаметно. Главное, чтобы в глаза не бросалось, что это – отряд, а не просто отдыхающие…) выходить первой, наскоро проглотив еду, и караулить их у входа в столовую.

Дети эту приятную особенность базы уже почувствовали и вполне оценили – наступала новая (точнее, возвращалась старая) полоса в их «свежеогранизованной» жизни, непослушаение снова как бы неявно узаконивается. Они, конечно, с большим энтузиазмом откликнулись на эту, столь привлекательную для них, установку.

В каждом сидел, до поры до времени дремавший, лютый анархист. Но всё же я добилась своего – отряд, наша «пёстрая полусотня», будет работать вместе.

.. Итак, исторический момент наступил: выдвигаемся на объект всем отрядом – вырабатывать трудовые навыки коллективного труда. Окидываю взором фронт работ, и дух мой стремительно приходит в упадок. Участок жуть что такое – два гектара горной твердокаменной (чтобы не сказать – железо-бетонной) почвы. Промотыжить и разбить на грядки – таково первое трудовое задание.

Поглубже вдохнув, начали работу с песней «Эх, дубинушка, ухнем!..» Однако не прошло и часа, как то один, то другой стали активно «сваливать» с полей. Предлог законный и вполне благовидный – попить… «Попить» уходили на час, а то и больше. Неслись с полей стремглав, а возвращались – нога за ногу, ну никакого желания упахиваться! Орудия труда к тому же выдавались нам «первоклассные» – мотыги тупились мгновенно, тонкие деревянные черенки обламывались, обломки тут же превращались в мечи, которыми лихо рубились противники…

Беев с визгом носился по грудам собранных тут и там камушков и булыжников, поскальзываясь, падая и при этом оглушительно визжа. Бельчиков хохотал так, что я стала всерьёз опасаться горного обвала с ближайших вершин. Кузя, сняв с себя всё, что только можно было снять (осталась буквально в чём мать родила – в чём-то, более похожем на набедренную повязку папуасов, нежели трусики, и в узенькой ленточке поперёк груди), также принялась оглушительно визжать – у неё получилось громче всех. Легко перевизжав Беева, она стала победительницей этого негласного конкурса – стоило лишь Огурцу кинуть ей на спину горсть зелёных жуков, противно топошивших мохнатыми лапками и свирепо вздымавших короткие жёсткие усики…

Уже к одиннадцати солнце палило так, что не было никакого спасения от всепроникающих лучей. Почва от жары растрескалась, рисунок чудной формы больше напоминал марсианский пейзаж на картинках из фантастических романов, нежели пригодную для пахоты землю. Как здесь вообще что-либо может расти? Листья на деревьях от постоянной жары стали жёсткими и какими-то бурыми, и даже тень от кроны у самого ствола почти не давала прохлады… Могли ли наши дикие и изнеженные хроническим бездельем дети усердно работать в таких условиях?

С грехом пополам кое-как поковыряли мы свои два га, и больше я такой самонадеянности не допускала: «кота в мешке» купить можно, но что потом с ним делать? На следующий день, прежде чем направиться с отрядом на участок, я отправлялась туда сама, посмотреть – что и как. Жара стояла в то лето даже для этих мест непереносимая. Спастись от зноя можно было разве что под тентом у самой кромки морской воды. Наша Голубятня от солнца до того раскалялась, что можно было, поплевав на кровельное железо крыши, услышать сердитое шипение тут же испарявшейся слюны…

Однако не всё было так уж и плохо. Случалось иногда и приятное – в столь сурово начавшейся южной жизни, к примеру, нам очень повезло с пляжем. Без особых усилий мы «законно» устроились самым комфортным образом на лучшем участке центральной зоны отдыха.

Случилось это так.

В первый же день, отправившись к морю, чтобы слегка освежиться после длительной поездки, мы самовольно заняли самые симпатичные места – народу на пляже в это время (послеобеденный отдых) было не очень много. Затем без проблем (разве могли хоть в чём-то отказать сиротам жалостливые пляжные мачо?) мы обзавелись топчанами, шезлонгами и надуными матрацами, став, таким образом, настоящими куркулями. Появление нашего отряда на специальном пляже «для важных (сиречь блатных) гостей», конечно, не прошло не замечено. Постепенно подтягивались отдыхающие. Оживление на топчанах и пёстрых подстилках нарастало – обгорелые люди с наклеенными на носы бумажками в изумлении уставились на раскомплексованных детишек. Ну, а мои воспитаннички, бодро перепрыгивая через важных отдыхающих, в приступе острой, бьющей через край радости, неслись уже к морю, на ходу срывая с себя одёжки и швыряя свои вещи куда попало…

– Ребята, да погодите же! Сначала надо акклиматизироваться! А купаться потом… – бессмысленно кричу я им вслед.

Куда там!

Мой сиротливый вопль, конечно же, не был услышан. Шальное племя впервые увидевших летнее море сорванцов ураганом пронеслось по пляжу и скатилось к воде. Не успела я надеть купальник, как уже несколько смельчаков безмятежно покачивались на трёхбальной волне – метрах этак в ста от берега…

Остальные также меня не порадовали – тоже беспечно бултыхались кто где – главное, подальше от бдительного воспитательского ока. Плавать при такой волне – чистый экстрим, жутко и очень рискованно. Море, безбрежное и прекрасное, глухо, неласково рокотало, наверное, рассказывая про свой суровый нрав, но солнце, в эти особенно часы, представляло гораздо больше опасности – терпеть жару просто не было сил, и дети, не думая об опасности, беспечно предались приятнейшей процедуре купания. Метрах в двадцати от берега – жёлтой песчаной полосы, густо усеянной сардельками тел, замерших, подобно ящерицам, на своих лежаках и подстилках, – гребень волны прилива внезапно со страшным грохотом обрушивался, и сверху начинали валиться увесистые камни, иногда размером с булыжник. Получить таким камушком по голове или по хребту – перспектива мало привлекательная.

Вторая опасность – уходящая назад волна. Смельчак, выброшенный приливной волной на мелководье прибрежной полосы, в целях дальнейшей безопасности сразу же должен был вскочить и, не мешкая ни секунды, со всех ног нестись от яростно бушующего тыла: зазеваешься – и тут же слизнёт тебя жадный язык отлива, стремительно бегущего под основание нового грозно наступающего вала. С морем шутки плохи, особенно когда оно сильно взволновано.

Такое вот развлечение.

А делать нечего – и мне приходится лезть туда же, в эту пучину. Запрещать ведь бесполезно, всё равно не послушают. Альтернативы никакой. Не вести же их в душные комнатки-клетки по безумной жаре, чтобы потом, мечась, как Фигаро, от одного стойбища к другому, проверять наличие ребёнка на положенном ему месте. Или – неизвестно как и чем «привораживать» к месту…

Итак, мы, с энтузиазмом неофитов, беспечно предавались приятнейшему из развлечений, а солидные пляжники со стажем в ужасе на нас смотрели. Потом, порядком «освежившись», кое-кто – до пупырышек, дети блаженно разлеглись на солнышке. Теперь оно уже не казалось таким беспощадным. Я их быстро пересчитала – слава богу, весь комплект. Возмущение отдыхающих, однако, не улеглось.

К нам приближалась первая пляжная опасность – строгая дама в ярко-рыжем парике. Очевидно, не в силах выносить столь жуткое зрелище и желая предотвратить повторение кошмара, она и направилась к нам для увещевания. Осторожно ступая нетвёрдой походкой по раскалённому песку, она приблизилась к нам почти вплотную, и смешно переминаясь с ноги на ногу и растопыривая обожжённые пальцы, сурово на меня взглянула, затем пробасила неожиданно густым голосом:

– Кто есть воспитатель? – произнесла она так, как будто только вчера переселилась на юг Советского Союза из ГДР.

К ней мгновенно присоединилась целая делегация.

– Я, – отвечаю дурным дебильным голосом, верно предчувствуя назревающий скандал. – Что-нибудь случилось?

Всегда неловко и даже противно видеть себя как бы со стороны в таких ситуациях. К нам часто на улице подходили граждане и делали недвусмысленные замечания по поводу поведения наших детей в общественных местах.

– Стыдоба! – шипит сердитая дама, насквозь пронзая свирепым взглядом.

– Стыд, да и только! – поддерживает её мужчина в широкополой шляпе и тёмных очках.

– Тонко подмечено, – а что? – соглашаюсь на всякий случай я.

Смотрю наивно, совершенно идиотски таращусь на неё, она тоже смотрит на меня своим стрекозьим глазом ничуть не умнее.

– Нет, вам не стыдно, я же вижу! – прокурорским тоном заключила она.

– О чём вы? Может, у вас украли зонтик? Или…

– Чушь!

Она уже не шипит, а просто брызжет кипятком. Толпа вокруг нас угрожающе разрастается. Ситуация складывается неприятная – если сейчас, немедленно не оградить себя от досужего вмешательства со стороны «законных» обитателей пляжа, не один литр крови и километр нервных волокон испортим – и себе и людям…

За спиной у дамы уже собралась целая армия спасения.

– Да! – говорит кругленький мужчина с полотенцем на облезших от солнца плечах. – У нашего ребёнка…

– Уш отклеилшя, – подсказывает, специфически шепелявя, Ханурик, просунув голосу между ним и дамой.

– Не уж, а муж, – поправляет его Медянка.

На носу у него пришлёпнут яблоневый листок. Дети весело хохочут, парламентёры тушуются, и только строгая дама по-прежнему не улыбается. Так и стоим, столпившись на скудном пятачке свободного пространства пляжа, и тупо смотрим друг на друга.

– Не кажется ли вам, что вы сами подаёте детям дурной пример? – заговорила снова рыжая дама, обличительно тряхнув кудрями парика. – И вообще, что вы за хрюппа такая? Это «йупп» она произнесла с откровенным отвращением, премило надеясь на снисходительность с моей стороны.

– Я… разве хрюкаю? – с притворным ужасом переспросила я.

– Не прикидывайтесь, пэдагог, – в тон ей, сострил тип в махровом полотенце на облезших плечах.

– Да, – приободрилась дама, явно приобретая второе дыхание. – Мы должны кое-что выяснить… если вы и есть воспитатель, то хотелось бы знать, по какой системе вы их воспитываете.

– Будете перенимать опыт? – идиотничаю я и дальше.

– Просто интересно, как это вам удалось так испортить детей, – достойно отвечает она.

Вокруг уже собралась весьма солидная толпа, слышны шепотки: «У кого украли?», «Что украли?», «Чуть не убили?», «Кто утонул?»…

Вот нашли себе развлечение! Явно запахло скандальчиком. Если начнут выгонять с этого симпатичного пляжа, может драчка завязаться. И превесёленькая. Я то наших деток знаю, урезонивать их словом «стыдно» – какое легкомыслие!

Потрепав по спутанным от морской воды вихрам самого длинного, Бельчикова (который, смешно сощурившись на солнце, с неослабевающим интересом смотрел на происходящее, широко открыв рот и готовясь дико гоготать, если вдруг что такое…), говорю, свирепо скосив глаза к переносице:

– Не волнуйтесь, краждане, абасалютно ничего страшного. До трупов дело обычно не доходит. Почти никогда… Ну очень редко… – уточняю я во имя правды и для успокоения встревоженных граждан.

– Что?!

Дама осторожно отодвигается от меня.

– Да всё нормально, не волнуйтесь, правда. Это всего лишь хрюппа свободного воспитания по системе Жан-Жака Руссо.

Дли-и-инная пауза.

Вероятно, моё «йупп» стало им достойным ответом.

Потом осторожный вопрос:

– А что, могут и…

Парик на голове дамы неукротимо пополз наверх – видно собственные волосы встали дыбом.

– Можете не шомневацца, – угрюмо прошамкала я, и толпа немедленно рассосалась.

По пляжу мгновенно разнеслась ужасная весть – там какая-то шайка бандитов и психов, говорят, сбежала из колонии для малолетних преступников, и воспитатель у них такой же чокнутый…

Безобрррразие!

Вокруг нашего стойбища на приличном радиусе мгновенно образовалась приятная пустота. Не уверена, что все посетители «блатного» пляжа досконально изучали творческое наследние великого французского просветителя, но – вполне очевидно – поняли они меня верно. Больше нас в этот день не беспокоили. Искупавшись ещё раз пяток, мы весело направились в столовую на ужин.

А вечером у нас состоялся разговор с Хозяйкой – так неформально называли директора базы отдыха. Я немного нервничала.

– Ну, вы и хороши, – громко хохотала она, показывая все тридцать два в отличном состоянии санации. – Так им и надо. Мне самой эти блатачи до чёртиков надоели. Дьяволы позвоночные… Никакого отношения к часовому заводу, а как сезон – все тут! И на халяву! Даже в моей хибаре троих пришлось разместить.

«Хибара» – это личный двухэтажный коттедж Хозяйки.

– Так что… ничего? – не смея откровенно радоваться, робко спрашиваю я. – Санкций не последует?

– Нормально! Какие санкции? – она хохочет ещё громче. – Пережуют, как говорится. Может, побыстрее свалят. А вы мне уже нравитесь. Извиняюсь, сначала подумала – нюня кисейная. А теперь вижу – ничего, наш человек…

– А что, много сюда… по блату ездит? – спрашиваю я смелее.

– Навалом. Особенно этим летом. Просто достали, ей-богу…

С этим человеком мы, кажется, поладим, – счастливая и смелая, решила я, и – не ошиблась.

Вечером, по пути с пляжа я заглянула в медпункт, взять какое-либо снадобье от ожогов. Но у медсестры, как всегда, «ничего нет». И мы ленивой цепочкой потянулись на кухню за кислым молоком. Ожоги у всех, включая и меня. Только выбрались на центральную аллею, как видим: навстречу знакомый кто-то движется. Присматриваюсь, мучительно вспоминаю – где же я этого «крысавца» видела?

Огромное сомбреро делает тень на пол-лица. Кивает мне. Синеватые белки лукавых глаз весьма бойко высвёркивают из-под обширных полей шляпы…

Кто же он, этот типус? Кроме сомбреро, на нём надеты ещё две, весьма скромных размеров, детальки туалета: «фиговые» плавки с революционной символикой на самом интересном месте и сверкающие японские часы.

Ба-а-алыной оригинал!

– Здрасьте, здрасьте, Ольга-га Николавна! – игриво говорит он мне. – Всеобщий приветик!

Это, вероятно, адресовано плетущейся за мной обгорелой детворе. Да, вот теперь я вспомнила – кто это. Неповторимый голос! По голосу, если я хоть раз его слышала, могу узнать человека, если он даже без часов.

Конечно, это был Валера.

Тот самый тип, которого я когда-то, в тот роковой августовский день, первым встретила в детском доме. Он шёл мне навстречу с красками и кистями. Весь из себя такой компетентный и озабоченный… Он по-прежнему работал в детском доме, кажется, по совместительству. Теперь уже вёл кружок радиолюбителей, куда ходил всего один человек. Однако деньги получал полностью, как положено по тарифной сетке. И за одно это его уже могли сильно не любить. Пеперабатывали в детском доме все, но оплатить переработки никому даже и не обещали. А тут такая щедрость… Вобщем, Валера – тёмная лошадка. Сколько ему лет – никто точно не знал. У него было всегда одинаковое выражение лица – устоявшееся, нейтрально-безразличное, без очевидных возрастных примет быстротечного времени и следов перенесённых житейских бурь.

В детском доме мы почти не пересекались, его каптёрка располагалась на пятом этаже в угловом коридорчике, куда вообще редко кто-либо захаживал. Он и сам старался держаться особняком, и лишь Людмила Семёновна с ним общалась почти ежедневно. Часто можно было слышать вопль на весь детдом:

«Эй, слетайте, кто-нибудь на пятый, Валеру дирюга спрашивают!»

Все знали, что: Валера высоким начальством обласкан и взят под могучее административное крыло. Много раз воспитательницы, особенно пожилые, просили его, как второго «единственного мужчину» в доме, сделать то-сё по части неженского труда… Но едва он брался за молоток, к примеру, и гвозди, как одномоментно, словно чёрт из табакерки, откуда-то выскакивала сама директриса и тут же отправляла его на другой «фронт работ». По этому поводу, ехидные наши тётеньки втихую подхихикивали, хотя и довольно беззлобно – претенденток на Балерины симпатии было немного. А чтобы совсем уж точно – их, похоже, и вовсе не было.

Во всяком случае, таких сведений на счету всесведущего общественного мнения не имелось. Почему – никто толком не смог бы объяснить. Вроде нормальный человек. Ничего такого, особо отвратительного в его внешности не наблюдалось. Муж кастелянши, алкаш, угрюмый молчун, и то пользовался большей популярностью среди дамского пола.

– Да с него (это о Валере) пользы ровный ноль, что с козла молока, – объяснила основу такого равнодушия ко второму «единственному мужчине» в нашем, преимущественно женском коллективе Матрона. – Разве это мужик? Только и умеет, что красоваться.

И вот он здесь – «в Сочи на три ночи», хочется думать о лучшем…

– Искупались уже или только идёте? – спрашиваю я, а сама лихорадочно соображаю – не подсунули ли нам этот милый подарочек в отряд на всё лето, в качестве четвёртого «второго» воспитателя?

Валера кокетливо сбил сомбреро набок, белозубо метнул очередную улыбку, и, раскачиваясь с пятки на носок, игриво сказал:

– Вроде да.

– Ясненько, – отвечаю я.

Понимай как знаешь.

Да, спеси в нём вроде поубавилось, но… думаю я, с опаской глядя на эти его выкрутасы и вспоминая неприступного мазилу в тот первый мой день в дэдэ.

Какая метаморфоза! Просто прорва кокетства! На волю вырвался, живчик?

– Я здесь… ну… это… Спасаю и спасаюсь, короче, – натужно скаламбурил он, продолжая, однако, щедро улыбаться.

– Спасаетесь?! – притворно удивляюсь я. – И долго вам это придётся делать?

– Увы, – разводит руками Валера. – Меня, как Лермонтова, власть безжалостно сослала на Кавказ. И на всё лето.

– О?! И кто же это… э…?

– Ну… наше высокое начальство.

– А здесь вы тоже будете вести кружок одного радиолюбителя? – ехидно спрашиваю я, с печалью чувствуя, как мне стремительно нехорошеет.

– Нет, здесь я штатный спасатель, – отвечает он не без гордости.

Вздох досады.

– И многих уже спасли?

– Смеётесь, – улыбается он. – Должность у меня, конечно, блатная… Надеюсь. Спасать и вообще никого не придётся. Я вообще-то не очень плаваю.

Томный вздох, устало брошены какие-то совсем не мужские руки на завязки плавок.

– Вам очень повезло, – льстиво говорю я. – За что такая щедрость?

– Так и я ведь не пустое место.

Он горделиво оглядывает свой волосатый живот, приосанивается, так же горделиво расправляет свои, по-женски пышные плечи…

И тут до меня дошло. Радостно спрашиваю:

– Так вы, говорите, спасатель? (Он кивает.) Так не могли бы вы нам моторочку дать покататься? Хоть разочек? Я видела, на спасательной станции их много стоит.

– Да ради бога и вашего душевного спокойствия, я готов хоть сейчас на всё.

Вот это уже совсем другой колер. Валера ведётся, и – легко. Удача, однако.

На следующий день, ближе к закату, мы, пятёрками, уже гоняли по морю на чудесной новенькой моторке. Рулил, к счастью, не наш «спасатель», а симпатичный сборщик с часового завода, к тому же, знакомый нашим ребятам, и всё вышло просто люкс.

.. Итак, первая неделя на исходе. И мы все – живы. И даже временами вполне бодры. С работодателями, хотя и не сразу, всё же, установился относительный контакт – нас больше не посылали «к чёрту в пекло». Однако работали дети теперь всё же «маленькими группками», как и хотела с самого начала Хозяйка. И на разных объектах. Кузя и Лиса, к примеру, на выдаче чистого белья, Огурец и Беев на кухне – разгружали овощи и фрукты. Работали пять дней в неделю, по четыре часа в день.

Остальное время – отдых.

Худо ли бедно, но жизнь наша потихоньку покатилась – и пока без особых нарушений.

Но вот в конце первой недели, когда первые восторги по поводу моря, гор и всей этой южной экзотики слегка улеглись, стали появляться настораживающие симптомы надвигающейся болезни «коллективного непослушания». Самоуправление, с таким трудом едва взлелеянное мною в нашем диком ордынском отряде, теперь пышно увядало на корню.

А это могло стать началом конца… Дело было в том, что девушки наши, находящиеся, к тому же, в очень опасном возрасте – пятнадцати-семнадцати лет, почти полностью выпадали из моего поля зрения. Легкомысленно передоверив их Ирочке и медсестричке, я уже через несколько дней стала замечать несимпатичные перемены в настроении моих воспитанниц. Когда встречались, буквально сталкиваясь нос к носу, они тут же делали вид, что меня в упор не видят. Прозрачно смотрят сквозь меня стрекозьим взглядом, и тут же начинают выяснять: «Эй, кто-нибудь, не видели, где Ирочка? А, девча?» Когда же я брала свою внезапно «ослепшую» девицу за руку и говорила что-ли вроде: «Ку-ку, проснитесь! Это я!» – они начинали дружно лопотать:

«Ой, а это вы, Оль Николавна? Какая встреча! А вам случайно не попадалась Ирочка? Ага, случайно…»

И опять нагло гогочут…

Я, конечно, понимала, в чём тут дело. Но от этого понимания мне легче не становилось. Собрать всех вместе, на общей территории, не было никакой возможности. Отряд начинал разваливаться на глазах. Даже вечерние чаептия теперь превратились в ожесточённые обоюдоострые перепалки. Девчонки ели поедом мальчишек, а те огрызались, как могли.

Я разрывалась на части между Сциллой и Харибдой, и, как посланца неба, ждала приезда начальника нашего лагеря, Татьяны Степановны. Это мы по глупости сначала думали, что будем вдали от детдома и – сами по себе. Штат нашего трудового отряда разбухал на глазах, теперь уже, кроме Ирочки и медсестры, я имела на свою голову, ещё и Валеру, а на горизонте неотвратимо прорисовывалась грозная оперуполномоченная Татьяна Степановна. Но раз такая ситуация, она как раз мне и нужна была сейчас больше всего. К тому же, подруга, хочется думать, была как-никак. Она нужна была мне как помощник. Хотя бы для того, чтобы я имела возможность хоть иногда ездить в город – позвонить своим дочкам и отправить с почты посылочку. А называется пусть как угодно – хоть начальник Чукотки.

На Ирочку и медсестричку оставлять весь отряд я не решалась. Но меня, однако, не очень порадовала система соподчинения – без ведома Татьяны Степановны я, оказывается, не могла выходить на Хозяйку – Тамару Трофимовну. По договору, который составляли, конечно, без меня, за всё несла ответственность, со стороны детского дома, Людмила Семёновна, а Татьяна Степановна была здесь её полномочным представителем. Мне так и не известно, была ли официально я – лично – в штате нашего трудового лагеря. Вот почему я так ждала приезда нашей пионервожатой, к тому же, – моей, хоть и плохонькой, но всё же подруги, а теперь ещё и непосредственной начальницы. Ладно, приедет, и всё устаканится. Ведь уже все главные проблемы выплыли наружу, осталась самая малость – эти полезные знания перевести в «плоскость конкретных дел», как обычно говорит Матрона в таких случаях. Ирочка, наша воспитательница по женскому подотряду, интеллигентная Ирина Дмитриевна, золотая душа и прекрасная мама, не хотела лезть в наши разборки, да и не смогла бы, наверное, в них участвовать – сишком неинтеллигентно они проходили.

Её крохи, очаровательные существа, милые близняшки, также постоянно требовали внимания. Она ещё как-то умудрялась ходить с нами на работу, прихватив своих малышей, хотя мне было бы легче, если бы она этого вовсе не делала – мои девицы вместо работы увлечённо играли с малышами…

К нашим же детям Ирочка относилась, конечно, хорошо, но так, как обычно всегда относились к ним учителя и воспитатели – дети сами по себе, взрослые тоже при своих делах. Встречаются по необходимости. Никакой такой специальной отрядной жизни с постоянными обязанностями, режимом никогда не было. И это нормально.

Главное, чтобы вечером детей было столько же, сколько и утром.

«Самоуправство» до приезда Татьяны Степановны откладавалось.

Ирочка всегда сохраняла ровный тон, в её голосе всегда звучали доброжелательные интонации, она вообще ни на кого не кричала и не оскорбляла грубыми, несправедливыми словами. Я же, рыская весь день по тридцатиградусной жаре, проверяя десяток трудовых участков, кошмарно и необратимо сатанела.

Не найдя девочек, к примеру, на рабочем месте, неслась, как смерч, в деревню и… заставала их… валяющимися, в лучших традициях прошлого, на заправленных постелях. На полу стояли тарелки с котлетами, антрекотами, рыбой и кашей, над ними роем гудели жирные мухи – зм-зм-зм…

– Лиля, почему не у кастелянши? – спрашиваю, уже на взводе, я. Отвечает не сразу.

– Ну, сча….

Лениво поворачивается на другой бок, не удосуживаясь даже поправить задравшуюся юбчонку. Вернулось забытое прошлое…

– Ты ведь должна сейчас помогать сортировать бельё! – кричу я, медленно закипая.

– Должны покойники лежать в гробах, – услужливо поясняет Надюха.

– Да, – подтверждает Кузя. – Мы не ишаки, чтоб задарма работать.

– Как это – задарма? – чуть не падаю от возмущения.

– А что – уже заплатили? – вскакивает с постели Кузя.

– Ага, в долларах, только сообщить забыли, что в банке деньги за сиротский труд лежат.

– Может, в эту. банку наложили?

Кузя паясничает. Ей уже весело. Она берёт консервую банку и с отвращением нюхает её.

– Ну что? – подыгрывает ей Надюха.

– Фуй… Это ж для…

И она с отвращением швыряет банку за окно.

Утробное ржанье.

– Девочки, ну хватит уже… – пытаюсь усовестить их я.

– Нас ждут наши наставники, – делая страшные глаза, говорит Надюха.

Наставниками называли взрослых, штатных сотрудников базы, которые и обучали наших детей своей профессии (возможно, надеясь залучить их в будущем на постоянную работу).

– Девочки, мы не должны подводить людей, они для нас очень много сделали.

– Почему это нельзя подводить? А может, они слепые?

– Га-га-га…

– Ик…

– Ой, извините, она просто объелась…

И опять гогот.

Да, всё это стало нашей повседневностью. И всё же отряд пока продолжал существовать, хоть и работали вполсилы, а некоторые и вовсе отлынивали внаглую, отдыхали теперь тоже вразнобой.

Но попытки хоть как-то возродить коллективную жизнь я всё же не переставала предпринимать. Будучи заядлыми театралами, мы пару раз умудрились выбраться в Сочи, на гастроли какого-то областного театр драмы – попали на спектакли «Всадник без головы» и «Три сестры». Кузя тут же влюбилась в артиста, который исполнял роль Мориса, и замучила меня просьбами пригласить этого актёра к нам на «Огонёк»…

С помощью всемогущей Хозяйки Мориса доставили на базу, а мы, накрыв шикарный стол по поводу июльских новорожденных, ждали его выступления в радостном нетерпении. Но как только Кузя увидела его вне образа, без грима и чернокудрого парика, без широкого затягивающего талию пояса и белой рубахи с большим воротом, энтузиазм её стремительно пошёл на убыль – на плотном теле немолодого уже артиста была облегающая приличный животик жёлтая футболка, а на голове – обширная блестящая лысина. После отъезда артиста я нашла её на скамеечке под платаном. Она курила и не обратила на моё приближение ровно никакого внимания.

Когда я дипломатично спросила:

– Ну, как?

Она вяло зевнула и смешно пропела:

Прошла любовь, завяли помидоры…

Глава 24. Не бейте ребёнка!

А жара, тем временем, всё усиливалась. Днём в тени доходило до сорока.

Переносить такую духоту, да ещё при повышенной влажности, было не под силу даже взрослому, не говоря уже о наших детках-конфетках переходного возраста. Да ещё с отягощенной наследственностью и неустойчивой психикой.

Собирать их на работу становилось всё труднее. Придя на объект, многие удирали при первой же возможности. Как я ни билась, развал отряда шёл устрашающими темпами. И ни сил моих, ни умения уже не хватало, чтобы этот разрушительный процесс хотя бы приостановить.

Теперь я уже понимала – мы попали в ужасную ловушку.

Авантюра, затеянная директрисой, имела один-единственный смысл: создав временный рай для детей (много вкусной еды, лето, море, безделье и взрослые развлечения типа общей дискотеки под луной), несложно будет совратить детей на отказ от нашей системы трудовой коллективной жизни.

Ведь я их каждодневно убеждала, что только упорным трудом, кропотливой работой души и ума, можно будет вырваться из тисков той среды, в которой они обречены существовать – благодаря злостным обстоятельствам и вместе со своими незадачливыми родителями – повторяя и повторяя хождение по ужасному кругу несправедливой судьбы.

А здесь, у моря, всё было по-другому. Вся местная жизнь располагала к безделью, праздности и легкомыслию.

Это был настоящий рай на земле, созданный усилиями всемогущей Хозяйки – на бездонные средства богатого московского завода.

И только одно оставалось за кадром – что этот сказочный рай скоро, через какие-то недели, закончится. И тогда они снова вернутся к прежней детдомовкой жизни – с кражами, прогулами уроков, плохими отметками, драками, лежанием в психушке и прочими прелестями жизни в казённом доме для малолетних изгоев общества…

Как-то ко мне подошёл Огурец и сказал:

– Я тут в библиотеке взял один журнал, могу дать почитать. – А что там? – спросила я напрягаясь, он слишком уж серьёзно смотрел на меня. – Фантастика.

– Хорошо, приноси. О чём это? – спросила я «для поддержания разговора», для чтения журналов и прочего расслабона времени почти не было.

Он сказал как-то странно притушив голос:

– Я прочёл рассказ два раза и не понял – о чём он. Может, вы поймёте, тогда расскажете.

– Ну, хоть сюжет ты можешь пересказать? – спрашиваю настойчиво. – Ты меня уже заинтриговал.

– Там вот про что, – начал он пересказывать прочитанное. – Когда-то на земле жили люди очень развитые, высокие и душевные. И вот у них вдруг от лени завелась мода на роботов – и они сделали много таких биороботов, для домашнего хозяйства. Роботы могли делать всю человеческую работу, могли воспроизводить все человеческие мысли о том, что касалось материи. И внешний вид у них был точно такой же, как у людей. Они даже умели размножаться. Как люди.

– Здорово. Это американская фантастика?

– Не знаю, по фамилии автор швед.

– Ну и чем всё закончилось? – спросила я.

– Ну вот, всё эти люди умели, одного только не могли для этих роботов создать – души. И поэтому они, эти роботы, иногда завидовали людям. Однажды они устроили бунт и убили всех людей, ну почти всех… И сами стали хозяевами земли. Они устроили на земле много всяких полезных вещей, но никак не могли придумать, что им делать дальше, потому что в вечную жизнь они не верили, у них же не было души! Понимаете? И стали они убивать друга, чтобы отбирать эти вещи друг у друга..

– Кошмарная история, – сказала я искренне. – Похоже на легенду о глиняном человеке, которого некогда создал бог. Сначала глиняный человек очень любил бога, а потом, когда тот научил его всему, он убил бога… У него тоже не было души. Только тело. Так что дальше было?

– А ничего, эти роботы стали убивать людей, у которых была душа, и которые не хотели убивать других из-за вещей. И ничем всё это не кончилось.

– Открытый финал – это так называется… А что тебя так взволновало? – спросила я.

– А просто…

Он ничего больше не сказал, ушёл, и ещё несколько дней прятал от меня глаза при встрече…

…Я, когда ехали сюда, не надеялась, конечно, что случится чудо, но всё же думала, что раз мы будем все вместе, вдали от растлевающей системы халявы, какое-то движение в нашем коллективе всё-таки произойдёт. Но получилось всё ровно наоборот.

Мы позволили заманить себя в этот сказочный временный рай, и я надеялась, что в раю наши трудные дети вдруг сами собой начнут самосовершенствоваться – из чувства благодарности хотя бы к добрым людям, им этот рай устроившим абсолютно бесплатно. Но они и решили, что это и есть настоящая жизнь. И всегда так будет. Надо только избавиться от моей опеки.

А ведь нетрудно было догадаться, что нет ничего губительнее для воспитания личности ребёнка, взросления его души, чем манна небесная…

Ах, эта крепость заднего ума! Халява может только развращать.

– Да что вы так переживаете? – удивлялась Хозяйка, не разделяя моего беспокойства. – Пусть себе отдыхают, расслабляются. На то и лето. Хватит им ещё муштры по осени, когда в школу пойдут. Всё бы вам – ать-два!

Но объяснять ей, что человек, тем более, в подростковом периоде, – это ещё и душа, в которой волшебный помещается клубок… Множество всевозможных связей…

И если все они сводятся лишь к потребности вкусно поесть, а потом как-нибудь поразвлечься, к тому же наблюдая «сладкую» жизнь блатачей на базе, то через три месяца такой жизни вместо нормального активного ребенка мы получим большого упитанного «свинтуса», которому приятнее всего, плотно и вкусно поев, вольготно валяться в грязи и ждать, когда жизнь пришлёт заказной почтой очередные бонусы…

Вот так и получалось, что как я ни билась, развал нашего коллектива по-прежнему шёл устрашающими темпами.

И ни сил моих, ни нервов, чтобы хоть чуть-чуть притормозить этот процесс, уже не хватало.

И это был очень печальный факт…

… Дети, вскоре, заскучав от безделья, в поисках приключений стали убегать с базы – и каждый раз всё дальше. А это могло в один ужасный день закончиться трагедией.

Как-то исчез Беев. Сбежал сразу после завтрака. И целый день его не было. Бросить детей и отправиться на поиски я не могла – за остальными тоже ведь надо следить.

К вечеру, на закате приводит его стрелочник. Точнее, тащит за ухо. Беев верещит, вырывается изо всех сил, но мужчина его не отпускает.

– Ах ты, обормот! – кричит он, прихватывая Беева ещё плотнее.

А тот только громче заходится.

– Что случилось? – спрашиваю, радуясь в душе, что он хоть жив-здоров.

– Где воспитатель? – не отвечая мне, спрашивает мужчина.

– Я воспитатель, – отвечаю громко и пытаюсь вырвать Беева у него из рук. А что случилось всё-таки?

– Вот и пойдёте под суд, если не умеете воспитывать, – говорит он злобно.

– А что он натворил? – спрашиваю я, потихоньку перетягивая Беева к себе.

– Да так, пустячки, – машет рукой мужчина. – Положил на рельсы консервную банку с цементным раствором. Маленькую такую баночку… килограммов на пять…

– Зачем? – ужаснулась я.

– А чтоб посмотреть, как поезд её расплющит.

– Беев, ты что? – набрасываюсь я на террориста.

– Паршивец! – кричит стрелочник, тряся Беева за шиворот и не выпуская из рук. – Вот расплющить бы ему башку хорошим дрыном, узнал бы тогда, как поезда под откос пускать!

И тут он влепил Бееву увесистую оплеуху. Беев заорал дурным голосом и вцепился зубами ему в руку.

– Прибью, гадёныш… – вконец разъярился мужчина, готовясь нанести очередной воспитательный удар по малолетнему злоумышленнику.

Но тут к нему подскочил совхозный бригадир, как раз возвращался с поля.

– Не бей ребёнка! – закричал он грозно. – Это сирота!

– А мне что за дело, поезд сошёл бы с рельсов, никто б и смотреть не стал, что сирота, – кричит ему в ответ стрелочник.

– А ты вот ей это скажи, – говорит уже спокойнее бригадир, – воспитательнице. Тебе за что деньги платят, а?

Теперь они оба с прежним энтузиазмом набросились на меня.

– Вы правы. Спасибо за напоминание, – говорю я сухо и решительно выдёргиваю Беева из рук экзекутора, затем веду его к себе в Голубятню.

– Мало дал, мало… – сокрушённо сетует тот, дуя на ранку от укуса на своём запястье.

– Гнать таких воспитателей надо, – бросает мне в спину бригадир.

– Вы совершенно правы – я не справляюсь. Дети идут вразнос. Но вы, вместо того, чтобы кричать на меня в присутствии детей, посоветовали бы что-нибудь дельное.

Он немного успокаивается и говорит:

– Да это дикарята какие-то, а не дети.

– Вот и держали бы их дома, в клетках, а не возили по курортам, – поддерживает стрелочник, встряхивая руками.

– И это правда, – говорю я.

Они уже успокоились и разговаривают между собой. На меня искоса всё ещё поглядывают, но не так уже грозно.

– Посоветовать могу вот что, – говорит стрелочник, грозя пальцем Бееву. – Тут одна семья есть…

– Ясно, а детей нет.

– Есть и свои дети, да взяли бы ещё одного мальчонку на воспитание, слышал такой разговор.

– Пока трактор не сломает, – высказал сомнение бригадир.

– А у них что, свой трактор? – высунулся Беев.

– У них всё есть. Есть у них и ослик с тележкой. И мотоцикл. Хозяйство большое. Не соскучишься. У зятьёв по «Жигулю». Пойдешь к ним жить? Да выходи ты, не бойся уже.

Беев смущенно подошёл к ним.

У Беева мать была жива, что могло очень осложнить процесс усыновления. Пока шло оформление документов, Беев оставался с отрядом. Но вот из детского дома пришли все бумаги, не хватало только отказной от матери. Существовала эта мама только на бумаге. Сына не видела с рождения. Из личного дела я знала, что у неё есть ещё и дочка, на год старше брата. Когда же пришёл ответ от матери (коротенькое заявление на листке в линейку из школьной тетрадки), я не сразу решилась показать его Бееву.

Размашистым почерком было написано очень небрежно:

«Я, Беева Галина Николаевна, обязуюсь не претендовать на моего сына Беева Виктора Юрьевича и не возражаю против его усыновления семьёй Мачивариани, проживающей по адресу…»

И ниже – число, подпись и печать нотариуса, заверившего этот страшный документ.

Галина Николаевна Беева не была лишена родительских прав. Сына она оставила в роддоме – решила, что ей не справиться с двумя малышами. Её последний муж исчез за два месяца до рождения Вити. Так прошло тринадцать лет. Жизнь её как-то устроилась, она снова была замужем и ждала уже третьего ребёнка. А тот, первый, попал в заключение, их развели заочно. Теперь у них была вполне обычная семья с ежемесячным доходом на «реальную душу» около ста рублей. Новый муж Галины Николаевны работал токарем на большом заводе и прилично зарабатывал. Это всё я узнала уже в сентябре, когда пришла к ним домой с необъявленным визитом.

– Галина Николаевна, вам, наверное, известно, что Витя возвратился в детский дом от своих усыновителей.

– А что так? – испуганно так спросила.

– Не заладилось, – сказала я.

– Значит, работать заставляли, – сказала она, вздохнув.

Мнёт в руках фартук и продолжает испуганно поглядывать на меня.

– Трудно сказать, что там произошло. Он ничего не говорил, и в семье тоже молчали.

– У вас в детдоме они набалованные, а в семье да на селе дети ведь работают. Прижучили маленько, он и сбежал.

– Возможно, – отвечаю я. – А вам самой не хотелось бы встретиться с сыном?

– Мне? – вскрикивает в ужасе она.

– Он так похож на вас…

– С чего это мне с ним видеться?

– Сын всё-таки.

– Я всё равно к нему привыкнуть не смогу.

– А может, попробуете?

– Сказала же…

– Но ведь даже чужих детей берут! И привыкают.

– Кому надо, тот пусть и берёт. У меня вот итак двое.

– Муж не хочет?

– Он моложе меня…

– Вот оно в чём дело.

Женщина испуганно и пристально смотрит на меня.

– Скоро дочка съедет, так второго заведём. Куда мне ещё этот.

– А зачем ей съезжать? – удивляюсь я.

– А Север поедет, там скорее мужа хорошего найдёт. А в Москве мужик набалованный, на каждом углу за пятёрку найдёт. А то ещё мода пошла – чтоб баба платила. Так что пусть едет. А то тут по подъездам затаскают…

– У вас нормальные жилищные условия, две комнаты всё-таки.

– Это сейчас нормальные, а как вырастет, компании начнёт водить… Так что этого ещё… Витьку… не надо, нет, не могу сюда взять.

– Да вы его совсем не знаете! – говорю я.

– Вот именно – не знаю. Куда ж я его возьму?

– Но хотя бы повидаться, разве не хотите?

– Мне еду готовить надо. Муж скоро с работы придёт.

– Тогда ладно, желаю вам счастья. Больше насчёт Вити уговаривать не стану.

– А что уговаривать, когда условий нет?

– Да, конечно.

Нам действительно не о чем было больше разговаривать. Стоя у двери, Галина Николаевна грустно смотрела перед собой.

– До свидания, – сказала я, когда подошёл лифт.

– Прощевайте, – ответила она и кивнула.

Мне показалось, что ей захотелось остановить лифт, попросить меня вернуться и продолжить разговор, но это моё подозрение так и осталось – из области предположения.

Она не передумала.

Больше я к ней не ходила.

Сестра же Витина навещала его в детском доме несколько раз.

Мы с ребятами меняли бельё в спальне, Беев пылесосил дорожки в коридоре. Влетает на этаж Огурец, весь в мыле.

Кричит:

– Бей, а Бей! Дуй вниз, к тебе сеструха приехала!

– Какая сеструха? – спрашивает недовольно Беев.

– Девка, вся на тебя похожая. Иди сам посмотри. Если не веришь. – И закричал кому-то: Беев, если девка, то ничего, симпотная, ага!

Беев, придурочно гримасничая перед зеркальным шкафом, стал причёсывать свой вихрастый чуб. Потом, оглядев себя со всех сторон, спросил у меня:

– Гожусь?

– Вполне, – отвечаю я, и иду вслед за ним, а он пулей слетает по лестнице.

Девочка действительно очень похожа на Витька. Дубль Беева, только в платьице. И росточком чуть повыше. Встала мне навстречу.

– А где Витя, брат мой где? – спрашивает меня, озираясь по сторонам.

– Разве он не приходил сюда? – удивляюсь я.

– Нет, не было его.

– Странно.

Иду его искать по этажам. Нигде нет. А девочку жаль – славная она. К ужину явился, вот злодей!

Спрашиваю:

– Куда это ты исчез, дружок?

– А что такого?

– Ведь сестра к тебе приходила как-никак.

– На тебя похожая, – возникает Огурец. – Познакомил бы.

– Я видел её.

– ??

– С чердака. Как она к остановке шла.

– А зачем спрятался?

В ответ – угрюмое сопение.

.. В этом году было. Поднимаюсь на свой этаж, вижу. Прямо перед моей дверью на подоконнике парнишка сидит. Моднючий такой, сипатичный.

И улыбается знакомой, родной такой улыбкой. На подбородке, под губой, справа, небольшая родинка…

– Здравствуйте, Ольга Николаевна, – говорит он, соскакивая с подоконника, – пришёл вот с днём рождения поздравить.

– Солнце. Да ты уже на голову выше меня! – говорю, а у самой в носу защипало.

– Я расти начал с прошлого года, – сказал он гордо.

Поставили чайник, он солидно выкладывает на стол приношение – шоколадку «Вдохновение».

– Ну, рассказывай, как ты и где.

– В кулинарном учусь, специализация классная – цех холодных закусок.

– Нравится профессия?

– Ага. Всегда сыт выше горла. Профессия хорошая, когда кормит, – солидно, опять же, говорит он.

– Это важно, – смеюсь я.

– А что сестра? Видитесь?

– Она третий год в Норильске.

– А мама как?

Молчит, потом говорит безразлично:

– Опять вроде развелась.

– Так ты у неё бываешь?

– Неа, сеструха письмо прислала.

Глава 25. Ашотик хочет что-то сказать

На календаре – последние листочки июля, а подкрепления в лице начальника лагеря нет как нет.

И никаких вестей из детского дома. На все мои телеграммы – молчок.

От затяжной жары и постоянной духоты у меня, не переставая, болит голова. Нервы гудят, как высоковольтная линия.

А в нашем отряде всё идёт вкривь и вкось…

Однако хилая надеждочка всё ещё теплится, никак не хочет умирать: это всё потому, что к жаркому климату не привыкли, ну и новая обстановка, конечно. Бывает так сколько угодно – приехал куда-то человек, а организм протестует. Проходит время, и всё как-то устаканивается. И всё ничего. Однако эти малодушные самоуговоры «в пользу бедных» мало помогали. Умом я уже точно знала – это конец. Ирочка по-прежнему всей душой на моей стороне, но что она может сделать? Искренне мне сочувствует, но портить отношения с ребятами не желает. И, кроме «стыдитесь», никаких резонов.

– Витенька, ну что же ты? Стыдно… Олежка, ой-ё-ей…

Укоризненный взгляд и милая, добрая улыбка… Вот и вся помощь. Как это всё было похоже на злую карикатуру, шарж-портрет меня самой не далее как в сентябре прошлого года. Вот так со стороны смотришь и думаешь запоздало догадливо: так вот почему поджимала обиженно губки Матрона, а деликатная Нора, добрейшая Нора, не находя уместных слов, просто грустно смотрела на меня и незаметно вздыхала…

Как это всё неприятно, однако!

.. Уже в середине июля стала кучно подтягиваться к родному очагу местная учащаяся молодёжь. Каникулы – святое дело. Но только не у нас – хлопот явно прибавилось. Уследить за прекрасной половиной отряда теперь и вовсе не стало никакой возможности. Только опустится солнышко за море, как мои гулёны уже лыжи навострили и в кусты… А ночи в горах тёмные, жуткие. Вот и хожу с фонарём, как ночной Диоген, заглядываю во все закоулки, останавливаю проезжающие машины – не везут ли «на гульки» мою легкомысленную деваху? Положение наиглупейшее.

Хозяйка же на все мои мольбы и жалобы отвечает странным смешочком:

– А зачем вы вообще за ними гоняетесь?

– Ну, как это – зачем? – только и могу сказать я, на что Хозяйка резонно замечает:

– Жаль, конечно, что у нас пока нет публичных домов, тогда бы и бегать не понадобилось…

– Как это?!

– А так. Готовый материал.

– Как же можно так говорить?

– А на что они ещё пригодны? Работать всё равно не хотят, и, вижу, не будут. Да вы и сами это знаете.

Я так и не поняла, шутила она или подначивала. У неё иногда прорывался такой вот забористо-закордонный юморок…

Иногда со мной в экспедицию отправлялись Огурец или Ханурик. Какая ни на есть, а всё же – «личная охрана». Местное молодое племя (ну и не очень молодое, но тоже с той же прытью) хоть и отличалось значительной, чисто южной экспансивностью, всё же до сих пор какого-либо значительного ущерба нам не причинило. Пока всё было вполне невинно. Не знаю, что их удерживало «от гнусного разврата», возможно, страх перед Хозяйкой, она здесь пользовалась безграничной властью и безоговорочным авторитетом.

– Ей бы картелем управлять, или синдикатом гранд-отелей заведовать, – с таким энтузиазмом говорил Валера о Тамаре Трофимовне, что могло сложиться впечатление, будто он уже получил приглашение на должность главного управляющего в хозяйский «менеджмент».

– Какой ты, Валерик, непостоянный! – журила его со смехом медсестричка.

Валера сразу вполне правильно просёк: Хозяйка здесь была – и царь, и бог, и гетмана злодей… И сделал правильные сезонные выводы: директор базы отдыха в Сочи в летнее время лучше, чем директор детского дома в Москве. Она здесь решала, кого и куда посылать – на временные или подённые работы, чью площадь арендовать под нужды базы и по какой цене; она, безусловно, была главным нервом этого многосложного хозяйственного организма. А если учесть, что пропускная способность её хозяйства – более ста тысяч «блатняка» за сезон (иные всего на один день прилетали!), то несложно представить себе могущество этой дивной женщины. Ведь полезные связи легко конвертировались в любые материальные и прочие ценности… Сила и власть её были столь велики, что Хозяйка могла себе изредка позволить и благотворительность – просто так, без всякого напряжения финансовых структур, короче, удовольствия ради. Так случилось, что в сферу такого рода её деятельности попала временно и я… ну и наши дети, конечно. Она нам прощала такие «шалости», за которые любая другая «группа отдыхающих» на правах подшефных уже давно бы вылетела пулемётной очередью из прекрасных предместий славного города Сочи. А таковых за лето на базе перебывало групп десять-пятнадцать.

– Вот смотрю я на вас и думаю… – глядя сквозь меня большими голубыми очами с поволокой (что, кстати, бывает нечасто – небесноглазые обычно имеют искрящийся взгляд), говорила она мечтательно, – от отчаяния это в вас поселилось или от некой дури? Не обижайтесь, я по-доброму…

– Не понимаю вашего вопроса, – попыталась я уклониться от нелепого, странного разговора (только этого ещё не хватало – искать смысл жизни тихим тёплым вечером на взморье, да ещё с такой шикарной тётенькой на пару!).

Но она наседала:

– Вы что, и, правда, верите в нравственное перерождение этих… детишек?

Я мужественно стерпела эту выходку и смиренно отбила гол, летящий буквально в пустые ворота:

– Они такие же люди, как и все остальные. Но с детства у них не было нормальных отношений с миром, им досталась иная среда, вот и всё. Надо исправлять ситуацию, это не смертельно.

Она удивлённо подняла бровь и коротко хохотнула.

– Вы это серьёзно? Но как именно вы хотите исправлять? Гоняя с мотыгой по горным участкам?

Теперь она смеялась – дробным, рассыпчатым смехом.

– Просто надо восполнить недостающие связи, и всё пойдёт путем. Надо создать для них другие, не паразитические условия. Чтобы они чувствовали себя самостоятельными людьми, а не ущербными сиротками, которым вечно будут кидать куски на бедность.

– Это утопия, – резко меняя тон, сказала Хозяйка. – Мне это не по душе.

– Это реальность. Но её надо сначала создать, – мягко возразила я.

Она всплеснула руками.

– Здорово! Значит всё-таки утопия. Ведь то, чего нет, это утопия?

– Вы меня хотите сознательно запутать? – невольно ощетинилась и я.

– Ну что вы – все люди братья! Только нам тут этих братьев как раз и не хватало, – сказала она, похоже, слегка раздражаясь.

– Отчего же? – тоже сильно озлясь, спросила я резко.

– Здесь всякие бывали, но вот новых христиан что-то не припоминаю.

Уже начиная нервничать, говорю просто:

– Не знаю, что вы имеете в виду. Скажу просто. Я твёрдо верю в справедливость и доброту.

– Это не смешно, – жёстко сказала она. – Христос никому не обещал светлого будущего, на земле, во всяком случае. А во всех остальных местах мы почему-то не можем проверить.

– Это не совсем так…

– Нет, не обещал будущего на земле! – почти выкрикнула она. – Равно как и настоящего. А вы хотите гармонии для всех в бренном и страшном мире с ограниченными сырьевыми ресурсами! Что, однако, противоречит всем законам – как физиологии, так и морали.

– Ошибочная точка зрения.

Она возмущённо взмахнула рукой.

– Все ошибаются, только вы знаете истину. Чудесно!

Хозяйка снова хотела засмеяться, но, видно, передумала. Глаза её постепенно приняли странное выражение. Она уже не улыбалась, сидела мрачная – строго и прямо, Лицо её незаметно утратило прежнюю миловидность и привлекательность.

Да…

Женщинам явно не идёт серьёзная умственность, круто замешанная на злости…

Но битва продолжалась – она меня всё же раззадорила, и я не намеревалась отступать вот так вот стразу.

– Это ещё надо проверять. Мы не знаем, что говорил Христос на самом деле, – вежливо, однако с упрямой настойчивостью сказала я.

– О боже, вы и на небе хотите провести ревизию? Может, ограничитесь пока детским домом? – захохотала она громко, некрасиво кривя ярко накрашенный рот.

Но меня это уже не могло сбить с толку.

– Всюду много неправды. Опровергать очевидное странно, по меньшей мере… – нагло лезла на рожон я.

– Да, согласна, мы живём в мире, где человек человеку – товарищ волк. А ваша своевольная и слишком уж демократическая любовь к этим деткам основана исключительно на порывах вашего сердца, вот и всё, – сказала она. – Никакой исключительной идеи за всем этим не стояло и не стоит. Ваше поведение не может быть примером для подражания. И поэтому в нём нет никакого смысла.

Вот так!

– Я не думала об этом. Но – раз вы советуете, – напрягусь как-нибудь, – сказала я, стараясь не быть резкой.

– Не стоит, ничего интересного всё равно не надумаете. Я вас точно разгадала, – сказала, несколько успокоившись, Хозяйка, уже – с хитрой улыбочкой на лице.

– От сердца человека многое зависит, – упрямо твердила я, – можно изменить окружение, а людей оставить прежними, и ничего хорошего, почти наверняка, не произойдёт. Поэтому я и хочу, чтобы они сначала изнутри изменились, тогда, может быть, и мои усилия изменить условия их жизни принесут хоть какой-то результат.

– Путаница, – развела руками Хозяйка. – Вы уж определитесь как-нибудь конкретнее. А то ведь стараетесь, из кожи лезете вон – и что? Одного образца, даже очень яркого и жертвенного, явно маловато. Для торжества всеобщего счастья нужны усилия многих, а их нет! Человек – эгоист по природе… – Она встала и подошла к окну. – Вон они, от пляжа к столовой, от столовой к пляжу маршируют изо дня в день – помощники называется (за окном виднелась парочка – Валера и медсестричка). Скоро, возможно, очень скоро, и ваш энтузиазм закончится, и вы, повторяю, очень скоро, заболеете Христовым, извиняюсь, бессилием.

.. Возможно, в чём-то она была права. Жизнь безжалостно разрушала мои полуфантастические умозрительные построения на тему о том, как сделать этих детей счастливыми или хотя не дать им стать нечастными. Одного моего желания, однако, явно было мало. Да. Не всё было в моей воле, далеко не всё… Но я уже не могла, не имела права отступить – я видела, знала уже, что эти дети просто не сумеют выкарабкаться сами из той ямы, в которую их безжалостно сталкивала растущая несправедливость нынешней жизни. Конечно, яма пока была вполне уютная, но это была всё же яма. Сейчас им со всех сторон бросают в эту яму щедрые куски, но пройдёт ещё немного времени, и куски падать перестанут…

Что тогда? Пока нет ответа…

Я же постепенно для большинства здешних обитателей становлюсь фигурой комической, жалкой даже… Сторонников у меня здесь не было, ну а Хозяйка… она меня просто изучала – как новый, неизвестный ей доселе предмет. Но, несмотря на это, сдаваться, предавать свой «символ веры», я не имела права.

.. Итак, положительная программа перековки сознания этих детей – для их же спасения – протекала в очень мучительной, и для меня и для них, форме. Я буквально разрываюсь на части, пробуя разные подступы к нашему светлому будущему, однако в результате мы всё надёжнее погрязаем в нашем тёмном прошлом. Выводы пока печальные: жить трудами рук своих – научить наших детей практически невозможно.

Но всё же – должно. Иначе они обязательно повторят путь своих непутёвых родителей. Или, ещё хуже, их просто будут эксплуатировать и в хвост и в гриву, и они не в силах будут этому насилию противостоять.

.. Хозяйка смотрела на меня с некоторым удивлением.

Неужели она меня за такую овцу держит?

– Не обижайтесь, я по-доброму. Ведь ничего нет – ни кола ни двора. Неужели о завтрашнем дне совсем не думаете? Не о себе, так о дочках своих обеспокоились бы. Кто есть по нынешним временам человек без куска? Пустое место, скажу я вам.

– Ой, да разве об этом речь?

Она снова посмотрела на меня раздражённо.

– А вот такой браслет вы хотели бы иметь? – спросила она, сдвигая к запястью манжетку с камушками, каждый ценой, надо полагать, не меньше тясячи.

– Хотела бы, почему нет.

– А я уже, было, подумала, у вас на прочь отсутствуют материальные потребности, – со смехом сказала она, и я вспомнила своё колечко, так и застрявшее в ломбарде (а может, его уже пустили с молотка?). – Ну, так надо же не просто хотеть, а хоть что-либо делать в этом направлении!

– Вы правы, но… – мучительно соображая, чем крыть материальную карту, начала я.

Она меня прервала – и тем самым спасла положение.

– Никаких «но»! – резко вскрикнула Хозяйка. – На этой работе вы не только на браслет не соберёте, но и без последнего платья останетесь.

– Это точно, – вздохнула я, с подозрением, однако, подумав: не попытка ли это вытолкнуть меня отсюда «с мягкой посадкой»?

– Ну, так что?

Хозяйка встала и прошлась по кабинету. Стараясь говорить проще и сугубо нейтрально, я изложила ей свою концепцию «труда и обороны».

– И это всё? – изумленно спросила она.

– Ну да…

Делать мне больше нечего, как философствовать с Хозяйкой о смысле жизни. Она свой смысл нашла. Я – в поиске. Что нам не по пути – это и ежу ясно. Зачем мне её поучения, а ей – мои откровения?

Я молчала…

Хозяйка продолжала испытующе смотреть на меня. Чувствовалось, что она будто хочет вытащить из меня какую-то жуткую тайну – может, по ночам – о, ужас! – я бочками сороковыми пью кровь невинных наших деток…

Прикол был в том, что тайны-то никакой и вовсе не было! Но она не могла принять моей наглости – я не видела смысла в их жизни, и это очевидно.

– Да… а вы вовсе не такая уж и дурочка… – протяжно вздохнув, сказала Хозяйка.

– Со стороны виднее, – скромно ответила я.

– Нахалка! – хохотнув в кулачок, сказала она.

Как женщина гордая (в первую очередь, своим состоявшимся могуществом), она не подала виду, что недовольна результатом нашей беседы. Маскируясь благодушием, она ещё немного поболтала со мной о том, о сём, и мы мирно вполне попрощались, оставшись каждый – при своём.

Мне иногда казалось, что она испытала бы глубочайшее удовлетворение, если бы ей удалось пронаблюдать моё падение. Если по какой-либо причине я бы запросила пощады… Но впрочем, это были мои досужие домыслы, не более того.

Ничего похожего в её словах, обращенных ко мне, не звучало – ни раньше ни потом. Разговоров с ней у нас потом было множество. А с третьими лицами она обо мне не злословила. Это я знала точно. Благостная внимательность и дружелюбное любопытство, иногда лишь раздражение оттого, что наши мысли никак не сходятся – вот что обычно было написано на её лице…

.. И вот теперь, когда на территории базы появились юные аборигены – в статусе студентов на каникулах, я снова ринулась к Хозяйке за подмогой. Как удержать рвущихся на контакт гормонально расторможенных малолеток от соблазнов «большой жизни»? Никакие запугивания на них не действовали, все мои требования сидеть после десяти вечера в своих домиках воспринимались ими как надоедливый комариный звон.

Хозяйка, не долго собираясь, дала команду: свистать всех ко мне. Девицы, все как одна, были приведены на разборки. Построив их в шеренгу, Хозяйка, вольготно прохаживаясь по кабинету, своим изысканным контральто изрекла:

– Если кому-нибудь из вас, милые девочки и дамочки, придёт в очаровательную головку миленькая идейка укатить в горные дали с каким-нибудь Гаго или Гоги, пеняйте на себя – мало не покажется. Тут уж точно, ни одна клиника не поможет. Не знаю, насколько это их испугало, но многие, прежде чем отправиться на свидание с аборигеном, знакомили меня со своим обожателем и даже его роднёй. Однако знойные и самоуверенные мачо поначалу решили, что это просто неудачная шутка.

Случалось и не без казусов. Особенно повеселила меня Лиля Кузенкова.

Как-то вечером, после ужина, подходит ко мне Кузя, а за ней, «на коротком поводке», перемещается Ашотик – её кудлатый Пятница.

– Ольга Николавна, – говорит она ласково, постреливая намалёванными глазками по сторонам – нет ли свидетелей. Вот тут Ашотик хочет вам что-то сказать.

Ашотик поправляет перстень на указательном пальце (размером с голубиное яйцо), недоверчиво оглядывает меня с головы до ног и замирает как статуя.

Оскорблён что ли? Лиля толкает его в бок и шипит:

– Соображай, Склиф, быстрее!

Тут «Склиф» что-то рыкнул про свои аж 25, потом, широко улыбнувшись на все тридцать два (пополам с позолотой), сказал, церемонно протягивая руку лодочкой:

– Пазнакомица хатите, да? – Свежая мысль. Здравствуйте, Ашот.

– Привет, дарагая!

Улыбка просто до ушей – самоварное золото нещадно слепит мои слабые глаза.

– Вы, вероятно, хотите испросить позволения поговорить немного с моей воспитанницей Лилей?

Его глаза принимают форму огурца.

– Не заходя слишком далеко и не задерживая её надолго. Я вас правильно поняла?

Ашотик наклоняет голову и прижмуривает глаза, пытаясь меня получше разглядеть – но я смотрю на него весьма серьёзно.

– А может, вы ещё захатити, чтобы я спрашивался, когда девушку захачу пацылавать? Когда она тоже захочит, – неспешно уточняет он.

– Э, нет, – делаю каменное лицо я. – Здесь и спрашивать бесполезно.

– Как это? – хлопает себя по заду Ашотик.

– А так, – говорю я и начинаю загибать пальцы: Сначала справочку принесите с места жительства и копию финансово-лицевого счёта, потом характеристику с места работы.

– Вах! – осклабился Ашотик. – Ты, канешна, шутишь?

– Вовсе нет. А ещё выписку из трудовой книжки не забудьте. И обязательно заверьте в отделе кадров.

Ашотик вконец ошалевает, хватает трясущуюся от смеха Кузю за руку и устремляется к морю. Издалека доносится:

– Она что у вас, савсем психичицкая?

– Около того, – говорит Кузя и ускоряет шаг.

А я кричу им вслед:

– И ещё справку из военкомата – нам «косари» не нужны.

Оба бегут трусцой, на галоп, видно, нет сил от смеха. Однако, поняли меня правильно. Около десяти стук в дверь Голубятни. Я как раз собиралась на обход.

Ашотик торжественно докладывает:

– Ваша девушка адыхаит на своей кровати. Медсестра уже её сматрела.

Проверила наличие в спальне, надо полагать.

– Спасибо, Ашот. Я знала, что ты не подведёшь. Спокойной ночи.

Однако он мнётся, не уходит.

– Что-то ещё? Говорит:

– А завтра снова спаршиваца?

– Ладно, сегодня я добрая. Завтра не надо. Но если припозднитесь, тогда уж точно будет разговор.

Всё это время он стоял, держа правую руку за спиной. И тут он ловко, как фокусник Кио, бросает к моим ногам охапку жёлтых цветов. Я осторожно кладу амброзию на порог Голубятни. Сегодня утром мы с детьми повсеместно истребляли, тщательно выдергивая по всей территории «пищу богов». У некоторых отдыхающих на неё аллергия… У меня, кстати, тоже.

Глава 26. Братья Карамазовы

.. Тут ещё новое дело – появились в деревне два шустрых парня по прозвищу Братья Карамазовы. Ощутимо повеяло криминалом.

Таки вот, эти самые братики-дегенератики, не знаю чем, но моих девиц прельстили в одночасье. Караулить женский корпус ежечасно я, конечно, не могла, да это и вообще было бы невозможно: ведь кроме них, под моей опекой ещё стайка Беевых и Бельчиковых, которые пока на гульки не ходили, но поезд под откос пустить или сигануть прямиком через море в Турцию – это только так. За ними нужен глаз и днём и ночью. А вот как раз после полуночи и начиналась самая духота. А у моря – фантастика. Купанье при луне – отпад. Вот и ищи-свищи наших гавриков, где интуиция подскажет. Одна радость, что все они живут в одном помещении, в десяти метрах от Голубятни.

.. Как-то, убегавшись по горам, по долам в поисках своих заблудших детишек, возвращаюсь в голубятню, язык на плече. И что же я вижу? Сидит на моей постели собственной персоной наш доблестный спасатель Валера. Сомбреро на голове, кружка в руке, улыбка на губах. Хоть меня и взбесила такая наглость, однако вид его был настолько смешон и уморителен, что я не смогла сдержать подобия ухмылки.

Валера, однако, понял это по-своему – как знак одобрения его рыцарского поведения.

– Пришёл вот проверить… проведать. Может, нуждаетесь… А вы всё не идёте и не идёте. Не возраж-ж-ж-жаете? Иккк… Ой, извините… – лепечет незадачливый кавалер.

– Как можно.

– О'кей… – говорит, сдерживая икоту, Валера и посылает мне шикарную улыбку.

Он ставит кружку на тумбочку, закуривает. Едкий дымок ползёт под крышу. Этого ещё не хватало! Каков гусь!

– Не поздновато ли? – говорю я шёпотом, поглядывая на часы-ходики на моей тумбочке.

Он мычит что-то нечленораздельное. Видно, хорошо уже принял.

Подсаживаюсь к нему поближе – мычание усиливается.

– А ребятишки ваши уже спят… А вы всё где-то бродите… А я вот всё сижу… сижу… Вот бидончик принёс… думал, вместе выпьем…

Валера зажмуривается и причмокивает мокрыми губами, бидончик падает и катится по полу – пусто гремя своим нутром по деревянному полу.

– Так можно детей разбудить, – говорю я шёпотом и содрогаясь. – И тогда у Беева начнется приступ бешенства.

– Ч-что? – Валера снова икает и трясёт головой.

– А его всегда по ночам разбирает, – говорю я ещё тише, с опаской поглядывая на Беева – спит или притворяется?

– Он что – правда, псих? – спрашивает шёпотом сразу протрезвевший Валера. – А по виду вроде нормальный.

– Нет, он просто лунатик, – говорю я, снова вздрагивая. – По проводам ночью ходит, если вдруг разбудить при луне. А руки цепкие такие, как ухватит, не выпустит ни за что. Так и потащит на крышу.

– Правда?

– Да, точно вам говорю.

Валера придвинулся ко мне поближе. Кровать издала протяжный скрип.

– Может, ко мне пойдём? – предлагает он (у него отдельный номер на базе).

– Спать хочется. Отдохнуть бы, подъём уже скоро.

– Отдыхать, так отдыхать, – говорит Валера и валится на подушку. – Я готов.

Беев поднимает голову. Смотрит на него широко распахнутыми глазами. Потом громко произносит: – «Блин!» – И снова падает на подушку.

– Ну вот. Началось, – трагическим шёпотом говорю я.

– Что, в окно полезет? – растерянно спрашивает Валера.

– Похоже, что да. Вон спину уже выгибает…

– Ладно тогда, я как-нибудь в следующий раз… – говорит Валера и на цыпочках спешит выбраться из Голубятни.

Неверными шагами подходит к двери, пытается спуститься по лестнице со сломанными с одной стороны перилами – выставив одну ногу наружу, болтает ею «в открытом космосе». Наконец, нащупав убегавшую ступеньку, он шумно вываливается в звездную ночь. Беев выдаёт ещё один «блин», и Валера стремительно грохочет вниз, весьма несолидно при этом ругаясь.

– А при чём здесь Кузькина мать? – высовывает голову из-под подушки Беев.

– Спи уже, – говорю ему, прикладывая палец к губам.

– У Кузи вааще матери нет.

– Спи! Тихо ты…

Снизу, с первого этажа послышался сердитый мужской голос:

– Почему шумите? Спать мешаете!

Валера что-то гундосит, но я уже заперла дверь и его слов, к счастью, не слышу.

Внизу хлопает дверь – на крылечко вышли двое – муж и жена, селяне, у которых мы и снимаем Голубятню.

– Едут сюда развратничать… Воспитатели… Детей уже не стесняются!

Далее следуют эпитеты и синонимы всевозможных экспрессивных выражений и слов. Беев снова просыпается и «печёт блин».

Ситуация… Ну, Валера… Попадёшься ты мне под горячую руку! Утоплю.

Глава 27. В драгметаллах сечёте?

Напрасно я, однако, надеялась, что с приездом Татьяны Степановны наша жизнь переменится к лучшему.

Увы…

– Ну, наконец-то! – бросилась я навстречу Татьяне Степановне, когда увидела её выходящей из машины у коттеджа Хозяйки. – Где разместили? В деревне? Рядом с девицами?

Она, однако, не проявила ответной горячности при встрече.

– Голубятня, вообще-то предназначалась для налага, – сказала она несколько суховато – особенно на фоне моего бурного приветствия.

– Ничего страшного, – успокаиваю её, – устроим резиденцию начлага в самом прохладном деревенском доме. А здесь днём жуткая духота, даже и входить не хочется.

Татьяна Степановна подумала, потом сказала:

– Ну, пусть. Там действительно будет прохладнее. Но до моря далеко. Три раза в день – туда-сюда… Как-то не очень.

– Зато девчонки рядом, – пытаюсь подбодрить я её. – Соскучились же!

– А почему вы не поселитесь в деревне? – спрашивает она меня.

– Потому что такого большого дома в деревне нет. Чтобы всех мальчишек там уместить. А рассеивать их по отдельным домикам безнадзорно – это ещё опаснее, чем девчонок одних оставлять. Правда. Да плюньте вы на эту Голубятню! В деревне лучше, если одному. Вам там понравится.

– Боюсь, что шумновато будет в деревне, – говорит Татьяна Степановна, поправляя свои замечательные серебристо-тёмные очки.

– Да и здесь ведь на ходу, дорога рядом. И потом, у меня есть ещё одна хорошая идея на этот счёт.

– Ладно, в случае чего, поменяемся, – соглашается, наконец. – Ну, как тут они? И что за идея?

– Разболтались вконец. Я просто не справляюсь. Мне очень кстати будет ваша помощь. Идея вот какая. На базе обещали дать места для всего отряда, но ждали вас.

Она неопределённо пожала плечами.

– Теперь вот бархатный сезон приближается.

– Ну да, знаю, с августа усилится наплыв блатняка.

– Я говорила по телефону с директором базы. А в этом году, Т все как взбесились – всем надо на отдых в Сочи. Так что не знаю, может, так и придётся жить по разным местам.

Мы сели на скамейку, под дерево. Разговор по душам почему-то никак не склеивается. Она зачем-то стала выкладывать из сумки вещи – широкое пляжное полотенце, бутыль с минералкой, пакет с бутербродами, крем для загара, журнал, косынка… Потом снова стала всё убирать в сумку. Косынку скомкала… Похоже, нервничает. С чего бы это? На ней был весёленький сарафанчик, который ей очень шёл, но совершенно не вязался с тем свирепым выражением лица, которое на нём установилось мгновенно, как только я сказала, что придётся с девицами ходить буквально за руку. Иначе хлопот не оберёшься.

– Ухажёры? – сняла очки она и посмотрела на меня с близоруким прищуром.

– Это бы ладно – всех ухажёров мы уже на учёт поставили, – говорю я. – Но тут ещё некие Братья Карамазы объявились…

– Нам только Толстого не доставало. Для полного комфорта, – сердито говорит она и снова начинает копаться в сумке. – Да пусть живут, как хотят. В конце концов, это их жизнь. Вам ясно?

– Нам – ясно, – говорю я, вскипая. (И эта туда же!). – Но мы не имеем права. проявлять беспечность. Они ещё многих вещей просто не понимают. Чего ради мы сюда приехали?

– Вы – не знаю, – невозмутимо отвечает она. – Ничего себе! А вы?

– Я лично хочу отдохнуть, – обескураживает она своей откровенностью. – И вообще. Начальник лагеря не должен бегать за детьми. На это есть воспитатель.

Такое заявление, конечно, не было для меня уж слишком неожиданным, однако, мало меня порадовало.

– Дети разлагаются на глазах, я уже не справляюсь с ними. Может хоть кто-то мне действенно помогать?

Она спокойно выслушала мою жальбу и весьма иронично сказала:

– Хотите законсервировать своих огурцов? Не имеет смысла – эти овощи изначально с гнильцой.

Кончик её носа блестел от пота. Никогда не думала, что взгляд близоруких глаз может быть таким цепким. И мне на какое-то мгновение сделалось страшно – рядом со мной стояло ужасное существо, способное, казалось, абсолютно на всё – при условии, что об этом никто (из посторонних) не узнает.

Но вот она снова заговорила:

– Вокруг люди. Не в джунглях живём. Что вы вечно всех пугаете?

– Это тонко подмечено – не в джунглях, в горах. И это не менее опасно.

– А что, Валера тоже в деревне живёт? – перевела стрелки Татьяна Степановна.

– Он здесь спасатель, живёт на базе.

– Знаю, что спасатель. Значит, на базе, говорите. Хочу вас предупредить.

– Насчёт чего? – спрашиваю, понимая, что настоящее веселье только начинается.

– Насчет спасателя. У вас пляжный романчик?

– С ума сойти…

– Понимаю, вы женщина отчаянная.

– Да это же поклёп!

– Информация, – поднимает палец она.

– Свинство какое.

– И я того же мнения. И не только я, заметьте. Людмиле Семёновне, я уверена, тоже может показаться, во всяком случае, сильно не понравиться.

– Я не хочу говорить на эту тему, – резко сказала я. – Понимаю. Трудно.

Мы расстались, она пошла к Хозяйке, а я отправилась искать детей – на объектах, похоже, опять никто не появился. Вот так помощь подоспела! Думать о Татьяне Степановне больше не хотелось. Вечером того же дня, ещё более жаркого, чем обычно, ко мне подбегает медсестра и, пугливо озираясь, что-то сует мне под нос:

– Оль, в драгметаллах сечёшь?

Милая девонька! Сама непосредственность… Спрашиваю:

– Откуда это у тебя? Пожимает плечами. Я разглядываю ложки, вилки, которые она выкладывает.

– Вот, смотри, ещё ножик есть.

– Что это? Приборы? Где взяла?

– Мне дали. Сказали, что столовое серебро. Ты видишь?

– Вижу, – отвечаю я, а сердце вещует недоброе.

– Как ты думаешь, настоящее? Что это? Серебро?

– Похоже, мельхиор. Где всё это взяла?

– Какая разница…

– Нет уж, говори.

Я крепко прихватываю её за локоть.

– Ну, Карамазы продают по дешёвке. У них там этого добра до чёрта.

– Где – там?

– Да в их доме! Ну, что привязалась, будто следователь.

– Откуда это у них?

Медсестричка надувает хорошенькие губки.

– Ну, тебя… Лучше скажи, это точно серебро?

– Сказала же – мельхиор.

Она разочарованно прячет «драгметаллы».

– Мельхиор – тоже ценность, и спёр всё это твой Карамаз на базе. Который?

– С бородой, а тебе что?

– Ты покупаешь краденый товар. Хоть это ясно?

Медсестричка тихо шепчет:

– Да они к базе близко не подходили. Точно тебе говорю.

– Они не подходили, а вот наши девицы там как раз и работают. Кто сегодня и вчера был в буфете?

– Я знаю?

– У вас есть список, и вы должны следить за тем, как дети ходят на объекты. А про это… ты сама сообщишь, или мне пойти к Тамаре Трофимовне?

– Ой. Я не стукачка…

Она забавно тряхнула головой и гордо посмотрела на меня. Мне хотелось рассмеяться, но ситуация была такая, что не до смеха. Даже вообразить невозможно, чем всё это могло закончиться.

– Послушай, Оль, я тебе половину отдам. Давай не будем. Зачем хай поднимать. А? Чёрт… Надо было и на тебя взять. Как это я сразу не сообразила… Дёшево же..

– Послушай, ты здоровый человек или прикидываешься? Она стояла совсем рядом, я слышала, как стучало её сердце, и мне не было её жалко.

Завтра моих девиц из-за этих ложек могут и в кутузку спровадить.

И тут меня прошиб холодный пот – ведь кроме ложек-вилок они могли и более ценные вещицы упереть!

А медсестричка уже чуть не плакала.

– Послушай, Оль. Ну, давай по-человечески, У тебя же нет столового серебра!

– У меня много чего нет. Так и что? Податься в бандюки?

– Ладно. Я тебе половину отдам… – сквозь слёзы говорит она и протягивает мне ложку. Если хочешь.

– Ты так ничего и не поняла, – говорю я в сердцах.

– Так все же так делают! – выкрикивает она полушёпотом и быстро уходит.

– Дура ты, извини за правду.

– Ещё вопрос, – говорит она уже смелее и быстро убегает.

Глава 28. Опять воспитателя довели!

Конечно же, никто ложки на базу не отнёс. Равно как – и вилки с ножами.

Медсестра меня за версту обходит. А девицы сделались злющие – настоящие мегеры! Все мои замечания – в штыки. Пыталась ещё раз поговорить с Татьяной Степановной – глухо, как в танке.

Говорю:

– Это кража, и надо разобраться в деталях. Здесь что-то не так.

Однако она отвечала одно и то же:

– А что вы хотели, дети трудные. И нечего из себя икону корчить.

– Какая икона! – возмутилась я. – Обстоятельства таковы, что просто необходимо, срочно и самым тщательным образом, во всем разобраться.

– Да и так всё ясно. Ублюдки.

– Нет, не всё. Это сложные дети. Но внутри есть и много доброго, только сейчас всё ушло вглубь.

– Да неужели? – ехидничала Татьяна Степановна. – По какой такой причине?

– Всё доброе в них сейчас подавляет агрессивное начало.

– Вот это да! – усмехается она.

– Это всё безделье и жара. В других условиях они были бы другими.

– Ну, не знаю, я разговаривала с Ириной Дмитриевной, она не жалуется. Говорит, дети как дети, – сообщает Татьяна Степановна совершенно равнодушно, без всякого понимания.

– Знаю. Ирина Дмитриевна – замечательный человек, – говорю я. – Но, никого не хочу обидеть, она здесь, извините, не у дел.

– Как это?

Татьяна Степановна возмущенно смотрит на меня.

– Мне было бы легче справляться с детьми, если бы я была одна. Воспитатели должны или тянуть эту лямку вместе, или разойтись в разные стороны.

– Напрасно. А мы как раз Ирину хотим взять на следующий год на два дня.

– Куда – на два дня?

– На первый отряд. Хватит вам и одной ставки.

– Но это невозможно! Мне всё равно придётся делать всю работу самой, потому что эта милая учительница будет только присутствовать «на отряде». А вот дети начнут колобродить – такое двоевластие ничем хорошим, как правило, не кончается.

– Вы просто не хотите делиться или… не умеете работать в команде.

Она засмеялась своей странной шутке.

– Нет, это невозможно, я же сказала…

– Ирине нужны деньги. Трое детей…

– Ах, вот оно что. Но это не тот случай. Здесь надо вкалывать, а не использовать полставки для доп. заработка. Нет, я не отдам отряд даже на два дня.

– Это как-то недемократично, – проговорила она, недобро усмехаясь. – А, собственно, с вами никто и не будет советоваться.

– Это демагогия. Дешёвая демагогия. Оттого, что нас здесь много, работать мне только труднее. Каждый гнёт в свою сторону. Так нельзя с детьми работать. Они от нас, взрослых, учатся лавировать, склочничать. Это воспитывает конформизм. Она уже рявкнула на меня – и вполне начальственно: – Хватит пудрить мне мозги всякими словечками! Ирину в школе ценят как лучшего педагога. И девочки её хвалят.

– Какие девочки?

– Ваши девочки.

– Неудивительно.

– Конечно, она умеет находить общий язык с детьми. Это общее мнение. А вот вы уже утратили с ними контакт. Это так?

– Так.

– Ну и кто виноват.

– Я же объясняла… Как вы не хотите понять…

– Чего?

– Того, что нельзя здесь, в этой нестабильной обстановке, устраивать двоевластие. Дети день ото дня становятся всё более неконтролируемыми. Эта анархия закончится большим скандалом. Чует моё сердце. Всё пойдёт вразнос.

– Да хватит вам придумывать всякие ужасы. Вечно вы… пугаете.

– Я не пугаю. Так будет. Я, может, немного и сгущаю краски, но это чтобы заострить проблему. Потому что когда всё станет уже очевидным, поздно будет что-либо менять. И случится непоправимое.

– И что же? – иронично спросила она.

– Мы растеряем окончательно все наши полезные навыки. И придётся начинать всё сначала. А это будет нелегко.

– Да бросьте вы! – она засмеялась. – Какие навыки? Там нечего и терять. Вы просто заморочили детям голову сказками про царя Колбаску… Муштра и муштра с утра до ночи… А здесь они почувствовали себя людьми. Увидели, как прекрасна и разнообразна жизнь. И что она не сводится к уборке спальни или дежурству на объекте. Они не захотят больше вам подчиняться. Это моё мнение.

– Да разве обо мне речь?

Я просто не находила слов от такой наглости и лицемерия.

– О вас речь, о вас, дорогая.

– Какая муштра? Если здоровые парни и девицы отработают четыре часа в качестве символической платы за всё хорошее, что здесь для них делают, – разве это муштра? И что в этом плохого? От безделья они тут чуть поезд под откос не пустили. Безделье детям категорически противопоказано. Равно как и халява. Если они привыкнут к такой жизни, то и потом, во взрослом состоянии, никогда работать не станут. Они пойдут воровать и убивать. Вот куда это всё ведёт.

– Ха, ха и ещё раз – ха. Как всегда, кошмар на улице вязов.

– Это реальная перспектива!

– Всё в кучу, так-так…

– Нет же. Это просто разные стороны нарождающегося, здесь и сейчас, скотского образа жизни, – билась, как рыба, я – об лёд её равнодушия.

– Вот новости! А куда, спрашивается, воспитатель смотрел?

– Я не Аргус тысячеглазый. А вас там трое – в деревне. И вы не можете за ними уследить. Как же я могу управлять детьми дистанционно? У них скоро эпидемия кишечных заболеваний от грязи начнётся. Посуда с едой на полу стоит сутками.

Она погрозила мне пальцем.

– Вот! А где же ваши навыки сангигиены?

– Чтобы навык стал привычкой, а привычка – чертой характера, надо очень много постараться. Привить ребёнку полезную привычку – дело долгое. А вот разрушить – это раз– два и готово. Это всегда запросто.

Татьяна Степановна явно заскучала. Ей наш разговор уже не казался интересным. И она, прервав движением руки мою речь, произнесла трагично, но, вместе с тем, вкрадчиво и любезно, как на панихиде:

– Ольга Николаевна, мы с большим пониманием относимся к вашим начинанием.

Ого! «Мы»? Мы пахали, как говорится.

Меня безмерно восхитила эта пошлая наглость. Да, она стала за неполных два месяца совсем другим человеком. До чего же быстро растут кадры в закулисной борьбе?

Или… она всегда была такой?! А я этого просто не видела?

Похоже, у неё не только очки – хамелеоны…

– Вы лезете напролом, – продолжала невозмутимо и раскованно моя недавняя подруга. – Даже там, где можно пойти в обход. И победить с меньшими потерями.

– Как это трогательно! Но в данной ситуации это не так. – Всегда возможны компромиссы.

– Есть компромиссы как вынужденная мера. И компромиссы – как предательство.

– Что же заставляют вас предавать эти нелюди?

– Саму идею.

– Глупости. Какие идеи в детском доме? Одни умозрительны схемы.

– Это что же вы называете «умозрительными схемами»?

– Да эту вашу идею-фикс – заставить человека, рождённого ползать, летать. Дарю вам этот образ.

– Краденые подарки… Как-то не очень. Кстати, что будем делать с ложками?

– Дорога ложка, как говорится, к обеду.

– Не поняла, – сказала я с раздражением.

– Со временем поймёте.

Конечно, мы разругались вдрызг. Уже не было и речи о политесе.

Пока играем в молчанку. Однако молчанье длилось недолго. Вызывает по селектору Хозяйка – впервые так официально. Вместо обычной любезной улыбочки, пусть и снисходительной, но всё же дружелюбной, строгий административный оскал.

Куда подевалась её неземная краса? У, ведьма… Так и зыркает своими купоросными гляделками… Взбучка будет отменная!

– Что творят ваши девицы в пищеблоке – вы знаете?

Вот так она и начала – сразу артобстрел, безо всякой моральной подготовки.

И даже не поздоровалась со мной…

– А что? Опять не убирают?

– Уму непостижимо! – хватается за голову она.

– Ну что? Что они натворили, паршивицы этакие?

– Стыдно сказать…

Она замолчала. Достала из холодильника бутылку «боржоми», налила в красивый высокий стакан из синего стекла, сделала несколько глотков и продолжила на тон ниже:

– Ставлю в известность – пропали мельхиоровые приборы из красного зала.

– И много?

– Около сотни. Они! Точно – они!

Сердце моё рухнуло в пятки, душа понеслась в преисподнюю. Сейчас начнётся жуткий кошмар. Погонят нас отсюда с позором…

– Мои сотрудники вне подозрения. Мы живем здесь по шесть месяцев безвыездно. На этой недели никто с базы не отлучался. Из посторонних в банкетный зал входили только ваши девахи.

– А где хранились приборы? – спрашиваю я. – В горке? Было заперто?

– Конечно, на ключ. Но и ключи пропали! Из моего кабинета!

– А что делала у вас в кабинете Лиля Кузенкова? – спрашиваю уже без всякой надежды на спасение.

– Писала списки нового заезда. А вы на неё думаете?

– В таких случаях желательно чётко знать. Я пока пытаюсь разобраться.

– Да нет, на неё непохоже. Я бы с удовольствием взяла её к себе в дом.

– Удочерить хотите?

У Хозяйки была взрослая дочь, она на две недели приезжала сюда на отдых, милая девушка. И ещё была девочка – помладше, она всё лето жила на базе в отдельном домике. Но тоже какая-то… без энтузиазма. Обе – мимо мамы. Валера катал её каждый день на моторке по морю.

– Какое – удочерить! – засмеялась Хозяйка.

– А что тогда?

– В дом – для работы.

– Вроде горничной что ли?

– Да, хотела взять в домработницы.

– И не думайте даже об этом!

– Придётся не думать, чёрт их знает, что за дети, украсть ведь могут из-под носа…

Закипаю. Совсем тётка сдурела от избытка власти! Я хотела уже встать и уйти, но вспомнила, что она меня вызвала, а не просто пригласила на приятную беседу. К тому же – вызвала по селектору.

– Так что с ложками будем делать? – спешу перевести тему я.

– Будем искать. Вот работали у нас ребята из ПТУ, и ничего, не обокрали. Ладно, чёрт с ними, с ложками. Разберёмся. Кстати, вопрос деликатный – если вам интересно, я навела справки по поводу вашего персонала.

– И что?

– Вам интересно, что они здесь делают?

Я удивилась – разве не ясно?

– Вроде да.

– Вот вы, например, кто такая? – насладившись произведённым эффектом, спросила она.

– Я? Ну… воспитатель первого отряда. Работаю со своими разновозрастными воспитанниками.

– А вот и ошибаетесь, – засмеялась она, – вы здесь проводите отпуск. К тому же – за свой счёт.

– Дичь какая-то…

– А на вашу ставочку оформлена эта ваша Ирочка.

– Ничего себе…

– А ваша старпёрочка здесь в командировочке…

– Такой вот расклад?

Я совсем растерялась. Значит, я здесь фактически никто и звать меня никак. Что за дикий обман? И кому это нужно?

Постойте, постойте…

И тут только до меня дошло, что, и на самом деле, бывает такое прекрасное событие в жизни трудящихся – отпуск. Когда никуда не надо бежать, никуда не надо спешить, спать можно хоть полдня, а полночи читать книгу, или можно просто пойти бродить по городу и… Случайно набрести на какое-то дикое заведение, которое окажется… детским домом…

И опять повторится начало!

Нет, отпуск – это, конечно, замечательно, но – надо работать…

Однако идея отпуска продолжала меня гипнотизировать. А ещё можно вместе с дочками укатить куда-нибудь загород, вот тоже неплохой планчик… Мы с ними очень любили ходить по выходным в походы-однодневки. Иногда с палаткой, чтобы дети могли днём отдохнуть, ведь путешествовали уже лет с трёх. Однажды принесли лягушачью икру домой – лужа высохла, а икра осталась на обочине. И вот они её пытались спасти. Однако маленькие тритоны в нашем доме так и не появились…

Бедные, бедные мои дочки, как вам без меня отдыхается?

– Напрасно мечтаете, – сверзла меня с небес Хозяйка, прошлась по кабинету, поправила цветы в напольной вазе, проверила, плотно ли прикрыта дверь. Потом села на диванчик, рядом со мной. Он неё исходи дурманящий запах синтетических духов. Не люблю, когда в жару ещё и такие резкие запахи… Лицо её приняло привычное выражение – снисходительного благодушия. – Мы посовещались и решили оставить здесь только двадцать человек – наиболее вменяемых ребят, и одного воспитателя.

– И кто же это будет? – спросила я, сражённая очередной новостью – опять делить детей!

– Нужен работающий воспитатель, понимаете?

– То есть…?

– Да не придуривайтесь. Я о вас говорю.

– А… остальные?

– Остальных я попрошу покинуть базу. Билеты уже заказаны на послезавтра. У нас и своих блатных хватает. Ещё и чужих прикармливать – не слишком ли? – Она протёрла салфеткой лоб и снова заговорила – тихо, как бы извиняясь: И это не из эгоизма – это элементарная справедливость. Ну почему наш завод должен оплачивать отдых всяких… не имеющих к заводу никакого отношения? Повторяю, это не от эгоизма, – сказала она дипломатично и снова – как бы оправдываясь.

– Причём здесь эгоизм? – возмутилась я. – Мне вообще кажется, что вокруг этого понятия идут самые настоящие спекуляции в последнее время.

– Спекуляции? – подняла аккуратные бровки она и приложила палец к губам.

– Да, они самые, а спекуляции сейчас на каждом шагу. – Интересненько…

– Такое ощущение, что в понятие эгоизма, равно как и в другие понятия, имевшие некогда негативный смысл, кто-то парится вложить именно теперь смысл позитивный.

– Это филологические изыски? – недовольно нахмурив лоб, сказала Хозяйка.

– Это некоторые наблюдения, и не более того. Причём, как мне видится, имеет место двойной обман. То, что раньше называли, ошибочно, конечно, эгоизмом – личностный интерес, независимость индивидуальности, целеустремлённость, ответственность за своё дело, всё это теперь опять же пытаются подсовывать в качестве рекламы настоящего эгоизма.

– Как-то всё это запутанно, – недовольно сказала Тамара Трофимовна, вертя па пальце перстень.

– Ну, понимаете, говорят как бы о хорошем, а называют это почему-то эгоизмом.

– То есть если что-то, что явно не советская пропаганда, раньше называли вредной антисоветчиной, то теперь всё, что не антисоветчина, называют советским? – засмеялась дробным смехом она.

– А я ещё другое словечко знаю, в том же негативном смысле – «совковым».

– Не одна вы. «Голоса» и мы, серые, иногда слушаем, – беззлобно засмеялась Хозяйка. – Так что ли?

– Так глобально не хотелось бы обобщать. Но – примерно так, если я вас правильно поняла, – смутившись столь странной откровенностью, осторожно сказала я. – Имеет место ползучая подмена понятий – вот сейчас уже видно невооруженным глазом.

– А что такого? – развела руками Хозяйка. – Ну, какой такой особый смысл в словах? Договорились, что теперь черное будем называть белым, и будут называть. Слова ведь люди придумывают. И что, спрашивается, в этом плохого?

Она лукаво посмотрела на меня.

– Да ничего. Просто всё на самом деле сложнее. И слова не просто так придумывают. Они имеют свой изначальный материальный смысл, который за каждым словом сохраняется всегда… Но это не все пока понимают.

– Значит, народная мудрость: «Хоть горшком назови, только в печку не ставь», не работает? Ладненько… – протяжно произнесла Хозяйка и, немного помолчав, добавила: Спасибо за лирическое отступление. Оно меня развеселило, правда… Однако, вернёмся к нашим баранам. Так что решили насчёт моего предложения? Остаётесь?

Я не сразу ответила – слишком неожиданным было её предложение. И оно возвращало нас к прежним проблемам. Наконец я смогла кое-как выдавить из себя:

– Но дети? Что с ними будет?

– Какие дети? – изумлённо подняла тонко прорисованные бровки она.

– Остальные тридцать пять. Точнее, тридцать четыре, у нас одна девочка ещё в детском доме осталась, её хотели в профилакторий направить.

– Детям завод даст путёвки в наш заводской лагерь в Раздорах, места там отличные. И не так жарко. Им жара явно противопоказана. Путёвки бесплатные. Могут ехать сразу же. Автобус пришлют хоть в тот же день.

– А те, кто здесь останется… Где они будут работать?

– В саду. Собирать яблоки и персики.

Сад здесь, на базе был просто роскошный – бархатные желтые персики уже броско румянились в тёмной листве, полосатые сочные яблоки тоже посмешили налиться соком… Всё в этом году поспевало раньше обычного.

– Но всё-таки, кто этих двадцать «лучших» будет отбирать? – с тоской спросила я. – Будут недовольства – и немалые.

– Отберём двадцатку на общем собрании сотрудников базы. Они, ваши архаровцы, уже всех достали. Ваших тоже пригласим. Всё будет по-честному. Права голоса никого не лишим. Пусть выскажутся, может, мы что-то не понимаем. А теперь идите, готовьте ребят.

.. Бреду с грустной вестью к детям и даже не представляю, с чего начинать этот ужасный разговор. Как же паршиво на душе! Сама ведь билась за то, чтобы отряд ни при каких обстоятельствах не разбивать, чтобы мы все были вместе. А сейчас я должна «научно обосновать», почему это, в данной конкретной ситуации, вдруг стало невозможно. Какая-то ерунда получается! Однако… Под тентом, на скамейке у столовой сидят трое – Кузя, Лиса и Надюха – даже в такую жару верна себе, из джинсов не вылезает, В них же и школу ходит – чтобы её пускали на уроки без школьной формы мне пришлось придумать «страшную историю» «про ножки», которые нельзя показывать, что было полной ерундой, потому что на самом деле ножки у Надюхи были, как у топ-модели. Но глупое враньё почему-то подействовало: к ней больше не приставали, и по негласному распоряжению завуча «бедняжку» пускали в школу в джинсах. Когда Надюха узнала истинную причину такой поблажки, она долго хохотала, а потом сказала:

– Ништяк. Надо было ещё сказать, что у меня в штанах висит… козлиный хвост.

«Пацана завезли! У девок в туалете курит!» – это про неё кричал Огурец, когда вдетский дом привезли новеньких.

Эта фразочка тут же стала крылатой, что чрезвычайно льстило гипертрофированному Надюхиному самомнению.

«Бабы – чушь!» – так она отзывалась о представительницах прекрасного пола. И в подтверждение своего полного разрыва с этой ненадёжной и никчёмной категорией народонаселения планеты горячо влюбилась в… молоденькую учительницу русского языка. И мало того, что влюбилась, так ещё и «под большим секретом» всем, в том числе, и мне, об этой несчастной любви рассказывала… И это скрытная Надюха, из которой калёным железом приходится иной раз куда более нейтральную информацию вытаскивать! Тут же пошли злостные сплетни – а может она… И распускала эти слухи, сильно испугавшись страстной ученицы, сама учительница русского языка. Людмила Семёновна даже хотела послать её на обследование, но, слава богу, кое-как удалось убедить досужую публику, что у девочки яркое воображение, и что она просто искусно играет…

Три года спустя Надюха благополучно вышла замуж за очень симпатичного молодого человека – выпускника старого интерната, из которого Надюху той первой осенью к нам и доставил воспитатель Макс. Родила она дочку, жили вполне интеллигентно. Профессию Надюха себе выбрала тоже мужскую – обходчик путей в метро. Такой характер… Однако пока она оставалась всё той же полудикой зверушкой, как и в первые дни своего пребывания в нашем детском доме.

– Что-то рановато закончили вы работу, – говорю я девочкам, а по лицам вижу – уже что-то пронюхали.

– Норма-а-ально… – цедит сквозь зубы Надюха и глубоко затягивается беломориной. – Аж целых полчаса коптели.

Смотрим друг на друга – глаза у девиц колкие, холоднющие…

– А правда, что на следующий год у нас воспиталкой будет Ирочка?

Задав этот вопрос, Лиля по-детски выпятила губу и быстро-быстро замигала длинными накрашенными ресницами.

– Кто… кто вам это сказал? – спрашиваю я, и голос свой почему-то не узнаю.

– Дед Пихто!

– И бабка с пистолетом!

Кузя и Надюха громко ржут.

– Всё-таки? – настаиваю я, а сердце моё куда-то стремительно катится…

– А все уже знают! – говорит Лиса, доставая из кармана спички.

– Потом она всклочивает на голове рыжий стог и смотрит на меня.

– Что такое? – говорю серьёзно.

– Нештяк. Во, девча, так на дискотню пойду. А?

– Так кто вам это сказал? – ещё раз спрашиваю я.

– И в дэдэ все уже знают – басит Надюха.

– Да вы садитесь, больше всё равно не вырастете, – говорит любезная Кузя.

– А ну-ка, Лиса, двинь тазом, жирняга, вон как разъелась на дармовых харчах. Пусть Ольга эээ… Николавна сядет.

– Да они итак сядут, не волнуйся, – говорит Кузя. – Сиротский труд прикарманивать – это как?

– Ой, садитесь, садитесь, Оль Николавна, – суетится Лиса, – чтой-то вы такая бленная совсем стали?

– Счас упадут. Держите скорей!

– Потом скажут – опять воспитателя довели…

– Точняк, скажут.

– Как всегда – они в оммороки грохаются по причине женских дел, а мы за них – отвечай…

– Так всегда.

– А может, и другие причин есть – зарплата задерживается…

– Или ещё что задерживается… Гы….

Кузя и Надюха отстранённо между собой переговариваются, Лиса искоса погдядывает на меня. Я поворачиваюсь и ухожу, потом оглядываюсь – дружный гогот.

Откровенно паясничают…

Бегу как чумная к Татьяне Степановне.

– Я сейчас занята, – говорит она, намазывая плечи кремом. – Это срочно?

– Простите, уважаемая начальница, я хочу вас попросить разъяснить мне природу некоторых слухов.

– Ну, слухи как-нибудь на досуге обсудим. Не в рабочее время. Если…

– Разве я подавала заявление об уходе? Или о переводе на одну ставку?

– Да не суетитесь вы, давайте спокойно разбираться, зачем вам полторы ставки? Это много, – весьма сдержанно отвечает она, словно не замечая моего взъерошенного вида.

– Ирина будет вас подменять на самоподготовке, вот и всё.

– Подменять? А зачем?

– Это же всего два часа.

– А меня спросили? Нужна мне такая замена?

– А зачем спрашивать? Пол ставочки у вас всё равно лишние. Хотели сначала два дня взять, но Ирине это не всегда удобно. И потом, у неё маленькие дети, болеют часто…

– Лишних часов у меня нет – все они мне нужны. Такой у меня отряд. И если вы уж взялись считать нагрузку, то могли бы вспомнить, что и комплектик у меня тоже двойной. Норма – двадцать-двадцать пять человек. А у меня пятьдесят пять воспитанников в отряде. Если вы хотите всё делать по правилам, то вам пришлось бы оплатить мне гораздо больше – два на полтора – это как-никак три ставки. Но я не прошу отплачивать мне тройную нагрузку, о переработках я вообще молчу. Я просто хочу дать возможность мне работать, а не просто отбывать часы.

– Какая скромность! – она с вызовом посмотрела на меня. – Свою чокнутую полусотню вы сами себе набрали. Никто не заствлял. Перерабатывать тоже вас никто не заставлял. Ваши огрехи, не более того, что не успели за смену, доделываете после. Простая арифметика.

– Ну, хорошо, – сказала я тихо, весьма смущённая таким решительным отпором, бесполезно взывать к совести тех, у кого она полностью отсутствует. – Но неужели никак нельзя пойти мне навстречу и не навязывать эту, совершенно ненужную мне подмену на два часа?

– А что в этом, вообще говоря, плохого? – притворно удивляется она. – Я бы на вашем месте согласилась. Дочек своих чаще будете видеть.

– При чём здесь дочки? Мне сорок минут ехать в один конец, если, к тому же, автобус приходит вовремя. Что бывает не всегда.

– Берите такси. Это быстрее.

– Такси?!

– А что? Вы же сорите деньгами, будто у вас дедушка миллионер.

– Глупые шутки, – разозлилась я снова. – Главная причина моего возражения это то, что нельзя день разрывать на части.

– Почему? По мне так удобно.

– Ну сами подумайте – с двух до четырёх на отряде я, с четырёх до шести – Ирина, с шести до упора – опять я.

– И что тут плохого?

– Застрелиться можно! – взвыла я, теряя всякое терпение. – Ну, мы же не картошку сажаем! Не кукурузу выращиваем! Работа на отряде – это труд, который не терпит самотёка. Во всём должна быть система. Между детьми и воспитателем складываются определённые отношения, и от того, какие они, во многом зависит всё остальное.

Татьяна Степановна закончила намазывать кремом плечи и примерила перед зеркалом соломенную шляпу.

– Оно и видно, отношения у вас с отрядом – дальше ехать некуда, – сказала она, разглядывая в зеркале свою спину.

– Ещё раз: мне так будет труднее работать.

– Ничего, притерпитесь. Подумайте хоть разок о других, не всё же время о себе, любимой, – говорила она, вертясь перед зеркалом и так и эдак…

Мне хотелось её задушить, но я сдержалась и, стараясь быть спокойной, спросила:

– А вы уверены, что Ирине удастся удержать ребят в отрядной до конца самоподготовки?

– Это её проблемы.

– Не только. Я приду к шести, а в отрядной – ноль детей. Где их потом собирать?

– А это уже ваши трудности.

– Вы за меня решили, что мне так будет лучше?

– Ну, не всё же время вам за всех решать.

– Надо с потрохами вжиться в нашу систему. Чтобы пришёл когда-нибудь успех. А приходящий на два часа человек так и останется временно исполняющим. С подъёма до отбоя тянется непрерывная цепочка следующих друг за другом полезных дел. Это и есть система, которую мы создавали целый год.

– Далась вам эта система! Хватит уже муштровать детей. Дайте им хоть на два часа свободу. Через год-два они выйдут из детского дома, и куда им эти ваши навыки? Зачем им этот ваш отряд, коллектив? В жизни каждый сам за себя старается. И это свобода. Разве не так?

Она широко улыбалась своему отражению. Шляпа с большими полями ей очень шла.

– Это только так кажется, – говорю я, теряя всякое терпение. – Те, кто сам по себе, как раз и есть самые зависимые, уязвимые люди. И я не хочу, чтобы мои воспитанники пополнили их число. В чём они будут свободны, когда мы их выпустим в жизнь без единого полезного навыка? В том, чтобы выйти на большую дорогу?

– Или стоять на обочине с интересным предложением. Как ваша Ленка Ринейская, – без всякой уже улыбки сказала она.

– Что… Что такое? Она же, мне сказали, в профилактории?

– Пару раз ей устраивала милиция профилакторий.

– За что?

– Сняла клиента, привела его в папашкину комнату и… сняла с него часы и всё, что вообще снималось. Сейчас сидит в детском доме под замком.

– Ладно, разберёмся.

– Так вы согласны на Ирину? – спросила она нетерпеливо.

– Посмотрю, – ответила я дипломатично – не время заостряться.

– И смотреть нечего.

– Воспитатели на отряде должны быть единомышленниками, иначе ничего не получится. Появится оппозиция, группки, команды, начнётся грязная возня – кто за наших, кто за ваших… Ну, вы это прекрасно знаете. А мы должны делать общее дело.

– Какое ещё дело? Дались вам эти дела, навыки… – сказала она нетерпеливо и сердито, снова перекладывая вещи в пляжной сумке. – Воспитатель просто должен работать. И по плану. Накормить, в школу отправить, встретить, опять накормить…

– Я говорила уже… Я хочу… Нет, я должна научить этих детей не зависеть от обстоятельств и злой воли других людей.

Свобода, да и то относительная, появится только у тех, кто это научится делать. А как они смогут быть свободными в этой ужасной жизни, не владея ни одним полезным навыком, не умея честно работать? Не имея толком никаких знаний, не умея, опять же, строить отношения с другими людьми? Как они будут жить? И всему этому их должен, по возможности, научить воспитатель. А не просто выпасать их в течение смены или выращивать, как какую-то траву…

– Ой, глупости.

Она, бросив прощальный взгляд в зеркало, направилась на выход, но я преградила ей дорогу.

– Извините. Ещё минутку. Я поняла – вы хотите уничтожить наш отряд.

Она молча смотрела на меня некоторое время, потом, поправив очки, сказала:

– Это бред. Это явный бред.

– Нет, не бред. Это законное желание точно знать, что вы там задумали. Говорите же! Вы нас и в самом деле хотите уничтожить?

– Да с чего вы взззяли?!

Это «взззяли» – она просто провизжала. Я заговорила снова, но уже спокойнее:

– А если нет, то где логика?

– Какая логика?

Она повернула голову в мою сторону.

– Логика всего этого спектакля во множестве действий.

– Логика простая, я же сказала – Ирине нужны деньги. Это понятно?

Она смотрела на меня нагло и презрительно. – Ерунда. Вас наши материальные проблемы никогда не интересовали.

– Ну… как сказать… Да выпустите вы меня!

Она снова предприняла попытку выйти из комнаты.

– Хорошо, идите. Но только знайте – свой отряд не отдам. И это моё слово.

– Посмотрим, – сказала она, боком выскальзывая из помещения.

Я вышла вслед за ней.

– Именно так и будет.

Тут порывом ветра с неё сорвало шляпу – она побежала, крикнув мне не без задора:

– А ребята вами недовольны!

И скрылась из виду за поворотом, а я осталась на перепутье, пребывая в очень мрачных размышлениях – кажется, это уже не начало конца, а его совсем не золотая середина…

Как-то перед отъездом в Сочи она мне, полушутя полусерьёзно, сказала в приватной беседе:

– Вы, извиняюсь, страшная дура.

– Это почему же? Прошу уточнить.

– Не врубаетесь, вот почему.

А я и, действительно, многого не понимала в нашей теперешней жизни – похоже, слова уже крепко утратили прежний смысл. Прежняя риторика всё так же активно продолжалась, но под старыми словами понималось нечто, прямо противоположное.

И я этого – «не рубила»…

А не понимала я, действительно, очень многого. Как получилось так, что мои коллеги от меня отвернулись. Постепенно отошли от меня? Почему мы все, делая общее дело, тянем в разные стороны? Не помогаем, а лишь мешаем друг другу?

Как-то, перед отъездом в Сочи, я, в приступе глупости, сказала своей фальшивой подруге: «Если бы можно было начать всё сначала! Я никогда бы не вела себя так неосмотрительно! И у меня бы сейчас было много друзей…»

Перебив меня, Татьяна Степановна сказала жёстко:

– А вы и начните сначала.

– Как? – прибалдев от такого «реверанса», спросила я. – Я должна уйти?

Мне, конечно, казалось, что она начнёт меня разубеждать – в своей манере рассказывая, какие все гады… Она ничего не ответила. Тогда я всё-таки подумала, что это была шутка, просто очень глупая шутка… Неужели они, и в самом деле, хотят меня в наглую выпихнуть? Я не могла смириться с этой мыслью. Ладно бы – просто сказали, что мне надо уйти потому-то и потому-то… А то ведь целый сюжет раскрутили! Ну не дура ли, и в самом деле?! Выкаблучиваюсь тут перед ними, условия выставляю, а они смотрят на меня да внутри себя весело посмеиваются. Уже и приказ подписан, надо полагать… Но эти благие мысли, как пришли, так и ушли из моей буйной головы. Текучка надёжно возвращает к жизни.

Иду к девчонкам. И что же вижу? В домике, где живут «основные», царит настоящий разгром: картёж, галдёж и дымовая завеса… На ступеньках крылечка соседнего домика Лиля – возится с близняшками Ирины Дмитриевны, на меня не смотрит.

– Лиля?

– Ага, я.

– Ты что на кухне натворила?

– Ага, уже настучали.

Говорит безразлично, между делом и снова тормошит малышей.

– Лиля, отвлекись на минуточку. Встань и послушай, – тщетно пытаюсь завладеть её вниманием.

– Ну, чего? – лениво отвечает она.

– Что у тебя на шее? Покажи!

– О, глазастая… А ещё жалуется – без очков не видит.

Она уже вдохновенно хамит. Снимает всё-таки цепочку, на которой висит лезвие бритвы – последний писк моды, рядом с бритвой – маленький ключик.

Он-то меня и интересует.

– Уголовное дело, между прочим.

– Фигня. Я несовершеннолетняя.

– И это предусмотрено.

– Ой, ладно… Вас же и посадят.

– Так, или чистосердечное признание, или…

– С понтом!

И убегает, бросив малышей одних.

Глава 29. А кто заместо Мурлона Брандона?

Назавтра всё было спокойно. В этот день я наметила себе с утра съездить в городок Лао, купить пляжные сандалии – модные в этом сезоне вьетнамки. У наших деток обувь «волной смывало» – что ни день то новые подавай. Весь запас привезённых из Москвы мы уже благополучно извели. Кроме того, я ещё хотела купить для отряда одну вещицу, от одной мысли о которой душа заходилась от счастья.

В прошлую поездку в город Лао я заметила в отделе местного универмага кинокамеру производства ЛОМО. Стоила она относительно дёшево – всего семьдесят рублей. Это примерно зарплата нашей медсестрички. Соблазн вложить свободный отрядный капитал таким способом одолевал меня денно и нощно. Однако ребятам я ничего пока не говорила – готовила сюрприз. У нас как раз должен был быть «огонёк» по поводу очередных «новорожденных» – всех, кто родился в этом месяце. Как было бы здорово! Кроме фотографий детей мы бы имели ещё и собственные фильмы. И главное, деньги есть, чтобы мечта стала реальностью. Это же, бесспорно, лучше, чем потратить «на мороженое», здесь его, как и прочих сладостей, навалом. Денег было, на самом деле, сто рублей. Как раз хватило бы ещё и на кассеты с плёнками, и даже на батарейки.

Приехала в Лао около полудня. Небольшой приятный городок уже погрузился в полуденную дрёму. Свеженькие, белёные известью аккуратные домики ослепительно сияли на солнце, листва на деревьях томно шелестела, горячий бездвижный воздух лишь изредка испускал слабые вздохи. На пустых улицах не было прохожих, идущих куда-либо по срочным делам. Не видно было также праздных отдыхающих. И только нервно кудахчущие ярко-коричневые куры, смешно растопырив крылья, торопливо перебегали в тень, наверное, всполошённые случайно проехавшей легковой машиной.

За домиками иногда мелькали белые платки хозяек, медленно, как сомнамбулы, бродивших в своих обширных огородах. Гулять по улицам сонного городка в эту пору было скучно и как-то без толку – тянуло в прохладу, за зелёные вершины видневшихся вдали гор, и я сразу направилась в универмаг. Магазинчик с таким громким названием стоял на теневой стороне улицы и был тих и тёмен. Я подошла поближе, толкнула большую тяжёлую дверь. Внутри было тоже тихо и темновато. Долго соображала, на какой именно витрине лежала тогда, в прошлый мой визит в Лао, вожделенная кинокамера.

О счастье! За стеклом витрины в гордом одиночестве по-прежнему возлежит наша красавица…

Чудо!

Шла с этой камерой по рынку (ещё вьетнамки надо купить) и не могла удержать себя от глупого поведения – всё время поглаживала чудо-вещь дрожащей рукой. Соблазн вложить свободный отрядный капитал таким способом одолевал меня денно и нощно. Однако ребятам я ничего пока не говорила – готовила сюрприз. У нас как раз должен был быть «огонёк» по поводу очередных «новорожденных» – всех, кто родился в этом месяце. Как было бы здорово! Так хотелось поскорее начать снимать кино! Вот никогда бы не подумала, что к вещам можно испытывать такую нежность!

Через час примерно, вся в гирляндах вьетнамок, неслась на всех парусах домой – на базу. Издали уже вижу – в Голубятне толпится куча народу. Просто кишмя кишит!

Вот уже десять дней, как мы не собираемся по вечерам у меня. Не то, что было вначале – каждый вечер – сладкие посиделки, чай пьём со всякими вкусностями… Сгущёночку-варёнку подъедаем… Просто болтаем – ляля-тополя… Дети страшилки рассказывают про то, как гигантский муравей откусил голову спящему на пляже мальчику или про то, две огромные чёрные клешни утащили девочку на дно морское. Когда она заплыла в одну удалённую, но очень красивую бухточку… Особенно если к ночи вдруг да соберётся непогода – ветер или дождь… Жуть как сладко было слушать эти глупые ужастики. Затихнут, подавленные страшным видением и долго молчат, только яростно хрустит карамель на зубах…

Однако в моё отсутствие толпы в Голубятне не собирались, хоть замка я и не вешал. Помещение закрывалось на символическую щеколду. И чемодан мой стоял там, безо всякого запирательства. В нём лежали отрядные деньги на всё лето, зарплата за три месяца, которую нам выдали в детском доме авансом, отрядная аптечка и разные хозяйственные мелочи. Завидев такое скопление народа наверху, я легкомысленно обрадовалась – ждут… соскучились, хорошие они у меня… хоть и порой вреднючки…

И любят меня… а я их… нет?

Теперь мне уж казалось, что я всё придумала, что не было никакого развала отряда. Что весь этот морок от жары… А я цепляюсь к ним, старая болтунья…

Так, бормоча себе под нос радостные глупости, я взбиралась по склону наверх, к нашей Голубятне. Гирлянды вьетнамик на шее, камера на плече, в руках сумка с фруктами для передачи в Москву дочкам (как раз уезжала стершенькая хозяйки). Прямо у ступенек наткнулась на прильнувших друг к другу Лису и Медянку. Заметив меня, они шустро отскочили в разные стороны. Однако Медянка резво обогнав меня, взбежал наверх. Там стало тихо, голоса понизились до шёпота.

Но едва одолеваю верхнюю ступеньку, как слух резанул дикий вопль:

– Наша мамка пришла!

– Молочка принесла!

И полезли в сумку, вытаскивая недозрелые персики, надкусывая их и тут же бросая на пол, сплошь усыпанный ореховой шелухой. Что-то подозрительное послышалось мне в этих воплях. Конечно, мне очень не понравилась и бесцеремонность, и сами эти наглые выкрики, нарочито глумливые, дурацкие какие-то… Но всё же было и ещё что-то новенькое во всём этом безумном кошмаре – никогда ещё так развязно и нагло они не вели себя в моём присутствии.

Правда, тогда, в начале учебного года, они, случалось, хамили-и не раз… Но кто я тогда была для них? Тётя с улицы. Добрая, простодушная дура. Дура, добротой которой можно и нужно попользоваться, да побыстрее, пока не докумекала – что к чему. Да и хамили они тогда больше по привычке, чем по злому умыслу…

– Уррра! Вьетнамцы приехали! – Мне!

– А мне?

– И мне!

– Ребята, – говорю я спокойно, – во-первых, добрый вечер.

– А во-вторых?

– Во-вторых, вьетнамки только тем, у кого потерялись или порвались шлёпки.

– А я тоже свои потерял! Во, сарите! – кричит громче всех Бельчиков и дрыгает ногой так, что его тапка, ударившись о потолок, отлетает в распахнутое окно.

– Спустись и немедленно принеси свою обувь.

– А как правильно сказать – шлёпанце или шлёпанцу? – кричит Огурец.

– Шлёпанцем. Как вот врежу по заду, быстро сообразишь, как надо вести себя в присутствии воспитателя, – уже сердито говорю я.

Видя, что Бельчиков и не намеревается исполнять мой приказ, я решительно направляюсь к нему. Предполагая, – и правильно! – что ничего хорошего за этим не последует, он самолично, не дожидаясь моей помощи, кубарем скатывается по лестнице и уже откуда-то снизу, с приличного удаления выкрикивает:

– Размечталась!

Пока я воюю с Мамочкой, остальные внимательно за всем наблюдают, искоса поглядывая и на вьетнамки.

– Ну, выбирайте, – говорю я им.

Копаются в куче пляжной обуви, разочарованно бросают вьетнамки на пол.

– Что такое?

– В прошлый раз лучше были. А это фигня какая-то…

– Ребята, – говорю я. – Платить по пять рублей за пару, чтобы вы тут же бросили их на пляже, я больше не хочу.

– А эти сколько стоят?

– Рубль восемьдесят пара.

– Дешёвка.

– Они удобные, это хорошая пляжная обувь. Носить можно, – говорю я, на мне точно такие же шлёпки.

– Так не ваши же деньги!

– Деньги отрядные. Именно поэтому мы и не будем ими разбрасываться.

– Паршивые они, эти шлёпки…

– Ладно, ладно… – успокаиваю детей, – а вот смотрите, что ещё.

– Что?

– Угадайте.

– Торт!

– Да нет же, ну… это… самая настоящая…

–.. самая настоящая фигня! – подсказывает Бельчиков, засовывая голову в дверь Голубятни.

– Самая настоящая кинокамера, – говорю я и демонстрирую покупку.

– А на фиг она нужна?

– Фильмы будем снимать.

– А что, артисты к нам придут?

– Зачем, мы сами будем играть в своём кино, – говорю я, заряжая камеру.

– Ништяк!

– Сами сценарий сочиним, режиссуру придумаем, и сами роли исполним. Здорово, да? – весело уже говорю я, стараясь не думать о раздрае, учинённом в Голубятне в моё отсутствие.

Тут дети мгновенно оживились.

– А точно, давайте снимем фильм «Огурец на ранчо дона Педроса»!

– Ой, лучше «Дикарёнок первый раз в метро», Ханурик на главную роль.

– Не, ребя, лучше «Мамочка – лучший друг сочинских бандитов»!

– Дурак, «Друг индейцев», и Гойкой Митичем буду я. – А кто заместо Мурлона Брандона?

– Огурец, он же у нас газеты читать умеет.

– Вот загнул!

– Из него такой шериф, как из меня…

Гогот.

– А кто будет Диком Харрисом?

– Жигалов.

– Не, Жигал вылитый Полу Макаров.

– Тогда мюзикл забацаем!

Вот они, «плоды просвещения». Что за каша у них в голове?

– Ну а мне роль дадите? – спрашиваю я.

– А пусть Ольга Николаевна будет Моникой Витти!

– Только пусть парик купит. – Лису пострижём.

– Точно, ребя, давно Лис не стригли. Я вздыхаю и говорю серьёзно:

– Да уж… Мне, если и играть в вашем кино, то разве что бабку ёжку на метле. Что это вы тут намусорили, а?

Беру веник, чтобы подмести в Голубятне.

Тут Бельчиков снова заглядывает и сообщает: – Айда. Бабы свалили!

– Айда! – командует Огурец, и они друг за дружкой, уже забыв обо мне, выбираются из Голубятни.

– Ну, куда же вы, поможете хоть порядок навести? – кричу я им вслед. – Всё тут мусором завалили!

Однако мой сердитый вопль остался без ответа. Выглядываю в окошко – из комнаты мальчиков, что внизу, в сарайчике, гуськом тоже, выходят девицы. Что там у них было? Тайная сходка?

– Давай поживее! – подаёт голос Лиса.

Мальчишки подтянулись, они о чём-то между собой пошептались и стайкой двинули на базу, а я принялась наводить порядок в разорённом помещении. В душе моей творилось нечто ужасное. Плохо было и то, что они так себя вели, и то, что кинокамера не произвела на них должного впечатления, и то, что наглость их не была уже бравадой – это было, увы, выражением их настоящего отношения ко мне.

Сердце моё вещало недоброе. Но что конкретно – я пока не смела даже догадываться. Грустно смотрела я на своё приобретение – кинокамера лежала на моей постели как-то сиротливо и теперь уже совершенно бессмысленно. Вот если бы мне в детстве дали такую замечательную игрушку!

Я бы стала снимать всё подряд – улицу, дом, бродячую собаку…

И людей. Самых разных. Злых, добрых, красивых и не очень…

Деловых и лоботрясов…

Ведь это всё – жизнь…

Подметая пол, я заметила, что мой чемодан стоит не на своём месте. Открыла и… обмираю – шмонали!!! У меня… шмонали! Проверяю бумажник – денег нет. Заглядываю в тумбочку – посылочный ящик пуст (хотела туда добавить ещё и персики), значит, нечего будет отправлять дочкам в лагерь. Так вот откуда столько скорлупы на полу! Ах вы! От волнения и возмущения я стала даже как будто заикаться.

Я вышла на воздух. Никого не видать. Иду к Татьяне Степановне – надо поговорить. Она, однако, первая начинает разговор – про моих питомцев.

– А вот когда уже шла к себе, – говорит она, – мне навстречу попался Бельчиков, от него за версту разит. Спрашиваю – где набрался?

– И что он?

– Говорит – в Голубятне. Так что вот… Вам не в плюс.

– Так и сказал?

– Ага. А вы ещё тут права качаете. Стыдно, – и замолчала.

– Какой-то странный разговор у нас получается, – сказала я огорчённо.

– О да, куда как приятнее весело болтать о том, о сём, слушать музычку, смеяться припадочным смехом и… не думать о завтрашнем дне…

– Это что – намёк?

– Да так…

И она поспешила замять разговор, ставший, похоже, и для неё неприятным.

Дела…

Незаметно к моему сердцу подкралась тоска. А это очень плохой предвестник.

Мчусь обратно, в Голубятню.

Натыкаюсь прямо у порога на знакомый бидончик. Поднимаю, смотрю – на донышке ещё что-то плещется…

Опять Валера заходил?

Ну, ты у меня уж точно узнаешь, почём фунт орехов…

Тут уже слова нашлись, самые разные. И – в достаточном количестве. Я разъярилась просто до бешенства. Убила бы гада!

Но сама-то, сама?!

Тоже хороша!

Зачем не спустила его с лестницы сразу?

Я готова изругать детей последними словами, но сильнее сволочи почему-то ничего не складывается.

Так, – не человек, клубок гневных эмоций, – ворвалась я опять в домик Татьяны Степановны.

– А что вы хотите? – сказала Татьяна Степановна, всё ещё дуясь на меня. – Я вам уже не раз советовала – никогда не лезьте не в свои дела. Хотя давать советы – не в моих правилах. Ведь дать совет, это значит – взять на себя ответственность за чужие поступки. И это напрягает. Так что пусть каждый живёт, как хочет или как может. И пусть каждый думает своей собственной головой. Нравится вам это или нет, но вы нарушили золотое правило. И это, конечно, имеет последствия. Так что последний вам мой совет – не суйте свой нос, куда не следует.

– Понятно…

– А если поняли, то успокойтесь, всё нормально. Пока, во всяком случае… Главное, помалкивайте. Не рассказывать же всей общественности про то, как вы детей напоили? Вот в них и проснулось худшее.

– Потрясающе. Я не могу…

– Ну, раз не можете, так может, сразу и заявленьице напишете?

– Постойте, я ничего не понимаю. Кто… кого напоил? Кто… должен уйти? Я?

– Да, давно пора уже. Вы напоили детей. И, замечу, не первый раз.

Я отчаянно трясу головой.

– Ничего не понимаю. Я напоила детей вином?

Она на меня смотрит так, как смотрят на глупого, однако весьма наглого ребёнка. Или на городского сумасшедшего.

– Ну не касторкой же.

– Как это?

– Не прикидывайтесь. Вы живёте в Голубятне?

– Я. Ну ич-что?

И тут только до меня дошёл смысл этого бреда в полном объеме.

Несусь на спасательную станцию. Ну, Валера, погоди!

Пинками надо бы запинать! Чтобы ноги переломал и дорогу напрочь забыл в нашу Голубятню… А я с ним канителюсь!

– Ольга Николаевна! – кричит Кира. – Трофа вас зовёт! Чтоб в момент!!

Трофа – это Хозяйка. У Тамары Трофимовны – через минуту.

– Немедленно собирайте собрание, – требует она. – Срочно!

– Господи, что ещё? – в ужасе спрашиваю я, уже и не надеясь в этой ситуации на спасение.

– Да они же в разнос пошли! Ещё чего доброго поджигать начнут!

– Что вы такое говорите?

Она явно не склонна вступать со мной в пространное обсуждение кризиса. Сухо отвечает:

– Есть информация.

– Они тут безобразничали, говорите? – всё же переспрашиваю я, смутно надеясь, что у меня глюки.

– Бедлам! Настоящий бедлам! Мы даже хотели милицию вызвать. Шофёр, спасибо ему, помог разогнать эту шайку. – Как… разогнать??! – Дедовским способом.

Такой сердитой Хозяйку я ещё не видела. Даже толстый слой её любимой жидкой пудры не мог скрыть бледности трясущихся от гнева щёк.

– Простите нас ради бога…

– Шофёру спасибо скажите. Он – добрейший человек, но и его допекли!

Значит, действительно светопреставление было… Шофёр, пожилой, приятного вида татарин, всегда был спокоен, сдержан и со всеми исключительно вежлив.

.. Уже когда я подписывала акт о расторжении договора, шофёр, войдя в кабинет по какому-то делу, заметив меня, сказал:

– Эх, ты, бедолага! Сердце у тебя неправильное. Не тех любишь.

Я почему-то заплакала. Наверное, от жалости к себе, но только не от обиды.

Он вышел вслед за мной, догнал, взял за локоть, снова на меня посмотрел пристально, с большой жалостью и сказал на смешанном – своём и русском – языке:

– Я – игелекле кеше… Я добрый. Не обижайся, слишком близко всё к сердцу принимаешь.

– Спасибо вам, но… – Он прижал свободную руку к сердцу с сказал искренне и с горячностью: Я желаю тебе добра… Понимаешь? Сезгэ изге телектэ калам! Никогда плохого слова… сугену сузе такому человеку, как ты, не скажу! Только твои дети… извини… урлау… они аш кашыгы украли, ложки из столовой, комеш кашык… серебро… понимаешь? Урлашу! Ты ещё малодая… яшь хатын… Сердце мягкое у тебя, йомшак йерэк… понимаешь? Вот что, а оно должно быть, как… это… мэрмэр.

– Мрамор?

– Да, мрамор, мэрмэр…

Нет, это уж точно слишком. Моих детей урлой, урками называть?! И сердце у меня серебряное… На золото не тянет. Нет, хватит! На этом дружбе народов конец.

– Я не обижаюсь, – сказала я честно и – вполне уже придя в себя. – Просто неприятно, когда тебе в нос твоими недостатками тычут.

Сама ведь все свои слабости знаю. Неужели всё от моего мягкосердечия? Но золото ведь тоже мягкий металл?! Значит, гордый сын степей считает, что сердце должно быть не золотым и не серебряным, а твердокаменным и холодным – как мрамор?!

Да толку что?

Я давно с горестью заметила, что отупение успешно началось и готово уже перейти в пиковую фазу. Если бы мне год назад сказали, что я могу так очерстветь, отупеть даже (однажды не смогла вспомнить, как зовут Баха – дети кроссворд разгадывали. А на каверзный вопрос по проверке IQ: «Назовите быстро поэта, фрукт и время года», бодро выдала: «Пушкин, яблоко и лето», попав тютелька в тютельку в 99,99 % – ную массу «серого вещества»), я бы никогда в это не поверила.

Я никогда не была злопамятной, во всяком случае, в былые времена за мной такого греха не водилось. А тут вдруг стала ловить себя на мысли, что: перебираю в памяти всякие дурацкие глупости – кто что сказал обо мне плохого, кто как посмотрел и прочее; и делаю это с упоением! Я становилась мнительной и подозрительной, и это – в дополнение к моей природной глупости.

Каков букет! Ужасное состояние, ужасное…

Мне уже не казалось, что я что-то сильно преувеличиваю: год назад это был совсем другой человек – и рядом, как говорится, не стояло… Возможно, виной всему усталость. Ужасная усталость, от которой просто не было спасения. Усталость заполняла меня всю, целиком. Без остатка… Мне не хотелось двигаться, не хотелось думать… Но ещё больше не хотелось, чтобы меня жалели. Это было бы очень противно. Я вообще не люблю, когда жалеют.

… Когда кто-то из местных жителей, сочувствуя мне, смотрел сострадательно, говорил что-то вроде «всякое бывает», я тут же впадала в уныние, такое угнетающее, что хоть плачь. Супершей тоже ведь не желала выгдлядеть, хотя иные меня в этом грехе, возможно, и подозревали. И это было не смешно.

Просто я хорошо уже понимала, печёнкой, наверное, чувствовала – делая важное дело, нельзя ни при каких обстоятельствах выглядеть жалко. Потому что сам факт жаления наносит урон идее не меньший, чем её попрание. Я твёрдо знала уже – надо учиться вязать себя морским узлом, если дело того требует. Хорошо бы ещё при этом окружающих поменьше мучить…

Глава 30. Эй, мужик, закурить не найдётся?

Собрание подходило к завершению, когда внезапно нависла реальная угроза рукопашной схватки. Утверждали список двадцатки «лучших». Сначала все орали:

– Меня! – Меня!!

– А я что, лысый? – А ты вааще молчи! – А девки в пролёте!

Гвалт стоял жуткий.

Драли глотки все – и мои воспитанники, и сотрудники базы. – Мы к вам со всей душой, а вы!? – А что вы тут все на нас тянете?! – Мы сироты, между прочим! – На полном государственном! Не обязаны батрачить!

Но база не сдаётся:

– Да хоть бы посуду за собой убирали, работнички! Натащите в комнату еды, а сожрать не можете! И тухнет под кроватями…

Зря старалась Тамара Трофимовна перекрыть общий ор. Все на взводе. Всем надо сказать своё слово. И никто не хочет слушать других. Очередь, конечно, никто не соблюдал. Тут к президиуму с большим трудом пробралась Татьяна Степановна – до сих пор она помалкивала, сидя в самой гуще ребятни. Кое-как утихомирились.

– У меня конкретное предложение. Применим тайное голосование.

– Лучше применить сторожевую собаку! – выкрикнул Огурец.

– Точно, кавказца, – вставил слово Бельчиков. – Кого не пожрёт, тот и останется.

Татьяна Степановна сделала вид, что не заметила этой выходки. Она продолжила:

– У меня вот тут списочки… Она пустила листочки по рядам.

– А что с ними делать? – выкрикнули из тусовки.

– Пусть каждый вычеркнет худших. Оставит надо только двадцать человек. А потом подведём итоги.

– А подписывать надо?

– Нет, не надо, это тайное голосование – списком.

.. Когда собрали вдвое сложенные листки, обнаружилось, что: каждый вычеркнул одну-единственную фамилию. Ни в одном списке вычеркнутые фамилии не повторялись, отличаясь ровно на одну фамилию. Это означало, что: каждый вычеркнул сам себя.

– Бунт на корабле, – сказала, подняв крутую бровь, Хозяйка.

– Так что же будем делать? – задала вопрос залу Татьяна Степановна?

– А нам по фигу! – дружно закричали наши воспитанники и толпой повалили из столовой, где и проходило собрание.

Остался, однако, президиум. И вот его постановлением из лагеря на грубое нарушение дисциплины исключали Кузю, Лису и Надюху – закопёрщиц дебоша. Поздно ночью дверь моей Голубятни резко распахнулась – от удара ногой отскочила хлипкая задвижка, жалобно звякнул об пол вырванный «с мясом» шпингалет. Я лежала на постели, вся полумёртвая от усталости, и едва уже не дремала. Вваливаются эти трое – исключённые сегодня из лагеря. Мои мальчишки спят крепко, хоть пляши – вряд ли проснутся.

– Ну что, поговорим-покурим? – предлагает мне «беломор» Надюха.

– Что вы! Здесь святые живут. Не пьют, не курят… – садясь на постель Медянки, говорит, оглаживая свои крутые формы, Лиса.

– Так за что нас выгнали? – спрашивает Кузя, глубоко затягиваясь и пуская сигаретный дым в потолок.

– Да, за что это, – поддакивает Лиса.

– Вот именно, – басит Надюха.

Я встаю, прохаживаюсь по комнате. Спокойно, спокойно…

– Девочки, вы, кажется, пьяные.

«Святая троица» разыгрывает возмущение:

– А что, нельзя уже?

– А вчера было можно.

– А что такого мы вам сделали?

Так они кричат и кричат, перебивая друг дружку. Рыжая чёлка Лисы прыгает от возмущения. Сама же Лиса сотрясается то ли от негодования, то ли от смеха.

Это уже становится похожим на какой-то дурдом…

– Спрашиваете – за что? А кто с Карамазами обокрал банкетный зал?

На эти мои слова они не сразу отвечают. Потом – с наглым укором:

– А вы могли бы заступиться. Вам же ведь и попадёт.

– Напились зачем?

– А что, только вам с Валерой угощаться?

– Да, и нам тоже иногда выпить хоцца.

– Раз с любовью никак.

– Ага, всех нормальных панацов распугала этими справками…

Я чувствовала, как начинает колоть под лопаткой, это опять сердце… Как неприятно делается в груди, не хватает дыхания… Села на стул, молчу. Девицы же, наоборот, пришли в неистовое движение, суетливо забегали по комнате… Стали возиться. Толкаясь не в шутку, с воплями падали на постели.

А те лежали мёртво – притворялись, что ли, спящими?

Но вот Кузя вспрыгнула на мою постель и стала бодро подскакивать на сетке до потолка. Моё присутствие, похоже, их ничуть не напрягало.

– Однако, – сказала я, стараясь быть построже, – прекрати, будь человеком. Мальчики спят, и я тоже устала. Да и хозяева спят, вы их разбудите, а им завтра рано на работу.

– А пусть все знают, какие у нас воспитатели! – говорит, очень зло, Кузя.

Надюха ржёт, тыча папиросой в голову Лисы.

– Сами пьют, а мы что – язвенники?

Она высовывается из окошка и громко кричит:

– Эй, мужик, закурить не найдётся? Чё, дрыхнешь что ли?

До глубокой ночи бесновались девицы, в деревне, наверное, тоже мало кому удалось уснуть.

Напившись «до синих чёртиков», они в сопровождении Карамазов, как безумные, носились от дома к дому, отчаянно стучали в окна, пугая людей дикими выкриками «падъё-ё-ём! который час?», «выпить дадите?», потом, утомившись, ходили по улицам, взявшись под руки, и пели блатные песни.

Концерт закончился хоровым исполнением шлягера пляжного сезона:

«Сегодня платье я взяла у Нади…»

При этом, как рассказывала медсестра, наблюдавшая это безобразие в окно, раскрепостившаяся Надюха, сняв рубашку и полностью оголив свой плоский торс, размахивала ею над головой, как настоящим знаменем свободы.

… А на следующий день, с утра, в деревню уже прибыла милицейская машина.

Крепко спящих после ночного дебоша девиц с трудом растолкали и, полусонных, под конвоем отправили на вокзал. Сопровождали их двое – Хозяйка и я. В машине наши девицы, уже вполне придя в себя, предприняли попытку взять реванш.

Боже, что только не изрыгали их «невинные» детские уста! Языки их работали, как молотилки. Состязание в остроумии длилось до самого вокзала.

Тамара Трофимовна, однако, их не перебивала, слушала со вниманием, и, мне даже казалось, с некоторым интересом. На обратном пути она мне сказала:

– Вот странное свойство человеческой души – знаешь ведь, что глупость, враньё, а всё равно слушаешь, и даже приятно…

Я промолчала.

– Приятно, говорю, гадости про других слушать, – сказала она, глядя мне в глаза пристально и как будто с насмешкой.

Я опять ничего не ответила – а что скажешь? Каждому – свои развлечения. Не мне её учить этике.

.. Когда поезд тронулся, Надюха, держась за поручень одной рукой, свесилась чуть не до насыпи.

Она кричала и вопила – посылая в мой адрес густым, сиплым баском проклятия (видно, с перепоя и недосыпу голос её страшно исказился).

– Свалишься, шальная! – дергал её за рубашку проводник.

– А может, я хочу, чтобы и эта – она кивнула в мою сторону – тоже небо в клеточку увидела!

И она смачно плюнула в мою сторону. Поезд ушёл, а я всё сидела на придорожной насыпи, ощущая невероятную пустоту – в душе, и тяжесть свинца – во всём своём теле.

Зачем всё так?! Хозяйка, взяв меня за плечи, слегка потормошила и сказала тихо, проникновенно, не свойственным ей тоном:

– Им никто уже не сможет помочь – увы, это их судьба.

Наверное, я слишком громко бормотала… Возможно, я схожу с ума.

Глава 31. А то тут поговаривают разное

Весь следующий день и следующую ночь продолжался «пугачёвский бунт».

– Дурное дело не хитрое, – сказала Ирина, открыв наконец рот для осуждения поведения наших деток.

Они, и, правда, сорганизовались очень быстро. На все мои расспросы – чего добиваются, дружно молчали. А когда я делала обход в вечернее время, Кира крикнула мне вслед из окна своего домика:

– Чего ищете? Чем дальше в лес, тем толще партизаны!

– Ходят тут всякие…

– А потом ложки пропадают!

И – смех. Это, стало быть, я уже – «всякие»?! Приехали. Пора, похоже, распрягать… Ни о какой систематической работе теперь и речи не было. Единственный постоянный работник – Пучок, трудится как заведённый. Он и в школе такой же – учился один из всех ещё до начала нашей просвещенческой «страды».

«Шизик», – говорила о Пучке Татьяна Степановна. Да, действительно, надо было быть «шизиком», чтобы продолжать работать в этих условиях. Анархический раздрай продолжал набирать обороты. Даже Огурец, Ханурик и Жигалов Игорь, мои самые надёжные помощники, мой последний оплот, и те от рук отбились до такой степени, что привлечь их к уборке своей же постели было задачей категорически невыполнимой. Ирочка переживала всё это болезненно. Рушился, ко всему прочему, отдых с детьми. Первый выезд на море – и вот тебе… Кроме того, у неё была устойчивая репутация «контабельной» бесконфликтной учительницы. А тут случился явный конфуз. Она была хорошей мамой, не в пример мне. И ей было вдвойне неприятно, что всё это происходит на глазах её собственных чудесных детей.

Дети её были прекрасно воспитаны и безупречно вежливы – мальчик пяти лет всегда пропускал дам вперед, не садился, если рядом стояла женщина, всегда говорил «здравствуйте, имярек», «спасибо» и «пожалуйста»… И вот попала эта чудесная семья, как кур в ощип, в этот кошмарный дурдом…

О решении Хозяйки оставить на базе с детьми только меня Ирине было уже известно. И она потихоньку уже начала собираться. Рядом с ней суетилась надувшаяся медсестричка – ей тоже завтра предстояло ехать обратно в Москву. И только Татьяна Степановна держалась как ни в чём не бывало. Уверенно и с сознанием дела, а также – собственной незаменимости она наряжалась что ни день, то в новый сарафан, поражая отдыхающих и персонал экстравагантностью покроя «от Зайцева». (Я пыталась ей намекать, что «от» – это французское слова «высокая» и, соответственно, в контексте моды, озаначает всего лишь «высокая мода», а не от кого-то. «Это просто «высокая мода»? – переспросила она разочарованно. Значит, «от Зайцева» – не означает, что сам Зайцев прислал?»

– Не означает.

Кажется, она мне не очень поверила, продолжая лапшу на уши вешать, что это «сам Зайцев прислал» сарафан…) Однако сшиты все эти сарафаны были из яркого ситца – спасибо некой мадам и международному конгрессу. Значит, всё-таки на неё можно положительно влиять?

Как и в первые дни, она регулярно, по часам, ходила на пляж, прихватив в собой корзинку фруктов; когда ей надо было, уезжала тотчас на целый день в Сочи, а вечером просиживала часами у телефона, поджидая звонки по междугородке. На все мои терзания она смотрела мудро – дело, мол, житейское, вполне заурядное, со всяким бывает.

– А что вы хотели? – повторяла она свой излюбленный рефрен. – Настоящий авторитет зарабатывается годами.

О том, что ещё совсем недавно мы были как бы приятельницами, чтобы не сказать – «лучшими подругами», и я ей простодушно поверяла все свои сомнения, она, похоже, забыла. Теперь уже это была весьма строгая моя начальница – лично для меня, знающая наперёд чёткие ответы на всевозможные трудные вопросы.

– Вы меня поняли? – уточнила она, глядя на моё недовольное лицо. – Годами! И потом: нужен ли вообще тот авторитет, к которому вы стремились?

– Я не уверена…

– Минуточку, – она подняла палец вверх, – Не на том вы их хотите подцепить, понимаете? Не на том!

– Я же хочу…

– Постойте, я ещё не всё сказала, – мгновенно меняя тон и весело стрельнув глазами в перламутровых тенях, снова прервала она меня. – Между нами, девочками, говоря, все они ублюдки. И вы это уже, конечно, сами поняли.

– Что?!

– Да, у-блюд-ки!

– Хватит уже!

– А что хватит? Что есть, то есть. Ну, и адреналин, опять же, в кровь хлестнул, как говорят медики. – Вдоволь насладившись произведённым эффектом, она продолжила: – И нечего кривить рот, будто вам туда микстуру налили… Вам мало? Они ещё добавят. И не сомневайтесь.

– Я хочу сказать, что эти дети не всегда отдают себе отчёт в том, что они делают… – всё-таки успела вставить реплику я.

– А, бросьте. Всех их надо по колониям распихать – и чем раньше, тем лучше. А вообще, и с ними ладить можно. Если с колонией пока не получается.

– Ладить? Это как?

– Легко.

– Как вы с Фроськой ладили?

– А что – «с Фроськой»? – слегка напряглась она.

– А вот это что?

Я указала на элегантные часики на руке моей ретивой начальницы.

– Ничего. Часы, а что это ещё может быть…

– Именно! Прямиком с часового завода. И Фросик вам их «подарила»?

– Ну, знаете ли… Она сказала, что тогда как бы партию списали…

– Списали?!

– Ну да, брак.

– Списали прямо как бы к Фросику в карман?

– О подарках не принято спрашивать.

– А я бы поинтересовалась, на вашем месте.

– Давайте-ка будем каждый на своём месте, – сказала Татьяна Степановна, резко прервав меня.

Я так и осталась с открытым ртом и застрявшими в нём аргументами, а она уже бодро шагала к морю, и открытая по моде «от Зайцева» до четвёртого позвонка спина её немодно выражала «высокое возмущение».

Глава 32. Ну, ведь ждут же вас!

Вот уже вторые сутки активно бодрствую. Всё это время в диком напряжении – сна ни в одном глазу. Лежу ночью, хочу уснуть, а напрасно – мысли в голове агрессивной толпой без устали всё митингуют и митингуют… Не помогало даже классическое – «считать до трёх». Так и считала до шести – пока не зазвонит будильник.

Настроение у всех аховое. Однако жизнь продолжается. Закончиться она может только одним способом – я напишу заявление под диктовку Татьяны Степановны, куплю билет на поезд, скажу всем последнее «прости» и уеду в Москву. Но я этого не сделаю даже под страхом купания в одной лоханке со спрутом.

Рутина, рутина…

Билеты, купленные для «москвичей», сданы в кассу. Все ходят мрачные, чего-то выжидают. И тут подступил день отрядных именин – будет традиционный «огонёк» и поздравления всех родившихся в этом месяце. Не отменяю мероприятие, хотя в отряде положение такое, что веселиться вряд ли искренне получится. Но я упорно иду своей тропой, хотя азартных зрителей на обочинах становится всё больше, я это с прискорбием наблюдаю.

К десяти утра испечён торт – воздушный, благоухающий и – абсолютно гулливеровских размеров, заказывали в кондитерской Лао. Поставили его на большом столе в банкетном зале. Праздник начнётся в пять. После обеда вбегает в мою Голубятню, весь «в мыле», Огурец – нет, не вбегает, он просто нагло врывается! Без стука и «разрешите» – и сразу орёт:

– А хотите загадку?

– Ну что ещё? – говорю недовольно, однако стараюсь быть корректной.

– Дано: сегодня отрядные именины, привезли торт, вотта-а-а-акой! Ловите?

– Поймала. И что?

– Так вот. Кто-то залез в банкетный зал и…

– Говори же – что, подъели уже? Вот нетерпение!

Я в бешенстве.

– Не-а, не угадали.

– Ачто… ещё?

– Думайте.

– Торт… испорченный оказался? Кто-то отравился?

– Опять нет.

– Ну, говори уже, хватит дурака валять, – теряю терпение я. – На пол уронили? Или что?

– Кто-то по торту… потоптался.

– Как это?

– Ну так, прямо во вьетнамках.

– Что?!

– Ага. Топ-топ, топает малыш…

– Кошмар какой-то…

– Хорошо ещё, что не слопал, пока топал.

– Торт съели? – временно обрадовалась я – это всё же лучше, чем то, что предлагает мне для окончательного разрыва сердца и сумасхождения Огурец.

Но нет, радость преждевременная и – совершенно напрасная. Действительность по-прежнему беспощадна.

– Не съели, а сели. Уши надо чистить перед едой, вот что, – натужно острит Огурец.

– И что? – тупо спрашиваю я.

– А то. Вопрос такой: можно, чтобы второй торт привезли?

– Обойдётесь, – рычу я.

– Ас чем дети чай пить будут?

– С таком.

– Это неукусно.

Ну, голубчики, баста. Я и сама шутить люблю, но не до такой же степени. Похоже, вошли во вкус. Это уже беспредел. Говорю Огурцу:

– Передай всем – жду в четыре под тентом, у столовой.

– А это обязательно?

– Быть всем. И чтоб без опозданий. Будем разбираться.

– А обратно соберем, больно не будет?

– Как получится.

Итак, кризис, как запущенный фурункул, уже, похоже, перезрел. Единственно уместна «хирургия». Адреналин, говорите, в кровь хлестнул? Ладно, разберёмся. Перед таким ответственным мероприятием надо привести себя, по возможности, в форму. Если сейчас же решительно не переломить ситуацию, начнётся коллективная «гангрена», и жара нам в этом поможет. «Ампутировать» придётся пол отряда.

Однако, нервишки – просто никуда! Руки дрожат – вот вам и тремор в подарок. Левое веко дергается. Общий вид – ужасный. Полезла в аптечку – никаких успокоительных! Пошла к медсестве, говорю – замучила бессонница, она говорит вяло:

– Ничего нет.

– Совсем ничего? Копается в ящичке.

– Есть вот седуксен.

И насыпала в пустую спичечную коробку таблеток. Было уже два часа дня. Хотя бы полчасика поспать! Силы вернулись бы ко мне, и я, возможно, смогу разрулить, наконец, эту ситуацию. Но только немного поспать… Вот всё, что мне сейчас нужно. Полчаса сна. Заглотнула таблетку и прилегла на постель, как была, в одежде. На всякий случай, завела будильник. Вдруг с недосыпу захраплю до вечера? Лежу на левом боку и чувствую, как противно колотится сердце. Прямо где-то в горле.

Пролежала вполне бессмысленно минут пятнадцать – никакого эффекта! Проглотила ещё одну таблетку. И ещё две… Ну и где этот сон?

Хоть бы чуток вздремнуть!

Желание сна стало просто неистовым. Или немедленно уснуть, или – лопнет голова и мозги наружу вытекут, сердце выскочит из груди… Но, как назло, мозгу моему спать, похоже, совсем расхотелось.

А в голове – звон (ладно бы, колокольный, а то, как противные голодные комарихи, звенит…). В ушах вата, на душе – сплошная ноябрьская слякоть.

Это что же – финиш?

Как, однако, всё это скучно.

Мои сногсшибательные гуманистические начинания претерпели ужасное перерождение и закончились, или – к тому идёт, полным крахом.

Позор!

Блистательный провал моей стремительной педагогической карьеры! Всё, чему я их целый год учила, забылось, выветрилось из головы морским свежачком при первых же серьёзных трудностях. Все мои назидания и поучения для них не иначе как кошкин чих.

Дура я, дура! И стоило оно того? А может, они правы? Людмила Семёновна, Татьяна Степановна… Ну и Хозяйка тоже – как же без неё? Они умные, умнее меня, опытнее. Жизнь знают лучше опять же… А у меня дурь в голосе – фантазии… идеи… принципы…

Ну пусть. Так что же мне, такой «хорошей», в этой ситуации делать? Неужели объявлять войну детям?

Нет, нет, и нет…

Только бы не дойти до полного озверения. Не опуститься до банальной ненависти… Они дурачки… мои детки-конфетки… Глупёночки… А может, их подучили? Абсурд… Полный абсурд…

Мы не имеем права ненавидеть друг друга!

Конечно, я тоже не права – так орать на детей! Никогда раньше такого со мной не случалось. Что же произошло теперь? Но что-то надо делать, срочно что-то делать… Но – что?

Откуда-то издалека донёсся Огуречный истошный вопль – Огурца, похоже, мордуют, и крепко… Драка, что ли?

И всё из-за моей беспримерной глупости… А ведь хотела из них пай-деток сотворить! Так возомнить о себе?! Было, было! Чего скрывать правду-матушку? Её ведь не скроешь, в яму не зароешь…

Опять орут.

Разнять…

Пойти разнять немедленно…

Но вот всё вроде стихло…

Только что это со мной творится? Я теряю контроль над своим телом… А как хорошо искупаться бы сейчас… Но руки-ноги меня не слушаются…

Опять вопит Огурец – «рассол» давят. Или мне это уже кажется?

Вопит где-то наверху…

Делаю усилие над собой, но тщетно – хочу встать и не могу. На часах уже скоро три. Полный скандал.

А ведь хотела вздремнуть на полчасика, думала – вот посплю немного и сразу бодренькой стану, весёлой, и засияю как новенькая пятицентовая монетка, так обычно острит Огурец…

Интересно, ему уже все патлы повыдергали, или хоть что-то ещё осталось?

Дети…

Ау!

Всё будет хорошо, всё будет хорошо…

Но поспать бы… Минуту хотя бы, две…

Ещё одну таблетку… и.

Приглушённо звенит ехидный будильник, но мне уже не до него…

Голубятня раскалена до предела – здесь сейчас как в печке. Ни ветерочка, ни сквознячка! Жёсткие солнечные лучи словно пробивюет щели в дощатой стене. Между стропилами и коньком на обширной блестящей паутиновой вуали застыл жирный кошмарный крестовик. Это зачем?

Господи, где веник?

…В детстве, бывая летом в деревне, я часто забегала в секретный дедушкин сарай, где валялось много интересных и прекрасных, но, по случайности или нарочно, выброшенных из жизни вещей. На полу среди вкусно пахнущих свежих стружек, щепок и кусочков жести можно было ненароком найти какое-нибудь сокровище – медную проволоку, старые часы-ходики с кукушкой или даже точёную на станке деревянную куклу-матрёшку, почему-то забракованную строгой дедушкиной рукой.

Или, к примеру, дрожа от восторга при виде чудесной находки, откопать старинный нож: с большой рукоятью из чёрной кости и таинственными зазубринами на лезвии…

Конечно же, он часто бывал в деле и принадлежал диким разбойникам из таинственной орды!

(Бабушка, когда ругала внуков за шум, говорила сердито:

«Ишь, орда разгалделась!»

Или: «Что носитесь, как орда?»

Из тонких длинных стружек можно было что-либо сплести, и никогда не знаешь заранее, что именно получится – корзиночка, чучелка или птичье гнездо.

На стенке сарая, на большом ржавом гвозде висела старая подкова – на счастье.

Туда, в тот волшебный сарай, солнечный свет попадал тоже через узкие длинные щели…

Но только там не было так ужасно, изнурительно жарко…

Вокруг установилась затхлая, мертвенная тишина. Но вот она прервана живым напористым звуком:

– Ольга Николавна!.. Ждут же вас!.. Вы что?…Ой… Аааааа!

Голос Киры доносится откуда-то из Турции… А может, даже из Ливана…

Сейчас, сейчас, дорогая, я встану и приду к вам, под тент, выждите…

Ждите ответа… Только вот встану и приду…

Но мой онемевший язык не хочет больше мне повиноваться, и глаза уже ничего не видят, веки – свинец…

.. Тёплая, ласковая вода плещется у самых моих ног. Я спешу заплыть подальше и ныряю в прохладную глубину… Ледяная вода обступает меня со всех сторон, заполняет меня целиком, лезет в нос, глаза, уши… Я хочу выплыть наверх, отчаянно машу руками, но вода плотная, упругая, мешает мне взлететь наверх… Уже и в лёгких больно… Совершенно нечем дышать… Вокруг одна мутно-зелёная вода… Из последних сил я делаю рывок и… выплываю наверх… В ужасе смотрю по сторонам… И вижу – рядом голова Татьяны Степановны… У неё кривой костистый нос и мятое, как после большого ночного бдения, лицо в бородавках… Она говорит сипло и тихо:

«Извини, у тебя был такой несчастный вид, что мне трудно было смотреть… И вот я решила тебя немножко макнуть…»

Она кладёт свою руку на мою голову и снова толкает меня под воду… Я вырываюсь и кусаю её руку. Она тихонько взвизгнула, и тут же исчезает… Вокруг одни медузы…

Светло-лиловые и голубые медузы нежно щекочут мои стопы, злодейки весёлые да игривые… А говорят, жгутся… Любят, однако, напраслину возводить…

И что за народ у нас такой особенный?

А вот совсем уже здоровенная, просто монстр какой-то… плывёт на меня…

Это настоящий остров!

А посередине – пальма… в огромных лопухах… Я выбираюсь на сушу и лежу на горячем песке. На мне серая власяница и тяжёлое, словно чугунное, колье. Хочу в тень. Вот теперь всё хорошо, совсем уже хорошо…

– Капельницу не снимать.

– Анализ крови вот…

– Повторить через час.

– Внутрь ничего, будем стимулировать рвоту.

– Венозную тоже брать?

– Два раза в сутки.

– Она, кажется, проснулась…

– Рано ещё.

– Веки дрожат. Проснулась уже…

– Ольга, вы меня слышите?

Еле-еле приоткрываю глаза – ба! Знакомые всё аппараты… Такой прибор видела у Ханурика в реанимации. Действительно, приехали. С чем себя и поздравляем. Так что это было?

– Ну, как вы?

Низко надо мной склоняется женщина в белом халате. Лицо приятное, не злое. И это – тоже весьма приятно.

Говорю:

– Голова болит.

– Очень? – спрашивает врач сухо, по-деловому, без всякого сочувствия.

– Лучше бы отвалилась.

– Придётся терпеть, – безжалостно говорит она. – Никаких анальгетиков я вам сейчас назначить не могу. В ближайшие шесть месяцев вообще советую воздерживаться от каких-либо лекарств вообще.

– А что так сурово?

– Может проявиться побочное действие.

– Это настораживает.

– А вы хотели…

– Что со мной?

– Жить будете.

– Уже радует. А ещё?

– Потом обсудим. Ладно?

Она мило улыбнулась, но глаза её смотрели строго и серьёзно.

Через три дня меня перевели в отдельную палаточку – малюсенький закуток без окон, зато со стеклянной перегородкой вместо стены.

– А к вам гости, – заглядывает ко мне кто-то из персонала.

– Пусть заходят.

Она делает страшные глаза и говорит:

– Только ненадолго. Запрещено пока. Не подведёте?

– Ни за что.

Интересно, кто из детей обо мне первый вспомнил?

Однако не угадала – входит наша детдомовская медсестра.

– Ой, как тут интересно, – вертит во все стороны головой она. – Ты здесь совсем без никого? Просто люкс. И я бы так отдохнуть не отказалась… Вот тебе тут передача – Хозяйка посылает. Полкурицы и килограмм персиков. Вкусные! Ты ешь, ешь, не стесняйся. Мы ещё привезём. Или ты что-то другое хочешь?

Она суетится, немного нервничает и всё время говорит. Я отвечаю:

– Зачем мне это? Всё равно скоро выйду. Она снова напряглась.

– Не спеши, отлёживайся вволю, здесь неплохо.

– Да, здесь хорошо.

– И не жарко. Вентиляция вон крутится.

– Да, всё хорошо, правда.

– Врач сказал, что ещё неделю здесь проторчишь, а потом переведут…

Тут она вдруг замолчала.

– Куда… переведут? – спрашиваю.

– Ой, ну врачи тебе сами скажут. Я только с чьих-то слов про всё это знаю…

– Про что знаешь?

Меня настораживает смутное выражение её, словно беглых, фальшивых каких-то, прозрачных глаз – она старается не смотреть на меня прямо, и говорит необычно, всё время как будто юлит.

– Ой, да ничего я не знаю.

– Но ты же сказала!

– Я ничего не говорила. Вечно ты выдумываешь!

– Ладно. Тогда привези мне, пожалуйста, бельё. Жёлтый пакет в чемодане. А чемодан под кроватью. И ещё два томика Лермонтова – в моей тумбочке две такие синие книжечки. Небольшие такие… Ну, ты найдёшь. И ещё «Дневник Печорина».

– Это книга?

– Нет, не книга, это самоделка. Просто отдельно сшиты листы из книги.

– Так его уже нет.

– Кого… нет?

– Твоего Печорина.

– Куда же он подевался, а?

– Утопили.

– Я не прошу тебя пересказывать сюжет, где моя книжка? – уже сержусь я.

– Я ж говорю – утопили.

– Кто утопил?

– Пацаны утопили.

– Как это?

– А в тот как раз день, когда ты и… фигакнулась. Я зашла в Голубятню – прибрать, а там Мамочка вовсю шурует. Спрашиваю – что ищешь. Он говорит – книжку.

– И ты не погнала его?

– Откуда я знаю, может, ты сама и разрешила. Я же не могу вмешиваться в воспитательный процесс. У меня другие функции.

– И что дальше?

– А дальше вот что, если ты про Печорина. Сижу я на пляже…

– И тут он плывёт. Хватит уже размазню разводить, говори конкретно – где книжка? Или я подумаю, что ты что-то скрываешь, – говорю со смешком.

– Ладно, конкретно идут Мамочка, Огурец и Ханурик. И Ханурик у Мамочки спрашивает: «Интересная книжка?»

– И ты сразу поняла, что это о Печорине.

– Нет, Мамочка Печорина в руке несёт.

– Тогда ладно.

– Прохладно…

– Ну, так что? Говори же!

Я уже начинаю терять терпение.

– Мамочка молчит, а говорит Огурец, он же умный, газеты читает. Вот он и говорит: «А это как мужики с бабами на курорте гуляли». Тут Ханурик сразу книжку у Мамочки хвать из рук и побежал. Мамочка за ним. Кричит – это Оль Николаевны. А Ханурик орёт: «Брехня, это ты в библиотеке спёр!» И в море кинул, потому что Мамочка его уже почти поймал. Пока они дрались, Печорин и утонул. Он же плавать не умеет.

Медсестра засмеялась, а я разозлилась ещё больше.

– Кто плавать не умеет?

– А твой Печорин. Он же без обложки, бумага тонкая, сразу намокла, и…

Фу ты! А то меня аж оторопь взяла – такие глубины литературных познаний…

Она что-то искала в сумке, нашла, наконец, поставила на тумбочку.

– Вот ещё банка шпрот. Хочешь?

– Нет, спасибо. Я сейчас вообще мало ем. Почти ничего не ем.

– И ты туда же. А то уже мода такая пошла – от солнышка трофировать.

– Да ты что? – засмеялась я.

– Я серьёзно.

– И я серьёзно.

– В журнале читала, что человек может вообще не есть, только всё время, как трава, на солнце должен находиться.

– К чему бы это?

– Думаю, что к большому голоду. Моральная подготовка идёт. Нам в медучилище говорили…

– Вы не устали? – спрашивает из-за перегородки дежурный врач.

Медсестричка суетится.

– Ладно, времени мало, сейчас меня отсюда попросят. С едой разобрались, давай, рассказывай, только со всеми подробностями, что с тобой и как. А как Трофа спросит, что я тогда скажу?

– Голова всё время болит.

Она нетерпеливо махнула рукой.

– Это от глупости. Потому что о глупостях много думаешь, – быстро исправилась она. – Не переживай, скоро пройдёт. Жара уже меньше.

– Врач говорит, это надолго.

– Жара?

– Голова.

– Правда? Это проблема. Отчего это? Она с опаской посмотрела на меня.

– Откуда я знаю.

Она помолчала, задумчиво глядя на стеклянную перегородку, потом сказала:

– А знаешь, как мы тогда перепугались! Кирка бежит, глаза на лбу, орёт, как ненормальная: «Ольга Николаевна кончается!»

– С ума сошла.

– Это ещё вопрос – кто сошёл. Так подкузьмила! Следователь приезжал…

– И что Кира?

– А ничего. Мы побежали к тебе. В чувство хотим привести, трясём как грушу, а ты – ничего. Знай себе, спишь. А как проверить? Никакой реакции. Смотрю – на полу таблетки валяются. Я быстро всё собрала, никто и не заметил…

Тут она замолчала и снова посмотрела на стеклянную перегородку.

Потом шёпотом добавила:

– Только Оль, я тебя очень прошу, скажи, что их с собой привезла.

– Кого – их?

– Таблетки эти… Скажи, что всегда на ночь пьёшь… Ладно?

– На ночь я молоко пью. А снотворное вообще первый раз в жизни вижу, поняла? Не то что пить на ночь. Кстати, что это было, ты не помнишь? Врач сказала, что это не седуксен.

Она глубоко вздохнула и закатила глаза.

– О том и речь. Оль, это специальные таблетки для Ханурика и Жигала.

– Что?

Я села на постели. Меня уже колотила мелкая дрожь.

– Что-то вроде… эээ мединал… веронал… барболин…

– Барболин это один из организаторов Третьего Интернационала… Не морочь голову, говори как есть.

– Короче… короче… вроде барбитураты какие-то. Это дирюга дала. Оль, ну я тебя прошу. Скажи, что это твои таблетки.

– А в чём дело, собственно говоря? – немало удивилась я.

Медсестричка снова тягостно вздохнула.

– Ну, это же нелегально всё, Людмилка дала бутылочку с пилюлями, сказала им давать два раза в день вместо витаминок. И записывать симптомы.

– Зачем?

– Это испытания новых препаратов. Подавляют что-то.

– Испытания? На моих детях? Я вас убью!

Я вскочила и схватила её за рукав. Она стала вырываться.

– Отстань, отстань же… Ну!.. А что, не знала? На детдомовцах всегда что-нибудь испытывают. Так скажешь? Или я сама скажу. Тебя всё равно на учёт поставят. Вон на людей кидаешься. А меня зачем же топить? – закончила она жалобно.

Я с трудом сдержалась, чтобы немедленно не выгнать её вон.

– Меня? На учёт?! С какой такой пьяной радости? Я никого пока не убила, хотя иногда очень хочется.

Я отпустила её руку и, совершенно обессиленная, снова легла на постель. Ну и делишки! Медсестричка приободрилась. Поправив одежду и растрепавшуюся причёску, она сказала уже довольно бойко:

– Ты, правда, странная. Это все говорят. Ирина тоже вот говорит… И тут ещё это отравление… Суицид как-никак.

– Круто.

Такой оборот дел мне совсем не понравился.

– Круто, и ещё как! – с энтузиазмом поддержала меня она.

– Ну, хорошо. Я поняла. Давай колись дальше.

– А дальше… Я смотрю – на столе листки какие-то лежат, твоими каракулями исчириканы. Пока Трофа с тобой возилась, откачивала, я прочла кое-как.

– Кто за «скорой» бегал?

– Огурец. От Хозяйки хотели по прямому вызвать, да на линии какие-то повреждение было. Так он в Лао с шофером и полетел.

– Серьёзно всё как-то получается…

– А ты думала. Знаешь, эта Трофа какая-то странная.

– А что так?

– Пока ждали «скорую», так она сама с тобой это… первую помощь, короче, оказала. Конечно, кому охота – ЧП в разгар сезона, но всё-таки… Такая дама представительная. Руки в кольцах, вся из себя… И надо же. Не побрезговала!

Я молчала, со стыдом и ужасом представляя себе эту картину. Медсестричка вертела на пальце маленький ключик. В уме её, вполне вероятно, в это время вертелись пикантные подробности того ужасного вечера.

– Ладно, – сказала я. – Хватит об этом. Про отряд рассказывай. Как вы, как дети – без меня справляетесь?

Она оживилась.

– Нормалёк.

– Но дети… как?

– А что с ними станет? Бегают себе целый день, но есть приходят все, я их пересчитываю. В столовой встречаемся четыре раза. Полдник в обед отдают. Да, вот ещё что… На Голубятню твою замок теперь повесили. И никто там больше не живёт.

– А Беев?

– Беев у этих…

– Мачивариани?

– У них самых, Вариани, точно. Я точно знаю. У них ещё целое стадо крыс.

– Каких крыс? Что ты несёшь?

– Во дворе плавают, в болоте!

– Это нутрии.

– Ну да, точно, нутрии. Как только такую мерзость люди в руки берут? А шкурки на воротнике хорошо смотрятся. Хочешь, можно договориться. Они нам дешевле уступят. Пришлют осенью. Я уже согласилась. Хочу серебристых этих… крыс.

– Нутрий.

– Шкурок на шубку. Только деньги просят заранее. По полтиннику за штуку. Как ты думаешь, не обманут?

– Почём я знаю?

Она, ещё немного пощебетав, наскоро попрощалась и упорхнула, оставив приятный запах моей «белой сирени» и ворох нерассказанных новостей и сплетен. О том, как отряд – толком ни слова. Но, похоже, все дети, кроме «бешеной троицы», пока ещё там. Ну, что ж, это совсем неплохо.

.. Тогда, в больнице, у меня внезапно, впервые в моей жизни, образовалось много свободного времени. И, поскольку режим не оставлял выбора, я всецело предалась конструктивным размышлениям – о мере собственной глупости. Пора уже, наконец, их, мои милые «особенности», по возможности, систематизировать и поставить на строгий учёт, пока они меня самую на учёт куда-нибудь не поставили. Возможно, кое-что пойдёт и в утиль.

Имидж «записной идиотки» мне вообще никогда не казался ни безобидным, ни привлекательным настолько, чтобы и дальше попустительствовать его процветанию и укреплению за счёт моей личной глупости. Ещё и ещё раз просеивались сквозь сито памяти события того рокового дня.

Сверхусталость?

Да.

Но ведь это бывало и раньше. Приходилось не спать по двое, а то и по трое суток, и не раз. И делать при этом свою работу. Да что там – не спать! А когда родилась вторая дочь, и диплом повис? И ничего – всё успевала и не зверела, аки тигра из тайги.

Тогда что ещё? Старость? Вроде – нет. На улице иногда «девочкой» называют – до «тёти» даже не дослужилась. Никаких поблажек на этот счёт вообще не предусмотрено – собственные дети школу пока не окончили.

Дальше.

Отсутствие поддержки со стороны коллег? Пожалуй, и это.

Но ведь и раньше так же было. Кто-кто, а я-то хорошо знаю, что такое – отчуждение. Так стоит ли из-за этого копья ломать? Или – непослушание детей? Конечно, это нервирует. И ещё как!

Но!

Разве для меня и это внове? Давно ли мои воспитанники стали справедливо называться коллективом? А не сборищем разнузданных хануриков, лис, мочалок…

Тогда что? Что?

И тут мне открылось.

Открылось – как озарение!

Все мои положительные качества – доброта, умение войти в положение терпящего бедствие, всё то, чем я всегда безмерно гордилась, за что так себя уважала, считая уже эти качества своей натурой, фундаментом характера, – вдруг всё это… лада… так, кажется, и было… теперь я понимаю… – весь этот багаж исчез напрочь, растаял как призрак, растворился бесследно в накалённой атмосфере неукротимо назревавшего бунта. И осталось одно только уязвлённое самолюбие. Огромное, болящее эго…

Вот это-то и было первопричиной дикого срыва.

Какое право имели они, эти наглые дети, быть такими… такими неблагодарными, недальновидными, неумными – после всего, что было? ведь целый год я над ними вилась и билась, как орлица вьётся над орлёнком, чтобы научить их видеть мир открытыми глазами! И что они сделали со мной, с нашим отрядом? Или так скоро ослепила их щедрость южного солнца?

Я расхохоталась – дико, неуёмно.

Так вот в чём секрет!

И подумалось мне тогда с большим облегчением: какая всё же скотина – человек!

Считает себя полубогом, думает, что лишён тщеславия, честолюбивых побуждений – и свято верит себе!

О, глупый льстец!

Самозабвенный, бесстыжий эгоист и лгун!

Готовый увешать себя орденами бескорыстия и медалями благотворительности – и всё это для того лишь, чтобы умаслить своё немыслимое, ненасытное, огромное «эго»…

Теперь мне заметно полегчало, голова перестала болеть, в моих жилах опять полыхало пламя энтузиазма.

Горы «шлака» были благополучно утилизованы и отправлены на свалку.

Вспоминался первый педагогический совет в сентябре…

… Да, так оно и было.

Чем больше дети слушались меня, тем наглее они вели себя с другими воспитателями. А ведь среди этих взрослых были и добрее и лучше меня. Была Надежда Ивановна, воспитательница первого класса, была, конечно, страстотерпица Нора… Да и Матрона, если на время забыть о её «бронзоватости», тоже ведь не баклуши била – двадцать лет отдала детскому дому. И все они, конечно, так же, как и я, урывали из своего тощего бюджета, чтобы хоть как-то порадовать детей «сверх штата». шумных «огоньков» и «пресс-центров»…

Терпеливо и тихо творили они своё большое, огромное дело, платя за каждый прожитый день своими силами, здоровьем, отданной по крупицам жизнью.

А что я?

Примчалась, всё вверх дном в одночасье перевернула – и… под занавес куплет?!

Хохот мой вывел из послеобеденного оцепенения обитателей соседней клетушки – их там, кажется, двое.

Одна громко спрашивает, заглядывая ко мне и вытаскивая бируши из ушей:

– Совсем чокнулась? Больная? И крутит пальцем у виска.

– Как раз наоборот, – радостно отвечаю я.

– А чего тогда шумишь?

– У меня сеанс самоочищения. А вы мне помешали. Ну, народ… товарищи волки… Вас я презираю.

Однако ни не поняли и послали за врачом. Вот уже действительно психи! Врач пришла тут же. Мягкий, с лёгкой укоризной взгляд, в голосе – напряжённые интонации. Одним словом – профессионал.

– Что у вас? – вежливо и ласково спрашивает она.

– Ничего, – радостно отвечаю я.

– Ольга!

–..Да.

После неловкой паузы:

– Вас не преследуют… видения?

– Меня?

Я вздохнула.

– Нет. А жаль…

– Почему?

– Было бы как в театре.

– Любите театр?

– Очень.

– Хотели быть актрисой?

– Боже сохрани.

– Я серьёзно.

– Женой швейцара.

– Швейцары в ресторане.

– Точно… Оййййй… Всё перепутала….

Она уже теряет терпение и говорит несколько осердясь:

– Будете продолжать в том же духе?

– Как получится. Не знаю точно.

– Тогда я вас точно пошлю к психиатру.

Но мне уже ничто не могло испортить настроение – я знала истину.

– Лучше бы вы меня послали к чёрту! Вон отсюда! Ну что я здесь лежу без всякого толку? Мне работать надо.

– Нет, я всё-таки пошлю вас к психиатру.

– Может не стоит.

– Ну почему же?

– Не думаю, что ему интересно будет беседовать со мной.

– Хорошо, тогда скажите, почему вдруг… так развеселились?

– Простите, я просто смеялась.

– Вы не просто смеялись, вы очень громко смеялись.

– Извините, я не была права. Но мне, правда, стало очень смешно. И я не смогла удержаться.

– Это признак…

– Чего… признак?

– Ну, вы же знаете. Смех без причины…

– Ой, глупости. Я смеялась над собой, а это признак неистребимого душевного здоровья.

– А! Так вы в своём несчастном положении находите что-то смешное?! Забавное?

– Ага.

– Это уж точно неадекватная реакция.

И она вышла, слегка приподняв плечи – то ли от изумления моими изысками, то ли разобидевшись на меня за легкомысленное, недостаточно почтительное отношение к медицине и детям Гиппократа, в частности… Но смех этот мне, конечно же, вышел боком. Вот что значит – не уважать традицию… После обеда полагается спать, а кто не спит – тот «не наш».

На следующий день, после обхода, она, как ни в чём не бывало, ласково так и говорит:

– Ну, всё в порядке. Почки в норме. Анализы хорошие.

– Урра! Значит, домой?

– Не сразу. Сначала вам всё же придётся побывать у психиатра.

Мгновенный взгляд углами глаз – профи, однако. И снова уткнулась в историю болезни. Я молчу. Она – пишет.

– Кстати, как это вас так угораздило?

– Что?

– И в самом деле, жить устали?

– Не дождётесь.

– Такая молодая… Совсем молоденькая…

Давай, давай…

Знаю я такие примочки. Совсем за дуру что ли держат?

– Не такая я ведь и молоденькая. Не преувеличивайте. Это вид у меня такой несолидный. Нет, я не устала. И не устану никогда – жить не устану. Мне многое хочется ещё сделать. Просто я очень хотела спать, с недосыпу всё и случилось.

– А что вы такое там завещали? Она смотрит на меня недоверчиво.

– Боже, так громко! Завещание вождя племени умба-юмба! Да просто какие-то мыслишки записываю каждодневно, и не более того. Ну и ещё – набросала вкратце, о чём нужно сказать на собрании, на чём заострить внимание.

– И это всё?

– Вроде да.

– И честно… никаких намерений суицидного характера?

– Не убивайте меня словом. Умру от смеха. Я и… суицид? Такого закоренелого оптимиста, чем я, вы на свете не сыщете, могу поспорить. Даже если все, включая и участкового, будут верить в скорый конец света и побегут по-быстрому воровать, я всё равно буду вопить – виктория! Жизнь прекрасна и она – победит! Не завтра, так через неделю. Но победит обязательно.

– Ой ли?

– Ли, ли. И если вам вдруг станет известно о моей несвоевременной кончине, знайте – это агенты ЦРУ. Они давно за мной гоняются. Или там марсиане лунатические.

– Зачем же вы им нужны? – засмеялась, наконец, и она.

– А я и есть воплощённый вечный двигатель.

– Вот оно что. А у вас планы на будущее есть?

– И о-го-го какие. Я хочу изменить жизнь к лучшему.

– Так, Ольга, я вас всё-таки попрошу, в силу моего хорошего отношения к вам, оставьте вы эту жизнь как есть, ведите себя как-нибудь серьёзнее. Хотя бы у врача. Никто не любит нескромность.

– Я – само раскаяние.

– Вот и договорились. Поймите, мы все люди грешные, а чужие добродетели, да ещё так нагло выпираемые, режут обывательский глаз, раздражают нервы. Вам надо научиться быть как все. Хотя бы внешне. Не диссонировать с внешним миром. Иначе – будут пинать. И больно.

– И пошлют… к психиатру?

– Пошлют обязательно.

… Оставшись одна, я снова перебирала в памяти все лучшие моменты нашей отрядной жизни. Когда был полный контакт с детьми, когда каждый прожитый день был одним дыханием, когда жизнь была праздником для нас…

Да нет же, было счастье!

Было!

И никто нас не лишит этой памяти. Какая-то дьявольщина начинала твориться вокруг, но мы не дадимся так просто. Нетушки!

Детей никому не отдам. И они останутся со мной, своей воспитательницей. Что на них нашло, не знаю. Разберёмся со временем. Не надо только делать поспешных выводов. Но я знаю – это не настоящее. Я знаю. А настоящее – то, что было тогда, в наши первые счастливые дни. В конце концов, всё определяется собственным мироощущением.

Мир остался тем же – изменилось мироощущение. И в моих руках – его вернуть на место. Вот и все проблемы. А потом – продолжить свой путь.

И больше нас уже ничто не собьет с курса.

Прошло ещё несколько дней, и я выписалась из больницы с длиннющим списком полезных рекомендаций. У психиатра я всё же побывала. Это было впечатляюще. Он меня попросил заполнить две анкеты: в одной, с помощью трёх десятков вопросов, анонимные доброжелатели пытались выяснить наличие у больного сексопатологии, в другой – с тем же количеством вопросов – угрозу или процветание паранойи.

Я заполняла анкеты долго и усердно, а психиатр, утомившись, наверное, умозрительным психоанализом, начал тихонько напевать:

«В парке Чанз распускаются розы…»

Однако когда я передала ему исписанные листы анкеты, он прочёл и петь перестал. Судя по недовольному и даже слегка разочарованному лицу, я поняла – придраться ему особо не к чему. Бездельничать он, судя по всему, не очень любил.

А он-то обрадовался, губёнки раскатал: какая рыбина в сети идёт! Куча скрытых пороков и букет предрасположенностей! Ладно, пусть кушает постное блюдо. В его возрасте уже пора переходить на диету.

– Всё-таки меня смущает… э-э-э… ваша ригидность, – неохотно выпуская меня из уже заготовленной ячейки в картотеке потенциальных психов, сказал он.

– А чем она вам так несимпатична? – для поддержания вежливого разговора, спросила я.

– Упёртые люди… знаете… это потенциальные шизофреники…

– А как же чувство ответственности за своё дело?

– Ну, это очень зыбкая грань…. И потом, эта ваша фанатичная вера…

Он пристально смотрит на меня, сложив руки перед собой.

– Ну, почему же фанатичная? Моя вера зиждется на прочном фундаменте убеждения, а убеждения – на конкретных знаниях. Их у меня, поверьте, немало.

– Вам нравится учиться?

– А вам?

– Ну… всему своё время. Поздно уже.

– Это жениться бывает поздно, а учиться…

Но я тут же прикусила язык – под его сердитым взглядом. Понесло! Вот чёрт…

– Так во что же вы верите? Или в кого?

– В человека, ваша медицинская светлость, – разозлилась я тупости этой подводки.

– Да? – вытянул шею он.

– И это – божественная вера.

– Вы настаиваете?

Он оживился, взял ручку и приготовился строчить– не всё потеряно.

– За свои убеждения готова драться на дуэли.

– Только не со мной. Терпеть не могу воинственных женщин! Брррр…

Можно подумать, кто-то и в самом деле предлагает ему «терпеть» амазонок! – подумала я, но вслух сказала старательно вежливо:

– Извините, я пошутила, женщина должна быть юной, нежной и трепетной, иначе она – не женщина.

– Интересная парадигма… Согласен – женщина должна быть ласковой, нежной, располагающей…

– Кому что бог послал.

– И это верно, – почему-то обрадовался он. – Иная так расположится, что и не знаешь…

– … как её нисположить.

– Точно, точно… Как вы на лету всё схватываете!

Он уже начал как-то странно поглядывать на меня. А я, распоясавшись до предела, решительно сказала:

– Так может, прямо сейчас и начнём?

– Что… начнём?

Он даже снял очки и посмотрел на меня прямо, но без всякого интереса и даже любопытства, как смотрят на какое-то скучное, но, возможно, опасное насекомое.

– Начнём корректировать тесты.

– У меня смена только началась… – совсем нескладно начал «косить» он. – А вообще буду рад. Заходите. Когда выпишетесь, конечно, – как-то вяло и скучно, совсем без энтузиазма, но всё-таки вежливо сказал он.

И тут же быстро подмахнул мне справку – всё в норме. Я пулей вылетела из кабинета – скорее вон, пока не передумал. Через час радостно покидала Сочинскую больницу, на душе было легко и радостно.

Ну, кажется, на этот раз пронесло. А ведь могло и очень печально для меня всё закончиться. Мои воспитанники, а также наши воспитатели встретили меня спокойно, по-доброму, без лишних вопросов и глупых советов.

Детям сказали, что у меня было плохо с сердцем.

Жара спадала, а с ней – ушло и наваждение, истаял морок… Дети опять становились теми же детьми – в меру непослушными, но вполне, однако, вменяемыми.

На взморье начиналось спокойное, воистину «золотое» время.

Глава 33. Ох уж эти души!

Однако оставаться на базе после того, что случилось, не было никакой возможности. Хозяйка даже речи не заводила об этом: наш отъезд в Москву – само собой, как говорится…

Я же чувствовала себя крайне неловко. Сотрудники базы, все без исключения, на мою погибель, меня искренне жалели.

Они-то знали от Хозяйки, что за «сердце» у меня было!

Стыдоба!

Особенно неловко было перед самой Хозяйкой. Она меня видела в состоянии далеко не из лучших – а если я ещё и бредила? Оййй…

Иногда я злилась – подумаешь, испортили заезд элегантной даме! Ну и что, что пару-тройку светских мероприятий из-за нас пришлось отложить?

Ходили слухи, что чуть ли не из клана верховного правителя кто-то собирался базу осчастливить своим присутствием…

А это не шуточки – под такое дело дали бы кучу денег из спецфондов – на благоустройство территории хотя бы.

Дело тоже нелишнее.

И вот всё сорвалось – из-за меня.

Перед самым отъездом Хозяйка снова пригласила к себе на беседу.

– Хотите совет? – спросила она.

– Спасибо.

– Спасибо – да? Или спасибо – нет?

– Ну, как же – нет, если мы живём в этом самом «да»?

– В чём живём?

Она пристально на меня посмотрела.

– В стране Советов.

Она улыбнулась, но лёгкая тень досады всё же пробежала по её лицу.

– Ладно, вас не переделаешь, я вижу. Я кивнула.

– Лучше и не пытаться.

Она, чуть насмешливо улыбнувшись, величественно прошествовала к высокому шкафчику, отомкнула маленьким ключиком резную дверцу – откидную доску, выставила на неё бутыль рома, рюмочку и, немного помолчав, плеснула, не глядя, из бутыли. Послышался странный жалобный звяк.

Она посмотрела длинным рассеянным взглядом поверх моей головы, потом быстро опрокинула рюмку, зажмурилась, слегка причмокнула, убрала бутыль, заперла дверцу, наконец, сказала:

– Приедете домой, сразу берите отпуск. Обязаны дать. Никаких отговорок не принимайте. Если что, действуйте напористо. Плюньте на всё и приводите свои собственные дела в порядок. А по осени возвращайтесь на кафедру.

– Куда?

– К своим академикам, в науку. Нечего гнить в этой зловонной дыре. В одиночку такую махину не своротить.

– Плетью обуха, хотите сказать?

– Ну, что-то так.

– Спасибо, золотой вы человек, – сказала я искренне. – Вы столько сделали для нас! Но…

– Никаких но! – она сердито махнула рукой. – Уж точно, завод озолотил ваш детский дом. Да только всё не впрок.

– Верно, верно…

– Только не очень понятно, кого больше – детей или саму вашу дирюгу.

– Вы даже знаете её прозвище?

– Я многое знаю. Из того, что вам никогда не узнать. И потому мой вам совет – уходите оттуда. И как можно скорее.

– Тамара Трофимовна! Я там не одна. Ещё ведь есть люди. И они тоже работают изо всех сил. Я не могу предать их, не говоря уже о своих воспитанниках. Не справимся сами, пойдём искать помощи – у вас, к другим шефам пойдём. Но будет исправлять положение. Всем миром. А вдруг да и справимся?

Она засмеялась мелким рассыпчатым смехом – будто стеклянные бусинки покатились по полу.

– Не надоело?

– Ничуть.

– Я за месяц с небольшим ошалела от ваших наглых деток, более избалованных тварей с роду не видывала.

Я вздохнула, сама не знаю – почему. То, что выделывала со мной она, можно было бы сравнить с маневрами морского судна – она то насильно тянула меня, стараясь развернуть против курса, то пыталась взять на буксир. Однако лечь на новый курс у судна никак не получалось.

– Если по правде, то и мне тоже всё осточертело – до невозможности. Но прикипела я к ним, понимаете? – сказала я.

– Понимаю – душой приросла, – усмехнулась Хозяйка.

– Это так.

– И что теперь?

– Не знаю, что мне удастся для них ещё сделать, но я буду стараться изо всех сил.

– А они остались? Силы, говорю, остались? Она засмеялась.

– Ещё целый пуд и маленький вагончик. Я семижильная. Они у меня в душе. Жилы эти…

– Ох уж эти души! – всплеснула она руками, совсем как какая-то патриархальная старушка. Тут только я заметила, как изменилась, постарела она за эти дни… – вы хоть понимаете, на что посягнули?

Я наивно улыбнулась и пожала плечами.

– Ни на что не посягаю, я просто пытаюсь исправить некоторые искажения нашей жизни в той сфере… Но она меня весьма сердито прервала.

– На саму сугь, не знаю, понимаете хоть вы это сами или не до конца. Ваша деятельность – это какое-то извращенное народничество, толстовство, или что-то в этом роде. Это наглость, в определённом смысле. Живите, как люди, и всё будет хорошо.

Я полезла в бутылку.

– Нормальная деятельность, что в ней такого сверхъестественного?

– Да то, что для этих целей целые институты созданы. Тысячи дармоедов сидят на шее народа, вот пусть и ломают головы, как всё это исправить. Вам-то что – больше всех надо?

Я слабо пыталась возражать.

– Детский дом сродни стихийному бедствию. Это должно касаться всех. Здесь каждый имеет моральное право вмешиваться. И потом, настоящих людей, готовых с головой окунуться в это варево, катастрофически не хватает. Каждый кадр на учёте. Нет, что вы, уходить мне никак нельзя.

Она замахала руками, и я заметила, что перстней и колец на её пальцах вроде как стало поменьше.

– Ну, бог с вами, вы и в самом деле какая-то поперечная. Что-то раньше вы казались мне покладистей. Да…

– Простите, если что не так, – смиренно сказала я. – Это, конечно, ошибочное мнение. Я – ужасный человек. Но я не могу ни изменить себя, ни изменить своему делу. Вы спасли меня на свою голову. Простите меня.

– Ох уж этот высокий штиль! – сказала она с ироничной улыбкой на сахарных устах.

– Всё равно простите, я от сердца.

– Ну, пусть, замнём эту тему. Вот вам от нас небольшая компенсация – это завод выписал для вас премию.

– Премию?

– Премию, премию…

– За что?

– Да просто так. Некуда заводу деньги девать. Дай, думают, дадим мы этой воспитателке пару десяток на бедность…

Я от души расхохоталась, она тоже улыбнулась.

– Штраф с меня надо взять, а не премию давать. Нет, я не могу взять эти деньги.

– Послушайте, – снова строго сказала Хозяйка. – У вас шмонали?

– Шмонали.

– Занять есть у кого?

– Не знаю… Не спрашивала.

– То-то же.

И она решительно вручила мне конверт с деньгами. Пятьдесят рублей новенькими хрустящими червонцами.

– Спасибо…

– Этого вам хватит, пока отпускные получите. Требуйте, они должны вам оплатить. Вы здесь работали, они – отдыхали. Так что требуйте.

– Постараюсь.

– Нет, вы мне обещайте.

– Хорошо.

– На дорогу вашим обормотам выписан сухой паёк, надеюсь, не оголадают. Фруктов возьмёте столько, сколько загрузится в автобус на свободные места. Вот накладная.

Я поблагодарила её и отправилась собирать пожитки. Перед самым отъездом мы с детьми пошли к морю – прощаться. Дети вели себя смирно, не орали, не носились, не подкалывали друг другу. Искупались, сидим на берегу, смотрим на закатное небо. Плотные малиновые облака постепенно разбегаються, и солнце, внезапно одержав ослепительную победу, решительно пробивает своими лучами огромную брешь в тёмной перистой полосе, уже у самой кромки горизонта. В яркой полоске света блеснула фантастическими крылышками крупная вечерняя бабочка. Я посмотрела на Огурца – у него на голове, в белёсых длинных волосах смешно устроились большие кипарисные чешуйки… Он поймал мой взгляд и почему-то заплакал. Мне стало неловко. Грустно как-то. Ворчливым голосом, привычно, почти по-домашнему шумит прибой… Нам его будет очень не хватать.

– А жалко всё-таки уезжать, да? – сказал кто-то из мальчишек тихо, печально, с душой, но из-за грохота волн я не расслышала – кто.

Глава 34. Вы все спите, а у нас ЧП

Поезд прибыл с большим опозданием – вместо двенадцати ночи в пять утра.

Присланный за нами на вокзал автобус, так и не дождавшись нас, уехал обратно.

– Вы с вещичками на такси домой, а мы с ребятами поедем в детский дом на метро. Ирочка тоже с нами поедет, так что в дэдэ не сильно спешите, отдохните, как следует и приходите завтра.

Так распорядилась Татьяна Степановна, и я, загрузив пять коробок отрядного скарба (ласты, маски, кружки, плошки…) в такси, поехала домой. В седьмом часу утра уже была в своей комнате. Дочки пока в лагере, завтра же к ним наведаюсь, дадут отпуск, так сразу же и заберу домой. Хватит, наотдыхались! Погуляем недельки две в подмосковье, как в старые добрые времена. Лепота…

В поезде спала кое-как – пару раз придремнула, вот и весь сон. Приняла душ – и в постель. Неужели я снова дома?! Какое блаженство! Завтра с утра позвоню директрисе и… я тут же проваливаюсь в мягкую, сладкую дрёму, засыпаю глубоким сном праведника, так и не додумав до конца приятную мысль…

Просыпаюсь от звонка телефона.

– Алло! Алло! Ольга Николаевна? Добрый день. Это Людмила Семёновна.

– Здравствуйте, Людмила Семёновна.

Что это она? Подробности интересуют? Вот нетерпеливица!

– Здравствуйте, здравствуйте. А что не звоните на работу?

– Да я только что глаза продрала. Легла в восемь, а сейчас… (смотрю на часы) одиннадцать только.

– Одиннадцать, но следующего дня, милочка. Поздравляю.

– Опс. Ну и здорова я спать!

Лихорадочно соображаю – сколько же я проспала? Больше суток получается, обалдеть…

– Богатырский сон, однако.

В трубке установилось молчание, потом слышно отдалённый голос:

– Опять таблеток наглоталась…

Это что же такое? Моя любимая подруга Татьяна Степановна уже там? Интересненько… И смех. Весело ей! Ага, ещё мужской голос… Валера? Но что он-то?

– Алло, Людмила Семёновна! – кричу в трубку.

– Да, да… отвечает она. – Извините, отвлеклась. Тут люди…

– Догадываюсь. Людмила Семёновна, вы позвонили, чтобы что?

Она куда-то в пространство произносит что-то типа «ойййооо…», потом говорит в трубку:

– Ну, так у нас новость.

– Что-то случилось?

– И это тоже – ещё ЧП.

– Господи, что… что случилось?

– Начну с новости. Сбежали наши воспитанницы Кузенкова, Лисковская…

– А Надя?

– И Надя с ними.

– Так…

Плакал мой отпуск. Придётся искать девиц. Это занятие надолго.

– А что за ЧП? – спрашиваю я, чувствуя, как вспотевает трубка в моей руке. Ноги слабеют. Что ещё они натворили?

– Утонула Лена Ринейская.

Опа-на! Ну и шутки у них. Однако: «Ладно, я пошутила», – никто так и не сказал.

– Сейчас буду.

– Лучше через два часа. Сейчас здесь работает комиссия.

– Так, может, как раз и поговорить с людьми?

– Вы только всех ещё больше запутаете.

Кладёт трубку – ту-ту… Заломило в висках. На слабеющих ногах еле добредаю до дивана. Хорошее начало. Что же это такое, всамделе? Девочку оставили в Москве, чтобы сберечь здоровье, и – погубили жизнь. За что такое наказание?

Но на смену растерянности уже спешит злость: силы вернулись, минутная слабость прошла. Не время расслабляться – эпоха кисейных сантиментов кончилось навсегда. Через сорок минут я уже в «предбаннике» директорского кабинета. Дверь приоткрыта. Разговаривают на повышенных тонах. Заходить неудобно, пусть закончат или… хотя бы пусть образуется пауза… Ну, я ей…

– Что там было, только без придумок? Честно! Честно говори! Продуманный акт? Если у неё в натуре заложила тяга к самоубийству, тогда это одно. Несчастный случай – это уже другое.

– А есть ещё и третье – достать нас все.

– Так она, по-твоему, просто хотела всем напакостить?

– А чёрт её знает, что она там хотела, – отвечает Татьяна Степановна.

Гражданская казнь, да ещё заочно. Ну-ну. Подслушиваю второй раз за этот день – не многовато ли? И так всё ясно. Надо бы выйти в коридор, но ужасно интригует молчание третьего лица – на кого это она так кричит?

– Да что вы, в самом деле? – прозвучал и третий голос. (О, да это же Валера!) – Женщина как женщина.

– А ты уже информирован? – язвит Татьяна Степановна.

– Нормально работала, вежливая. Чего зря придумывать?

– Тебя не просят давать оценку её работе. (Татьяна Степановна.) Людмила Семёновна, ей место уже давно в психушке. Валер, а ты подлец. Ты же помнишь, как всё было? Ты же сам говорил!

– Ничего не говорил и ничего не помню, – упрямо бубнит Валера.

– Ага, склероз тебя прошиб скоротечный, – ехидничает Татьяна Степановна.

– А может, и хронический, – отвечает Валера всё тем де тоном.

– А какую зарплату получаешь, хоть помнишь? Голос Людмилы Семёновны грозен, как у прокурора.

– Да он же сам говорил, что она ненормальная! (Это Татьяна Степановна.)

– Нет, я говорил, что она необычная. А это совсем другое. – Я и говорю – ненормальная! – Ненормальная и необычная – это разные слова, – упорствует Валера.

– Филолог, однако!

– Людмила Семёновна, я свидетельствую, – вставляет своё слово Татьяна Степановна.

Ну, змея! Нет, больше я так задёшево не куплюсь. С «лучшими подругами» – отныне и присно и, во веки веков – покончено как с враждебным классом.

– Вам бы всех по психушкам распихать – как этих хануриков, во-во… И память чтоб отшибло напрочь. Чтоб не портили общий вид.

– Валера!! – выкрикивают они обе в один голос.

– Ну, я. Тридцать пять лет как Валера.

– Он ещё и возрастом кичится! На что ты намекаешь?

– Да он сам… Не иначе как с ума сошёл!

– Значит… ха-ха-ха… И меня туда же? Да пошли вы…

– Вон! – визжит Людмила Семёновна.

Конец сеанса запретной связи. Вхожу в кабинет. Нос к носу сталкиваюсь с летящим на выход Валерой.

– Здравствуйте ещё раз, – это я – говорю вмиг присмиревшим дамам. – Валера, а вам моё искреннее мерси.

Он, округлив глаза по полтиннику, стоит как вкопанный.

– Здравствуй… те.

– Проходи… те, – говорю я, пропуская его в дверь.

Он смущённо выходит, бросив прощальный взгляд на Людмилу Семёновну.

В его всегда одинаковых глазах теплилась какая-то новая мысль. Интересно…

– Так что у нас на повестке дня? – спрашиваю милых дам.

– А, это вы? Так скоро? На такси? – суетится Людмила Семёновна, будто и не слыша моего вопроса.

Татьяна Степановна – просто супер. Уже вся другая – милая и ласковая. Сама приветливость! Ну и артистка! Куда смотрит Голливуд? Директриса, вся в бурых пятнах, нервно одергивает вискозную кофточку со шнурком-удавкой на полной шейке. Потом протягивает мне ведомость и сухо говорит:

– Распишитесь.

– Что это?

– Платье шерстяное, платок х/б, туфли, колготки по шесть рублей, заметьте, а не за три… Бельё вот тоже хорошее…

– И куда это всё? – всё ещё не понимая – что это, спрашиваю я.

– В гроб. Это одежда для Ринейской.

Впервые я расписываюсь в столь дикой накладной, ручка в руке пляшет – там так и написано – «в гроб». Есть, оказывается, такая статья расхода…

– Когда это случилось? – спрашиваю.

– Ой, только не дадо вот этого тона! Следователей нам не хватало, – говорит она и прикладывает платок к сильно отёкшему «досу».

Потом она долго нюхает ингалятор..

– И всё-таки?

– За день до вашего приезда.

– И где она… оно… тело… сейчас?

– Похоронили.

– Так скоро?

– Лето ведь. И родственников у неё нет. Ждать некого.

– А отец?

– Он сидит. Идите уже… Сейчас сюда приедут.

Выхожу в прострации.

– Здравствуйте!

В предбаннике ждёт (или подслушивает?) ещё одна мадам, и я, кажется, её знаю – скромная труженица невидимого фронта. Из идеологического отдела райкома партии штучка. Будет разыгран сеанс скорби?

– Можно мне поприсутствовать? – возвращаюсь я весьма нагло в кабинет директора.

– Не, нет… – решительно протестует Людмила Семёновна. – Ступайте к себе!

Спускаюсь на первый этаж. На диване нахохленный Голиченков, Ольга Тонких и Фроська…

– Здравствуйте, Ольга Николаевна. Ваших обормотов ещё вчера раскидали по лагерям.

– Хорошо. А вот туда эта троица сбежала, не в курсе?

– Не беспокойтесь, найдём, – говорит Ольга Тонких и толкает в бок Фроську. – Она знает, где искать.

– Хорошо бы сегодня найти, – говорю я, разглядывая возмужавших за лето бывших – возраст, наверное, такой.

– Про Ленку тоже кое-что знаю, – сообщает Фроська.

– Так говори. Что это было?

– Утопилась, говорят, на прудах в Сокольниках, а воды там по колено. Говорят, не хотела ехать в грёбаное ПТУ.

– Почему?

– За сто вёрст киселя хлебать, кому надо..

– Как это – за сто вёрст? На неё обещали дать разнарядку в Московское училище.

– Обещанку-цацанку три года ждут, – вставил слово Голиченков. – Ленка отцу написала про дирюгу, он грозился приехать, разобраться после отсидки. Вот её и утопили.

– Нет, сначала удавили подушкой, а потом отвезли в Сокольники и бросили в пруды.

– Почём знаешь?

– Мент знакомый Ольке вот сказал.

– Это так? – спрашиваю Ольгу Тонких.

– Так. Мент, ну вы его знаете, он тогда приходил мою норку чистить…. Ну вот, он сказал, что в лёгких, когда вскрыли, воды не было. Значит, бросили её в пруд уже мёртвой.

– А на шее были пятна, на животе синяк здоровой, и на спине тоже. Так что её удавили. Это точно, – сказал мой Солидатский Брат. – Повалили и удавили.

– Кто… удавил? Ты что такое говоришь? – набрасываюсь я на Голиченкова.

– Кастелянша. Она под балдой была, я сама видела, как она в её спальню входила.

– А разве Лена не в профилактории летом была?

– Хороший профилакторий на этаже! Мела коридоры здесь да окна мыла всё лето, – сказала Фроська. – А потом её какие-то мужики вынесли в одеяле, уже ночью было.

– А как же ты это видела?

– А мы с Голяком курили под навесом.

– А что вам там делать было? – всё ещё не верю я.

– Так продукты привезли в кладовку, хотели маненько подъесть.

– Опять за старое взялись?

– Неа, это так, от скуки. Никого нет, делать нечего. Так вот и увидели этих мужиков, а они её в легковушку засунули, в багажник, и поехали.

– А на завтра уже приходим, говорят – Ленка на прудах утопилась. И по-быстрому похоронили, – говорит Фроська..

– А что дирюга, дирюга… вой подняла, когда комиссия приехала: «Не переживу!» – кричит. Её даже водой отливали, ну, ведьма… А пойдёмте в спальню, – говорит Ольга Тонких.

Идём в спальню Лены. На голых сетках подушки и одеяла. Кто-то ходит сюда ночевать? Опять бывшие? На полу, сиротливо откинув крышку со сломанным замком, стоит большой коричневый чемодан. В нем какое-то тряпьё. А где же дневник?

– А Людмила Семёновна не прихватила ли чего?

– Кто знает, может и она, – говорит Ольга Тонких. – А у неё и спросите.

Иду и спрашиваю:

– Какой дневник? – удивлённо пожимает плечами она. – Я не уверена, что Лена… она… вообще писать умела.

Эта жуткая смерть ещё не вполне осознана мною. Я страшусь об этом думать всерьёз. Дело ведь не шуточное. Если всё так и было, как они, мои верные помощники, говорят, а верхи на это безобразие закрывают свои начальственные очи, занимаясь очковтирательством по части разных ЧП в детском доме, называя очередное страшное преступление обычной халатностью, то не пора ли…? Если жизнь ребёнка уже не ценится вовсе.

Вечером шли до метро вместе с Валерой. Говорит:

– Есть кое-что сказать.

– Серьёзный разговор? – спрашиваю удивлённо.

– Да, разговор. Зайдите ко мне на пятый завтра. Я заинтригована.

Валера со мной больше не кокетничает, да и вообще – это уже совсем другой персонаж. И с ним, похоже, вполне можно иметь дело. С утра поджидаю, когда он появится в своей каптёрке.

– Знаете, про что был базар в кабинете, когда вы ушли? – спрашивает он, плотно прикрывая дверь.

– Догадываюсь.

– Вряд ли. Скажите мне спасибо. Я не позволил.

– А что такое? Что вы не позволили?

– Хотели на вас Ленкину смерть списать. Вот что.

– Как это? Что за ужасы? А вы что? – А я отказался поддержать.

– Откуда знаете, что с Леной было? – спрашиваю недоверчиво – пока у меня нет серьёзных оснований верть в его искренность.

– Мне мастер по труду рассказывал, что и как тут случилось.

– Ну и?

– Ленку придушила его жена, но она теперь не помнит, как это было. Её чем-то опоили. Тут ещё два мужика каких-то приходили из милиции. Только без формы.

– И что трудовик?

– Он хотел помешать, так его заломали и сделали укол…

– А потом? Почему он сам не пошёл в милицию?

– Доносить на свою жену? – насмешливо спросил он. – А главное, кому?

– Это вообще возможно?

– Что? Напоить? – удивляется моей наивности Валера.

– Нет, вообще, такое возможно? Это же прямо Чикаго какое-то у нас на Таракановке!

Моему возмущению нет предела. Да толку что?

– Здесь всё возможно, если втихую, – произносит Валера одними губами. – Даже Чикаго.

Я молчала, пребывая в полной растерянности. Наконец, сказала:

– Валера, а вы не боитесь прогневить свою патронессу, Людмилу Семёновну.

И тут он меня просто сразил наповал.

– А я отсюда всё равно ухожу, – бодро ответил он и счастливо рассмеялся – лёгким смехом человека, по случайности отдавшего все долги…

Но я продолжаю пытать его калёным железом:

– А месть? Вдруг вас будут потом преследовать?

– Не в её интересах. Я слишком много знаю.

– Но… так и убить вас могут?

– Не осмелятся. Я принял меры.

– Какие же?

– Завещание написал.

– Ах, вот оно что. Это серьёзно.

Теперь впору было хохотать мне, но… Моя голова шла кругом – так недолго с ума сойти окончательно.

– Это вы с непривычки так разволновались, – сказал Валера утешительно. – Не обращайте внимания. Всё утрясётся.

– Нелегко это, – сказала я, с трудом представляя, как буду жить среди этих людей дальше. – Так куда вы уходите, если не секрет?

– На заводе буду работать.

– Часы делать?

– Не совсем. У них тоже фотолаборатория есть.

– Наверное, это неплохо.

– Я думаю, – сказал он важно. – Поговорите, кстати, с трудовиком. Узнаете много нового и полезного.

Я отправилась искать трудовика. Он посмотрел на меня мрачно и, выслушав мои сбивчивые вопросы, сказал просто:

– Так вот. Здесь обычай такой – кто не вписался в их систему, того запихивают или в психушку, или за колючку. Если сам не убирается восвояси.

– И что, это не только с детьми?

– Не только.

– И за это никому ничего не бывает?

– Так они уже давно снюхались с верхним эшелоном начальством. Им на всё начихать. Вор на воре и вором погоняет. И все при этом приличный вид имеют.

– Но почему, почему там попустительствуют? – не могла успокоиться я.

– Потому что такие ныне времена. Так экономичней, выгодней. Потому и закрывает глаза на всё это высокое начальств Ворон ворону глаз не выклюет.

– Но ведь люди же страдают! – в ужасе говорю я, всё ещё не веря в жуткую реальность, в которую я, волею нелепого случая, по самую макушку погрузилась.

– Какие это люди? Так, маленькие человечки. Их никто никогда не жалел.

– Но как же ваша жена на такое пошла?

– Она за дозу и не на такое пойдёт. Это, кстати, уже не первый случай мокрухи, когда её используют. Потому и держат – она теперь на всю жизнь у них в руках. Любую бумагу подмахнёт без возражений. Она теперь и складом заведует.

– А кто же наркоманке склад доверил?

– Так про это знают только свои, а документов на неё нет. Личное дело чистое.

– Как это – нет? Трудовик развёл руками.

– Они, конечно, есть, но только под замком, у дирюжги в сейфе. Она их выкупила.

– Что… выкупила?

– Компрометирующие документы. И потом сделала её материально ответственным лицом. Обычная вообще-то схема.

– Раз вы так хорошо всё понимаете, почему же терпели всё это время? Это же неприятно – с такими людьми служить, дружбу водить и всё такое…

– А я не задумывался как-то. Деньги платили, и ладно.

– Я слышала от Валеры, что вы тоже уходите?

– Теперь да.

– И что же вас заставило прозреть или… вы просто испугались?

– Да как-то так всё само получилось… – неохотно отвечает он.

Снова иду к Валере. С кем-то разговаривает по телефону. Видит меня, делает знак рукой – заходите. Он надолго замолкает, слушает, что говорят в трубке, а я украдкой разглядываю на его профиль. Вполне симпатичный гражданин, однако. Когда он кладёт трубку, спрашиваю:

– Могу я на вас рассчитывать?

– В чём? Пойти с вами в прокуратуру я не смогу. Нет.

– Почему?

– Потому что и меня начнут проверять. А на зону как-то не очень хочется.

– Интересно, – говорю я с сомнением. – Вы знаете за собой какие-то серьёзные грехи и надеетесь удержаться на плову? Он смеётся.

– Так я же спасателем был. Сам себя и спасу.

– Ладно. Скажите честно, зачем вы здесь… в дурачка играли? Вам же эти люди очень неприятны. Теперь я это вижу.

Отвечает серьёзно:

– Я на машину коплю. Немного вот осталось и…

Домой в этот день вернулась не поздно, ещё пяти не было. Только переступила порог дома – звонит телефон.

– Ольга Николаевна, это Ирина Дмитриевна, срочно ко мне.

– Прямо сейчас?

– А что, очень заняты?

– Да нет, одно дело тут… Вы же знаете про Лену Ринейскую, так я хотела съездить, посмотреть, где её похоронили.

– Потом съездите, это уже не исправишь. Давайте сейчас ко мне, и скорее. Поужинаете у меня.

– Такая спешка? А что случилось всё-таки?

– Разговор не телефонный.

– Ладно, давайте адресок.

– Записать есть чем? Диктую. От метро до остановки «Школа», автобус номер…

И вот мы уже сидим рядом, за уютным кухонным столом.

– Я бы и сама к вам подъехала, да детей не с кем оставить, – оправдывается она. – Муж, как всегда, в командировке.

Мы пьём чай с натуральным мёдом, с пасеки, но разговор так и не начинается – по существу, всё вокруг да около.

– Вкусно?

– Очень.

– Ещё добавить?

– Спасибо. Но не ради этого чудесного мёда вы меня сюда пригласили?

– Да, конечно.

– Так что случилось?

Я, кажется, уже понимаю, печёнкой чувствую – череда несчастий успешно стартовала, и до финиша, увы, далеко.

– Говорить прямо, без подготовки? – спрашивает она.

– Я готова ко всему после того, что уже случилось. Говорите, как есть.

– Ну, хорошо, мужайтесь, – вздохнув, сказала Ирина Дмитриевна. – Сегодня я была на исполкоме, в комиссии по делам несовершеннолетних.

– Вы? Но почему – вы? – Меня послал партком школы.

– И что там было?

– Всех этих ваших красавиц, Надежду и компанию, уже допросили, пригрозив колонией, ещё до вашего приезда.

– И что?

Она снова вздохнула. Потом как-то скучно, будни что сказала:

– Все они дали показания против вас.

– Зачем?

– Их после этого сразу же отпустили.

– И они отправились в бега, узнав, что назавтра мы приезжаем. Так, я угадала? – сказала я с почти истеричным смешком.

– Ну да, примерно так.

– А что за показания против меня? – уточнила я. – Я вроде посуду на базе не воровала.

Она сказала вполне серьёзно:

– Что это ваша личная месть – отправить их из Сочи.

– Ах, вот оно что. Так это моя месть?!

– Да, месть. Теперь это так называется!

– А дальше?

– А дальше был большой базар – обсуждали, как это дело подать выше. Я, конечно, рассказала бы о «подвигах» ваших девах, но докладная записка Тамары Трофимовны уже возымела определённое действие, добавить что-либо было трудно.

– И вы молчали?

– Я только подтвердила правильность изложенных фактов. Я действительно не могла ничего нового добавить.

– Ясненько… Значит, это моя месть? Ловко, ловко…

Она очень печально смотрела на меня, потом сказала тихо и жалостливо:

– Хочу вас предупредить – обстановка накаляется. Говорят, слухи о сочинском скандале дошли уже до верхов.

– Бояться слухов, знаете ли…

– Да, в горы не ходить, равно как и в лес, – улыбнулась она. – Но мы – уже в лесу. Причём, в лесу очень диком.

– А чем дальше в лес…

– Тем толще партизаны.

Однако она уже не улыбалась. Сосредоточенно о чём-то размышляя, она смотрела перед собой, словно забыв обо мне вовсе.

Я хотела встать и потихоньку убраться, но она вдруг встряхнулась и сказала:

– У Людмилы Семёновны безупречная репутация, она весьма бодро идёт наверх. Так что в случае открытого конфликта перевес явно не на вашей стороне. Не подставляйтесь по пустякам.

– Смерть Лены – это разве пустяк?

– А вы хотите и из-за этого шум поднять? Меня прямо захлестнуло волнение.

– Стоп. Давайте сначала. Погибла моя воспитанница при не очень понятных обстоятельствах – и что? Я не имею права настоять на серьёзном разбирательстве этого дела?

– Имеете. Но Лену из могилы уже не воскресишь, а себе вы навредить сумеете по максимуму.

– Это уж я как-нибудь соображу – что к чему. Только с бандитами заключать мировую и не подумаю, – сказала я резко.

– Желаю вам от всей души успеха.

Нет, мне её никак не удаётся расшевелить! А она мне нужна в союзницы!

– Но хотя бы на вашу моральную поддержку я могу рассчитывать?

Она снова грустно вздохнула. Поставила чашку на стол и сказала:

– По совести, я не верю, даже теоретически, в вашу победу. Как и вообще – в успех вашего дела.

– Нетрудно догадаться.

– Думаете, вы здесь первая такая?

– Знаю.

– Ну и где они теперь, эти смельчаки?

Я смотрела на банку с мёдом, чтобы не смотреть на неё – такая жуткая грусть вдруг в глазах Ирочки!

– Мне про некоторых Нора уже рассказывала. Да, не позавидуешь людям.

– Вот! – оживилась она, решив, наверное, что и я небезнадёжна.

– И что теперь? Терпеть этот беспредел?

– Терпи не терпи, а только Людмила Семёновна до сих пор живёт и здравствует, и грамоты, значки отличника получает за боевую деятельность на ниве просвещения.

– Да, есть такой факт…

– И есть, и будет есть этот самый факт… Так что мой вам совет – бросайте детдом и делайте свою карьеру.

– Татьяна Трофимовна то же самое говорит.

– Вы человек способный, силы у вас есть, и вы вполне преуспеете хотя бы в науке. Из вас неплохой преподаватель получится, но только не к школе, нет, а в хорошем академическом вузе. Муж говорил, что сейчас можно по обмену и за границу поехать работать. В соц. страны, конечно. Появляются перспективы для способных людей, и со временем их будет всё больше. Жизнь меняется, это трудно не заметить. Теперь нужны другие герои. Ну, я вас хоть чуть-чуть поколебала?

Однако мой ответ был в прежнем ключе:

– Я решила остаться здесь. И это моё последнее слово, – сказала я, вставая.

– Ой, напрасно! Это совсем не ваше поприще. Выживут всё равно, и в душу наплюют. И никому вы ничего не докажете. Если не бросите сейчас, через год очень пожалеете.

– А смерть Лены? Тоже бросить? – выкрикнула я.

– Смерти не было. Её списали.

– Кого… списали?

– Девочку списали! Списали вашу воспитанницу б/у. Как старую, ненужную вещь – в утиль. Ясно? – непривычно жестко сказала она.

Ах, эти милые манеры!

– Таки умеем зубки показывать? – иронично спросила я.

– Умеем, если что, – сказала она всё с тем же неприятным выражением лица. – Забудьте о Лене. И нигде об этот случае не заикайтесь. Вас не поймут. Она неисправима, и от неё избавились… Для вас же и стараюсь.

– Понимаю. Нет человека – нет проблемы.

– Именно так. И раньше, кстати, так было.

– Вы думаете? – спросила я, всё ещё не веря, что передо мной всё тот же человек – столь разительная перемена произошла в её лице.

– Знаю.

– А почему я не знаю?

– Потому что вы, как человек мечтательно сильный, живёте небесным идеалом, а мы, слабые земные люди, держимся, во имя своей семьи хотя бы, за свою рубашку, которая всё-таки ближе к телу, чем ваш небесный идеал…

– И с вами делают всё, что хотят. Она промолчала. А я наседала:

– До такой степени мы, государство, разложились и даже… слились с криминалом? И будем дальше терпеть беспредел? Ваш муж, он может…

И тут Ирочка сломалась. Слёзы побежали по её щекам…

… Она меня ещё долго не отпускала. Проговорили мы до полуночи, и то, что рассказывала она, было более похоже на кошмарный сон, чем на нашу, вполне презентабельную, хотя и скучноватую явь. Что же это получается? В мирное время, средь бела дня в нашей прекрасной столице творится разбой на глазах у всех, и эти «все» молчат, заткнув рот тряпочкой? Или отделываются показательной расправой над «козлом отпущения», если вдруг система защиты обнаружит прорехи – типа нашей кастелянши и её мужа? Их ведь тоже никто жалеть не будет.

– Я бы могла вас активно поддержать, – сказала Ирина на прощанье. – Мне это не трудно, но, извините, всё-таки не смогу, семья…

Глава 35. А что? Я и не так могу!

Беглянок нашли, не без помощи, конечно, Ольги Тонких. Явились – не запылились. Смотрят, как ни в чём не бывало. Про комиссию молчок. Ну, и я не стала им ничего говорить на эту тему.

В детском доме воцарилось временное затишье. Похоже, все чего-то выжидали. Директриса, конечно, ни о каком отпуске даже слышать не хотела.

На заседании профбюро состоялся разговор о Сочинском инциденте. Татьяна Степановна держала бойкую речь: мы должны: «сделать выводы», «усилить контроль», «повысить ответственность» и вообще – «заострять» и «всемерно укреплять».

Я же окончательно укрепилась в своём намерении дойти до истины – иначе, зачем всё это вообще? Балаганчик устроили, шутники. Только смерть девочки всё-таки настоящая! И виновные должны за неё ответить. Выступив на заседании и поделившись своими сомнениями с коллегами (там были также Нора, Надежда Ивановна и ещё двое воспитательниц, с которыми у нас ещё в прошлом году установились вполне приличные отношения), я поняла, что поддержки ждать неоткуда. Они даже не удивились моим изыскам! И не такое видели на своём веку. И ничего, живут и работают. Как? А просто – молча… А кто много выступал, того и след простыл. Вечером шли с Надеждой Ивановной к метро, и по дороге она кое-что мне дополнительно рассказала. Но почему, почему молчала на профкоме?

И я сказала так:

– Всё, хватит. Я немедленно пойду в горком профсоюза, они обязаны вмешаться.

– И что? Никто не подтвердит вашего заявления. Народ пуганый, учёный…

– А что, лучше сидеть по норам и думать – только бы меня не коснулось? – вскипела я.

– Так ведь всегда так было.

– Почему – всегда? Иногда происходят перемены.

– Ну, сменят начальство, вывески поменяют, названия, а народ как был, – всё тот же. Завистливый и злобный. И всё те же дураки дорогу нам указывают в никуда.

.. Близилось наше второе первое сентября.

Как оно было непохоже на прошлогодний светлый праздник! Тогда и развал, и смутная неразбериха в детском доме, всё это воспринималось легко, как нечто «мимо нас проходящее». Ничто тогда не могло затмить моего лучезарного, абсолютного счастья, омрачить ощущение полной гармонии бытия – небывалой, абсолютной… Так легко было тогда мечтать о нашем светлом будущем!

Да, это была ностальгия, жестокая ностальгия – но не по прошлому, а по настоящему. А настоящим тогда было всё. И главное – тогда ещё не плелись венцы интриг вокруг нашего отряда. Слишком малой величиной мы тогда всем казались.

Перспективный план работы на год я уже составила. Синяя тетрадочка на двадцать четыре листа уже отдана Людмиле Семёновне на утверждение. Мои педагогические установки претерпевали коренные изменения – никакой раскачки, прямо с первого сентября жёсткая, казарменная даже, дисциплина.

Закончилась вольница! Всё, отговорила роща золотая… Не оправдали, так сказать, доверия, пеняйте на себя.

И – учиться. Хватит ваньку валять. Дурачками прикидываться. Пора за ум браться. Восьмой класс в этом году составлял половину отряда. Я очень хотела большую часть отряда оставить в девятый. Ну, а у кого не получится с девятым, тех отправить в приличные ПТУ или техникумы, а не «абы куда» по разнарядке. Хватит уже затыкать дыры в непрестижных заведениях наробраза безответными детдомовцами. А то взяли моду: где недобор, туда наших толкают. Всё, теперь наши дети будут учиться на тех же правах, что и домашние. И в вузы будут поступать. Нет такого закона, который бы делил детей на белую и черную кость. Пусть чиновники решают свои проблемы с помощью «силы мозгов», а не за счёт дешёвого сиротского труда.

Итак, учёба была объявлена нами приоритетом номер один. Ну, а обширная развлекательная программа становилась как бы продолжением учебного процесса.

– Наконец-то и вы за ум взялись! – одобрительно сказала мне Матрона, заглянув в наш отрядный план. – Давно пора их к ногтю! С ними по-доброму нельзя. Ты к ним по-человечески. Они к тебе – по-людски.

Я не стала слишком долго объяснять ей, в чём отличие моих «драконовских» методов от её «дисциплины». Да и зачем вообще что-то объяснять? Каждый всё равно останется при своём мнении, это же ясно. Но всё же теперь передо мной стояла совершенно новая задача. Эти дети должны понять и крепко-накрепко запомнить: они не имеют права расслабляться, раз уж судьба их без вины наказала. Они с младых ногтей должны научиться драться на поле жизни за себя, за своё право быть такими же, как все. Не позволять делать из себя «сырьё», дешёвый «человеческий материал для эксперимента»!! А для этого, в первую очередь, они должны: научиться самоорганизации и умению учиться. Хватит уже баек про «дефектный интеллект»! Про «отягощенную наследственность»… Долой «кресты», заранее поставленные на их жизни!

Хватит! Они научатся разрывать кольцо «неодолимых обстоятельств», в которое их безжалостно замыкала вся система нынешнего образования и воспитания. Они не будут вечно «ходить по кругу», начертанному вокруг них чьей-то недоброй, хищной рукою. Пусть нерадивые хозяйственники решают кадровые проблемы цивилизованно. Эти дети будут лепить свои судьбы так, как сами того пожелают. Они станут хозяевами своей жизни! Мы сделаем это. И никто, ни одна сила в мире, не помешает нам! Вот с таким решительно-воинственным настроением я и начала учебный год. Дети, как ни странно, не возроптали, хотя я и не слишком им объясняла, что это – «для их же блага».

Отряд подчинился жёсткому распорядку как должному – летние события детей кое-чему научили. Со мной держались ровно, вполне дружелюбно, но не было уже того трепета, той теплоты в отношениях, которые так покоряли моё сердце ещё год назад. Они меня уже (и вовсе не слегка!) побаивались.

Людмила Семёновна пока в наши дела не вмешивалась. И внешне всё выглядело пристойно. Однако взгляд её холодных синих глаз порою бывал жутковат. Что за мысли на мой счёт зрели в её голове? Лену Ринейскую она, конечно же, не забыла. И знала, что я тоже помню. Но вслух на эту тему – ни слова! И чем больше леденили директорские глаза, тем притворно-теплее и слаще звучали её речи. Цветистее становились обещания. О, она нам рай земной готовит, не иначе! Так решил бы всякий, кто впервые присутствовал при нашем разговоре…

И понемногу пришло ощущение, что все к чему-то готовятся. Как будто ещё что-то страшное на нас надвигается – тяжелое и неизбежное… Комиссия по линии горкома профсоюза по моему заявлению о странной смерти воспитанницы детского дома была назначена на конец сентября. В детском доме, как всегда перед комиссиями, срочно наводили лоск и блеск. Сейчас это было нетрудно – после ремонта прошло не более месяца, шефы отделали сиротские апартаменты «по высшей категории». На этажах старших всё сияло и сверкало. Даже на стенках, покрытых свежей, не всюду ещё подсохшей краской, ещё не было изуверских полос от каблуков ботинок, не говоря уже о выбоинах.

В канун приезда комиссии объявили тотальный аврал. Конечно, дело это обычное: любая хозяйка перед приездом гостей наводит чистоту. Но сейчас ожидались не просто гости, а потому срочно подчищались ещё и документы – ведомости. Накладные, меню-раскладки… Задним числом оформлялись акты на списание.

Обо всём этом я «под старшным секретом» узнала от Татьяны Степановны (которая, похоже, вдруг снова пожелала номинироваться в статусе моей «лучшей подруги», а я снова по-глупому радовалась – проснулась совесть в человеке).

– Пока шум поднимать не будем, – говорила она, когда мы обнаруживали очередную «зачистку» документов. – Спугнуть можно. А вот станут когда обсуждать итоги проверки, обо всём и скажем. Фактики-то у нас на руках, и доказательства неопровержимые.

– Ты ручаешься, что так всё и будет? – спрашивала я (лучше бы я не делала этого!).

– Я, как предэмка, обязательно буду выступать со своим заключением. Ну и сволочь же эта Людмилка! Ничего не боится, стерва! Но мы её на этот раз проучим по-взрослому. – И доверительно говорила мне, приобняв за плечи: Не сердишься за прошлое? Молодец! Ты всегда была хорошим товарищем.

Увы. Лесть срабатывает безотказно. Намекни честолюбивому идиоту, что он мудр, как Софокл, и несчастный глупец бросится к вам на шею с поцелуями.

«Хорошим товарищем» я, конечно, никогда не была. За что терпели меня мои друзья – не знаю. Толку от меня в товариществе ровно ноль. Я, в отличие от других, раскованных и общительных, тосковала и откровенно терзалась, когда приходилось тратить время на трёп, милые посиделки – то есть на все те приятные мелочи жизни, без которых не обходится ни дружба, ни даже приятельство. Не скажу, чтобы я была большой любительницей «философских диалогов», – и это тоже не подарок для друзей, претендующих на содержательное времяпрепровождение. В общем, вечно в делах, вечно в бегах, – какой из меня «хороший товарищ»?

Конечно, она нагло лгала. Но я, легкомысленно открыв уши лести, вновь готова была едва ли не возлюбить её, свою вчерашнюю мучительницу. Ведь если бы она заняла тогда, в Сочи иную позицию, более «пронашинскую», может, всё бы пошло по-другому и в моей судьбе.

.. За день до приезда комиссии в одной из наших спален я обнаружила на стене след ботинка – размер сорок пятый. По свеженькой блестящей красочке тянулась отвратительная чёрная полоса… Гигант в отряде один – Бельчиков. Бывшие на такие подвиги теперь уже не решались.

– Твоя работа? – спрашиваю его во время вечернего обхода. К моему удивлению, он не стал запираться.

– А чё, я и не так могу.

И он, задрав свою жирафью ногу, показал, как это делается: и ещё одна выбоина появилась на свеженькой стеночке… И ещё одна чёрная полоса, как хвост кометы, протянулась до самого плинтуса. Не знаю, что сработало раньше, мой рефлекс на хамство или его привычка ржать по-лошадиному, когда, как ему казалось, он делал что-то остроумное. Врезалась в память «живой картинкой» разинутая в приступе дикого хохота пасть… и моя рука, выметнувшаяся к этому верзиле. Как я его ненавидела в этот момент! Убила бы. Он инстинктивно вжал голову в плечи, чуть приотвернулся. Мои пальцы намертво вцепились в воротник его джинсовой курточки.

– Не смей пакостить, паршивец!

И тычками его – в стену… в стену… Он вырвался и выскочил из спальни. Я вернулась в отрядную. Сжав виски ладонями, сижу за столом. Прихожу в себя. Ну, что это такое! Опять началось? Опять по-новой… А сердце стучит и скачет – просто на разрыв… Зашла Нора, она почему-то рано сегодня. Уже, похоже, знает.

– Зря, очень зря, – говорит, присаживаясь радом. – Мне не их жаль, а вот вас. Грохнетесь с инфарктом. И готово дело. В отрядную врывается Огурец. На ходу утирает нос. Красные полосы до ушей. Ой-йййй… Кто впечатал?

– Ольга Николаевна! Вас дирюга…

– Кто, кто?

– Извиняюсь, Людмила Семёновна… Вас зовут.

Даю ему платок. Утирается, тревожно заглядывает мне в глаза. Я смягчаюсь.

– Всё нормально, Серёжа. Иди, умойся как следует. И посиди спокойно. Потом расскажешь, что случилось.

Людмила Семёновна последние дни сидит в детском доме допоздна. Вскакивает, когда я вхожу.

– Немедленно… Слышите? Немедленно! – её трясёт.

– Хоть сейчас. Только что именно?

– Извинитесь перед Бельчиковым! Вам не позволят бить детей! В нашем детдоме этого никогда не будет! Наш долг – защищать сирот, а не издеваться над ними! Их защищает закон! Нам государство доверило нам самое дорогое, что у нас есть – детей, будущее нашей страны!

Брызги кипящей слюны летели во все стороны.

– Ах, вот оно что. Я не стану извиняться перед Бельчиковым. «Вам никто не позволит бить детей!» Это вы мне? Я не считаю в данном случае себя неправой.

– Правой, левой, какая разница! Какое это имеет значение? Вы ударили сироту, ребёнка.

– Извините. Мужчину уже. Бельчиков в три раза сильнее меня. Это моральное наказание. Других способов поставить его на место в той ситуации просто не было. Он нарывался.

– А если каждый станет распускать руки…

– Не знаю про «каждого», но в данном случае, он этого заслужил.

Но она по-прежнему твердила своё:

– Вы запятнали честь педагога. Позор! Что это значит? В нашем детском доме воспитатели творят разбой! Я не потерплю беспредел!

Брызжа слюной и захлебываясь криком, она грозила мне различными карами, ссылалась на постановления, перечисляя статьи и параграфы с примами…

Я слушала. Наконец она замолкла.

– Всё? – спросила я.

Она молчала. Я развернулась и, ни слова не говоря, покинула её кабинет. Хорошего понемножечку… Ну вот, теперь кое-что прояснилось…

В предбаннике нос к носу сталкиваюсь с Татьяной Степановной.

– За выговор ни в коем случае не расписывайся! – шепнула мне на ходу и быстро юркнула в полураскрытую дверь кабинета.

Выговор? Что за новость! Комиссия приехала на следующий день. Уже во время завтрака сосредоточенные дяди и тёти в строгих дорогих костюмах бодро расхаживали по всему детскому дому. У меня было два урока в школе в этот день – второй и третий, после чего я сразу же поехала домой. Когда я к трём пришла на смену, Людмила Семёновна, стоя на крылечке, уже прощалась с председателем. По её лицу я безошибочно поняла – всё кончилось взаимным удовлетворением.

– Очень приятно, очень… Рад был с вами познакомиться.

– Как я вам благодарна за все ваши советы, как благодарна!

– Всегда обращайтесь, как только будет необходимость. Ни малейших сомнений! Я всегда свободен для вас.

– Да, крутишься тут как белка в колесе… Что-то главное мимо глаз проходит… – почти натурально всплакнула директриса.

– Как я вам благодарна за ваши советы!

– Производство ваше наитруднейшее, стоит ли сетовать на нерадивых? Где же их, хороших, взять в таком количестве? Вы – наш маяк.

Председатель комиссии длинным взглядом смотрел на неё – глаза Людмилы Сергеевны сияли небесной чистотой. Так ворковали они, стоя на крылечке, рядом – машина председателя, а я стояла, карауля подходящую минутку, чтобы вклиниться в столь задушевный тет-а-тет. Хотелось, «не отходя от кассы», узнать о результатах. Метрах в десяти от крылечка блистали красной нитрой новенькие «жигули». Откуда?

– Здравствуйте, – нагло влезла я в любезный обмен комплиментами, так и не дождавшись паузы (они, как петушка и кукух, всё более бурно изливали друг на друга разгоравшуюся страсть, похоже, назревает служебный роман, или хотя бы новелла).

– Здравствуйте, – ответила Людмила Семёновна. На её лице изобразился «мильон терзаний». Председатель не обратил на меня никакого внимания, а он– то мне и нужен был!

– Здравствуйте, товарищ… простите…

– Добрый день, – сухо ответил он, так и не назвавшись, но зачем-то втягивая кругленький живот.

– А вы… милочка, бегите к детям, – сразу вдруг ослабшим, истерично-упадочным голосом сказала Людмила Сергеевна. – Я к вам зайду.

– Когда? – настаиваю я, она раздражённо отвечает:

– Попозже. По-том!

– Мне сейчас хотелось бы узнать…

Однако директриса тут же отвернулась от меня.

– Вы представляете, – она тут же громко заговорила с председателем комиссии, – у нас даже воспитателям надо повторять одно и то же по сто раз.

Не назвавшийся товарищ не проявлял ко мне, по-прежнему, никакого интереса. Даже, похоже, не очень рассердился на мою наглость. Смотрит из-под очков на Людмилу Семёновну, второй подбородок вылез на узел галстука.

Вот хмырь!

Результаты проверки стали известны только через два месяца. Ознакомившись с актом, непонятно как попавшим в мою профсоюзную папку, – а я и в этом году была «производственным сектором», – я начала тихо закипать. Медленно, но неотвратимо надвигался приступ неконтролируемой ярости. Поезд уже скрылся в туннеле. На час дня было назначено профбюро, но пока явилась только Татьяна Степановна.

– Послушай, дорогая и уважаемая! – еле сдерживая бешенство, начала я (мы уже с ней крепко накоротке – никакого политеса). – Ты, видно, решила окончательно со мной рассориться?

– А что такое?

Она тупо делала вид, что ничего не понимает.

– А то, что ты, оказывается, девушка из породы «пёстрых».

– Какой, какой породы, милочка?

Она в точности скопировала интонацию Людмилы Семёновны.

– Какой породы? Да той самой, про которую сказано, что они совесть до дыр износили и имеют по два языка – чтобы болтать то тем, то другим. По ситуации.

– Я попрошу!

И она снова приняла независимый и гордый вид: начальница надо мной, не подруга, к тому же – «лучшая»… Итак, уже смело можно констатировать: очередной раунд нашей «дружбы» скоротечно заканчивался…

– Ладно, проехали. Но учти, я пойду выше. Это только начало. Вы за всё ответите. И скажи, что это за «жигули» тут стоят? Откуда эта красная машина? Такой статьи в бюджете нет – персональный лимузин для администрации.

Про лимузин она, похоже, предпочла не услышать.

– Управа найдётся и на вас! – сразу перешла на личности она. – Фактик с Бельчиковым – не фантик от конфет. Публичный факт. Ты же делаешь всё напоказ! Смотрите все, какая я разумная преумная, смелая и честная! Вот и допрыгалась. Факт рукоприкладства был. И никто тебя за это по головке не погладит. Это преступление.

Она в пылу полемики снова перешла на «ты» – но оно было уже совсем не дружеским. Тут меня прорвало. Так всё-таки это было специально устроено – специально под приезд комиссии! А мы уже в отряде этот случай обсудили – Бельчиков покаялся и повинился. Никаких вопросов не должно было быть. Все сошлись на том, что в той ситуации это всё же лучше, чем разборки в кабинете директора, которые неминуемо заканчивались или закладкой в психушку или отправлением на комиссию по делам несовершеннолетних. Бельчиков сам замазал выбоину шпаклёвкой, закрасил часть испорченной стены краской и ходил уже за мной хвостиком, повторяя непрестанно одно и то же:

«Только не в колонию, не хочу в психушку…»

Это меня и огорчало и радовало – как, однако, легко ими манипулируют, но хоть раскаялся искренне?. Но сама себя, я, конечно, очень огорчила. – Татьяна Степановна опять меня обвела вокруг пальца. Я когда-нибудь поумнею?

Сумбур обвинительной речи, наполовину состоявшей из: «Да что ты говоришь!», мой растрёпанный вид – всё это значительно умаляло весомость моих аргументов. А «пёстрая», откровенно наслаждаясь, моим бессилием, стояла молча уже и кивала головой, как китайский болванчик. Руки у меня тряслись, я прекрасно понимала, как нелепо я выгляжу, но остановится я уже не смогла. Она же не сказала больше ни слова. Заседание профбюро перенесли на следующую неделю.

Для начала я решила всё-таки пойти к Людмиле Семёновне. Начнём распутывать клубок старых противоречий. Первое: откуда бельё без штампов в кастелянной? Начнём с этого. Главное, за ниточку верно потянуть, а там уже клубок сам собой распутается.

– Белья без штампов у нас не было, – говорит она спокойно и с глубоким сожалением смотрит на меня – мол, опять перегрелась.

– Я помню – было. И все воспитатели подтвердят.

– Это не доказательство. Хоть один комплект без штампов вы можете предъявить?

– Вы отлично знаете, что всё арабское бельё из детского дома таинственно вдруг исчезло. Могу предположить, что его украли.

Она разводит руками.

– На нет и суда нет.

– Думаю, это не так. Она разводит руками.

– Что вы вспомнили столетнюю историю? Какое-то грязное бельё. Охота вам?

Иду к кастелянше – нашей вечной молчунье. Муж её уже не работал в детском доме.

О, чудо! В кои-то веки она разомкнула уста!

– Про бельё забудьте – поезд ушёл. А про «жигули» могу сказать. Это на деньги, которые завод перечислил вашему отряду за работу на базе.

– Ничего про это не слышала, – говорю я, просто ошалевая от возмущения.

– Это как поощрение, – объясняет она.

– Замечательно. А вы сможете подтвердить этот факт на суде?

– Нет.

– Почему?

– Потому что потом меня никуда не возьмут на работу. Моей фамилией подписаны все акты на списание. И актом за моей подписью провели покупку «жигулей».

– А что с актами на списание?

– Половина из них подложные. И меня сразу продадут.

– А ещё что? Чего вы ещё боитесь?

Она недолго мнётся, потом говорит:

– Я колюсь.

– Я знаю. И что?

– Что со мной бывает в этом состоянии, не всегда помню…

– Но это же опасно!

– Знаю. А куда деваться? И потом, всюду ведь так. Только здесь куски пожирнее, и легче достаются. Так что моя должность – блатная. На неё так просто не устроишься. Хотя и зарплата мизерная – восемьдесят рублей.

Спрашиваю дальше.

– А что, Людмила Семёновна, правда, такая всесильная?

– Она богатая. Больше связями. В прошлом году зав. роно по её ходатайству получил квартиру. Против неё не пойдёт.

– Откуда у неё такие бабки?

– От шефов. На сирот все дают. Ну а она средствами управляет, как знает.

– Видно, у этих людишек такой порядок – сидеть на двух стульях.

– Всюду такой порядок, Ольга Николаевна. Просто вы этого раньше не замечали. До поры до времени это скрывают.

– Похоже, что так, – соглашаюсь я.

– А нам с мужем вас жалко. Воруют здесь все по-чёрному. Это уже привычное дело. А на должностях материально ответственных такие вот, как я.

– Вам надо лечиться. Ваша болезнь может принести вам большие беды, – говорю я, но она даже не кивнула мне в знак согласия.

– Я хроник. Бесполезно.

– Тем более, надо лечиться.

– Негде. Для таких, как я, ничего нет. А в ЛТП только хуже человеку делают – потом он уже никогда нормальным не становится, если там хоть раз побывал.

Крыть нечем. Но неужели ничего с этим нельзя сделать? Неужели эта преступная система столь неуязвима? И такие, как наша директриса, будут царить вечно и безнаказанно? Нет, хитра, каналья, да на этот раз ошибочка вышла! Людей запугали, затуркали, но не настолько же, чтобы вообще ничего не понимать?!

Просто пока народ безмолвствует, выжидает…

Матрона зыркает сурово, но от прямых комментариев воздерживается. Надежда Ивановна хотя и молчит, но глаза просят милости: «Это полный финиш – мы итак уже почти трупы…» Ну, а мне ждать больше нечего: последнее средство, когда бездействуют инстанции – это обратиться в газету. Этого она, уж точно, убоится. Хорошо, что хоть чего-то эти «деятели» ещё боятся!

«Уважаемая Таисия Владимировна! – начала я сочинять донос на гетмана-злодея – надо же ввести в курс дел заведующую отделом школ газеты «Правда» (а то ведь простой народ до неё* не допускают, вечно в толпе референтов или экспертов, как тут можно быть «ближе к правде жизни»?) – Простите, что с нашими «домашними» проблемами обращаюсь в центральный партийный печатный орган, но все доступные пути уже испробованы и не привели к желаемому результату.

Речь идёт о судьбах ста пятидесяти детдомовских детей. Нарушения, допускаемые администрацией, лежат, как говорится, на поверхности, тем не менее, результаты проверки районными комиссиями и горкомом профсоюза не подтвердили наличия нарушений. Более того, в заключении по результатам проверки отмечен «положительный сдвиг»…

Кратко перечисляю наиболее острые моменты:

1. Грубые финансовые нарушения, подлежащие расследованию работниками прокуратуры.

2. Совместительство директором ставки врача, и нередко – завхоза. При этом совершенно очевидно, что врачебная деятельность осуществляется формально, с преступным равнодушием. За прошедший год ни один больной воспитанник детского дома ни разу не получил квалифицированной медицинской помощи. В особо тяжёлых случаях детей отправляли в больницу. Если же больница отказывалась брать детдомовцев – ведь за ними некому осуществлять уход в частном порядке! – и тогда больные дети оставался в спальне, заражая простудными или инфекционными заболеваниями остальных ребят. Всё лечение сводилось к выдаче больному горсти таблеток, приём которых никем не контролировался.

3. Из-за отсутствия диспансеризации и своевременной диагностики десятки детей страдают хроническими заболеваниями. Косоглазие, ушные воспаления, язвы желудка вообще не лечатся. Потеря зрения детдомовцами за год в среднем составляет 10–15 %. Если ребёнку нужны очки, то обзавестись ими можно только за воспитательский счёт.

В результате халатного отношения к своим обязанностям, при прямом попустительстве врача и директора (в одном лице) в детском доме имел место смертельный случай – от саркомы погибла десятилетняя девочка, которую в течение трёх лет, с момента обнаружения заболевания, ни разу не осмотрел специалист. А ведь девочка страдала – жалобы на боли не прекращались всё это время.

4. В октябре прошлого года в детскую психиатрическую больницу было направлено на так называемое «обследование» более тридцати воспитанников детского дома. «Оздоровительная» кампания была предпринята с целью преобразования нашего детского дома общего типа во вспомогательный интернат для детей с задержкой развития и психическими отклонениями. Чтобы получить законную возможность для преступного преобразования, необходимо иметь документально оформленный диагноз на 20–25 % воспитанников – с этой целью в больницу и были направлены, наряду с детьми, вероятно, нуждающимися в таком обследовании, и вполне здоровые дети. Статус специнтерната автоматически устранил бы ряд проблем, нуждавшихся в решении, и позволил бы администрации легко скрывать низкий уровень воспитательной работы в детском доме. Кроме того, воспитатели получали бы надбавки, а группы сократились бы до 15 человек. Однако, несмотря на то, что по заключению врачей больницы большинство обследованных детей всё же были признаны психически здоровыми, в этом году снова затевается аналогичная акция. В больницу кладут также и «трудных» детей, «с характером», у которых с воспитателем «нет контакта». Вместо выяснения причин поведенческих особенностей, «трудным» детям стараются поскорее нацепить ярлык «отягощенной наследственности» и т. д.

И эти, фактически здоровые, дети также лежат месяцами в психиатрической больнице и проходят полный курс лечения, к примеру, от шизофрении. У меня есть вполне обоснованное подозрение, что на них просто тестируют новые препараты. А ведь это далеко не так безобидно, как может показаться на первый взгляд. Ведь психотропные препараты по-разному действуют на больных и здоровых людей. Здорового человека легко можно сделать психически больным, если начать пичкать его таблетками или колоть лекарствами, предназначенными для подавления симптомов, к примеру, паранойи или шизофрении.

5. В августе этого года в нашем детском доме при невыясненных обстоятельствах погибла девочка – воспитанница первого (моего) отряда Ринейская Лена. Девочке было всего пятнадцать лет. Официально эта трагедия была объявлена несчастным случаем. Но я предполагаю, что это было убийство. Девочка была, конечно, проблемной, но сдвиги в её поведении в лучшую сторону всё же наметились, и с ней можно было работать. Затяжная депрессия из-за разлуки с отцом, который отбывал наказание, на фоне непрекращающихся конфликтов с директором детского дома, наконец, изъятие Лены из отряда в летний период, конечно, могли сделать девочку практически неуправляемой. Предшествовавший конфликт с директором детского дома (девочку хотели насильно отправить в спец. ПТУ другого города), возможно, и был последней каплей, чаша терпения администрации переполнилась, и, как радикальное решение трудной проблемы, – внезапно последовала таинственная смерть Лены. Никакого следствия по этому делу не велось. Но ведь это вопиющий факт!

1. В сентябре этого года директор детского дома приобретает за счёт «неформальных» вливаний «Жигули», и это в то время, когда не находится минимум средств, чтобы отремонтировать детдомовский автобус… Нет денег также и на другие насущные нужды: к примеру, воспитатели вынуждены за свои личные деньги отвозить воспитанников на летний отдых, потому что дети небольшими группами отдыхают в различных лагерях, и воспитатель не всегда управляется отправить весь свой отряд организованно, с колонной отъезжающих.

2. Построить свой лагерь детский дом мог бы уже давно, и воспитатели согласились бы работать летом, но директор отвергает всякий раз предложения такого рода – ведь для неё гораздо проще на целых три месяца отправить детей с глаз долой, тем более что путёвки шефы нам выдают бесплатно!

3. Шефские деньги, щедрым потоком льющиеся на наш детский дом, уходят неизвестно куда. И вот теперь эта покупка авто лично для директора! Хотя вопрос о ремонте автобуса стоит давно, на экскурсии и в театр воспитатели возят детей городским трас портом – по тридцать и более человек. А ведь директор имеет ежемесячно оплаченные талоны на такси для служебных поездок, так зачем же ещё и «Жигули»?

Таисия Владимировна! Прошу вас, помогите хоть вы нам, воспитателям этого детского дома! Или посоветуйте, к кому мы можем обратиться, чтоб защитить наших воспитанников от произвола.

Письмо я подписываю лично, но это наше коллективное мнение, люди боятся мести со сторон директора, мне же терять нечего, так как противостояние достигло апогея.

Мой адрес…»

Ждала неделю, другую, потом уже стала забывать о нём.

И вдруг звонок – домой, рано утром.

– Алло! Ольга Николаевна? Это из «Правды» по вашему письму..

– Ой, Таисия Владимировна?!

– Она самая. Здравствуйте.

– Здравствуйте! И что, мы можем надеяться? Молчание… Потом уже другим тоном:

– Видите ли, наша газета – орган всесоюзный, и вам, мне кажется, сначала надо попробовать призвать на помощь городскую парторганизацию, если уж район не желает с вами иметь дело.

– Район-то желает, только не того, что нам надо.

– Ну, вот и пишите в горком.

– Оххх… Но ведь всё пойдёт по кругу! Техника известна. Бывало, что писатели направляли послания на имя даже генсека.

– И что?

– Всё возвращалось в роно…

Она снова помолчала, потом со вздохом лёгкого раздражения, сказала:

– Всё же советую вам написать в горком. Изложите всё подробно, лучше на машинке – так легче читать. И пошлите сразу же. Ковать железо надо, пока оно горячо.

– Ладно.

– Так я сдаю ваше письмо в архив? – уже куда бодрее сказала она.

– Ну, раз так надо…

– Хорошо. Так я, значит, снимаю ваше письмо с контроля?

– Значит, снимаете.

– Спасибо. По договорённости с вами… Алло?

– Да, конечно.

И в тот же вечер я села за новое письмо.

«В горком КПСС, в отдел детских домов и школ-интернатов

Уважаемая Светлана Акимовна! Убедительно прошу принять меня по вопросу детского дома, в котором я работаю воспитателем. Дело в том, что…»

Через две недели пришёл ответ.

«Сообщаем, что ваше заявление, поступившее в городской комитет КПСС, поручено рассмотреть районному комитету КПСС.

Сектор писем общего отдела горкома КПСС».

Так я впервые столкнулась с полной бессмыслицей бюрократического абсолютизма – громоздкая многоэтажная административная система позитивно, хотя и весьма инертно реагировала только на толчки сверху. Сигналы sos из нижних слоев общества ею вовсе не воспринимались. Зато она легко поддавалась коррозии взяток и взаимовыгодных услуг по принципу: «ты мне, я – тебе». Система в этом случае заводилась мгновенно, и разрушительная, общественно вредная деятельность одномоментно и бурно закипала сразу на всех фронтах…

Однако институт самозащины общества под скромным названием «письма трудящихся» пока никто не отменял. И я строчила и строчила эти жалобные письма.

Ответы были словно под копирку – передать вниз по цепочке. И так шло до тех, пока жалоба не попадала в руки того, на кого она и была написана.

Глава 36. Ну, как? Очки целы?

На самоподготовку не явилось сразу шесть человек: Мамочка и его ближайшее окружение пошли в отрыв.

Поискала в спальнях – нет нигде. Объявились к ужину – довольные такие…

– Ольга Николаевна, мы… эт самое…

– А поконкретней можно?

Меня уж не удивляет нагловатый тон Мамочки – со вчерашнего дня он снова тренирует давно забытые интонации. К чему бы это?

Легко сообразить.

Конечно, мои безуспешные вылазки наверх не могли пройти бесследно.

– Эт самое… «Огонёк» был Татьяны Степановны, так нас пригласили…

– Того…

– Чего – «того»?

– Ну, помогать.

– А почему мне ничего не сказали?

– Так она сказала, что сама вам скажет.

– Вы ж с ней дружите! Ловко.

– Ну, вот что. Я не стала бы возражать, если б вы сами сообщили мне или хотя бы сказали, куда решили направиться. Но так как вы это сделали..

– Ой, сделали! А чё мы сделали? Уже и на «Огонёк» нельзя что ли?

Тюрьма какая-то…

– Вот что, ребята, называется это так – самовольный уход.

– Самоволка, верхняя полка… – запел вдруг Мамочка. – А что такого?

– Вааще…

– Ну, мы больше не буди-и-и-им! – канючит Беев, но, похоже, не сильно испуган.

– Ну, пожалейте Бея! – присоединяется к нытику Мамочка.

Смотрю на Беева – а у него в глазах чертенята пляшут…

– Пустите на чай к ним? Вот мы спрашиваемся.

– Ага, торт «Полёт», мы сами ходили покупать.

– Все кулинарии облазили. Спрашиваю без всякого настроения:

– Это всё замечательно, только скажите мне, пожалуйста, вас действительно пригласили или вы навязываетесь?

– А то.

– Тогда идите, раз пригласили.

Радостно уносятся. Что они там замышляют? После ужина проводим обычный совет. В отрядную врывается Кузя.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Ой, что у пацанов в спальне!

– У кого именно?

– А где Мамочка живёт. Идите гляньте.

Вот оно – началось…

– Хорошо, спасибо. Сейчас приду.

– А мы? – вскакивает со своего места Кира, воинственная и решительная, готова хоть сейчас засучить рукава.

– Нет, сядь, пожалуйста, – говорю ей, а сама думаю – господи, как всё это надоело!

– Я с вами! – настойчиво продвигается к выходу Кира.

– Я же сказала – сидите здесь и продолжайте обсуждение.

– А я хочу с вами!

– Нет.

Кира села, надув губы.

Все притихли. Сидят, опустив глаза. Возможно, что-то уже знают. Огурец весь изъёрзался на стуле. Однако иду наверх. Одна. Уже думаю о предсказуемом финале – ой, тоска… Вхожу в спальню. Пол густо заплёван арбузными семечками, а корки – даже в коридоре.

Не успеваю переступить порог, как в меня летит большая арбузная корка. Даже не корка, а кусок арбуза. Едва успеваю увернуться.

– Ой, простите городского дурачка! Я не заметил! Я думал…

Беев опять балаганно канючит, лёжа на кровати, продолжает есть арбуз. Похоже, не прочь запустить ещё одним куском. Розовый сок обильно течёт по щекам, подбородку, шее… Вся подушка уже мокрая…

– Ага, он думал! – радостно подтверждает Мамочка.

– Мне почему-то кажется, что с некоторых пор вообще утратили способность думать.

Перешагиваю через гору корок, поскальзываюсь и… едва удержав равновесие, всё же не шлёпаюсь в арбузную кашу. Говорю:

– Бельчиков, ну что, покушали?

– Если да, то уборку сделать немедленно.

Пауза. Потом недовольно:

– А чегой-та чуть что, так Бельчиков?

– А тогой-та, что дежуришь. Вспомнил, радость моя? Желающие могут помочь.

Сотоварищи лениво поднялись с постелей.

– Пацаны, сиди, говорю.

– А уборка?

– Уберут.

– Кто – уберёт? – уточняю я.

– А хоть и вы, – с вызовом отвечает Бельчиков.

– Ага, забыли, как наши спальни драили в прошлом году?

Беев ёрничает, и делает это уж слишком напоказ, подобострастно заглядывая в глаза Бельчикову.

– Да, – говорю, – к сожалению, был такой позорный факт в вашей биографии. Но с тех пор кое-что изменилось в нашей жизни и в нашем детском доме, смею всё-таки надеяться.

– Не в вашем, а в государственном, так что вы нами не командуйте.

Да, Беев что-то уж слишком развыступался… Спокойно, без базара:

– Здорово, что ты хоть это хорошо усвоил. Так вот, прежде чем лечь спать, уберёшь государственную спальню.

– А государственную должно государство убирать, – парирует Мамочка. – Мы не нанимались.

– Мне кажется…

Но они не дают мне договорить.

– Когда кажется – крестятся.

Утробное ржанье. Вот паразиты! Это что, заход по второму кругу? Как легко их, однако, сбить с панталыку!

Ребята, может, хватит, а? Мне кажется, вы втянулись в игру, недостойную порядочных людей.

Опять ржут.

– А порядочные… это которые по порядку?

Интере-р-есно, с чего бы это им так наглеть?

– Вы поняли, уборку приду проверить.

– А если не уберу?

Похоже, Бельчиков и не думает униматься. И мой грозный вид его разве что смешит.

– Ну, тогда и увидишь, что будет, – говорю я, не зная, на что уже и надеяться.

– Бить что ли будете? – опять встревает Беев.

– Как Бельчикова били, ага?

– Что будет, то и будет, – говорю я и с ужасом думаю – это конец.

– А всё-таки? – настаивает Беев.

Ишь какой смелый вдруг стал!

– Там разберёмся.

– А вас посадят.

– Ага, точно – посадят, правда, мамочка?

Не спеша, стараясь не упасть, переступаю через разбросанные повсюду арбузные корки. Опять противная слабость в коленях! Господи, и когда я научусь унимать этот мандраж…

– Астар-р-рожненька!

И в спину мне летит свеженькая арбузная корка. Попадают, однако, в дверь.

После уборки объектов и отрядной снова иду к ним. Эти красавцы и не подумали спуститься в отрядную. На извинения я, конечно, не надеялась. Но хотя бы хоть чуть обозначили раскаяние! Со мной идёт дежурный командир Огурец.

– Вы чего, пацаны? Совсем охренели?

– А шёл бы ты…

– Куда это он должен идти? – уточняю я.

– Да хоть на овощную базу.

– Нормально, – говорит Огурец. – Так убирать будете?

Напрасно взывал Огурец к их усопшей совести… Не вняли.

– Ха! Шес-с-стёрка выступает!

– Перед кем шестеришь? Всё равно её посадят!

– Иди к нам, Огурец, овощами накормим.

– Так он сородичей не жрёт.

– Научим, дело житейские…

Они ведут себя так, будто меня и вовсе нет рядом.

– Пацаны, харэ балдеть, может, убирать начнёте?

– Пойдём, Серёжа, – говорю я. – Ребята сами справятся с уборкой.

– Не…!!!

– Гы-ыыы!

Так. Стопте-ка…Вот этого и не надо бы. Подхожу к Бееву.

– Убирать, значит, не желаете? – говорю спокойно и очень тихо.

В ответ – наглейшая ухмылка. Решительно беру его за шиворот, волоку к выходу и выталкиваю за дверь. Вслед за ним тем же макаром вылетают и все остальные. Кроме Бельчикова – он дежурный. Уже без всякого политеса, говорю:

– И что? Так и будем сидеть?

– Чо пихаетесь? Чо пихаетесь…

– Я спрашиваю – ты не отвечаешь.

– Я сам… Пустите… ну…

Он бормочет себе под нос всякие глупости и… боком, боком… протискивается на выход. Уже выскочив в коридор, крикнул:

– …на-кося!

Что он там изобразил, я, конечно, не видела. Он вызывал во мне сильнейшее раздражение, я бы с радостью его убила – здесь и сейчас, но я не могла себе позволить этой радости. Он всё-таки был ребёнок, хотя и великовозрастный. К тому же, он проявил себя как трус. И я в этой ситуации могла: или жалеть его, или – сожалеть о нём.

Но презирать и ненавидеть – никогда. А с нервами я уже научилась справляться. Запираю спальню на ключ. Говорю её строптивым обитателям:

– Ну вот, дорогие, раз вы твёрдо решили спальню не убирать, дело ваше.

– А куда мы теперь пойдём? – растерянно спрашивает Беев.

– А теперь идите хоть в прокуратуру. Но в свинарнике вы спать не будете. Всем ясно?

Молчание.

– Передумаете, приходите за ключом.

На ночь осталась в отрядной. Проверяю время от времени этажи – легли в коридоре на диване. Спальню убирать так никто и не вызвался…

Так буднично начался организованный саботаж.

На завтра назначила общий сбор. Митинговать начнём сразу после обеда. Ночь прошла в активном бодрствовании. Утром дети ушли в школу, у меня в этот день уроков не было, и я поехала к себе домой. Слава богу, хоть там всё в порядке. Приезжаю на смену – к трём. На крылечке Людмила Семёновна собственной персоной.

– Вы опоздали на работу.

Смотрит на часики, ласково поглаживая рукав беленькой лёгкой шубки, изящно принакинутой на нехуденькие плечи.

– Как это? Сейчас как раз три.

Меня такой поворот не очень удивил, более того, я даже обрадовалась – главный игрок уже вышел на арену. Конкретность всегда лучше и безопаснее неопределённости.

– Начнём рассказывать про транспорт? – Она стратегически прищурилась.

– С какой стати?

– Тогда сразу и сактируем нарушение трудовой дисциплины.

– Помилуйте, в чём оно?

Я с удовольствием прикидываюсь веником – хорошо бы покруче её развести.

Пусть раскрывается.

– В три надо быть уже на рабочем месте, – говорит она пафосно, категорически не принимая предложенного мною слегка легковесного тона – ещё не поздно всё перевести в шутку.

– И вы решаетесь упрекать меня минутами?

– А чем вы лучше других? – серьезно и всё так же пафосно говорит она.

– Это после того, как я больше года несу бессменную вахту на самом трудном отряде, буквально днюю и ночую в этом заведении?!

– И часто – без праздников и выходных.

– Ну вот.

Я хочу пройти в дверь, но она не шелохнулась.

– Я не могу вам приказывать, как проводить своё личное время. Однако на смену вы должны приходить вовремя. Закон непреложен для всех. Кстати, у вас есть планчик на сегодня? Покажите-ка. Что там у вас?

Бассейн, театр? Или, может, всякие там пресс-центры?

– Собрание у нас сегодня.

– Плановое?

– Экспромт.

Она огорчённо качает головой.

– Тогда не пойдёт.

– Как это?

– Работать надо по плану, который я уже утвердила. Планчик давайте.

– Нет у меня почасового плана на сегодня.

– А как же вы собираетесь работать?

– В тетради нет. Он здесь, в голове. Я просто не успела записать.

Она смотрит на меня без всякого понимания.

– О! В вашей головушке настоящий кладезь идей. Я понимаю. А план должен быть всё-таки в тетради. Извините, я не могу поощрять анархию в детском доме. И мне никто не позволит этого. Я не должна пускать работу на самотёк. А вдруг проверка?

Она сделала большие глаза. И я сделала бараньи глаза и нагло спросила:

– И что?

– Что, что… Что, в первую очередь, спрашивают? – Она смотрела на меня, хитро прищурив левый глаз.

– Мне неудобно говорить.

– Планчики!

– А, вы про это. Но… Вдруг? Проверка – и вдруг? Планчики проверять? Ой, не смешно, мы же серьёзные люди.

И, со словами: «Простите, меня дети заждались», – я ворвалась в детский дом. Но не тут-то было – Людмила Семёновна снова преградила мне путь. Сколько прыти!

– Я вам запрещаю входить в детский дом.

И она решительно преградила мне дальнейший путь, прикрыв своим телом, как амбразуру, вход на этаж.

Её внушительный корпус занял весь дверной проём.

Я предприняла последнюю попытку перевести всё происходящее в шутку – неловкую, неумную, но всё-таки шутку.

– Вы это серьёзно?

– Вы даже не представляете – насколько. А выговорочек мы вам проведём с согласия месткома.

Новый ход. И весьма неожиданный.

– Но я ведь тоже… в некотором роде…

– А вот вас уже там не стояло.

– Уже?

– Представьте себе. Уже вывели.

– Без меня собирался местком – чтобы обсудить меня?

– А что такого? Заочно тоже можно решать – особые, так сказать, вопросы.

– Но это игра не по правилам, – пытаюсь я воззвать к её совести – но тщетно.

– В борьбе с такими эгоистами, как вы, правила не соблюдают.

Она торжествует победу.

– Ладно, вы не оставляете мне выбора. Тогда я буду нарушителем до конца и дорогу к рабочему месту проложу себе силой.

– Вы… вы драться и со мной будете?

Она отступает на шаг и смотрит на меня с интересом.

– Запросто.

Она в замешательстве делает шаг в сторону, а я быстро взбегаю по лестнице и стремительно влетаю в отрядную. Девочки только, ни одного представителя мужского пола… Вскакивают и бросаются навстречу.

– Ну, где вы ходите?!

– Мы целый час уже вас ждём! Они кричат все разом.

– Тише, тише. Давайте спокойно, а? – говорю я, располагаясь за своим столом. – А что вообще случилось?

– А пацанов со второго урока забрали!

Ещё одна новость.

– Интересно, куда же?

– Да у дирюги в кабинете сидят!

– Там с ними мужик треплется.

– Болтают, что у нас воспитателем будет.

– У него волосы пучком завязаны! – Хиппарь!

– Да ну брехать. Это не хиппарь, это поп.

– Господи помилуй! Аллилуйя!

– А чё, прикольно. Вместо уроков будем молитвы читать. Бум-бум! – сказала Кузя, стукнувши два раза лбом о дверь.

Я не просто удивлена. Нет – это потрясение. Так круто действовать! Хотя… А что я, собственно, хотела?

– Понятно. Только давайте обо всём по порядку – что здесь происходит?

– Во идиоты.

– Ага, полные.

– Круглые! Толстые.

– Чо болтают!

Моё терпение лопнуло.

– Что именно, вы мне можете объяснить толком? – гаркнула я весьма сердито.

Я уже нервничаю. Ведь может случиться так, что всего через пару минут или часов меня выставят за дверь детского дома – это запросто. Составят любой документ, и не беда, что это будет липа. И всё полетит в тартарары…

Что станет с детьми?

– Они хотят, чтобы вы ушли! А вы не уходите!

– Пусть пацаны к попу идут!

– Не кричите все сразу. Ничего не разберу. И садитесь на свои места.

У меня уши уже заложило от их воплей. Неохотно замолкают. Рассаживаются. Открывается дверь – в отрядную заглядывает Бельчиков.

– А вы здесь что ли?

– Здесь, – говорю на взводе.

– А чё так?

– Что конкретно тебя интересует? Заходи, пожалуйста, и объясни, что тебе не понятно. Я отвечу.

Он мнётся – явно не желая заходить в отрядную, потом говорит, повернув голову в коридор, – лениво и вяло:

– Пацаны, сюда ползи… Она не ушла.

В дверях показывается сильная половина нашего отряда – идут гуськом, на меня не смотрят.

Рассаживаются полукругом – команда взбунтовавшихся мальчишек. Они объединились для своей общей цели – и пока выигрывают. Девочки же не кооперировались как-то специально по этому случаю, они оставались по-прежнему членами нашего, дробящегося на глазах, коллектива.

Вот из коллектива уже выпала существенная его часть… Мы несли ощутимые потери. Командиры специально так стулья на общем сборе расставляли – чтобы я могла видеть лица всех сразу. Но сейчас девочки сели за моей спиной. Я их не вижу, но чувствую. Сейчас они мои союзники, потому и защищают наши тылы.

Настроение у меня приподнятое. Час X настал.

– Ну что, начнём? – говорю я звенящим голосом и вижу, что лица детей, сидящих передо мной, начинают двоиться.

– Я чего вы хотите начинать? – спрашивает осторожно, с хитроватой смешинкой, Бельчиков.

– Разговор с вами.

– А про что?

– Нам надо откровенно поговорить. И о многом. Но прежде я бы хотела вам прочесть… сказку…

– Про царя колбаску! – громко выкрикивает Медянка, «тяжёлое наследие из команды Матроны» – он, похоже, так и не стал до конца «нашим», оставаясь одной ногой в команде второго отряда…

.. Да, там была команда, мы же, первый отряд, стремились изваять из нашего пёстрого сообщества коллектив. В нашем коллективе были командиры, но мы всё же не были командой. Каждый член нашего, ещё очень молодого, коллектива мог идти своим путём, не был изначально поставлен в жёсткую зависимость от общей задачи, но у нас была чёткая идейная основа – она-то и была призвана цементировать коллектив нашего отряда. Мы создавали коллектив уважающих и любящих друг друга людей, идущих к общей цели.

Наша идея была проста и понятна.

Мы хотели, чтобы:

каждый член нашего коллектива чувствовал себя свободно и независимо, был максимально защищен, но при этом, осуществляя свои замыслы, не наступал на горло чужой песне.

Однако наш корабль теперь, похоже, имеет мощную пробоину…

– Не, лучше почитайте про Курочку Рябу! – выкрикивает, вскакивая, Беев и, гордо посмотрев на Бельчикова, снова шлёпается на стул.

– Слегка не угадал, – говорю я и вижу, как широко улыбается верзила Бельчиков. – Это не совсем сказка. Это «Песнь о Соколе». Одно из лучших романтических произведений Горького.

Почему именно Сокол залетел мне в голову в ту минуту, не знаю.

Это вышло спонтанно…

.. Уже потом вспомнился давний разговор с Татьяной Степановной. Тот самый – про «прирождённых ползать», которых незачем учить летать…

А может, вспомнился похожий эпизод у Макаренко?

Или на душе кипело и бурлило – по причине этого пошлого «бытия», и – захотелось, очень остро, воинствующей романтики?!

Точно не знаю.

Просто так получилось, и всё…

«Высоко в горы вполз уж и лёг там, в сыром ущелье, свернувшись в узел и глядя в море…»

Читаю и незаметно, сквозь ресницы, наблюдаю за ними. Смотрят кто куда, только не на меня. И даже между собой не переглядываются.

Девочки затаились за моей спиной, а мальчишки… нет-нет, да и подхихикнет кто-нибудь…

Что, так и не дрогнет сокровенная струнка души?

Меня же лирика Горького, несмотря на мой совсем недетский возраст, неизменно приводила в состояние, близкое к потрясению. Знаю, многие уже не любят романтику Горького, циник Самгин теперь многим по душе – но это на чей вкус…

И вот читаю. Совершенно забыла о своей сверхзадаче. Вся в Горьком.

И так себе всё живо представляю…

.. Вот море, в которое стремительно несётся сердито воющий поток…

Вот ущелье, где Уж свернулся… А вот и Сокол с разбитой грудью…

«С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе о твёрдый камень…»

Читаю и ощущаю с ужасом – силы мои кончаются.

Есть мнение, что так и умереть можно – от самовнушения. Теперь я верю…

Вот вижу – прямо перед моими глазами гадкий, скользкий Ужик ехидненько так ухмыляется, шипит разбитой птице прямо в очи:

«Что, умираешь?»

И Сокол отвечает:

«Да, умираю!..»

Тут случилось непредвиденное – я так расчувствовалась, что слёзы в два ручья уже текут по моим щекам. Но вот слышу «глас народа», вмиг вернувший меня на «малую землю» – в нашу мятежную отрядную:

– Птичку жалко. Затем наглый смешок… Это Бельчиков комментирует моё чтение. Реагирует Огурец:

– Лучше бы про Псков рассказали.

– Про Псков мы альбом сделали, интересно – приходите, кто хочет, и смотрите, – и ещё один подаёт голос – Игорь Жигалов.

Псков…

Это отдельная история. Мы с детьми готовились на зимних каникулах проехать по западным городам Советского Союза: Псков, Брестская крепость… Игорь сделал прекрасные альбомы, в них были не только видовые открытки, но и пояснительные тексты, – их готовил, перелопатив горы литературы, наш отличник Пучок… Библиотека в детском доме, несмотря на постоянные «уводы» хороших книг, всё ещё была первоклассной. Я молчу долго, очень долго. И это уже мне самой не нравится. Зверским усилием воли подавляю внутренний трепет – только бы не зареветь! Подумают ещё, что специально жалоблю.

И вот, наконец, продолжаю – голосом ровным, но каким-то всё же некрепким.

«Я славно пожил»!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо!.. Ты не увидишь его так близко… Эх ты, бедняга!»

Тут мне снова пришлось на время умолкнуть. Медянка бойко объявляет:

– Технический перерыв!

Каков, однако! Вот мерзавь разэтакая…

Ещё чуть-чуть поборолась за власть над собой, на этот раз успешно, и вот уже уверенно продолжаю:

«И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошёл к обрыву, скользя когтями по слизи камня…»

Всё…

Приехали – слёзы снова текут по моему лицу двумя безудержными потоками. О, ужас, только не это… Сейчас начнётся буквально истерика с рыданиями…хлюпаньем носом… Сгорая со стыда за свою дурацкую впечатлительность, но и одновременно – гордо несясь в бездну горьковской стихии, я всё же кое-как, с горем пополам довела дело до конца – закончила чтение так разволновавшей меня Песни. После долгой, тягостной паузы раздаются слова, от которых мне хочется немедленно застрелиться:

– Голубей давно не жарили. Ой… А! Харэ, дурак!

Это Ханурик ткнул локтем пару раз в бок не в меру активного Беева. Я смотрю на всех по очереди. Вот Игорь Жигалов, стоило видеть это лицо – здесь и сейчас! На щеках то бурые пятна, то вдруг всё лицо становится пергаментно бледным…

Что у него на душе сейчас творится? Похоже, что-то хочет сказать, но что-то более сильное его сдерживает…

Что именно?

Оглядываюсь на девчонок – сидят как мышки. Хоть бы одну реплику отпустили! Надюха сосредоточенно перешнуровывает кроссовки.

И тут… скр-р-рип!.. К нам в отрядную заглядывает Людмила Семёновна. Глаза вопрошающие. Говорит подчёркнуто безразлично:

– А, это вы здесь.

И тут же исчезает.

Это может означать следующее: пора срочно кончать, пока с нами спешно не покончили. Сколько у меня есть времени – точно не знаю. И потому спешить надо поскорее. Только не надо суеты. Говорю строго, но без особого нажима:

– Так вот, славные мои. И вам и мне уже ясно, что так продолжаться не может. Я хочу, чтобы вы все до единого, открыто высказались. И если кто носит камень за пазухой, вытаскивайте. Делайте это смело. Я не ставлю перед собой задачу – кого-то наказать за неподчинение уставу отряда. Я просто хочу понять ситуацию и сделать некоторые выводы. Так что – смелее!

Однако по-прежнему молчат.

Лоб Игоря покрывается испариной. Видно, крепко ему не по себе.

– Ладно, – говорю несколько отстранённо, – раз нечего сказать, то вот вам текст заявления на имя директора. Кто согласен с его содержанием, подписывайте.

– А про чё там? – сразу оживился Бельчиков. Говорю с укоризной:

– Тебе ли этого не знать?

– А чё? – недоумевает он.

– А разве не ты его сочинял?

– Во дают! Вааще…

Это Медянка.

– Я?

– Может и не ты, – говорю я. – Это теперь не суть важно.

– А что за текст?

Вот уже несколько человек проявляют живейший интерес к документу, который предстоит подписать или отвергнуть.

– Ну, хорошо, слушайте.

И я начинаю читать – почти формально, без всякого выражения, как обычно зачитывают простые формуляры или скучные инструкции:

«Мы, нижеподписавшиеся, хотим заявить, что у нас плохой воспитатель, которому мы не желаем подчиняться».

– Вот такой вот текст.

– А зачем вы это написали? – задиристо спрашивает Огурец.

– В том-то и фокус, что не я это написала, а некто, предположительно Бельчиков, судя по почерку, хотя и с наклоном влево.

– А как он к вам попал? – продолжает допрашивать Огурец.

– Кто-то подложил этот листок в журнал. Своей рукой я дописала только список отряда. Кто хочет, может подойти ко мне и поставить свою подпись под этим документом.

– А где подписывать? – уточняет Медянка.

– Подпись надо ставить рядом со своей фамилией.

Ну вот, всё, кажется. Теперь я уже надёжно обрела душевное равновесие. Что будет, то и будет… Главное сказано. Все, однако, в некотором смятении.

Да, видно невооружённым глазом – смущены, интриганы-дурачки. Видно, не ожидали, что так круто начнём разруливать кризисную ситуацию.

«Довести» меня вам вряд ли удастся на этот раз.

Ладно, а– баж-ж-ждём! Не спешат что-то. Но вот решительно встаёт Бельчиков.

– Чё, ребя, подпишемся?

Идёт ко мне, не глядя, ставит свой каракуль. За ним хвостиком, как пришитый, Беев.

– А правда, пацаны, пошли, что ли отсюда, – говорит он и бегло ставит свою закорючку. Футбол погоняем.

– Футбол… в дождь? – сомнительно произносит Ханурик. С утра такой ливень – просто небо прорвало!

– А мы в спортзале, – предлагает Бельчиков. – Тогда ладно…

Вот и подпись Ханурика под расстрельным документом…

– Следующий! – приглашает он.

– … сказал заведующий, – выкрикивает Медянка и долго выписывает своё согласие на мою гражданскую казнь.

– Ты, Пучок, чего сидишь?

– Хочу и сижу, – бурчит тот, подойдя к окну. – Иди ты…

– И ты иди!

Спешат уже, толкают друг друга – после подписи Огурца сомневающихся не стало. Спешат, вырывают ручку друг у друга, тесня нерасторопных, и… смотрят на меня так, будто ожидают похвалы за свой героический поступок. Мною внезапно овладел совершенно непедагогический смех. Я быстро достала платок из сумки и сделала вид, что закашлялась.

Каковы, однако! Да, лиха беда – начало.

В неподписантах только Игорь и девочки. Но это, тем не менее, – победа.

– Жигал, долго думаешь, – кричит на него Бельчиков. – Забыл что ли?

– А про что он забыл? – уточняет Медянка.

– Про мамочку, – отвечает Бельчиков.

– А! Точно. Мамочку лучше слушаться, – поддакивает Беев.

– Ну, долго тебя ждать, лох домашний, кишечно-полостный?

Игорь игнорирует наезды и говорит просто:

– Я вообще не буду подписывать. Голос его звучит как из подземелья.

Минутный шок. Но вот уже буря негодования поднимается в стенах нашей, ещё вчера такой уютной, отрядной:

– Видали предателя?

– В хайло!

– Мамочку не жалко?

– Подписывай, урод, сеструху пожалей!

Игорь вскакивает, хватает листок, находит свою фамилию, ставит крючочек и – вон из отрядной…

– Совсем с ума съехал.

– И точно, дурак какой-то.

– А вон ещё Пучок в реанимацию просится. Точно, редиска?

– Отстань…

– А чё тогда квасишься?

– У нас праздник – свобода рабскому народу, а ты что замыслил? – провозглашает Огурец.

– С чёго это я? – насупился Пучок.

– Вид у тебя кислый, будто ты не пучок редиски, а пучок щавеля!

– Точно.

Пучок неохотно отрывается от разглядывания неласкового пейзажа за окном – трубы ТЭЦ на сером, безрадостном фоне пустыря, подходит ко мне, берёт листок с подписями.

– Во дурак, испугался как, по второму разу подписывать пошёл.

– Гыыы…

Пучок, окинув всех присутствующих прощальным взглядом больших выразительных серых глаз, жирно вычёркивает свою подпись и стремительно выходит из отрядной. Мальчишки в недоумении. Да и я, признаться, удивлена. Вот это финт ушами, что называется…

– Ни фига себе…

– А ну его, он не пацан.

– Точно, не пацан.

– Ага, Пучок же отличник!

– Пацаны отличниками не бывают.

И мальчишки «веселою гурьбой» шумно повалили из отрядной, образовав в проёме двери настоящую пробку. Но вот, с визгом и хохотом, они выкатились в коридор. Вот кто-то споткнулся, упал…

Господи, что за дикий вопёж…

Потасовка или…?

Или… Это и есть опьянение воздухом свободы? Ладно, жизнь, продолжается.

Ну вот, в отрядной женский междусобойчик – девчонки и я. Пучок, осторожно заглянув в дверь, стоит, не решаясь войти – ситуация!

«Восемь девок – один я»…

– Входи, что стоишь? – говорю я и указываю на его место за столом.

Входит, садится на своё место. И вот он уже корпит над учебником. Молчат девицы-красавицы, не рвусь в разговоры и я. Они смотрят на меня выжидающе – какие будут дальнейшие действия? Я складываю листок пополам и прячу в сумку.

Они напрягаются, но по-прежнему ни гу-гу.

– Что, так и будем играть в молчанку? – прерываю я эту странную игру. – Что приуныли, девуленьки?

– Пацаны гады… – басит негромко Надюха.

– Вовсе нет. И вы это со временем поймёте, – говорю я спокойно.

– Так что нам сейчас делать? – спрашивает Кира.

– Уроки, – снова говорю я, вставая, и расставляю стулья по своим местам, – школа ведь не отменяется.

Ну вот, теперь порядок, я спокойно сажусь за свой стол. Дружный вопль разрушительной силы заставил стены нашей отрядной вздрогнуть.

– Так вы… остаётесь?

Я смотрю на свою «правую руку» – Киру, как на неразумного младенца.

– Что за вопрос, настоящие вожди народ не предают, – торжественно констатирует Надюха, влезая на стул.

Стекла только чудом уцелели и на этот раз, не вылетели тут же из рам от дружного девчачьего вопля.

– Так вы остаётесь?!

Я молчу, боюсь, подведёт интонация.

– Эстессна, – вставляет свой коммент Надюха, стоя на стуле. – Наколка – друг чекиста.

Эта дурацкая острота окончательно разрядила обстановку – хохочут все и громче всех – сама авторесса весьма двусмысленного юмора. Не пора ли объявить штормовое предупреждение? И только Кира всё ещё пытается «разобраться».

– А заявление? А подписи?

– Этот документ не имеет силы, – говорю я.

– Почему?!

Палитра оттенков чувств на её лице достойна кисти художника-моралиста…

– Нет кворума.

И снова содрогаются стены:

– Урррра!!!!! Мы победили!

Теперь они уже не могут успокоиться – и я волнуюсь. Уж слишком бурно девочки выражают свои эмоции…

И хохочут, и рыдают в дюжину глоток. Спало нервное напряжение. На меня же нахлынула волна спокойствия, какая-то небывалая уверенность нашла…

Ну что, не так уж всё это и плохо. Я, честно говорю, рассчитывала на худшее.

Появилась определённость – и это главное. Ведь как можно «рулить» отрядом, не зная и не понимая истинных причин торможения. А оно, это торможение, в последнее время катастрофически нарастало. Конечно, было (и не слегка!) как-то обидно.

Впервые в жизни я так грубо просчиталась. На девчонок я надеялась меньше всего. Своей опорой считала мальчишек, чьи судьбы буквально были в моих руках – половина из них уже имели бы «диагноз» или «приговор» – со всеми вытекающими для дальнейшей жизни последствиями, если бы я их, ценой конфликтов и скандалов с администрацией школы не отстояла их права. Была уверена – хотя бы половина из них меня не предаст. Воздержатся от подписания моего приговора.

Куда там! Подписали как миленькие. И Ханурик, и Огурец, а ведь это мои любимчики. Но что, однако, с Игорем? Подхожу к Пучку, он всегда особняком.

– А ты что же не со всей вашей командой? – спрашиваю его тихо.

– Я не баран, чтобы в стаде бегать.

– Вот как.

– Овцы идут не за лидером, а за хвостом впереди идущего барана. Он в яму, и они – за ним.

– Согласна. Но ты же назвал себя бараном, а не овцой?

– Разницы нет.

– Почему?

– Потому что нет никакой чести в том, что за тобой бежит стадо овец.

Да…

Похоже, он не только Солженицына прочёл, но и кое-что из Ницше усвоил. У меня была книжечка дома – сравнительный анализ творчества знаменитого немца и нашего Достоевского, Рассуждения сопровождались обильным цитированием обоих авторов. «Один день» Пучок у меня дома тайно «зачитал». Донёс же Ханурик. Говорит: «А Пучок у вас журнал спёр». Хотела тут же забрать – не отдал, говорит, дома забыл. А потом в школе целая история вышла – читал во время урока под партой, отобрал учитель и… вызов к директору… Говорит потом мне в своё оправдание:

«Короче, журнал отобрали, но вас я не выдал».

И вот он снова примерно корпит над учебником. Феноменальный тип этот Пучок. Пусть мир перевернётся, а он не отступится от своей цели – упорно грызёт гранит науки. За это его просто ненавидел Бельчиков.

– А тебе не боязно? Один против всех. Уроки вот готовишь.

Пучок отрывается от книги и спокойно отвечает:

– Я врачом хочу стать. Потому и учусь. Чтоб в мединститут попасть.

– Я понимаю, медицина много потеряет, если лишится такого кадра. – Но ты-то почему на такие жертвы идёшь?

Его дразнили зубрилой и часто били – и в школе и в детском доме. Но он продолжал свою битву за отличные знания. Хотя и не зазнавался – по причине своих пятёрок.

– У меня мама больная. Стану врачом и её вылечу.

(В мединститут он действительно поступил, но мать его умерла – когда он был студентом первого курса…)

Сижу за своим столом, смотрю на своих воспитанниц, сумбур в голове потихоньку улёгся.

Но что же с Игорем? Ничего непонятно…

И тут открывается дверь и… вот он, Игорь – собственной персоной!

– Можно?

– Входи.

Бочком протискивается в отрядную. Смотрит в пол.

– Дайте заявление.

– Какое же?

– Какое подписывали.

– Зачем?

– Хочу вычеркнуть…

– Кого?

– Себя.

– А что так?

Молчит, уныло смотрит мимо меня. Такое глубинное отчаяние в глазах!

– Сказали…

– Что – сказали?

– Сказали, что если мы доведём вас…

– Доведёте? До чего же? Очень интересно.

– До ухода.

– Чего, чего?

– Ну чтоб вы ушли.

– Ах, вот оно что!

Потом, глубоко вздохнув, тихо сказал:

– Это я…

Он замолчал, вытер пот со лба, шумно выдохнул.

– Что… ты? Ну что? Говори же, не пугай меня. Игорь, ну же!

– Это я вам листок в журнал положил.

– Какой ещё листок? – недоумеваю я. – Заявление…

– Ты? О боже… Зачем?

Щёки его делаются цвета варёной свёклы.

– Сказали, что…

– Поняла. Что домой пускать не будут. Так?

– Так.

– Ясно. Садись и делай уроки.

– Только дайте список…

– Ну, вот он.

Игорь вычеркнул себя и снова вздохнул. Лицо его светлеет.

– Вы простите меня?

– Садись уже.

Стоит, смотрит умоляюще.

– Простили?

Киваю ему, мол, всё нормально, но он всё так же стоит перстом. Я уже не на шутку обеспокоена.

– Игорь, ты в порядке?

– Я – да. А вы? Если честно.

– Я тоже, даже более чем – если совсем честно.

Трогаю его лоб – нет ли жара? Он улыбается и резво идёт на своё место.

Снова стук в дверь.

– Войдите.

На этот раз Ханурик.

– Можно?

– Что именно?

– Себя вычеркнуть.

– А раньше чем думал?

Олег улыбается своей обезоруживающей улыбкой и говорит совершенно безумные вещи:

– Так я не понял, что за объявление вы прочли.

– А что с твоей головой случилось такое дивное?

– Я всё про голубя думал.

Он смотрит на меня в упор, глаза развернул по блюдцу, взгляд заволакивает мечтательная пелена.

– Какого, прости, голубя?

– А который разбился.

– Так это сокол был.

– Наверно, сокол. Всё равно жалко. А можно спросить?

– Спрашивай, отвечу.

– А зачем вы нам про сокола рассказали?

– А ты сам как думаешь?

– Вы что думаете, мы… как эти змеи?

– Уж там был, а не змеи.

– Ну да, это уж там был. Снова задумался.

– И что дальше?

– Это Мамочка змей. Гад ползучий.

– Правда?

– Ага.

– Вот ему это и скажи.

Но он меня не слышит – весь в своих распрекрасных мечтаниях.

– А я б как голубь.

– Сокол там был.

– Да. Как сокол бы полетел…

Глаза его затуманились, взгляд ушёл в некое иное бытие. Что он там видит, в своём виртуальном пространстве? – Вот, однако, какой ты, малыш…

– Ага, полетел бы. Я знаю уже.

– Полетел бы. Конечно. Ты такой, летучий…

– Ну, правда, полетел бы, – всерьёз обижается он. – А вы не верите.

– Уже верю.

– А если б сокол в море прыгнул, тогда б он не разбился? Правда, почему он в море не прыгнул?

– В том-то и дело, милый Олег, он шёл на смерть сознательно. У него не было выбора. Такова плата.

– Какая плата? – спрашивает он недоумённо.

– Плата за свободную жизнь. Ещё немного свободного полёта… и тогда уже смерть. Это метафора, Олег. Понимаешь?

Ханурик трясёт головой и говорит:

– И всё равно зря он прыгнул в пропасть. Лучше бы в море. Потом бы выплыл и спасся. У птиц перья жиром покрыты. Они не мокнут. И птица никогда не тонет.

– А ведь правда. Совершенно другой смысл, – соглашаюсь я. Он заметно оживляется.

– А может, другой вариант есть?

– Какой вариант? – не сразу поняла я.

– Ну, вы же рассказывали, что писатели иногда пишут много вариантов, а потом выбирают, какой будет лучше.

Я ответила не сразу. Но он ждал.

– Этот случай, Олежка, категорически без вариантов…

После самоподготовки выхожу из отрядной – сидят, голубчики, в коридоре.

Спокойно дефилирую мимо. Кто-то бросает вслед:

– А когда уйдёт?

– Сказала, что подпишете, уйду.

– А сама обманула.

Оборачиваюсь.

– Нетушки, не было такого. Я сказала, что просто хочу выяснить, кто…

– … кто недоволен советской властью, – встряла Надюха и тут же громко загоготала.

Закончить остроту про тех, кто недоволен, ей помешали «протестанты».

– Уймись, роднуля.

– В больших дозах утомляешь! Говорю:

– Да, я просто хотела выяснить, чего же вы на самом деле хотите.

– И сделать определённые выводы, – снова корректирует диалог Надюха.

– И что за выводы? – интересуется Бельчиков.

– Не что, а кого, – поясняет Огурец. – Я понял. Ольга Николаевна таким способом определила, кого надо вывести из отряда. Вот ты, Беев, и ты, Бельчиков, – и есть эти самые выводы.

– А ты что? – ошалевает Бельчиков. – Тебя ж тоже вывели. Или ты самый умный?

– Да, самый, – отвечает без ложной скромности Огурец. – Меня вывели по недоразумению. А вас развели, как лохов на бобах.

– Так вы что, правда, всё выяснили? – спрашивает у меня испуганный не на шутку Беев.

– Да, выяснила главное. Вы – торгаши. И вам нравится торговать своей совестью.

– Чево-чево? – вытаращил глазища Бельчиков.

– Вам, по-видимому, нравится торговать. Вы хотите, чтобы вас покупали, как вещь, – говорю я несколько назидательно, отстранённо.

На горизонте показывается Людмила Семёновна. Однако к нам не спешит подойти.

– Не понял.

Бельчиков встаёт с дивана и воинственно на меня смотрит. Я говорю:

– Да, да! вы хотите, чтобы вас покупали, как вещь. У вас, похоже, нет такого человеческого свойства, как достоинство. Вам нравится, я вижу, когда вами манипулируют, играют вашим мнением, используют вас в очень взрослых играх. И после всего этого вы ещё требуете к себе уважения?

– А что?

– Ну, уж нет.

– Так куда нам теперь?

– Не знаю. Вы же хотели уйти из отряда?

– Неа. Мы хотели, чтобы вы ушли, а вы не ушли. Почему?

– Хотя бы потому, что вы, мальчики, – это ещё не весь отряд. Большинство отряда – за меня.

Оппозиция в лице Бельчикова молчит, все озадаченно смотрят на него.

– Во дают. (Это Медянка.)

– Не, так не честно, – говорит Огурец. – Решайте уже что-нибудь. Чего тут сидеть? Я телевизор хочу смотреть в отрядной.

– А вот соберём после ужина собрание отряда и решим, что с вами делать. Мне лично в отряде буза не нужна. Вы говорите – пришёл другой воспитатель? Вот и отлично – создавайте другой отряд. Вас мало, берите наше старое помещение, то, где у нас сначала была отрядная.

– Там скучно… – ноет Медянка.

– Благоустройте его по своему вкусу и живите там. Ещё есть вопросы?

Они молчат, а я затылком вижу, как Людмила Семёновна на цыпочках покидает коридор. Ухожу и я.

Собрание было коротким – обсуждать долго очевидное было незачем.

– Есть устав отряда, который был принят большинством в своё время. Но теперь вы почему-то решили его не соблюдать. Объяснить толком – почему, не можете. Анархии у нас не будет, это точно. Так что выбирайте – или вы принимаете наш правопорядок, или…

– Что – или? – раздалось сразу несколько не сильно обрадованных мальчишечьих голосов.

– Или уходите из отряда. Голосуем предложение.

– А как голосовать будем.

– Прямо. Простым поднятием руки.

Но едва мы приступили к пересчёту голосов, как в отрядную, злобная, аки фурия, ворвалась Людмила Сергеевна.

– Что тут опять происходит? Всё митингуете?

Глаза её нервно метнулись по лицам детей, на меня не смотрит вовсе.

– А у нас революция, латиноамериканский вариант, – вальяжно поясняет Огурец. – Поорём и разойдёмся. Баррикад не будет.

– Да, точно, баррикад не будет.

– Баррикады – это русский вариант. А у нас оральный.

– Революционеры фиговые. Будут вам и баррикады с палатками. Спать пойдёте на Тараконовку.

Это из коридора подаёт голос кто-то из бывших. И они уже тут!

Положеньице! Конечно, с одной стороны, непедагогично позволять детям издеваться над директором, но, с другой – пусть тоже хлебнёт это каши. Иногда небесполезно попробовать собственную стряпню.

– Безобразие! – гневно заключает она и… уходит.

– Харэ, пацаны, короче, кто ещё не подписал визу на выезд? Надюха в своём репертуаре…

– А ты вааще иди в спецуху!

– А по оси абсцисс слабо?

Когда же «обмен любезностями» закончился, от имени саботажников слово взял Бельчиков.

– Чё, не нравится с нами работать?

– Или что нам не нравится? Что именно вы хотели узнать? – скорректировал Огурец слишком прямолинейную речь Бельчикова.

– Ну да. Хотелось бы знать, что вас не утраивает, – говорю просто.

– А всё.

– Как это?

– А может, мы не хотим, как в казарме! – снова вылез Беев. – Давай, говори, пацаны.

– Да, мы свободные личности!

– И чего это нас притесняют?

– Мы вам не нанимались!

– Заткнись, «личность»!

– Счас по личности и схлопочешь!

– Это ещё надо посмотреть, кто чего схлопочет!

Дискуссия явно утрачивает мирный характер и уже откровенно переходит в базар. Кира, дежурный командир, объявляет:

– Прения закрыты.

– Ага, уже все сопрели.

– Харэ! Сваливаем, – командует Бельчиков.

Решением собрания отряда исключили всех мальчишек-подписантов, кроме Игоря Жигалова и Олега (Ханурика). Теперь их, с единственным стопроцентно устойчивым Пучком, уже трое – хилый компонент мужского состава. Однако исключили мы их не навечно – в любой день каждый из них мог прийти на совет и попроситься обратно в отряд. Но – лишь присягнув уставу. И устав надо строго соблюдать всем.

Отныне анархисты – вне закона. Очередной раунд «борьбы за свободу и волю» закончился. Жизнь вошла в прежнее русло. Всё шло своим чередом в нашем, теперь уже подавляюще девичьем отряде. Прошла неделя, однако на совет с просьбой о возвращении никто не заявлялся. В первые дни внезапно разрешённая свобода очень и очень радовала мальчишек. Разве плохо – никто над душой не висит, так что уроки можно и не делать, в школу тоже можно не ходить, а в спальне – не убираться. Всё равно ведь не проверяют! Беги направо. Беги налево. Никто слова не скажет…

Однако вскоре бегать надоело. Да и погода испортилась окончательно. Установилось этакое невзрачное межсезонье – уже не осень, но и зимы ещё нет. Вот и сидели они день-деньской на диванах, дожидаясь очередной кормёжки. Возможно, и ещё чего-то ждали. Но чего? Едва ли знали сами…

Девчонки, те наоборот – вдруг сделались такие внимательные, заботливые. Девичий коллектив сплотился вокруг единого центра, как в минуту великой опасности. Они не оставляли меня одну ни при каких обстоятельствах. Каждую минуту кто-либо рядом. График, что ли, установили? Не знаю, но получалось это совершенно естественно. Они все как-то враз повзрослели душой после летних событий.

Во время самоподготовки я, делая вид, что что-то пишу в отрядном журнале, тайно поглядывала на их склонённые над книгами лохмокудрые головушки и предавалась запоздалым размышлизмам о превратностях воспитательской судьбы. Вот, казалось бы, мои любимчики мальчишки… Для этих сопливых пацанят сделано всё, и даже больше.

И что?

Предали, паршивцы. И рука не дрогнула подписать мой приговор!

А девчонки, которыми я и вполсилы не занималась, – считая их уже совсем взрослыми, живущими незнакомой мне, почти что марсианской жизнью, со своим уставом и мерилом чести, эти скороспелые отроковицы, заневестившиеся наверное, раньше, чем читать-писать толком научились, – теперь вот буквально спасали меня…

Ведь если бы они взяли сторону «протестантов» и вместе с мальчишками подписали «расстрельное» заявление, то и проблемы в тот же час не стало. И не стало бы первого отряда, равно как и воспитателя его – в моём лице. Детей бы просто раскидали по другим детским домам, как обычно делали с «трудными», а что было бы со мной, даже не берусь строить предположения… Вот он, тот самый момент, когда отчаянная борьба за безнадёжное, как многим уже казалось, дело была необходима, как никогда. Необходима для тех, в первую очередь, во имя кого эта борьба и велась. Для моих, опять вдруг взбрыкнувших, «трудных» воспитанников. Детям надо было преподать урок. Урок стойкости. В жизни это им очень пригодится. Надо, надо научить их идти до логического конца даже тогда, когда завершение дела не обязательно венчается безусловной победой.

Это и есть «честные ошибки энтузиазма»…

У них будет трудная, очень трудная жизнь. Они не имеют права расслабляться – но их будут упорно толкать к этому. С ними будут заигрывать, или – пугать. Это уже по обстоятельствам. И они должны научиться отличать доброе отношение от хитрой и суекорыстной лести. Где-то я прочла: когда оступается энтузиаст, свято верящий в правоту своего дела, это не страшно. Он падает, да. Но это – падение вперёд.

Он может в кровь разбить лицо. Но если найдёт в себе силы встать, он обязательно пойдёт дальше! И те, кто пойдёт за ним, на этом месте уже не оступятся.

Ибо это – падение на дорогу.

.. Голова моя пухла от постоянно одолевавших меня кошмаров. Сомнения грызли нещадно – права ли я? А вот как они, мои дети? Что творилось в их некрепких, но уже очень и очень утомлённых душах? Чего хотела я от них теперь? После того, как отряд буквально разломился на две неравные части? Вряд ли смогла бы точно сформулировать. О себе в этом смысле я знала наверняка – хочу быть нужной им. Здесь и сейчас. И в этом видела свой долг. Острее, чем когда-либо, ощущала внутреннюю необходимость биться за них – для их же блага. Чего бы это мне ни стоило. И я не ломала голову над тем, к чему это, в конце концов, приведёт, и чем вся эта деятельность лично для меня обернётся. Не сразу в моём сознании выкристаллизовалась мысль о том (пожалуй, она и была самой главной), что моя сверхзадача – и есть пробуждение в душах моих воспитанников совести.

Потому что именно совесть и только совесть делает человека личностью.

Со-весть=Сопричастность Вести.

Верно замечено: самый чуткий индикатор рождения совести – это когда человек со всей остротой вдруг начинает ощущать на себе господство слова «должен». Пока же мои воспитанники продолжали жить в каком-то деформированном мире – должны были им, они же не должны никому и ничего. В этом и заключалась трагедия. Удастся ли им одолеть это извращённое понимание жизни и усвоить совсем иное, пока ещё чуждое их настроенному на жёсткий эгоизм сознанию? Наверняка я, конечно, пока не знала. Но без этого понимания они полноценными личностями никогда не станут.

Глава 37. К профессии готовить надо, а не под музыку маршировать!

Директриса ведёт себя удивительно – будто вообще забыла о том, что во вверенном ей детдоме есть такое неудобное, странное образование, как первый отряд. А вот кто о нас не забывал и даже очень вовремя вспомнил именно сейчас, так это Тамара Трофимовна. Блистательная Хозяйка и в городском интерьере выглядела столь же эффектно, как и в обрамлении щедрой кавказской природы. Одевалась она сногсшибательно – вот и на этот раз пришла как на показ мод: элегантный белый хитон (или что это?), сапожки на высоченной шпильке, тоже белые. Хоть сейчас на подиум… Штабелями, надо полагать, складывается мужское население планеты к её ногам. Да…

– Как поживаете?

Она улыбается своей блистательной улыбкой, смотрит умными глазами и – ждёт. Я скромно отвечаю:

– Спасибо. Замечательно.

Она перестаёт улыбаться.

– Замечательно – это… надо понимать, новая история?

– А вы ясновидящая.

– Надеюсь, на этот раз без жертвоприношений?

– Ну, как вам сказать…

– Так и скажите.

– Почти.

– И всё-таки, что у вас опять? Голос её строг и даже чуть сердит.

– Мальчишек из отряда выгнали.

– И где они теперь?

– Нигде.

– Не слабо, однако, как говорил ваш Беев.

– Теперь уже не мой.

– Перекупили?

– Похоже.

– И кто?

– Начальство наше его конфетками прикармливает.

– Лично Беева?

– Да. Персонально.

– За что такая честь?

– За особые заслуги в деле развала первого отряда.

– Весело вы тут живёте.

– Да уж. Ухохочешься…

– А как наши подарки, понравились детям? – деловито спрашивает она.

– Какие подарки?

Хозяйка нахмурилась, потом сказала несколько раздражённо:

– Вчера наша общественность передала в детский дом игрушки. Много игрушек. Я просила, помня наш с вами разговор, передать побольше во второй класс.

– Спасибо, но…

– У них всё та же воспитательница?

– Воспитательница та же. А вот с игрушками получилось просто ужасно.

– Не понравились? (Она в недоумении.)

– Настольный футбол в тот же вечер разломал лично Бельчиков. Ну и всё остальное тоже растащили по углам и – на части. Беев вот…

– Опять Беев? При чём здесь ваш Беев? (Она уже почти кричит на меня.)

– Ой… Дело в том, что Людмила Семёновна распорядилась отдать почти все лучшие игрушки моим балбесам.

Хозяйка присвистнула в изумлении.

– Вот оно что! То-то я смотрю, по коридору фигурки пластиковые валяются. Так это из «футбола»?

– Ну да..

– Ох…

Она молчит, глядя в одну точку и даже слегка приоткрыв рот.

– А у вас на заводе как дела? – спрашиваю я больше из вежливости.

Отвечает сразу.

– В завкоме подняли документацию за последние пять лет. С начала шефской помощи этому детскому дом.

– И что? Интересно?

– Захватывает.

– А конкретно?

Она покачала головой и зацокала языком.

– Забавные фактики проклёвываются. Очень похоже, что имеет место групповое хищение государственных и заводских средств в особо крупных размерах.

– Но вы же сами говорили: все воруют. Она вспыхнула.

– Но не до такой же степени! И потом. Вор вору рознь. У государства вообще-то украсть не грех.

– Как это?

– Всё равно ничьё, но это так, между нами, девочками, говоря. Но сейчас просто какой-то кошмар начинает твориться. Крадут уже друг у друга!

В её голосе звенели нотки искреннего возмущения.

– Ага, поняла. Переворовывают украденное. Таким способом восстанавливается попранная справедливость.

– Похоже, это совершенно самостоятельная команда – во главе с Людмилой Семёновной.

– Вы думаете – так?

– А вы думаете, что не так?

– Мне кажется, что она – всего лишь подставное лицо.

И опять я не могла понять – насколько серьёзно она всё это. Мне и, в самом деле, казалось, что воровство не менее успешно идёт и у них, на заводском подворье. При миллионах годовой прибыли украсть при случае тысчонку-другую сущий пустяк.

Тут, в детдоме, масштабы, конечно, иные. Однако, и здесь, тот же самый принцип: монетка к монетке, глядишь, и кубышка полна… Воровали если не все, то – большинство. И они, это большинство, уже не могли мирно уживаться с неприсоединившимся к общему ходу дел меньшинству. Одни эти дарственные… Сколько средств меж пальцев утекает! Воруй – не хочу. Или «ослиные деньги» – на текущие расходы. Директриса их получала ежеквартально, а отчитывалась за них «со слов», точнее, как здесь говорили, – «с ослов»…

У меня вот с прошлой зимы всё ещё лежат неиспользованные чеки – ещё с тех пор, когда зимой, на каникулах ездили с отрядом на поезде «Дружба». Подходила с отчётом не раз – но у Людмилы Семёновны всё «нет времени»!

Хотела уже выбросить в мусор все эти фантики, но умная Нора сказала: «Храните все бумажки до единой. Даже трамвайные билеты храните. Погореть можно на пустяке. Прижучат, если захотят, финансовой ответственностью в любой момент».

– А что, собственно, вы имеете сказать? – спросила она недовольно.

– А что вот у меня чеки рублей на сто до сих пор в коробке. Никак не могу сдать отчёт.

– Сто рублей?

Хозяйка смеётся, высоко запрокинув голову. Небольшой кадык торопливо и суетно перемещается по шее.

– Почти сто.

– Не смешите. Это же детям на мороженое. За такую мелочь вообще не принято отчитываться. Мы на счёт детдома, знаете, сколько средств уже перечислили? Бумажками, по-чёрному, а не по безналичке.

– И сколько же? Да, интересно.

– Второй спорткомплекс «Олимпийский» можно отгрохать. Вот что, – говорит она и смотрит на меня – каков будет эффект..

– И где всё это? – ужаснулась я масштабам подлого воровства.

– А вы как думаете?

– Без понятия.

– Напрягитесь.

– Ну, судя по актам на списание хотя бы, кругленькая сумма получится.

Хозяйка встрепенулась.

– Да! Прямо не детдом, а комбинат по организованному уничтожению госимущества. Тысячами средства идут, тысячами тысяч! И где это всё?

– Точно. Комиссии приходят и уходят, а в акте проверки всегда одно и то же: живут пристойно. Наши дети…

– Ох, уж эти ваши дети! Они у меня в печёнках сидят, – Хозяйка сердито махнула рукой. – Хотим прислать к вам заводских ребят, комсомол, пусть хотя бы чуть-чуть к делу ваших лоботрясов пристроили. – И, помолчав, добавила уже несколько сварливо: К профессии детей надо готовить, а не под музыку маршировать!

– Конечно, присылайте. Только спасибо скажем. Может, прямо на заводе участочек какой-нибудь для нас выделите? – прошу я.

Она вскидывает бровь.

– Зачем это?

– А чтоб по-хозяйски наши могли там распорядиться. Работа от и до.

– Ну, ладно, есть конвейер, особой квалификации не требуется.

– Нет, конвейер не надо, – сразу же отвергла я этот простейший вариант. – Конвейер ничему не учит. Что-нибудь живое надо – чтобы результат своего труда дети могли увидеть.

– Подумаем.

И ушла – наверное, в кабинет директора.

Вот такая он была – самая загадочная из всех персон, успешно или не очень крутившихся не первый год в этом тёмном омуте.

Каково её истинное нутро?

Вот, кажется, и удалось нащупать заветную тропку, по которой и можно было бы добрести до самых сокровенных тайников её души.

Однако, всё не то…

Ускользает, как рыбка из дырявой рыбацкой сети.

А как она говорит! Серьёзно, веско, слушаешь – такие глубины вспахивает! А потом – хлоп… И такой юмор закордонный из неё вдруг полезет… И всё впечатление сошло на нет. Так где же её правда?

У нас всё шушукались, что она и есть главная мафиози в этой разветвлённой финансовой банде. Крёстная мамочка, ну, что-то вроде того… Нет, глупости, это, конечно, из жанра детективного бреда. А может… она как раз и есть тот единственный человек в этом гадючнике, которого некогда искал днём с огнём Диоген? Кто её поймёт? Ясно, она играет роль. Но какую – ясно не совсем. И где кончается роль, а где она уже сама – вообще ничего непонятно. Однако, с ней надо бы поосторожней…

…Я больше не надеялась ни на чью помощь со стороны. После провала с газетой я уже не так сильно верила в несокрушимую силу печатного слова, союзниц у меня раз два и обчёлся, если точно, только Нора, но и она ведь не железная, так что надеяться лучше всё-таки на свои силы… Хотя их резерв и не так уж велик. Но что ещё оставалось? Я уже не очень нервничала по этому поводу. Хватит, не хватит. Тратить силы на сомнения – слишком большая, непозволительная даже роскошь.

.. Мои дочки за лето повзрослели, стали очень самостоятельными, даже не канючли первого сентября – про театр и особое внимание. Они вкратце знали о наших детдомовских перипетиях и мудро, просто по-старушечьи, к ним отнеслись.

Перчин выдала резюме:

– Плюй на всё, береги калории. У тебя их что – сто пудов?

– Ну, пуда три наберётся наверно, – придирчиво оглядев меня с ног до головы, изрекла младшая.

Вот такой презентик из лагеря! Потом Баловная Старичина, сосредоточенно глядя в потолок, раздумчиво изрекла:

– Волков бояться, век собак не видать. Понимай, как знаешь.

Однако за больницу они меня сильно не одобряли. Версия была та же – жара и сердце. И сразу предложили курс реабилитации.

Перчин советует:

– Ну, мамочка, надо бегать по утрам километров пять. И сердце у тебя тогда будет как футбольный мяч.

– Бегом от инфаркта уже не бегают. Это ошибочная теория. Надо закалять сердце постоянными тренировками к эмоционально-болевому шоку.

Я не уверена, что Баловная Старичина сама хоть что-то понимала в изобретённой ею абракадабре, однако произнесла она это в такой заумью в голосе, что я очень развеселилась – крутые девчоночки растут, однако.

Потом она стала хорошим детским врачом, спасла не один десяток ребячьих жизней, успешно защитила диссертацию…

Но её собственная дочь решила пойти по моим стопам – стать физиком, раз уж я предала свою первую профессию.

Ну, а моя младшая дочь, забросив незавершённую диссертацию по искусствоведению «до лучших времён», сосредоточилась на своих детях ~ родила троих и грозится на этом не останавливаться.

Однако тогдашняя дань моде на пофигизм меня всё же несколько встревожила.

Да, я уже не была той помешанной на собственных детях мамой-наседкой, что в первые детские годы их жизни, и они, внезапно поставленные в особые, весьма жёсткие условия, не сломались, не скисли, а, заимев, конечно, зуб, на «противную мамищу» – не без этого, да, потихоньку зажили своим уставом.

Они росли самостоятельными и создавали наособицу свой мир, всё более отличавшийся от нашего общего, некогда построенного мною. Конечно, я остро чувствовала свою вину, но бросить полсотни детдомовских детей ради комфорта собственных всё же не смогла. Что ж, пусть самостоятельничают, база заложена, теперь она проверяется на прочность. Когда-нибудь это всё равно должно было случиться – не век же моим дочкам за мной хвостиком бегать… Они уже планы строят на будущее, самостоятельно что-то пробуют, ищут. А значит – найдут.

Я же должна, просто обязана, пестовать пока этих детей…

.. Отрядный конфликт, похоже, перешёл в последнюю стадию.

С тех пор, как я убедилась, что выступаю в этой «войне миров» в почти «легчайшем» весе, жить стало как будто легче. Уверенности в себе прибавилось. И вот почему, я думаю. Экстремальные условия или ломают, или закаляют. Зная, что кто-то где-то есть, поневоле расслабляешься. Всё время на периферии сознания крутится предательски малодушная мыслишка – в случае чего подстрахуют. Ну и вот, надеяться не на кого – так что приходится, без особых раздумий, извлекать из собственных иссякших потенциалов и второе, и даже третье дыхание.

А там вдруг и четвертое откроется…

Никто ведь не знает наверняка, как устроена кладовая психики – откуда берётся в таких количествах эта, скрытая до времени, сверхэнергия? Это пока просто мои практические наблюдения. Дети же, наша сопливая «оппозиция», смотрели на меня, всё более и более округляя удивлённые глаза: как это – не паникует, не бегает за нами, не рыдает, умоляя вернуться… А главное, прокуратура не идёт, моей персоной всё никак не заинтересуется, несмотря (как потом выяснилось) на авторитетные заверения «бывалых» людей. Столь неожиданное открытие мальчишек озадачило и, похоже, частично обезоруживало, точнее – постепенно разоружало. А то. Всегда деморализует весёлый, бодрый вид противника.

(Не зря же хорьки и другие небольшие звери перед боем визуально увеличивают свои размеры и принимают угрожающие позы!)

А если ещё и соблюдать спокойствие – десять очков можно смело записывать в свой актив.

И вот наступил переломный момент. Видя, что ситуация никак не разрешится «естественным путём», Людмила Семёновна наконец вмешалась в наш конфликт.

– По какому праву вы отказываетесь работать с детьми? Она смотрит зло и без каких-либо признаков намерения «уладить ситуацию».

Однако на меня это уже не действует. Я точно знаю – не «пирожок с повидлой» она мне принесла. И потому говорю спокойно, вежливо, но и не без слегка прикрытой наглости:

– Напротив.

– Чего… напротив чего?! – сердится она.

– На данном этапе это и есть самая эффективная форма работы.

– Работают с детьми в отрядной, а не с формами на этапе! – говорит она, сердясь всё больше.

– Разные методики бывают, – вконец обнаглев, говорю я всё тем же тоном.

И тогда она идёт ва-банк.

– Пустите детей в отряд, или поставим вопрос об увольнении по статье…

Я равнодушно пожимаю плечами.

– По статье так по статье. Это ваше право. А вот пока я воспитатель, пускать или не пускать мальчиков в отряд, будет решать общий сбор, который их и исключил. Я же в этом вопросе не имею права решающего голоса.

Она угрожающе поднимает указательный палец.

– Перед комиссией не общий сбор будет отчитываться, а вы и я.

– Простите, но у нас в отряде самоуправление. Вы же знаете… Это есть в плане, и план подписан вами собственноручно.

– Это лодыри придумали самоуправление (она произнесла это слово с такой брезгливостью, как будто оно могло означать что-либо ну уж очень отвратительное…). Чтобы подменить работу воспитателя. А честный педагог с детьми работает сам.

– Наша работа, в первую очередь, заключается в воспитании честного, активного, порядочного человека.

– Это всё?

– Ну, и принципиального, конечно же.

– Вот и воспитывайте, только делайте это в отрядной, со всеми вместе детьми.

Тут я набралась ещё больше наглости (благо, пример перед глазами), и сказала:

– Ой, Людмила Семёновна… А ведь можно вспомнить и бытовки, где детей держат сутками без еды и туалета один раз в день. И многое можно вспомнить из дозволенных вами методов. А всё это ой как нехорошо.

– Вы тоже так детей в бытовке запирали.

– Да, так да не так. Есть они ходили в столовую, школу и самоподготовку тоже посещали, а спали в своей постели. В бытовке они проводили лишь свободное время, к тому же, сидя на стуле, а не стоя в углу носом к стенке, да ещё на горохе или на соли.

– Я вижу, вы неплохо информированы.

– А то.

– Но это вам не поможет. Про те случаи никто ничего не докажет, а вот ваша ситуация очевидна всем.

И тогда я сказала жёстко:

– Ещё раз. Это каких-то два-три часа за день, не больше. И случаев такого запирания было всего несколько, и все – по решению совета. В других отрядах это обычная система – сутками, без еды и света, к тому же. Так что ещё ко мне у вас есть?

Она открыла рот, но так ничего и не сказала.

Хоть и не нравилось Людмиле Семёновне то, что происходит в нашем отряде, в открытый бой она уже, похоже, не рвалась. Как вскоре выяснилось – выжидала.

Глава 38. Плащ Пучкова? Дайте померить!

И опять у нас в гостях наш милый ТЮЗ! Самые-самые наши желанные гости.

Ну и мы кое-что из «номеров» подготовили к предстоящей встрече. Педагог ТЮЗа, Нина Петровна, наш добрый друг, контрабандой привезла нам кое-какой реквизит. И строго наказала:

– Смотрите не растеряйте! Особенно берегите плащ! В нём артист Пучков вечером в спектакле выступает.

– Ой, плащ Пучкова? Дайте примерить! – верещит Кузя, обмирая от счастья (Пучков – её новое театральное увлечение).

Кузя – наша самая заядлая театралка.

В отрядную заглядывает маленький Толик – он теперь второклассник и… не такой уже маленький.

Толик хмуро смотрит на артистов, примеряющих костюмы, потом на меня и наконец, задорно выдаёт:

– А у нас тоже Пучок есть.

– И что? – спрашивает вежливая Нина Петровна.

– Он отличник.

– Это замечательно, – говорит она и вновь принимается наряжать наших артистов.

Ханурик в наглую выпроваживает Толика за дверь.

– А ну брысь, мелюзга! И чтоб – навсегда. Ты меня понял?

Толик выскакивает в коридор и уже оттуда кричит:

– Ханурик ревнует! Ханурик дурак, его укусит рак!

Толика в отрядную возвращает Кира, а Ханурик получает вполне профессиональный щелбан в лоб. Она не терпит возрастной дискриминации. К тому же, второй класс – наши законные подшефные. Перед концертом зову всех ужинать. Специально столы для нашего отряда пораньше накрыли.

– Ребята, в столовую!

– А гости?

– В первую очередь!

К ужину мои девицы напекли фирменных блинов и обижаются всерьёз, когда артисты отказываются съедать более дюжины блинов кряду. Ну а после концерта – чай с пирогами, тоже сами испекли. Артисты, кто не был занят этим вечером в театре, остались и чаёвничать, теперь уже ели много. Кажется, девицы наши смеялись преувеличенно громко, особенно Кира. А вообще, как говорят в таких случаях, застолье удалось. Весь веер мальчишки-«протестанты» так и шныряли под дверью отрядной.

И уже совсем поздно, – после бесконечных бисов и бисквитов – обильного пирогопоедания и чая, когда мы, уставшие до чёртиков и счастливые, словно клад нашли, убирали отрядную, выгребая обрезки цветной бумаги и лоскутки пёстрой ткани из-под столов, – в дверь просунулась нахально-простодушная, с телячьми глазами, по пятаку, голова Беева.

– Ты чего?

– И, правда, чего это он?

Девчонки сердито уставились на Беева, а Кира уже изготовилась шваркнуть мокрой тряпкой по любопытному носу, однако Беев не оробел, игриво подмигнул и миролюбиво выдал неслыханную дерзость:

– Фёклы, давай помогу.

– Чево?! – хором выкрикнули сразу несколько голосов.

Свирепые амазонки тут же пошли в наступление, обступая плотным полукольцом незадачливого парламентёра-волонтёра. Но он не сдрейфил – наверное, потому, что за спиной ещё человек пять желающих последовать его примеру.

– А хочешь, пол пошвабрю, – говорит он Кире таким тоном, будто предлагает полцарства.

Но воиственность амазонок не знает границ – в Беева летят скомканные в шарики цветные бумажки. Дружный возмущённый вопль:

– Ольга Николаевна! Отщепенцы лезут в отряд!

Подхожу к ним и я.

– Ну что?

– Видите? Лезет! Ну, лезет же!!

– И пристает!

– Никуда я не лезу и ни к чему не пристаю.

– А что тогда?

– Ничего, просто так. Помочь что ли нельзя? – уже откровенно, просительным тоном клянчит он.

– Низзя!! – дружно кричат раззадоренные девицы.

– Совсем буржуями заделались, – обиженно говорит Беев и отворачивается, но не уходит. – Хоть бы воспитатель власть проявил…

– Ладно, входи, – говорю я.

Он несмело входит в отрядную, смотрит на меня – подбадриваю его взглядом.

– Совсем одичали без мужиков, – говорит, обращаясь лично к Кире осмелевший вдруг Беев.

– Тогда помогай, – командует Лиса и вручает ему ведро.

– А чё с ним делать? – без всякого энтузиазма говорит он.

– Для начала слетай в туалет за водой, а потом раздобудь где-нибудь ещё одну швабру. Поищи по этажам, может, где лишняя завалялась.

– Для кого?

– Для себя лично.

Беев веселеет и чисто фрондёрски заявляет:

– Швабры вааще-то по дэдэ не валяются, потому как не пьющие, Могу, если надо, во втором спереть.

– А Матрона?

– Я в долг и – на момент.

И он уже радостно и счастливо галопирует по коридору… Лиса выскакивает в коридор и, тряся своей огненной гривой, кричит ему вслед:

– Я те сопру! А вы куда, шпроты-переростки претесь?

Однако в отрядную всё же протискиваются новые «борцы за права человека».

– А так не честно! – вопит пронзительным дискантом возмущённый Огурец. – Бею так можно, а мне… ойёёё!

Но он так и не успевает довозмущаться – Лиса, похоже, перетянула его мокрой тряпкой.

– А ты предатель вдвойне!

– Малосольный Огуречина! А ещё командиром был!

– Ща на закуску пустим, под кефир!

– О, гля, позеленел от злости!

– Не, покраснел как помидор.

Огурца как ветром сдуло. Во всю щеку полыхнул румянец – то ли застыдился, то ли воспитательный след Лиса на его «овощной» физии оставила. В отрядную врывается Беев – во всеороужии: улыбка до ушей, швабра в одной руке, совок для мусора в другой. Лиса придирчиво осматривает реквизит – годится. Беев счастлив. Лиса у нас теперь за экономку. Ведёт строгий учёт всему нашему хозяйству, ни одна мелочь не останется без её внимания… И снова в двери торчит Огуречья голова.

– Ну что вам, жалко?

– Жалко у пчёлки!

– Ладно уже, пустите, а? Ольга Николаевна! Я по делу. А девки в отрядную не пускают!

Подхожу.

– Серёжа, это ты? Ушам своим не верю.

Смотрит влажным, искрящимся взглядом. Тоже мне, любимчик!

– Я по делу, говорю же. Не надо меня презирать. Возьмите вот. А то вы без очков не слышите. Вот в актовом зале нашёл. На окне.

Я беру свои вечно теряющиеся очки и кладу их в ящик письменного стола – использую в редких случаях, и каждый раз теряю.

– Спасибо, Серёжа.

Я их брала в актовый зал концерт смотреть.

– Ещё бы не «спасибо».

– Верно, ничего в последнее время не вижу, даже недостатков в отряде.

– Это потому что главные недостаточные силы в разгоне.

Огурец довольно шмыгает носом, ошибочно считая, что мир налажен. Но это всего лишь временное перемирие.

– Не верьте ему! – отчаянно верещит Лиса. – Он подлизывается!

– А с чего это мне подлизываться? – возражает амбициозный Огурец.

– А потому что скучно стало!

Огурец на этот раз не стал запираться и обезоруживающе откровенно заявил:

– И стало. Ну и что? И тебе бы скучно стало.

Лиса, похоже, от такой покорности сразу сникла, даже её пышный рыжий хвост уже не так задиристо торчал на затылке.

– Тогда на.

И Лиса вежливо и кротко протягивает ему тряпку для мытья пола. Но едва расслабившийся Огурец протягивает руку взять тряпку, она увёртывается и убегает. Огурец мгновенно делается цвета перезрелого помидора. В два прыжка он настигает Лису, хватает за руку. Ведро с водой опрокидывается, в отрядной – дикий визг.

Оба дружно шлёпаются в лужу ровно посередине отрядной. Жестокая непродолжительная схватка – и победа на стороне сильной половины. И вот уже Огурец, с боем завладев орудием труда, с упоением развозит грязь по полу «морским способом», вылив под ноги остатки воды ещё и из другого ведра. Влетает в отрядную новый возвращенец – это сам Бельчиков. Ошалевает и громко орёт сиплым басом:

– Чевой-та они, а? Уже принялы?

Огурец и Беев, с полной серьёзностью, молча, надраивают пол. У Бельчикова от негодования отвисает челюсть. С минуту постояв, как в столбняке, он исчезает. Уборка закончена. Сидим в чистенькой отрядной, умиротворённые, счастливые. Девчонки разглядывают фотографии, которые принесли артисты – с гастролей.

– А давайте за политику побазарим, – говорит хитрюга Огурец, подсаживаясь ко мне поближе. – А то за время конфликта столько в мире беспорядка развелось!

– Точно. Просто назревает кризис. (Он весело смеётся.)

– Опять подлизывается? – кричит, но вполне беззлобно, Лиса.

– Хватит уже напряжённость повышать, – мирно отвечает довольный Огурец.

– Какую напряжённость? – напрягается Лиса, и её рыжий хвост воинственно топорщится на макушке.

– Обстановки напряжённость, – снисходительно объясняет Огурец и, отвернувшись от Лисы, машет рукой – дескать, что между нами общего, вааще…

– Ладно, – улыбаюсь я. – Давай поговорим. Так что там с мировым заговором?

У Огурца так и остался след от тряпки на щеке. Носит как знак отличия. Интересно, и в школу, не умывшись, завтра пойдёт?

Глава 39. Ты, белобрысый, бить будешь? Не-а, у меня кроссовки новые…

На следующий день меня на остановке встречают. Кира и Лиса, перебивая друг друга, нетерпеливо кричат: – Скорей в детдом! – Там такое… – А что случилось?

Я уже проклинаю себя на проявленное благодушие – можно ведь было догадаться, что враг и не думал дремать. Вот, расслабились… И верим, что все вокруг только и ждут, чтобы порадоваться нашему веселью.

А тем временем пасть раззявлена конкретно.

– Жигала сильно побили.

– Ночью ещё.

– Мы думали, что уже насовсем.

– Что… насовсем?

– Убили насовсем.

Лиса опускает голову, слёзыс горошину ползут по её щекам, губы распухли…

– Так… Что ещё? Всё? А кто избил? (Лиса пожимает плечами.)

– Жигал молчит. Не знаю… – Лиса отчаянно качает головой. Роскошная грива уныло повисает вдоль щёк. Лицо её побледнело и как-то сразу осунулось.

– Где он сейчас?

– У нас сидит.

Игорь у девочек в спальне. Лицо – страшно смотреть! Отворачивается, когда я вхожу. На полу следы крови. Лиса шепчет: – Ногами били.

Говорю:

– Игорь, пойдём в медпункт, надо обработать раны.

– Идите вы все! – выкрикивает звенящим голосом он.

– Немедленно приведи сюда медсестру, – говорю Лисе, и она исчезает.

Минут через пять приходит с аптечкой. Шустрая!

– Ой, что это с ним? – уж как-то очень нарочито ужасается она. – Надо к Людмиле Семёновне его отвести срочно. Сбегай к врачу. (Это она Надюхе.)

– Я те сбегаю, – рычит Лиса, с недавних пор она – ретивая заступница Игоря (видно, что-то у них начинает наклёвываться в личном плане).

Говорю медсестре, стараясь быть спокойной и даже как бы безразличной:

– Пожалуйста, обработай раны и сделай подробное описание побоев.

– А кто сказал, что это побои? – наивно говорит она.

– А разве не видно?

– А может, он с лестницы упал?

– Ну, конечно. Именно так. Пиши уже, а я в милицию сбегаю.

– А милиция зачем?

– Найти негодяев, которые всё это сделали.

Она не отвечает, начинает аккуратно мазть зелёнкой синяки и ссадины. А я бегу в отделение.

В милиции особой радости моё появление, естественно, не вызвало – опять вы?

– Ну, что на этот раз!

– Избит мальчик.

– И что?

– Зверски избит. Били ногами по лицу Возможно сотрясение мозга. Очень странно себя ведёт, неадекватен. Похоже, он в шоке.

– А чего от нас-то хотите?

Милиционер встал и упёрся ладонями в стол.

– Чтоб нашли виновных и задержали их. Он даже всхлипнул от возмущения.

– Да у вас драки каждый божий день!

– Это не просто драка. У нас так не дерутся.

– А что это тогда?

– Это зверское избиение с целью нанесения увечий.

– Ваши и били, кому он ещё нужен, этот ваш мальчик-с-пальчик, – стоит на своём участковый.

– Не исключено, что и наши в этом деле поучаствовали. Но, в любом случае, они не были инициаторами. Они – исполнители или соучастники – «за компанию». Я же знаю, как они дерутся между собой. Другой стиль.

Участковый закуривает и говорит уже другим тоном:

– Зачем вам всё это надо? Кто, кого… Какая разница? Сильно побили, так отправьте в больницу. Когда это было?

– Ночью.

– Тем более, вы не отвечаете.

– Я намерена передать это дело в суд. Он серьёзно на меня посмотрел.

– Не советую. Ой, не надо…

– Почему?

– А кого вы будете обвинять?

– Кого вы найдёте. Вы же будете искать преступников?

– Преступников? – он засмеялся. – Да тут таких преступников полрайона! Пачками заявления приносят. Вот!

Он хлопнул ладонью по толстой папке.

– И что? Не будем искать? – спросила я риторически.

– Без толку, – категорично сказал он. – Били и будут бить. Значит, не в своё дело полез или что-то около этого. Короче, маленько поучили парня.

Я тоже встала.

– Ну, вот что. Я сейчас же получу заключение судебно– медицинской экспертизы и дам делу ход.

– Как?

– А что, и этого уже нельзя?

– Только с разрешения вашей директрисы. Она же у вас врач.

– Причём здесь она? Мне нужен независимый эксперт.

– Она и есть независимый эксперт нашего района.

– О боже!

– Теперь поняли?

– А иначе нельзя?

– Так точно. Ни-ззя!

Он уже открыто иронизировал, нисколько не разделяя моего пафоса. Вечером Игорь, успокоившись немного и даже поспав пару часов, вот что мне рассказал:

– Мамочка часов в двенадцать уже в спальню к нам зашёл и как заорёт: «Вставай, твоя сестра приехала! Там у неё проблемы».

– А откуда ты знал, что это около двенадцати было?

– Так как раз гимн играли по радио.

– Ну, хорошо, а дальше?

– Я со сна не сообразил, что она не может приехать.

– Почему?

– Да потому что она как раз сегодня в ночную должна была идти на работу.

– И ты пошёл?

– Пошёл.

– А где она должна была ждать? В двенадцать часов детский дом уже закрыт.

– Да, закрыт. Бельчиков сказал, что она будет ждать на футбольном поле, там, где щит стоит.

– И что дальше было?

– Дальше вижу, что под щитом человек. Я побежал, думал, это она.

– Ну и?

Он молчал долго, потом сказал глухо:

– А там совсем другие люди. После третьего удара упал.

– А кто они такие, эти люди? Сколько их было?

– Видел троих. Голос слышал: «Белобрысый, а ты бить будешь?»

– У кого он спросил?

– Не видел.

– Ясно. И что этот кто-то ответил?

– Не-а, говорит, у меня кроссовки новые. Не хочу портить.

– Аголос… чей?

– Похоже на Огурца. Но точно не знаю.

Он всё ещё в спальне девочек. Иду к Людмиле Семёновне.

– Избит Игорь Жигалов.

Она печально вздохнула.

– Я всегда говорила – Жигалов хулиган.

– Это не так.

– Подонок и вор.

– Ещё раз. Это не так!

– Именно так! Вот и схлопотал от своих же дружков.

– Это не его дружки. Он этих людей не знает.

– Знает, просто не хочет выдавать. Компания у него на стороне, нам это известно.

– Какая ещё компания?

– Дурная. Очень дурная. Разве не знаете? Они и наркотиками балуются.

– Какими наркотиками?

– Мать Жигалова принимает релаксант, он у неё и таскает таблетки.

– Да что вы такое говорите? – возмутилась я. – Его изибили, зверски избили! Понимаете? И хватит валить на какие-то компании! Говорю же – здесь другое.

– Что же?

Она сощурила глаза и поджала губы.

– Суд разберётся. А сейчас Игорю надо оказать срочную медицинскую помощь. Без вашей санкции вызов из детского дома не принимают.

Она переменилась в лице и сказала просто и задушевно:

– Бедный мальчик. Я сама его отвезу а травмопункт.

– Вы?

– Да, я, без очереди примут. Идите, собирайте Игоря. И чтоб без фокусов.

С ней поехала ещё и медсестра. Я долго ждала их возвращения, несколько раз подходила к директорскому кабинету – вдруг прошла незаметно? Но – нет никого. Уже было очень поздно, я ещё раз пришла проверить, даже подёргала дверь – и она вдруг открылась…

Предбанник, оказывается, вовсе не был заперт. Здесь, в больших стенных шкафах, хранились личные дела детей. Не знаю, что со мной случилось, но я, как заворожённая, смотрела на эти запретные полки – Людмила Семёновна давала дела только выборочно, и далеко не все документы. Я окрыла шкаф, где лежали дела моего отряда, нашла дело Лены Ринейской – оно всё ещё стояло здесь и не было сдано в архив. Открыла папку. Сверху большая фотография Лены во время ремонта спального этажа – это за пару недель до нашего приезда. Она в спортивных брюках и майке… В руках держит влажную тряпку, которой, видно, протирала стены. На лице широкая улыбка…

Лена была довольно симпатичной, упитанной девочкой, но на этом фото был изображён маленький, обтянутый кожей скелетик. Потемневший носик её весь облуплен, дёсны как будто выцвели – так бледны… Но зато ввалившиеся глаза лихорадочно и живо блестят… Возможно, она долго не ела. Её кругленький животик опал, похоже совсем прилип к позвоночнику, ключицы торчат – будто просвечиваются сквозь кожу косточки…

.. Не находя объяснений всем этим ужасным бедам, обрушившимся на нас все сразу, я отчаянно перебирала в памяти все свои тайные прегрешения и безжалостно допрашивала себя – не этим ли я прогневила судьбу? И я ждала Людмилу Семёновну, чтобы задать ей все неудобные вопросы. Она обещала обязательно вернуться. Я вышла в коридор и села на диван. Наконец она появилась на этаже – но без Игоря, одна.

– А где Игорь? – спросила я, понимая уже, что сваляла очередного дурака.

– Всё в порядке. Подержат пару дней в стационаре. Действительно могло быть сотрясение. Прививочку сделают от столбняка. Рентген ещё надо сделать, что-то левые рёбра мне не понравились…

– А заключение?

– Какое заключение? – она в недоумении смотрела на меня.

– Экспертное. Я буду написать заявление в прокуратуру.

– Опять вы за своё, – сказала она с досадой.

– И дело не только в Игоре. Ещё и с Леной Ринейской не всё понятно. Виновные должны быть найдены и наказаны.

– Не советую.

– Что… не советуете?

– Вообще что-либо искать, – сказала она как-то устало.

– Почему?

– Потому что никто ничего не терял. Только вы этого никак пока не поймёте, – в голосе её послышалась лёгкая грусть.

– Игорь даст показания.

– Да он ничего не помнит!

– Вспомнит. Не надейтесь. Вы не понимаете его состояние…

– Нет, это мы с вами никак не поймём друг друга. Это печально, – сказала она серьёзно и очень грустно. – А ведь я хотела всё забыть, помириться и дальше с вами быть в контакте.

Глава 40. Вы к ним со всей душой, а они… Просто слов нет!

Общий сбор.

Свершилось – пришёл, как говорится, и на нашу улицу светлый праздник.

Совет разработал в деталях план проведения. Мальчишки уже не только просились в отряд – они просто требовали, чтобы их немедленно приняли обратно.

Для командиров мы придумали специальные эмблемы – знак Главного Дела Дня. Теперь дети точно знали, что конкретно – общее, обязательное для всех – они будут делать в этот день, помимо обычных, рутинных, а также личных дел.

– Можно подумать, не сбор, а целый спектакль готовите, – весёленьким голоском прощебетала Татьяна Степановна, которая опять была не прочь стать моей «лучшей подругой». – Можно, я здесь сяду?

– Нет, это место занято, здесь будет сидеть Нора.

– Тогда где я буду сидеть?

– Садись где хочешь. Извини, мне сейчас некогда.

Эта суета вокруг нас уже начинала порядком утомлять. Все вдруг словно с ума посходили – даже год назад не было столько воплей и всхлипов по поводу успехов первого отряда. Теперь Татьяна Степановна вообще наизнанку была готова вывернуться – лишь бы засветиться рядом.

– Жаль, я хотела сесть к тебе поближе, – сказала она льстиво и слегка обиженно.

– Зачем? – спросила я с удивлением.

– Так лучше видно.

– Что – видно? Меня, детей? Все мы будем видны друг другу.

– Всё-таки это на спектакль похоже, да?

Она это не спрашивает, а как бы предполагает.

– Спектакль и есть. С импровизациями.

Вдоль окон, в ряд, – столы для изгнанников, возвращавшихся в отряд, и членов отряда, не предавшего его. На другой стороне – ряд стульев для повинившихся. Столы им не ставим – чтобы руки видеть. А по рукам несложно угадать, что человек на самом деле чувствует. Соединяем ряды длинным столом (сдвинули два обычных) для президиума. Это места членов совета. Я же буду сидеть в кресле напротив. Так замыкался периметр. Гости сядут вторым рядом, там же, где и члены отряда, вдоль окон. Все будут смотреть на президиум, а я буду смотреть на всех.

Таким образом, у меня самая выгодная позиция – все у меня под прицелом. На меня же им некогда будет смотреть. Уже вошли главные гости – Людмила Семёновна, Тамара Трофимовна и секретарь райкома партии. Поздоровались по-деловому, сели, где я указала. О чём-то между собой в тихую переговариваются. Для нас это был этапный сбор. И не потому только, что затянувшийся конфликт наконец разрешался – и вполне благополучно, а отряд восстанавливал свою целостность. Формально мольчишки всё ещё оставались вольными казаками. Но то, что сегодня они все вернутся в отряд и обязательно будет принято решение об их приёме, никто уже не сомневался.

Мы победили, и в этом тоже не было сомнений, наверное, ни у кого.

Вот и потеплели лица коллег… При встрече в коридоре они уже не отворачивались, не ускоряли шаг. Каждый спешил уверить меня в лучших чувствах. Надежда Ивановна, воспитательница второго класса, радушно улыбаясь, говорила вполне искренне, что всегда верила в нас.

– Общественное мнение ещё более ветрено и непостоянно, чем женщина!

Дебаты, ещё совсем недавно бушевавшие по поводу моих методов, вдруг как-то сами собой прекратились, словно нить оборвалась. Правда, о(б)суждений моих методик и нареканий в свой адрес в открытую я не слышала и раньше, но они всё же велись, и в пересказе я знала почти всё. Ну, были ещё летучки, когда Матрона или Татьяна Степановна начинали то с фальшивой печалью в голосе, то с плохо разыгранным негодованием вещать о том, что:

«С тех пор, как появился «этот первый отряд», всё в детском доме пошло кувырком».

Остальные, как правило, слушали молча, разглядывая нечто невидимое на полу или на противоположной стенке, и не выказывая ни малейшего желания опровергать версию директрисы, которую и озвучивали эти две дамы. Но и присоединяться к этому весьма жёсткому утверждению тоже никто не решался. Все отлично понимали, откуда ветер дует.

Матрона, нарядная и надушенная, с пышной причёской «хала» на макушке, перед началом общего сбора подошла ко мне и шепнула на ухо умильно-ласково, улыбаясь при этом весьма и весьма неформально – подчёркнуто искренне и задушевно: – Ну до чего же ты сегодня хорошенькая! (Теперь они все были со мной на дружеском «ты».) Ложь была во всём – и в льстивом взгляде её зорких менторских очей, и в голосе, паточно-сладком и оч-ч-чень дружелюбном (вот так и задушит в объятиях любви и дружбы!), и в самих её словах, фальшивых от первого до последнего звука… После почти месяца надрыв, когда по утрам еле с дивана сползаешь и никак не разлепить глаза – хоть руками держи, никто и никакими силами выглядеть «хорошенькой» не сможет! Однако противнее всего была эта их «домашняя» привычка – в неудержимом порыве братской любви и дружбы по-свойски приобнимать за плечи и порывисто прижимать к себе. Даже Людмила Семёновна такой трюк вдруг проделала вчера вечером, как раз перед уходом со смены. Я чуть не скончалась на месте от ужаса и отвращения, когда её припомаженные и расфуфыренные жиры порывисто прильнули ко мне…

Но вот сбор начался.

Я немного волнуюсь, но всё же уверена в детях – всё должно пойти как по маслу. И через час мы уже будет радостно брататься и пить зелёный чай с пирогами.

Слышу громкий шёпот Тамары Трофимовны и Людмилы Семёновны:

– А что это не видно того… лохмача? – Из бывших?

– Ну да, Голиченков, кажется, его фамилия.

– Всё в порядке, слава богу, посадили.

– А где сидит?

– Где все. Так спокойнее. Тсс… Начинают…

Вот это новость! Что называется, «под занавес куплет». Я об этом ещё ничего не слышала. Правда, его уже давненько не было в детском доме, исчез куда-то мой Солидатский Брат. Но Оля Тонких намекала, что на работу хотел вроде устроиться…

И я не очень беспокоилась по поводу его неявки на любимый кожаный «пост номер один» перед столовой. Но оказывается, вот оно что! За неделю с небольшим до этого ограбили бытовку Матроны. Сразу же почему-то указали на него, я же была уверена, что он здесь совершенно ни при чём. Тем более что в этот день он находился в Кузьминках, по моему поручению, а пришёл в детдом только на следующий день с докладом. Я просила его проверить один адресок – туда повадился бегать Медянка. Он мне ещё привёз оттуда роскошный, условно говоря, букет – точнее, веник дубовый с желудями. Так неужели загребли по подозрению в краже из этой злосчастной бытовки и уже успели посадить? Как это у них всё оперативно! Надо выяснить завтра же.

.. Сбор ведёт Кира, она председатель Совета. Командирша супер-класс. Уже вполне освоилась с обстановкой, на щеках румянец, голос звенит. Присутствие гостей придает ей ещё больше задора. Смотрит на меня – можно начинать? Киваю.

Кира командует зычно:

– Надюха, пригони пацанов.

Надюха встаёт и вразвалочку выходит. И вот уже из коридора доносится её густой, весьма бодрый басок:

– Заходи по одному. И чтоб Беев не лез первым.

Мальчишки, робко вытягивая шеи, гуськом выползают из коридора и осторожно забредают в отрядную. Идут еле-еле, нога за ногу цепляется, всем своим видом как бы говоря: шёл вот случайно, дай, думаю, зайду от нечего делать…

Вошли, стоят вдоль стены, однако, не садятся.

– Присаживайтесь! В ногах правды нет, – советует им Людмила Семёновна, приподнявшись со своего стула и придавив грудью ворох бумаг, лежавших перед ней на ученическом столе.

Беев с бесподобной наглостью уставился на неё.

– Во даёт! – говорит он непонятно кому, в пространство. Ему никто не ответил.

Мальчишки постепенно осваиваются – несмело отрывают глаза от пола и разглядывают отрядную – убранство, гостей, своих товарищей, одетых на этот раз подчёркнуто торжественно – в парадную форму.

На груди у всех эмблема нашего отряда. Чувствую, несколько подавлены торжественностью и обилием гостей, жаждущих лицезреть сие чудо – конец вселенского раздрая и окончательное воссоединие отряда. Впервые им так «повезло» – на них и только на них смотрели десятки пар глаз. Они были гвоздём программы.

Да уж… Врагу, что называется, не пожелаешь.

Бельчиков, воззрившись на сидевшую как раз перед его носом директрису, от удивления развернул глаза по блюдечку и очнулся только, когда услышал громкое:

– Ольга Николаевна, говорить будете?

– Да, Кира. У меня есть что сказать.

По рядам прошелестел лёгкий шепоток. Но Кира тут же, свирепо сдвинув брови, призвала всех к порядку.

– А ну, ша! Оля Николавна говорить будут.

– Только сначала я бы хотела вам прочесть…

Но Беев не дал мне договорить. Вскочив со стула, он радостно выкрикнул:

– Из раннего Горького! Угадал?

Он даже подпрыгнул на месте от возбуждения.

– Да сиди ты, чёрт лысый, – шумнула Лиса, гневно тряхнув рыжей гривой.

Беев замолчал, однако возбуждение буквально клокотало в нём.

Лиса у нас была активисткой номер два, после Киры, конечно. Она проделала гигантскую работу по перевоспитанию Голиченкова, за что ей смело можно было бы дать медаль «за спасение заблудших душ». Властная, не терпящая возражений, Лиса была настоящей амазонкой. Она нагло внедрялась в приглянувшееся ей людское сообщество, мгновенно устанавливала там свой порядок, а потом, затосковав от отсутствия перспективы и общего безделья, спешно начинала искать себе новую заботу. Ей очень нравилось, когда её хвалили. Правда, при этом она конфузливо бурчала: «Да ну вас… Ну пря…»

Однако было совершенно очевидно, что душа её просто тает от умиления самой собой. Тщеславная и властолюбивая, она вполне могла бы в будущем стать «гром-бабой», но – ура!ура!ура! – этого не случилось.

Я виделась с ней не так уж давно – нежная, кроткая мать и надёжная супруга. С гордостью сообщила, что учится играть на гитаре и пробует сочинять романсы. Сама же их и исполняет. А дочка учится играть на пианино. Муж музыкант, преподает в вечерней школе, он всему голова…

– Точно, на это раз Беев угадал, – сказала я, улыбаясь счастливому Бееву, а он, от радости, громко хохотнув, стал хлопать себя ладонями по груди.

Лиса тут же пресекла столь бурное излияние радости:

– Ты! Гиббон из диких джунглей, уймись, наконец!

– Да, на этот раз ты угадал. Я прочту вам произведение Алексея Максимовича Горького, а точнее, из «Старухи Изергиль» – легенду о Данко и Ларре.

Беев, явно польщённый всеобщим вниманием к своей персоне, а также вдохновлённый неожиданным филологическим успехом, видно, хотел уже подкинуть обществуещё одну «дюже остроумную» реплику, но Кира метнула в его сторону та-а-акую молнию и, указав рукой на дверь, пару раз так выразительно прокашлялась, что он тут же послушно сник, скромно уселся на своё место и больше уже не выпрыгивал из ряда.

Так он и молчал – немного огорчённо и растерянно, прикрыв для надёжности рот ладонью, – до самого конца моего вступления.

Кира для порядка посылала на него время от времени контрольные взгляды-молнии, в ответ он широко распахивал глаза, и тут же резко их зажмуривал, что должно было, конечно, означать – я понял, понял…

…Кира стала учительницей начальной школы. Её очень любят малыши, особенно мальчишки. Семейная жизнь Киры тоже сложилась на завидки всем – муж; строитель, руководит большой стройкой Москвы, детей двое, говорит – будут ещё…

На этот раз вера в великую магию художественного слова не подвела. И не было никакой неожиданности в том, что первым раскололся именно Беев.

Без долгих прелюдий он встал и сказал просто:

– Не хочу быть Ларой… А возьмите меня в отряд!

– Кто, кто? – громко переспросила секретерь райкома партии.

Во время чтения они с Людмилой Семёновной активно перешёптывались.

– Лара, – уверенно сказал Беев.

Похоже, он вошёл во вкус: роль публичного лица ему явно импонировала.

– Какой ещё Лара? – недовольно сказала она, просматривая список отряда.

– Ну, тот, которому на грудь сапогом наступили…

– Не, не так, это который сам сапогом на грудь наступил! – внёс коррективы Медянка.

Беев незаметно показал ему кулак, и сказал ещё громче:

– Ну, в общем, который умереть не мог, когда его из общества выгнали. Всё жил и жил как дурак.

– Нештяк! Высказался!

Надюха театрально захохотала и захлопала в ладоши.

– Заткнись, пока не спрашивают, – осадила её Кира.

Щёки её полыхали кумачом, конечно, она тоже волновалась. Пока всё шло, как по нотам. Один за другим вставали «протестанты», выходили в центр, произносили короткие речи – вариации на тему блистательного спича Беева – и, улыбаясь во весь рот, спокойно уже ожидали «приговора», заранее чувствуя себя героями. Затем, после тайного голосования по каждой персоне и пересчёта голосов, Кира торжественно провозглашала:

– Ну, всё, кранты. Зачисляется в отряд с испытательным сроком…

Заминка вышла только с Бельчиковым. Когда уже все «протестанты» и «отщепенцы» были «реабилитированы» и законно заняли свои места на противоположной стороне – среди всего отряда, Бельчиков, оставшись у стенки в гордом одиночестве, растерянно посмотрел вокруг. Казалось, он чего-то не понимал.

– Ну что, будешь говорить? – спросила Кира, и отрядная загудела пчелиным роем – всем уже не терпелось увидеть весь отряд по одну сторону баррикад – к тому же, в столовой их ждал праздничный ужин.

Однако Бельчиков всё ещё продолжал в недоумении хлопать ресницами.

– Говори, ты, каз-з-зёл! – прикрикнула на него Лиса.

– А чего говорить?

– Если нечего, тогда конечно, – печально сказала Людмила Семёновна, медленно и тяжело вставая. – Можно мне?

– Выступайте, – милостиво разрешила Кира.

По всему было видно, как неуютно она, всесильная наша директриса, себя чувствует. И торопливый шепоток на ушко соседке, и поминутное отбрасывание липкой пряди со лба, и нервное покусывание губ со «съеденной» уже почти помадой, – всё это говорило о том, как страшно нервирует директрису происходящее.

В жутком напряжении, вытянув дряблую шею, внимательно вслушивалась она в каждое слово, несколько раз порывалась встать, вмешаться в ход событий, но что-то, не менее сильное, её всё же, в конечном счёте, удерживало. Но вот она решилась.

– Товарищи! – очень громко, как на стотысячном митинге, начала она свою речь, тяжело колыхнувшись всем корпусом вперёд, и едва не своротила стол – елико по причине своей монументальности. – Я не могу не возмутиться тем, что произошло в нашем детском доме, который… (и она в поиске поддержки заглянула в лицо секретарю райкома – та немедленно изобразила гримасу типа «а как же иначе»)… который всегда был в районе на хорошем счету. – Тут она посмотрела на меня печальным взглядом увлажнившихся глаз, пышные плечи её скорбно поникли, и вся она как бы сделалась монументом скорби и печали. – Вы! (И опять она воззрилась на меня, трагически простёрла ко мне обе руки, растопырив при этом унизанные колечками с разноцветными камушками пальцы.) Вы к ним со всей душой… А они… Просто слов нет!

После такой тирады Бельчиков, всё ещё торчавший перстом посреди отрядной, тупо уставился на неё и отвесил челюсть на полкилометра. Беев же, видно, уже сообразив, что к чему, неожиданно тихонечко заблеял… Обстановка сама собой разрядилась, раздалось несколько смешков в кулак. Но потом, под суровым взглядом Киры, снова всё стихло. Людмила Семёновна, вполне довольная произведённым эффектом, продолжила:

– Да как вы могли! Вы, вы! – Она в приступе величайшего отвращения даже махнула рукой в сторону Бельчикова и пустых уже стульев, где ещё совсем недавно сидели «протестанты». – Как могли вы совершить такое… такое злодеяние!

И снова пауза, лишь изредка прерываемая недружным чмыханьем в задних рядах. Совсем уже приободрившаяся Людмила Семёновна бодро понеслась дальше.

– Все знают, сколько сделала для вас ваша любимая воспитательница. Мать родная… бать… для своих детей… – Тут голос её слёзно задрожал и, вконец пропитавшись слезами, замер. Она достала из кармана платок, развернула его во всю ширь и приложила к лицу. Затем, деловито проверив краем, не размазалась ли тушь, она убрала смятый платок в карман и продолжила: И после всего этого… всего того, что для вас сделали… взять и втоптать в грязь её имя! Не детский дом это, а просто… просто скотный двор! – продолжила она свою речь, сильно форсируя звенящий священным гневом голос.

Тут мне стало казаться, что присутствую я на своих собственных похоронах. И тогда я позволила себе перебить ораторшу.

– Людмила Семёновна, мы все эти вопросы достаточно подробно обсудили на своём совете. К тому же, я ещё пока жива, и заслушивать панегирики в свой адрес, а также мемориальный список своих заслуг, мне кажется, несколько рановато. В рядах воспитанников снова загудели. Однако Людмилу Семёновну уже трудно сбить с колеи.

– Нет, я всё же закончу! – возвышенно сказала она, окинув взглядом пустые стулья. – Нет, это надо быть просто скотами!

Так ничего нового не добавив к своему пламенному выступлению, кроме «скотских» эпитетов, она решилась завершить свою речь на столь высокой ноте, что снова пришлось доставать смятый носовой платок и шумно сморкаться. Облегчив свой ставший вдруг похожим на перезрелую сливу нос, она грузно села.

Первым во всей полноте осознал происходящее Бельчиков.

– Ничё себе!

Он рванулся к столу, за которым сидела директриса, но Кира властным жестом вернула его на место.

– Ну, дирюга и загнула… – пополз возмущенный шепоток по рядам, а Беев снова всё так же гадко и на этот раз очень громко заблеял.

– Счас в зуб! – цыкнула Кира.

– Каз-з-зёл… – сказала Лиса и показала ему кулак.

– А можно я скажу? – поднял руку Ханурик.

Людмила Семёновна тут же вскочила.

– Хватит уже речей! Итак, всё ясно. А ты (она повернула голову в сторону Ханурика) сиди и обдумывай своё поведение. Тебе всё ясно?

– Мне всё уже ясно, и я хочу, чтобы всем остальным тоже всё стало ясно. Вот я и хочу пояснить, – упрямо твердил Ханурик.

– Нам всё уже давно ясно, это правда, Олежек, и мы сядем, да? И успокоимся. – сказала медовым голосом Татьяна Степановна.

– Вот вы и сядете. А что это вам ясно? – нагло лез в рукопашную он.

– А то, что таким, как Бельчиков, не место в нашем детском доме!

– А… а где ж мне место? – вскрикнул Бельчиков. (От страха и удивления у него вдруг прорезались визгливые интонации.)

– Где? – угрожающе сказала Людмила Семёновна. – В колонии! Там же, где и Голиченкову, твоему старшему дружку! Раз не можете быть полезными членами нашего общества, таки сидите!

Тут Ханурик, уже не спрашивая ни у кого разрешения, решительно вышел в центр отрядной. В ряду взрослых зашелестел тревожный говорок.

Вопреки ожиданиям, Ханурик не стал никого закладывать, не стал также «качать права» – и тем самым счастливо избежал возможности тут же отправиться (для начала) в медпункт на укол магнезии, а завтра, вполне может быть, и на стационарное лечение. И первое, что там ждало смутьяна, – это исправительный «пенал», куда его «вложили» бы на пару суток без всякого сожаления… Но – не случилось. В нём ещё не до конца перебродила закваска вольности и беззаветной любви к дикой жизни.

Однако нервы у него оказались очень крепкими. Он прекрасно держался. Только слегка побледнело лицо, да обтянулись красивой линией высокие «скифские» скулы. Острые серые глазики в опушье тёмных длинных ресниц смотрели мрачно и непримиримо. Обращаясь к Людмиле Семёновне, он чётко и громко сказал:

– А чего это вы, чуть что, так сразу в колонию? Другого места, что ли, нет?

– И то, правда, всё колония да колония… – поддержал его, громко шмыгнув носом, явно повеселевший Огурец.

– Как это – нет? А психушка? – с готовностью присоединилась к новым «протестантам» и сама ведущая – Кира. – И что это вы, Людмила Семёновна, чуть что, если кто вам не нравится, сразу туда вот и посылаете? А потом человек бандитом или психом становится по-настоящему.

– Да. Это не честно, – с энтузиазмом поддакнул вконец развеселившийся Огурец. – Общество вконец деградуирует, если и мы ещё бандитами станем.

Кира показала ему кулак и гаркнула:

– Закрой хлебало, тухлый овощ! Но Огурец уже завёлся. Сверля Людмилу Сергеевну искренним взглядом, он на голубом глазу выдал под общий смех:

– Нет, правда, нормальное общество не может состоять из одних психических бандитов.

– Или бандитических психов, – подсказала Надюха.

– А тебе что? – засмеялась Лиса. – Психи прикольные.

– А мне почему-то не хочется жить с этой сволочью.

Кира подскочила к нему и ловко отбила мощный щелбан. Издав дикий вопль: «Оййёёёёёййй!» Огурец, обхватив голову руками, начал раскачиваться на стуле. Чтобы загладить ситуацию, Кира примирительно сказала:

– Чего вы его слушаете? У него во какая голова – огурец и есть.

– Точно, – снова выступил Огурец. – Только я не жертва пьяного зачатия, в отличие от некоторых.

– Ой, тупидзе, довыступаешься! – Кира снова отбила ему щелбан и поспешила добавить масла в огонь: У него врождённая внутричерепная опухоль и половина мозга парализована, а другая от чрезмерных перегрузок преждевременно износилась. Если сделать трепанацию черепа и удалить ненужное, может, и станет нормальным огурцом. Говорите, Людмила Семёновна.

И она, отбив для профилактики ещё пару щелбанов, возвратилась на своё место.

– Мы никого не отправляем в психиатрические больницы просто так, – сказала с места Людмила Семёновна. – Без медицинских показаний.

– А Жигала зачем снова в психушку засунули? – выкрикнул Бельчиков. – Кто на него показал?

– Игорь Жигалов совершил неадекватный поступок, – сказала Татьяна Степановна, а я снова подумала о том, что:

какой же дурой надо быть, чтобы верить им, этой парочке, на слово…

Людмила Семёновна снова встала.

– Так, – сказала она строго, непререкаемым тоном. – Есть предложение обсуждение прекратить. Ольга Николаевна вам уже сказала…

Она смотрела на Ханурика так, будто готовилась его проглотить живьём. Но Олега это ничуть не смутило. Он умел быть упорным.

– Бельчиков по вашей указке действовал, вот вы его теперь и топите.

– Какая чушь! – возмутилась очень забавно Людмила Семёновна. – Как можно такому верить? Я настаиваю, вопрос о Бельчикове решать отдельно. Он уже всем успел насолить. Правда, Ольга Николаена? Он не дозрел до приёма в отряд!

– Чего это я не дозрел? – возмутился, пуще прежнего, Бельчиков.

– Он будет действовать разлагающе на ребят, – не глядя на него, сказала директриса. – Вот и Серёжа готов подтвердить.

– А что вы нас всё время баламутите? – выкрикнул Ханурик. – И что Огурец будет тут подтверждать!

– Точно, Огурец дозрел! – вставил слово приунывший Бельчиков. – Во какой желтый стал. Единоличник. Самого приняли, так он других топит.

– Какая чушь! – начала, было, Людмила Семёновна новую речь, но тут встал Серёжа, и все посмотрели на него.

– Я никого не собираюсь топить. Только ты, Мамочка, тоже своей головой думай в следующий раз, а не брюхом.

– Чем, чем я думаю, по-твоему? – слабо отбрехивался Бельчиков.

– Думаю, что думаешь пятой точкой, раз не брюхом и если вообще думаешь.

Тут Бельчиков взвился до потолка:

– А сам чистеньким хочешь остаться? Только проболтайся! Огурец решительно шмыгнул носом, но ничего не сказал.

– Хорошо, друзья, вопрос с Бельчиковым рассмотрим отдельно, на совете.

– А когда? – живо поинтересовался страдалец.

– После ужина. А сейчас все быстро в столовую.

Выпроваживаю ребят – несутся шумно и радостно – как после братания. В столовой сдвинули столы, наверное, чтоб чувство локтя (чужого – в своей тарелке) ни на миг не покидало… Я взяла стакан чая и поднялась в отрядную. Времени до совета немного, надо всё обдумать наедине. Вроде всё хорошо, но что-то важное, похоже, от меня скрывают.

Что?

И вот Игорь, оказывается, снова в психушке, а вовсе не в травматологии. А у меня за все эти дни не нашлось времени съездить к нему в больницу – Людмила Семёновна всё обещала: «завтра Игоря привезу»…

В отрядную, вслед за мной, вошла также и Тамара Трофимовна. Когда мы уходили в столовую, она о чём-то разговаривала с Людмилой Семёновной, сидя на диване, рядом с нашей отрядной. Посмотрела на меня устало, жалостливо и, мне показалось, снисходительно, потом сказала так, как говорят обычно очень упрямым, глупым детям:

– И что дальше?

Я неопределенно пожала плечами.

– По ситуации будем действовать.

– Думаете, победили сегодня, и всё сразу станет хорошо?

– Нет, конечно, я не настолько наивна.

– Я давно хотела вам сказать… – начала она совсем другим тоном. – Эта ваша благотворительность…

Я прервала её.

– Так, поясняю. Я здесь работаю, а не благодетельствую.

– Да, извиняюсь. Эта работа и есть благотворительность, которую вы практикуете на деле…

– Ещё раз. Я пашу здесь, если хотите.

Я это сказала резко и с вызовом.

– Вот именно, пашете. Именно это слово.

– И что в этом плохого, в таком случае?

– Всё.

– Как это?

Я просто потеряла дар речи от такого заявления.

– Это не пристало, поймите же вы, наконец, – пахать одарённому интеллигентному человеку, понимаете?

– Да отчего же? – засмеялась я нервическим смехом.

– Да потому что это предательство вашей миссии.

– ?!

– Вы интеллигентный, к тому же талантливый человек, и ваша задача – влиять на жизнь прямо, с целью исправления ситуации, если вы видите все её изъяны. А пахать… это может каждый… Пахать вам, к тому же, здоровье не позволит. Сил у вас настоящих для этого нет. Соха вас и придавит. Кончайте с этим бесперспективным толстовством и возвращайтесь на своё место.

– Ах, вот вы о чём. Могу, в таком случае, пояснить. Я не толстовствую на этой пахоте, и не в самой пахоте вижу смысл жизни. Мне важно показать этим детям, что только в условиях дружного, большого, свободного от всех видов тирании коллектива они смогут выстоять в этой жизни. Не каждый сам за себя, а их этому ведь учат…

– … или в жёстко организованной команде, – на этот раз она перебила меня. – Если сам, конечно, не тянешь. Да, есть такое дело. А вы, как всегда, против?

– Не вижу смысла. Это та же самая кабала, только на ином уровне.

– И, всё-таки, вы всё ещё верите в светлое завтра, – сказала она с большим сожалением. – Мир ускоренно катится в тартарары, а я бываю за границей, и вижу, куда всё идёт – не только у нас всё плохо. Так как, по-вашему, должно?

.. И опять я не могла понять, что у неё на уме. Хочет ли она мне помочь или же просто любопытствует, как праздно любопытствует человек, уже пресытившийся всеми доступными радостями жизни и теперь ищущий неких экзотических, на его взгляд, проявлений в чём-то простом, обыденном, лежащем в самых нижних пластах жизни.

И тогда я сказала:

– Как должно быть – знает умный, как есть на самом деле – знает опытный. А вот как всё изменить к лучшему – знает только гений.

– А вы себя к последней категории не относите, разумеется?

Я не могла ответить отрицательно, и потому сказала скромно:

– Вы угадали – увы.

– Да? – подняла бровь она (также делает наша директриса).

– Угадали вы…

– Угадали львы.

Она горько усмехнулась, однако, о чём-то невесёлом, вероятно, про себя думая.

– Всё же тонко подмечено: как есть на самом деле – знает опытный, – повторила она мои слова. – Это так, да… Молодому человеку иногда кажется, что он насквозь всё видит. Но проходят годы, и он начинает убеждаться, что на глазах его была пелена… Однако вам прозреть всё-таки не удалось, а ведь пора уже! Давно пора! А скажите, кому принадлежит эта мысль?

– Дидро, если я ничего не путаю.

– Я так и подумала, ага… На наших не похоже. Но вот что я вам скажу, как человек опытный. Вы, оказывается, не такая уж и наивная. Но, похоже, очень непредусмотрительная. Что будет завтра, никто не может знать, даже господь бог.

– ?!

– По крайней мере, в нашей стране. Я, как вы догадались уже, не самое последнее лицо в нашем городе.

– Догадалась. И даже за его пределами.

– Ну вот, так я вам скажу, такого количества самых всевозможных слухов по поводу нашего будущего даже трудно себе вообразить.

– Неужели коммунизма не будет? – преувеличенно ужаснулась я.

– Вы же были в горах – что вы там видели? Ни за горами, ни перед ними – его нет, не было и никогда не будет.

– Но это отдельный разговор. Коммунизм обещали построить к восьмидесятому году, и никто эту программу пока не отменил.

– Да, но это не самая странная весть. Как говорится, мечты проходят, исчезают, как тень на утренней заре…

– А что, есть более ужасные вещи?

Она посмотрела на меня ещё более серьёзно.

– Вы не пугливая?

– Как видите.

– Тогда я вам вот что скажу. Возможно, через лет двадцать и Москвы уже не будет.

– Что?!

– Ага! Испугались?

– Да нет, смешно просто.

– На самом деле, не очень. Есть мнение, что Москва несёт в себе столько символов славного прошлого, что без их полного уничтожения вперёд, по пути мирового прогресса продвинуться не удастся.

Я засмеялась.

– Куда – вперёд? Вы же сказали, что коммунизма не будет.

Её голос неожиданно приобрёл металлические нотки.

– Не будет, как видите. Но есть и другие формации. И это тоже, в определённом смысле, – вперёд. Дорогу хозяину, так это теперь формулируется. Страх и трепет, еженедельные расстрелы с показом на всю страну по телевизору – вот единственный путь в этой стране.

Ничего себе шуточки!

– Понятно, – сказала я, будучи полностью вне формата. – Хотя и не очень. То есть вы вот так просто свели вековые блуждания человечества по бездорожью истории, с междоусобицами, кровью, разгулом низменной стихии, неспособностью людей видеть и понимать своё время – всё это вы свели к одному простому тезису: дорогу хозяину, и в руки ему – кнут?? Извините, «калаш».

Она не стала кокетничать и сказала просто:

– Примерно так.

– Тогда уже прямо сказали бы – дорогу злу!

– Зачем же так карикатурить ситуацию? – сказала она иронично.

Я безнадёжно и совершенно бесперспективно заводилась.

– Нет, я весь этот год много думала об этом… о том, что нас ждет впереди. Я понимаю, зло о себе прямо никогда не заявит. Оно будет маскироваться человеколюбием, заботой о счастливом устройстве человечества, всю свою отвратительную сущность оно будет маскировать заботой о всеобщем благоденствии, истощающихся ресурсах… И так всё будет запутано, что даже не сразу разглядишь разницу, отделяющую добро и зло… Лицемерие, сознательная ложь во всём, и вместо благоденствия и свободы люди получают новое рабство и несчастье. А ведь люди всё ещё верят в разум как это… ум, честь и совесть верховной власти, и будут ещё долго ждать от неё милости…

– И что? – устало спросила она.

– Это жестокий обман. Это подло, – сказала я с вызовом.

– А чего бояться?

– Как это – чего? Это же очевидно.

– Конкретнее.

– Торжества истины.

– А вы действительно верите в это торжество?

– Верю. Истина обязательно восторжествует, – сказала я весьма пафосно.

Хозяйка вздохнула.

– Только вопрос – когда. А я вот не верю. Да, совсем не верю. Я не боюсь второго пришествия, я вообще не считаю, что оно должно быть Это идиллия для слабоумных, и, если честно, не очень верю и в кнут. Мне не нужен инквизитор, и я не уверена, что он так уж нужен человечеству, но это по секрету, между нами. Вам это интересно?

– Разумеется.

Философствующая о высоком, Хозяйка меня очень занимала. Я впервые встретилась в жизни с таким удивительным типом.

Её информированность потрясала, её откровенность была на грани.

– Не нужно вечно обманывать людей, ведя их на верную гибель, не надо убеждать их в пользе жертвы во имя эфемерного бессмертия. И я не уверена, что сам Христос верил в бога всей душой, не уверена, что он сам себя считал богом и что верил во всесилие бога. Что же вы хотите от меня, грешной? Вся история учит, что правды на земле нет, она есть только у того, кто силен. И больше ни у кого. Сила есть бог. И вот в это я верю. Не может быть голодный свободным. А сильный голодным не бывает.

– Да. Он отберёт у голодного последнее, но сам голодать не будет, – сказала я, а она лишь слабо усмехнулась.

– Возможно, но такова жизнь. И сытые, и голодные за Христом не пойдут. Они пойдут за тем, кто посулит им хлебы. А уж за тем, кто поманит их колбасой, они просто побегут, толкая и топча друг друга… Лучше сытое рабство, чем голодная свобода. Вот что скажут ваши жалконькие на все ваши призывы жить по совести…

– Ты такие выводы сделали? – сдерживая горькое чувство, спросила я.

– А что, разве не так? Теперь уже с вызовом говорила она.

– Думаю, что не так.

– И в чём же?

– В том, чтобы не только жить, а в том, чтобы знать, для чего всё это…

Она иронично хохотнула.

– Ах, счастье духовной жизни! Вот о чём вы! Ну, это решается просто: свободы полные штаны – и никакой дух уже не в силах будет потревожить жалконького человечка… Три явления – чудо, тайна и сильный авторитет, вот и всё, что нужно маленькому человечку для полного счастья. Удивлять, скрывать и пугать – вот и все секреты власти. Хлеб небесный нужен единицам. Но единицы – это ещё не всё человечество? Люди, а их ведь миллиарды, – это малые дети, они подлы, порочны и неблагодарны, и такими будут всегда. Все эти ваши «дирюжки», «старпёрши»… Они что, жаждут нравственной жизни? Им нужны только деньги и блага.

(Она старательно ударила на «га».)

– Не только ведь об этих типах речь.

– Но они как раз и есть – образчик современного масштаба, – со злобной весёлостью сказала Хозяйка. – Безусловное отражение нашей эпохи! Тип, отлитый, как заготовка, в серийную, массовую формочку. И они, эти массы серийных заготовок, своими железными батальонами в два счёта сомнут всех вас, с вашим самобытным, инстинктивным самосознанием, с вашей жаждой активной деятельности на благо… чьё? На благо этих же формочек-заготовок?

Меня всегда раздражала высокопарная риторика в пользу «здравого смысла», и я сказала:

– Почему вы так странно называете этих людей? Они обе мне тоже не очень симпатичны, но я всё же считаю, что они такие же люди, как и мы с вами.

– О нет, это не совсем так, точнее, совсем не так. Их массово произвели на свет по одной и той же схеме. Это тип робота социального. Точнее – антисоциального.

– И по какой же схеме? – спросила я раздражённо.

– А вот по какой. Если людям платить три копейки за их труд, что они начнут делать?

– Искать способ зарабатывать больше.

– Таки нет. Они начнут воровать, – победительно возвысив голос, сказала Хозяйка. – И чем дальше, тем больше.

– И что?

– А то, что современные зарплаточки у большинства тех, кто работает рядом с производимыми материальными благами таковы, что не воровать они просто не могут. И, таким образом, за десять-двадцать лет у нас появится масса достаточно богатеньких людишек, приобретших свой вонючий капиталец именно благодаря воровству. Они и воссоздадут свою жизнесистему как непреложную данность, когда придёт их час.

Похоже, она была права – то же самое, примерно, говорила и Нора.

– Это неизбежно? – спросила я риторически.

– Когда внутри здорового целого живут контакты совсем иного рода, ничем хорошим это не кончается. Симбиоз паразита и здорового тела рано или поздно заканчивается болезнью последнего. Но счастье человечества в том, что паразит вообще не может жить отдельно от нормального организма – ему, как ненасытному клопу, совершенно необходимо свежее тело для постоянного обкусывания, вот он и стремится это тело до смерти не закусывать, до тех пор, по крайней мере, пока на горизонте не появится новое. Вот поэтому он и неуязвим – он, паразит, ведь никогда не сознается в истинной своей сути и не покажет публике своего истинного лица. Тела можно менять, а паразит остаётся прежним, разве что всё больше и больше разжиревшим. Этот паразит, дай ему власть, любое здоровое тело превратит в прореху на человечестве.

– Это ужасно, если всё это действительно так.

– Да, ужасно. Так происходит оподление человека в целом. И вся ваша духовность и высокие идеалы – ровным счётом ничто рядом с каменной стеной грубой реальности.

Но я не спешила сдаваться, хотя крыть её «железные» аргументы было фактически нечем. И я сказала:

– Это всего лишь ставка на слабости человека. Примитивная спекуляция на них. Это нечестно. И проблема, я думаю, в другом.

– В чём же? – спросила Татьяна Степановна, улыбаясь одними губами.

– А вот в чём. Человек искренний и честный обязательно спрашивает себя: зачем я живу? А ему отвечают нагло и грубо: иди за вождём и не лезь не в своё дело. И будешь избавлен от самых ужасных мучений и самых совратительных соблазнов – свободы совести…

– Опять вы… – произнесла она с некоторым раздражением. – Но этот ваш идеальный человек, безусловный и всесильный чисто гипотетически, ничтожен в реальной жизни. Что же касается свободы духа или как вы там это называете, то для большинства как раз и есть счастье – вовсе не иметь её! – громко и с вызовом воскликнула она.

– Возможно, для кого-то это и так… Только это весьма сомнительное счастье.

Я уже начинала беспокоиться – не разругаемся ли мы и с ней в итоге? Однако опасный разговор был вынужденно прерван – к нам присоединилась Людмила Семёновна. Бочком, словно и не в своей вотчине, она протиснулась в отрядную – толпа в коридоре у дверей нашего отряда всё разрасталась, подобно снежному кому, неудержимо несущемуся с высокой горы. Весть о том, что первый отряд благополучно объединился, уже облетела весь дом. Всем хотелось знать подробности.

Людмила Семёновна стала просто сахарная.

– Тамарочка Трофимовна, Хозяюшка вы наша всеобщая, вы с нами откушаете? В моём кабинете накроем.

– С удовольствием, – ответила та. – А с вами, Ольга Николаевна, мы побеседуем после совета отряда чисто приватно. Вы не против?

– Почему нет, – сказала я с облегчением, разговор с Хозяйкой «за жизнь» меня порядком утомил.

– Конечно, конечно, вы ещё побеседуете. И ко мне заходите на чаёк, а с ребятишками Татьяна Степановна побудет.

Поморщившись, словно надкусив недозрелую антоновку, она сказала директрисе:

– Да не суетитесь вы. Утомляет…

В её глазах ещё горел инквизиторский огонь – внутренне она ещё не вышла из диалога. Присмиревшая и как-то сразу сникшая директриса изумленно смотрела на Хозяйку, потом сказала в смущении:

– Да я ничего… Я так… А вы тут…

Но она так и не договорила.

Хозяйка, словно очнувшись, взглянула на неё уничтожающим тяжёлым взглядом и ничего не ответила.

Потом уже, выходя из отрядной, мне на ухо – полушёпотом:

– Лучше вот что: заходите ко мне, завтра хотя бы, в завком. Часика в три.

Я сказала вежливо, но твёрдо:

– Я бы с удовольствием, но в три у меня смена. И вообще, со временем как-то туговато.

Тамара Трофимовна, выслушав меня внимательно, переглянулась с директрисой, та опустила глаза. Лицо Хозяйки снова сделалось холодным, жестким. Сразу резко обозначились острые скулы её скульптурно-чёткого лица…

– Боюсь, у вас его слишком много скоро появится.

И они вышли.

Я смотрела на часы. Минутная стрелка незаметно подползала к шести. До совета ещё оставалось время – около получаса. Когда воронье остриё пронзит число двенадцать, сюда придут члены совета отряда, а с ними – и Бельчиков.

Что он скажет? Что просто струсил? Что боялся колонии? Или скажет, что не боится неволи, психушки, а просто боялся публичного суда отряда? Или что сделал ошибку, а теперь понял это? А что скажут ребята? Что теперь всё в порядке, что суда не будет, что все всё уже простили…

А он? Он будет искренен или опять будет лгать – спокойно и уверенно, чтобы все поверили?

Душно как-то…

Я подошла к окну, открыла его. В лицо пахнул бодрящий осенний воздух, штора взвилась к потолку, ветром качнуло раму… Цветочный горшок на краю подоконника не удержался и вывалился наружу, с грохотом ударился об асфальт.

Я захлопнула рамы, села за свой стол и стала думать над её словами. Что это за весёленькие прогнозики такие? Не заметила, как со спины зашёл Бельчиков.

– А ты что на ужин не пошёл? – спрашиваю его.

– Не хочу жрать.

– А что ты хочешь?

– Спросить хочу. Можно?

– Давай.

– А меня отправят в колонию?

– Не болтай ерунду. Какая ещё колония!

– Это дирюга болтает ерундой.

– Что?! – угрожающе сказала я. – Ты как разговариваешь?

– Извиняюсь. А чего дирюга брешет?

Он насупился и зло поджал губы.

– У неё и спроси. Только вежливо. Но я тоже кое о чём тебя хочу спросить. Ты что-то знаешь?

В глазах его, усталых и красных, словно от слёз, мелькнуло подобие улыбки, но рот оставался плотно закрытым.

Я молчала. Он занервничал, ожидая расспросов. Потом вдруг зачем-то пробежался по отрядной, отфутболив валявшийся в проходе бесхозный портфель. Немного успокоившись, снова подошёл ко мне и тихо сказал:

– Жигал в психушке. Знаете?

– Знаю уже.

– Меня посадят?

Я положила руку на его плечо.

– Успокойся, прошу тебя.

– Я тоже его бил.

Он резко сбросил мою руку, отскочил к стене, прижался лбом к прохладной штукатурке, потом, крикнув: «Я это сделал, я!» – и выбежал вон тотчас же. Выбегая из дверей, в коридоре он столкнулся с Татьяной Степановной, тут же с любопытством заглянувшей к нам в отрядную. Бельчиков, громко извинился и, тяжело топая, побежал дальше, в три скачка одолев коридор. Вот он шумно, с гиком, скатился по лестнице – на перилах, конечно, паршивец, – потом внизу хлопнула дверь, потом грохот – видно, крылечко (слава богу, низенькое, в три ступеньки), он одолел кувырком.

Куда он побежал в такую ночь? Может быть, на Таракановку? Нам неглубоко, вода тёплая, дно усеяно пёстрой крупной галькой. Вокруг густой кустарник – смородина, в ней мальчишки устроили шалаш. Там у них даже был небольшой запас еды – картошка, сухари, баранки и пакет пшена. И посуда была – алюминиевый чайник, котелок, пять кружек и пять мисок. Вечером иногда мальчишки жгли костёр, правда, клялись, что голубей больше не жарят – я запугала их страшным вирусом гепатита.

Да, конечно, он там.

Мне доже показалось, что я вижу на стекле окна отражение костерка – пламя то подпрыгивает, то стелется к земле, словно гаснет… Я даже почувствовала запах теплой сточной воды теплоэлектроцентрали в нашей речке Таракановке…

Нет, он не убежит, он вернётся, я знаю, где его искать – в случае чего… Впорхнув в отрядную, как на крыльях, Татьяна Степановна, сразу направившись к полкам с книгами, стала их по-хозяйски переставлять с места на место. Меня это очень удивило и даже насторожило – что это она так возбудилась?? Да и выглядела она сегодня необычно. Её только что выкрашенные в какой-то странный, почти лиловый цвет кудри были мелко завиты и собраны в рыхлые закрученные «колбаски» над ушами. На указательном пальце горело кольцо с ярко-красным камушком. Галстук стянула новая брошь – ещё крупнее той, что была на нём вчера. Костюмчик был тоже новый – из чесучи. Но жёлтому фону разводы синим… Я с тревожным интересом наблюдала за ней.

Поковырявшись вволю на полках, она вдруг пропела как пономарь – однако сочувственно и печально:

– Увы мне, яко отсюда прогоним есмь…

Я засмеялась.

– Это что за цирк такой?

Необычное поведение нашей перевозбуждённой пионервожатой меня всё больше настораживало.

– Так плакался диавол после принятия христианства на Руси…

И она истерично захохотала.

Я, было, подумала, что она пьяна. Но ведь знала наверняка, что Татьяна Степановна не пьёт вообще, убеждённая трезвенница. Я стала за ней наблюдать ещё внимательней. Странная всё-таки она какая-то… Она медленно повернула голову, её глаза, полузакрытые и затуманенные мечтательной пеленой, вдруг широко распахнулись и стали просто огромными. Она даже прикрыла их рукой. Волнение овладевало ею всё больше, она быстро и мелко дышала, иногда будто задыхаясь, потом удушье отпускало её… и снова возобновлялось. Глаза по-прежнему лихорадочно блестели. Испарина выступила на лбу и шее, вот-вот поплывёт щедрый многослойный грим…

Она подошла к окну и хотела открыть его.

Я попросила:

– Не стоит этого делать, сильный ветер.

Она помолчала ещё немного, молчала и я. Но вот она снова повернулась ко мне и сказала высоким срывающимся голосом:

– Бельчиков, кажется, сбежал.

– Да нет, он здесь, близко, я знаю, – сказала я, стараясь быть спокойной.

– Ты им разрешаешь бегать где попало?

– Да нет, просто они любят свободу. Любят бывать на природе, хотя её в городе не так уж и много. Почему я должны лишать их этого?

– Какая природа на Таракановке? – возмущенно сказала Татьяна Степановна.

– Там всё-таки есть вода. Зелень всюду. Небо, ветер…

– Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья! – с издёвкой произнесла она. – Я бы не стала их так распускать.

– В этом нет ничего плохого. Я тоже в детстве искала зелёные уголки природы в черте города. Детям иногда это нужно.

Она покрутила пальцем у виска, возвела очи горе и сказала таинственно и торжественно:

– Знаешь, я пристроилась к ним…

– Ты подслушивала? – притворно удивилась я, хорошо зная её тайное пристрастие.

– Да нет… Так…

– А что?

– Хотела узнать кое-что…

– И узнала?

– Ещё бы.

– И что?

– Гостям всё понравилось.

– Да?

– Очень!

Она просто лучилась от счастья. Вот ведь какой искренний человек! Так радуется успеху товарища! Но я не спешила «купиться».

– И что они ещё говорили?

– Что не такие эти дети и бандиты.

– Это новость.

– Необязательно всех в колонию. Что с ними можно работать. Слышишь, не бандиты.

– Какая удивительная новость! – всплеснула я руками. – А ещё?

– Ещё Людмилке грамотку дали.

– Какую… грамотку?

– Из райкома привезли.

Тут она упала в кресло и принялась по-наглому разглядывать меня. Я спросила:

– Что с тобой? Не можешь поточнее?

– Ничего, – весело сказала она.

– А ты не знаешь, почему Норы не было на собрании?

– Знаю.

– Так говори.

– Ку-ку твоя Нора.

– Что?!

– Сегодня уволили.

– Как… уволена?

– Так.

Она закатила глаза и откинулась в кресле.

– Постой… Это недоразумение. Нора – лучший воспитатель в детском доме!

Татьяна Степановна засмеялась.

– Даже лучше тебя?

– Я серьёзно.

– Матрона против неё дело хочет возбудить.

– Какое ещё дело?

– Уголовное.

– Что у неё украли?

– Девичью честь.

– Без балды можно?

– Девочка у неё в отряде забеременела.

– А Нора причём тут?

– Дело-то ночью было. А кто ночная? Как раз и Нора.

Дурное предчувствие, одолевавшее меня, обрело наконец реальные черты.

– Понятненько… И что, Нора согласилась с таким обвинением?

– Ей сейчас не до того. Дома неприятности. Кто-то из близких в аварию попал.

Она это проговорила с потрясающим равнодушием, даже не притворяясь, как в таких случаях обычно делают, сочувствующей.

Меня это уже взбесило.

– Да что с тобой происходит, Татьяна?

– Ничего.

– Ты очень странная сегодня.

Она резко развернулась ко мне.

– Не со мной, а с тобой «что».

Эти слова она произнесла почти с вызовом.

– Так…

– Ну что, уже подыскала себе что-нибудь? Что смотришь? Я сама новый список педсостава в роно отвозила.

– И что?

– Тебя в нём нет.

– Постой, что за список? – спросила я в полном недоумении.

– Ты же сама настаивала на проверке. Ну вот, была проверка, постановили обновить воспитательский корпус. Ты довольна? Что молчишь? А как ты думаешь, твои пацаны со мной подружатся?

– Ты здесь причём? – спрашиваю я, совершенно не воспринимая её слов.

– Теперь буду на первом отряде. А ты разве не знаешь? Тебе Людмилка не сказала?

– Спасибо за информацию, – говорю сразу осипшим голосом и вдруг замечаю… что она… Татьяна Степановна, наша славная пионервожатая, как бы воспарив над столами и стульями, гордо реет уже где-то под потолком…

Что за чертовщина!

Я зажмурилась…

– Можно подумать, не знала.

Теперь её голос доносится откуда-то из-под шкафа, у задней стенки отрядной…

Смотрю, едва приоткрыв глаза – теперь она бодро ползает на четвереньках, что-то старательно ищет на полу.

Силюсь встать со стула, но не могу.

– Что… что тебе здесь надо? – кричу я, но получается слабый шёпот. – Ты что-то потеряла?

– Колечко… колечко куда-то закатилось… Пустяшное, а жалко. На сборе слетело. Крутила на пальце, оно и соскочило. Тогда неудобно было искать. Помоги, я?

Она говорила всё это ублюдочно-спокойно.

Я встала и сказала:

– Пошла вон.

Она засмеялась.

– А ты что, разве не знала, что тебя в списке нет?

– Не знала, что всё так быстро раскрутится.

С отчаянием, нараставшим с каждой минутой, я смотрела, как она снова проворно ползает по полу, залезает под столы, двигает стулья…

Почему-то бросилось в глаза, что каблуки её модных туфель стоптаны внутрь, без набоек. Вечно чушь какая-то в глаза лезет…

И она сказала:

– Я тут один интернатик поблизости заприметила. Там недавно воспитатель гробанулся. Инфаркт – и привет. Так что вакансия пока есть.

Я села за свой стол и тогда только ответила ей:

– Выйди немедленно и закрой дверь с той стороны.

Вот и всё. Больше не было сил созерцать её иудинские штучки.

– Мешаю?

– Мне к совету надо подготовиться.

Но тут она, прекратив, наконец, суетиться, стала как вкопанная, резко вскинув голову, уперлась руками в бока, вытаращила искусно подведённые глаза и зло закусила растрескавшиеся малиновые губы. Потом сказала свистящим шёпотом, глядя сквозь меня:

– Какой совет? Ты что – не поняла? Теперь это мой отряд. Ясно? А ты свободна, иди, отдыхай. И считай, что тебе очень на этот раз повезло.

Я уже ничего не видела перед собой, кроме этой пёстрой, нелепой фигуры, до кончиков ногтей переполненной бешенством. Она уже не воспринималась мною как некое живое существо, наделённое людским именем и другими индивидуальными признаками. Передо мной был фантом. Т.С… тс-ссс… Но вот Т.С. снова торопливо и сбивчиво запричитала:

– Ой, господи-боже, в этом вы все! Праведники вшивые! Вожди!

Она обидчиво кривила рот, а побелевшие пальцы нервно теребили складки пышной ярко-зелёной юбки…

– Но нет. На это раз у вас ничего не выйдет! Хватит уже командовать нормальными людьми! Хватит мы тряслись перед вами! Оседлали пустую фразу и терроризируете общество цивилизованных людей! А им-то всего и надо, что нормальной жизни! Вы нелюди! Вампиры… У вас тысячи способов запугивания приличного сословия! Всех тех, кто хочет совсем немного – жить по-людски здесь и сейчас… Но будущее принадлежит нам! Ваше историческое время кончилось…

Тут она погрозила мне пальцем, с минуту помолчала, потом сказала всё также истерично:

Да – не вам, а нам принадлежит будущее! Что, тебе не нравится, что я так говорю? Не желаешь слышать правду? Открой же глаза! Смотри на меня, ну! Смотри же! Когда ещё услышишь честное слово? Что воздух хватаешь? Тяжко слышать правду? Тебе плохо? Ничего, мне тоже было плохо, но ты живучая, семижильная, на тебе пахать можно…

Она приблизилась ко мне вплотную, наклонилась к самому моему лицу, и я с омерзением разглядела две длинные и неровные, больше похожие на сомьи усы, густо забитые пудрой морщины – они шли о носа до самого низа щёк.

Эти уродливые трещины на лице как бы раскраивали его на три неравные части и делали его подобным маске, чудовищной и отвратительной в своём примитивизме.

Эта маска выражала только одно чувство – ненависть.

– Хватит морочить людям голову своими принципами! – кричала она, а я удивлялась, как в одном человеке может скопиться столько яда. – Хватит до бесконечности шантажировать нас! Не понимаю, почему нормальные люди боятся говорить таким, как ты, что вы и есть паразиты на теле человечества! Да, паразиты! Вы всех замучили уже своими химерами… Вы насильно навязываете обществу какой-то бесплотный идеал, идеал, который выдумали такие же убогие, как ты! Идеал? Ха-ха! Идеалом было и есть существо человека! Но вам этого не понять! Вы плюёте на личность! Для вас она ничто… Вам бы всех на короткий поводок – и вперёд, к сияющим вершинам вашего скудного идеала! Фальшивого идеала!

Тут она поперхнулась слюной и долго кашляла, перегнувшись пополам. Плечи её ходили ходуном. Она мне теперь казалась механической заводной штучкой, у которой вдруг заело какую-то шестерёнку или зажало пружинку.

Но вот она откашлялась и продолжила с ещё большим пылом:

– Разве такие, как вы, позволят человеку иметь своё мнение? Ага, разбежались! Всех в шеренгу, и – ать-два! Отряд! Да вы скорее удушитесь, чем позволите человеку быть свободным! Вы вечно будоражите общество, сеете в нём неприязнь, нетерпимость, насаждаете насилие! Вот для чего вам нужны послушные массы! Массы, которые будут бездумно маршировать за вами… Вот что вам нужно! Вот для чего вы и сочиняете свои выморочные идеалы! Вы и есть самые страшные эгоисты! У вас звериная душа!

Я уже думала, что она, как обычно, «выступает» – выдаёт очередную мешанину подслушанного тут и там официоза, она ведь активно «вращалась» в последнее время. Уж слишком гладко несся поток дикой, глупой брани… Но нет, слишком много сугубо личного было в этом официозе. На какой-то момент мне стало её жаль. Она это, видно, почувствовала. Энергии прибавилось – и она начала с новой силой. Чего она добивается, было уже ясно. Но стрелы не достигали цели, и это её ещё больше взбесило.

– Лжёте вы всё, – размахивая перед моим лицом рукой, говорила она ехидно. – Это враньё, будто вы защищаете коллективное. Общее. Наше… Чушь всё это, я уже поняла! Я долго к тебе присматривалась, и вот поняла, наконец – вам власти хочется, безраздельной власти, и больше ничего! Власти над чужими душами! Но никогда вам не хотелось помочь просто человеку… Вам на него наплевать! Я это вижу! Вся ваша жертвенность – ложь! Я приехала из маленького Сибирского городка, да-да, их глубинки… И сколько мне пришлось перенести унижений, чтобы получить это место, какое-то жильё… Слёз не хватит, чтобы это описать! А тебе всё даётся легко! И ты… ты ещё хочешь быть выше, лучше меня! Не выйдет!

Она покачала пальцем перед моим носом.

–.. Вы всё бури жаждете. Вам на руку общественные взрывы! Вы их сами и провоцируете! Потому что в ваших душах пустота! Нет там любви к человеку, одна пустота! Нет, милочка ты наша, вы страшные звери. Страшные… Всё ваше нутро забито звериными инстинктами… Ваш иезуитский эгоизм дает вам силу навязывать всему миру свои больные идеалы… А всё потому, что в жизни в ни к чему больше не способны! Вот вы и мстите миру за свои нули!

Тут она снова взяла тайм-аут, перевести дух, а я в ужасе думала – что, если сейчас войдут дети? Она посмотрела на своё отражение в оконном стекле и снова включила рупор брани и злоязычия.

– Вы завистники и неудачники, которых выгоняют из нормальных трудовых коллективов, рвётесь сюда, к этим несчастными, чтобы взять реванш. Но и здесь вам трезвые люди, твёрдо стоящие на земле, начинают мешать. Потому что они одним фактом своего существования разоблачают ваши утопии! Развенчивают ваши дешёвые иллюзии! Вас не принимает сама жизнь, потому что вы – неврастеники и психопаты, ей вовсе не нужны… Вот потому вы и стремитесь навязать миру нормальных людей свои больные эмоции! Вам выгодно, когда общество бесится, негодует… Вам ой-ё-ё как не нравится, что есть богатые и бедные. Талантливые и дебилы… вы жаждете всех постричь под одну гребёнку и построить в одну шеренгу, вот и цепляетесь за убогоньких… Ведь так удобнее удерживать мир со власти абстрактных лозунгов… Все эти отбросы жизни, Ханурики, Огурцы, Мамочки, Лисы заморочены тобой настолько, что уже и поверили в свою исключительность! Ты им внушаешь, что и они – люди! Вот это и есть самое подлое предательство! Ведь потом эти ублюдки будут требовать свой кусок. Своё место под солнцем! И мы, общество цивилизованных людей, вынуждены делиться с подлыми скотами тем, что им не принадлежит… Такие вот больные альтруисты и натравливают подлый сброд на достойных людей. Вы, хмурые неумёхи, боитесь реальной жизни, трусите посмотреть реальности в глаза! Вы нас боитесь, нас! И тут ваш дурной характер вам на руку! Как же. Вы борцы за идею! А мы жить хотим, жить!

Завод уже явно заканчивался, был на исходе. И мне не хотелось её перебивать. Я такой степени откровения ещё не видывала и не слыхивала. Может, и, правда, начать «вращаться»?

– Ну, ты всё молчишь? Скажи, что именно вы хотите миру доказать? Всего лишь что нормальный быт, надёжное благополучие – это пошлое мещанство?

Она нервно зевнула и продолжила.

–.. Ты всё из своего дома вытащила и принесла сюда – зачем? Чтобы нас уколоть? Мол, все вы погрязли в стяжательстве, одна я чистенькая? Несёшь свет заблудшему человечеству?! Но, слава богу, ваш век кончается! Вас осталось совсем немного. А те, кто есть, легко исправятся, когда им под нос сунут кусок вкусной колбасы. Забудут про свои дешёвые идеалы и побегут за вкусным и аромантным кусочком…

И эта – про колбасу! Сговорились они, что ли?

– Скоро, скоро уже человечество вздохнёт свободно.

Избавится от непрошенных спасителей… Что выпялилась? Первый раз правду слышишь? Не ожидала от меня? Думала, я так, серенькая девочка из провинции? Дурочка из переулочка? Шестёрка у дирюги? Нет, ошибаешься, ты ещё не знаешь, сколько всего здесь!

Она отчаянно колотила себя в грудь.

–.. Я на этом не остановлюсь. Я буду идти в гору, стану директором, министром, у меня будет своя «чайка»! Но пока всё это здесь, в моём сердце… Ты не знаешь, сколько горечи там накопилось! Шекспиру не под силу было бы рассказать о моей трагедии… Но нет, я не сдамся… Я обязательно стану директором… министром… депутатом… потому что я – лучшая!.. И у меня будет своя «чайка», но только надо избавиться от таких, как ты…

Она снова отчаянно колотила себя в грудь. Мне казалось, что она плачет. Но тут она вдруг громко захохотала, потом резко выпрямилась, и сказала тихо, но очень грубо и даже жёстко:

–.. Любому отчаянию приходит конец. Пришёл конец и моим страданиям. Посмотри на себя в зеркало. Посмотри, и ты увидишь, что каждая чёрточка твоего лица выдаёт давнюю закоренелую болезнь – страсть мучить других. Да, вы – врождённые мучители! Вас всегда будет терзать ваша вечная духовная неустроенность. У вас нет прочных связей с миром нормальных людей. Вам ненавистно всё то, что выгодно и приятно естественному человеку. У вас даже нет сил, чтобы иметь нормальную семью. Это слишком пошло для вас! Своё убожество вы нагло выдаёте за добродетель… Вы давно уже утратили надежду жить и радоваться жизни, как это делают более удачливые люди. Вы их ненавидите! Ваша злость на жизнь – наркотик. Да, наркотик, который вгоняет вас в эйфорию. Мирно жить вы не хотите. Потому что в мирной жизни нет драйва! Вам там скучно! Но ты зря надеешься, что народ и дальше будет следовать за вами… Люди прозревают быстрее, чем вы думаете…

Нет, точно пора. Пора начинать вращаться. А то, и, правда, нечто сногсшибательно умопомрачительное мимо меня прокурсирует… И я, как всегда, буду не в курсе.

– Мы достаточно наказаны за самообман, за то, что верили вам! Истина на нашей стороне… А твои ублюдки завтра же отвернутся от тебя, вот увидишь! Стоит их только поманить, и они побегут за яркой обманкой… И вспоминать тебя будут только тогда, когда захотят выругаться в твой адрес… Ты им золотые торы обещаешь – где они? Настоящее милосердие в том, чтобы ничего не обещать, никогда не говорить людям, что они могут то, чего, на самом деле никогда не смогут. Но ты им сулила светлое будущее, и они рты раззявили. Это же так завлекательно – попасть в институты, в интеллигенцию… В благородные… А у них, этих твоих хануриков, одна извилина в голове, и второй никогда не будет… Это не люди, это же… разновидность скота! Да, скота!

Так, так…

Кое-что про скотный двор уже проясняется.

– … Наследственность не пустяк! Общество не сможет развиваться нормально, если оно не научится защищать себя от вторжения плебса. А? Что молчишь? Ну, хоть слово скажи! Ну, заплачь, выругайся… Пошли меня вон… Не хочешь? А ты уже ослепла, оглохла, а?

И мне снова стало казаться, что я слышу уже где-то слышанное. Слова, гадкие, глупые, липкие, как смола, вязли и вязли в ушах. Они, эти злобные выкрики, как бы существовали сами по себе, вне Т.С., вне всякого здравого смысла…

– …. Если мы хотим выжить, – кричала она визгливо, – мы должны, обязаны понять, что в этой варварской стране истинно мыслящих людей горстка, малюсенькая горсточка, их-то и надо пестовать как элиту, а не этих выродков, которых шлюхи-сифилитички пригуляли от такой же, как и они сами, погани… Наши беды кончатся тогда, когда общество смело скажет правду самому себе – нас губит миф. Миф о всемогущем человеке! А это не так. Человек слаб и жаден. И нечего ему вбивать в голову клин о всемогуществе. Но вы, мучители человечества, не верите ни в бога, ни в чёрта. У вас один идол – ваш бестелесный идеал. Вы обманули себя, обманули многих из нас и хотите, чтобы обман длился вечно? Нет, нет, и нет! Убогоньких вы ещё можете морочить, но нас этой чушью уже не проймёшь… Мы избавились от вашего гипноза… Мы хотим не бороться, а хотим жить… Сегодня, сейчас! «Ах, ах, ах! – кричите вы. – А как же без идеала?! Как же нетленная наша душа?!» Да чихать мы хотели на вашу бестелесную идеологию! Вы просто больны этим! Да, вы – душевнобольные! Но ничего, мы вас вылечим. Так вылечим, что правнукам своим закажете хворать на свой манер…

Вас надо лечить насильно, для вашего же блага. Этот бред у вас, видно, крепко сидит в голове. Вы хотите и нас приучить работать за так. Нищенствовать? Так-таки? И хотите, чтобы нормальные общество вам за это памятник поставило? Но нет, мы вам говорим – хватит идеала! Мы хотим нормальной человеческой жизни! Оградите нас от монстров, которым место в резервации, а не среди разумных людей. И мы говорим – защитите нас законом! Платите нам нормальные деньги, и нечего навязывать возвышенный взгляд на работу. Человек рождён для счастья, как птица для полёта! Для удовольствия, а не для работы… Не для рабства! Равенство, коллективизм, справедливость, торжество труда, всеобщая любовь… Хватит с нас этого дикого бреда! Хватит варварства! Весь цивилизованный мир живёт как люди, а мы почему-то должны страдать… Только честолюбивая бездарь тщится вознестись над всем миром! Нормальный человек живёт и радуется тому, что есть… А вы? Выдумали идейный бред и мучаете с упоением садиста тех, кто им не заражён… Мы смертельно устали от вас. Смертельно!

Она несколько раз прерывисто вздохнула и протянула руку вперёд, будто хотела меня потрогать, потом покачала раскрытой ладонью перед моими глазами – ну просто прелесть что за девочка…

– Эй, ты хоть слышишь? Ты слышишь меня? Для кого я стараюсь? Не бойся, я не антихрист и не инквизитор, это я – твоя совесть, ку-ку! Иногда и шоковую терапию можно применить… Для твоего же блага… Сейчас у тебя ещё есть шанс, но завтра… – торжественно и возвышенно произнесла она.

Дальше я уже ничего не слышала.

Постепенно фигура её стала блёкнуть, удаляться, как-то вся расплылась, будто медленно растворяясь в надвигавшейся мгле…

Но вот она и вовсе исчезла…

Я знала, что она где-то здесь, но она как бы переместилась в иное, отдельное от меня пространство. Мне даже стало казаться, что если я встану и шагну вперёд, то пройду сквозь неё. Но меня уже ничто не удивило бы – даже если она вдруг уселась бы в урну для мусора и пронеслась в ней по отрядной, воспарив над столами и стульями…

Или вместо языка вдруг высунула бы огромное ядовитое жало.

Всё это было бы нормально!

Лица, лица, лица… Ханурик, Мамочка, Игорёк, Лиса… Смех, визг, песни…

Мне кажется – или так оно и есть? – что в отрядной полно народа, и что это уже не наша обычная отрядная, а чудесно украшенный огромный и прекрасный дворец…

И стоит он посреди большого цветущего луга. А на том лугу растут удивительные цветы, на высоких прозрачных стеблях, с перламутровыми лепестками и яркими серединками…

Нам так хорошо, так счастливо, что даже тревожно на душе. Будто за горизонтом уже поджидает чёрная точка, которая вот-вот станет грозовой брюхатой тучей…

Я вглядываюсь в лица детей. Ханурик весёлый, а щёки бледные. И ладошки влажные… Не заболел ли?

А Лиса что? Кашляет… Опять что ли курит, злодейка?

Беев дико верещит – Кирка молотит в воспитательных целях… Завтра же вон их командиров!

Дети носятся по цветам, а те и не ломаются! Гнутся к земле и снова упруго встают…

А это кто? Огурец! Стихи читает… Да ещё рукой помахивает… Он любит мороженое, надо бы нам устроить небольшую пирушку с пломбиром за сорок восемь на десерт… А вот она бы выпила стакан тархуна… Два стакана… Как хорошо, однако, читает Пастернака!

Я пропал, как зверь в загоне,

Где-то люди, воля, свет,

А за мною шум погони,

Мне наружу ходу нет.

Что же сделал я за пакость?

Я убийца, я злодей?

Я весь мир заставил плакать

Над судьбой страны моей.

Так, Пастернак в ход пошёл… Но тут ему Лиса из Тютчева:

Чему бы жизнь нас ни учила, Но сердце верит в чудеса, Есть нескудеющая сила, Есть и нетленная краса. И эта вера не обманет Того, кто ею лишь живёт, Не все, что здесь цвело, увянет, Не всё, что было здесь, пройдёт! Но этой веры для немногих Лишь тем доступна благодать, Кто в искушеньях жизни строгих, Как вы, умел, любя страдать. Чужие врачевать недуги Своим страданиям умел… умел…

– Ты что там бормочешь? А? Я тебе говорю!

Снова выплыло из серой мглы ужас до чего знакомое лицо…

Вспомнила! Да, вспомнила…

Кто душу положил за други И до конца всё претерпел.

– Нет, ты точно спятила. С тобой невозможно говорить.

Она очень близко наклонилась ко мне, даже хотела потрогать мой лоб – ну это уже слишком. Я снова встала.

– Прошу тебя, уйди.

Она надменно пожала плечами, но всё же, на всякий случай, сделала пару шажков назад.

– Я ж как лучше… Так ты как? Нормально себя чувствуешь? Я ничего… Нет, правда… К ней с добром… Гонор всё это…

Я пошла на неё.

– Пожалуйста! Выйди вон.

Вероятно, вид мой был таков, что она мгновенно испарилась.

Так-то будет лучше!

Нет, рано вы празднуете победу, однако, черти полосатые…

Она ушла, и – слава богу.

Я села в кресло и вдруг почувствовала невероятную лёгкость во всем своём существе. И на душе стало тепло и светло.

Такое ощущение бывало когда-то в детстве, во снах…

Ну что ж, прекрасно. Вот и наступила ясность. Все вы здесь, на виду, уже выстроились в боевое каре…

Вражеская армада! Когда противник виден так ясно, уже легче.

Атмосфера неопределённости и вечного ожидания «счастливого конца» наконец-то прояснилась – до прозрачности чистой детской слезинки…

Раз, два, три… сколько там вас?

Вот так, извиваясь и корчась, истина преподносит себя в самый неподходящий момент. И сколько ни пытайся увильнуть от её ранящего жала, оно всё равно тебя настигнет. И теперь, когда деваться от неё совсем некуда, придётся посмотреть правде в глаза.

Нас предали! Но ничего, мы ещё не так слабы, как это кажется, и мы ещё поборемся. Хватит уже наивной веры в добродетель просвещённого начальства, «осознавшего» свои грехи!

Всё наглая, подлая ложь!

Мы не дадимся так просто… Мы… мы…

Вдруг в висках заломило. Свет померк… Едва различаю вошедшую Надюху.

– Есть хотите?

Она протянула мне кусок пирога.

– Вы чего это? Теперь полный порядок. Пацаны за Бельчиковым уже пошли. Ладно вам переживать. Да придёт он! Всё ж кончилось…

От боли онемели и мысли, и душа, и тело…

– Нет, девочка моя, всё только начинается… – сжимая виски ладонями, едва смогла произнести я.

Земля стремительно уходила из-под ног, на грудь ложилось нечто тяжкое и душное.

Мрак… Звенящая тишина…

И в этой упругой, бездонной тишине ломающийся от рыданий пронзительно-родной Надюхин голос:

– Вы что?.. Вы что это? Не надо! Слышите?.. Ну, хватит уже… Слышите? Мы… Мы псковские!.. Мы прорвёмся! Прорвёмся, слышите?

И она обняла меня.

Москва

октябрь 1982 г. – июль 1988 г.

Рецензии на повесть «Детский дом» (пресса 1987–1990)

Осторожно: дети!

(Георгий Вирен)

«Литературная газета», номер 41,7 октября 1987 г. стр. 4

«Прошло несколько лет с тех пор, как я впервые переступила порог детского дома и стала свидетелем той стороны жизни, с которой мне ещё не доводилось сталкиваться. Мне открылся как бы мир наизнанку. Мало сказать – я испытала потрясение.

Я словно переместилась в другое пространство сознания. Более всего удручало то, что тысячи и тысячи людей, добрых, хороших, не видят или не хотят видеть трагедии, развертывающейся рядом с ними…»

Эти строки из «Детского дома» Ларисы Мироновой – повествования, имеющего подзаголовок «Записки воспитателя». Оно ведётся от лица воспитателя Ольги Николаевны. Но в заключение автор открыто выступает от себя, и потому Ольгу Николаевну и Ларису Миронову я воспринимаю как одного и того же человека, хотя, вероятно, это и не входило в замысел автора.

Это история драматичная, трагичная, и читать её трудно. И трудно разбирать её литературные достоинства и недостатки. Совестно как-то.

Неуместно хвалить или корить, например, за «образ такого-то», потому что Миронова не скрывает: она рассказала о своей жизни, своих бывших коллег и воспитанников.

Всё, как было…

Как пришла работать в детский дом, увидев однажды на улице семилетних попрошаек-детдомовок. Как дали ей «отряд» – сборище наглых, циничных, агрессивных, вороватых подростков («Пошла вон!», «Не протягивая руки, а то протянешь ноги!» – так они «беседуют» с директором детдома и новой воспитательницей.

Как увидела ужасающую отсталость детдомовцев. (Вот типичные диалоги на обследовании у психолога: «Кто такой Пушкин?» – «Писатель». – «А что написал?» – «Не знаю». – «Какой строй в нашей стране?» – «Хороший». – «А как называется?» – «Советский» – «А в других странах?» – «Немецкий». (Это после очень долгих размышлений…)

Как наткнулась на пугающее безразличие сотрудников детдома к детям.

К своим обязанностям. Скажем. Услышала про утонувшую летом в пруду девочку: «Про смерть Лены нигде и никому – ни-ни… Её не было…» «Списали»?!

Как обнаружила, что в детдоме на широкую ногу поставлено воровство государственных и «шефских», то есть заводских, средств.

И как пыталась сделать всё, что могла, для этих детей…

И натолкнулась на их жестокость, бессовестность, на демагогию и продажность коллег… Судя по всему, эту беспокойную, неудобную воспитательницу выживут из детдома.

Поражение? Да, но…

Но записки о детдоме автор то и дело перебивает эпизодами из лет более поздних: рассказывает о встречах с бывшими воспитанниками. Теми, которые из моральных уродцев (не по своей вине), какими они были в детстве, превратились в порядочных, нормальных людей. Значит, не впустую были потрачены силы…

Признаюсь, с большой опаской взялся читать «Детский дом». Я сам жил и учился в интернате и оттого болезненно воспринимаю слюнявые истории о бедных сиротках, расцветающих в тепле неустанных детдомовских забот, или примитивные антиалкогольные побасенки про то, как… мама пила горькую и потому сынок стал домушником.

Однако повествование Мироновой я встретил как подарок.

Она не прикоснулась к «миру наизнанку» – она прожила в нём годы, поняла его и предельно откровенно поделилась своим знанием о нём.

Точность этого знания поражала. Читая, я порой узнавал специфические словечки и манеры, принятые в моём интернате, хотя между нами – почти 15 лет и тысячи километров.

Миронова честно, жёстко и без излишней сентиментальности показала, какие они, нынешние сироты – детдомовцы. Очень редко – дети умерших, погибших родителей. Как правило, это дети, чьи родители лишены родительских прав, то ест алкоголики, воры, проститутки. Отсюда – задатки.

Но этим дело лишь начинается.

Жизнь в госучреждениях, отсутствие душевного участия, а порой, элементарного внимания, развратили и ожесточили их. Возмущаясь порядками во многих детдомах, да не совершим ошибки в цели критики: государство тратит очень много, чтобы наши сироты были обеспечены одеждой, едой, медобслуживанием, – знаю по себе: не уверен, что все дети, живущие в семьях, так щедро снабжены, как дети «государственные». Так что не в деньгах дело.

Миронова пишет: «Дети вообще понятия не имели о бережливости. Вместо того чтобы постирать запачкавшиеся рубашки, майки, колготки, запихивали их за шкафы или кидали в урну для мусора, о потом требовали новое…

Шефы одаривали нас щедро». И далее: «Самый чуткий индикатор рождения совести – человек начинает ощущать на себе господство слова «ДОЛЖЕН». Мои же воспитанники никому ничего не были должны. Вот в этом и заключалась трагедия.

Да, они привыкли, что они – сироты, а значит, это им все вокруг должны. И никаким самым щедрым, самым гуманным постановлением ответственность и совесть не воспитать.

И вот здесь-то, по-моему, корень бед. И сердцевина книги Мироновой: «.. закипает бешенство, когда думаешь о всех тех, кто равнодушно взирал на вверенные им детские учреждения. Откупался подачками или просто сквозь пальцы смотрел на творящиеся беспорядки, не решаясь ворошить…

Ведь ходили воспитатели и представители общественности от шефов и в роно, и в исполком. И выше. А что им там говорили? Разберёмся.

И разбирались – через месяц-другой приходила копия акта проверки: все в ажуре, тревожные сигналы оказались ложными.

(Сейчас в этом детдоме полностью сменился коллектив сотрудников, пришла новая директор, но трудности всё те же! И это – самое страшное.)»

Подчеркну: отнюдь не склонен всё сваливать на «дурную среду» и снимать личную ответственность за свою жизнь, потому что знаю прекрасных людей, выросших в условиях архитрудных, переживших в детстве трагедии. Но сейчас речь идёт не о них, потому что, как мне представляется, пафос книги Мироновой обращен не к детдомовцам, а к иным – благополучным и благопристойным людям, причастным к сиротству прямо или косвенно. И конечно, ко всем нам, вроде бы, не причастным вовсе…

Отношение к детям (и к сиротам в первую очередь!) – едва ли не главный показатель нравственного здоровья общества. И если детдом, показанный Мироновой, мы не может назвать уникальным, то, значит, страшная гниль разъедала общество.

Есть, разумеется, и хорошие детдома (я, например, с благодарностью вспоминаю многих своих воспитателей). Ну, а этот детдом – средний из неблагополучных. Всего-то…

Что же случилось с нами, с нашим обществом, если такое из ряда вон выходящее ЧП перешло почти в норму?

«Не волнуйтесь!»

Это – безверие, размывание нравственных опор, их подмена безразличием, равнодушием, когда себялюбие и эгоизм лихо взмывают на вершину иерархии ценностей. И тогда надежда только на таких, как героиня повести Мироновой – Ольга Николаевна. На людей, которые вопреки всем застоям хранят в душе и утверждают делом идеалы сострадания, милосердия, самопожертвования. Мне кажется, что записки «Детский дом» расскажут нашим потомкам о бездуховности застоя страшней ярче, чем описания шумных дел высокопоставленных уголовников.

Но главное, повествование Мироновой вновь доказывает. Что никаким застоям не под силу вытравить из народа исконные доброту и совесть.

Именно поэтому рано или поздно приходит чистая волна, которая и смоет всю дрянь и грязь с лица нашего общества.

Газета «Литературная Россия», номер 33, 14 августа 1987 г.

«Пусть ударит по совести»

Владислав Крапивин

«Человеку так естественны сочувствие и сострадание к тем, кому плохо! Особенно, если плохо детям. Так естественны попытки согреть своей добротой тех, кому холодно и неуютно!»

Так начинает свою повесть «Детский дом» писательница Лариса Миронова. Повесть напечатана в шестом номере журнала «Урал» за текущий год. У неё подзаголовок – «записки воспитателя».

Это история сотрудницы НИИ, матери двух девочек, которая столкнулась на улице с детдомовскими детьми, заинтересовалась жизнью детдома, ужаснулась и с головой, как в омут, кинулась в эту жизнь, чтобы хоть как-то помочь детям, хоть что-то сделать для них…

Меньше всего мне бы хотелось говорить о литературных достоинствах вещи. Они представляются мне несомненными. Если читаешь повесть взахлёб, без тряски на стилистических ухабах, если в диалогах.

Звучат яркие, живые интонации, если людей в повести – и ребят и взрослых – видишь перед собой, как хороших знакомых, значит, автор владеет пером.

К тому же повесть берет за душу, что, честное слово, уже не до литературоведения…

Любителям литературных параллелей, возможно, захочется сравнить «Детский дом» Мироновой с «Педагогической поэмой» Макаренко. Одним – для того, чтобы похвалить автора, другим – чтобы ехидно сказать: вы отнюдь не Макаренко, а значит, нечего и браться…»

Но я бы этого делать не стал. В повести Ларисы Мироновой нет фигуры, равной Макаренко (как, увы, нет её и в нынешней педагогике).

И постановка проблем совсем другая. Антон Семёнович не задавался вопросом: откуда взялись эти тысячи и тысячи несчастных, с искалеченными судьбами дети, которые пришли в его колонию. Тогда, после мировой и гражданской войн, это было ясно. А «Детский дом» каждой своей страницей кричит:

«Почему же у нас, когда всё лучшее детям, когда «дети – наш единственный привилегированный класс», может быть такое?

Такие детские дома! Такие наставницы, как Людмила Семеновна и Татьяна Степановна?

Героиня повести, забывая обо всём на свете, кроме своего детдомовского отряда, с головой окунается в это чудовищное бытие, стараясь хоть как-то приблизить детей к естественной человеческой жизни. Она воюет с людьми того склада, с какими в своё время воевал Макаренко, и которые одержали над ним верх и, увы, захватили многие ключевые посты в педагогике (вот здесь, пожалуй, есть сходство с «Педагогической поэмой», перекличка времен?!)

Она сквозь каменные щиты равнодушия и хамской иронии пробивается к живым ребячьем сердцам. Она делает много хорошего и совершает немало ошибок. Но у кого из прочитавших «Детский дом» повернётся язык осудить воспитательницу Ольгу Николаевну?

Насколько мне известно, Лариса Миронова писала свою повесть, опираясь во многом на свой личный опыт. Но не думаю, что следует полностью отождествлять автора с героиней. Автор «Детского дома» смотрит на все проблемы глубже, мудрее и даже, по-моему, не всегда согласен с воспитателем Ольгой Николаевной в её поступках и оценках событий. Возможно, и читатели не во всём будут согласны с героиней.

И всё же, какой нормальный человек не ощутит к ней благодарности за искреннюю любовь к детям, за героическую попытку помочь им?

В начале повести Ольга Николаевна признается: «Как ни печально, но причиной моих самых обидных профессиональных просчетов воспитателя и была на первых порах эта «слепая доброта», проливающаяся на всех без разбора».

Мне кажется, героиня не совсем права. Причиной поражения стала не доброта. А то, что доброта оказалась одинокой в том мире зла, который кощунственно именуется детским домом. Уход из него Ольги Николаевны был предопределён.

Грустно и трудно об этом писать, но наша нынешняя педагогика как система начисто лишена такой нравственной категории, как сострадание.

О необходимости сострадания к детям не говорится и не пишется в методичках, оно даже не подразумевается, о нём не вспоминают и в самых показательных школах, где более всего озабочены лишь социализацией детей – то есть тем, насколько дети приспособятся к современному им обществу. А нравы этого общества, тем временем, всё более ужесточаются. Не исправлять дурное общество, а приспосабливаться к нему!

Сострадание – это вроде бы какой-то сентиментальный анархизм, о нём даже говорить неловко. А на самом деле оно необходимо детям – всем детям, не только сиротам, – как материнское молоко новорожденному.

Дети, открывая наш непростой и не всегда ласковый мир, сталкиваются с его острыми углами, набивают синяки и шишки, иногда разбиваются всерьёз, и сострадание – это естественное лекарство, которое помогает им выжить.

Многое допустимо в отношениях с детьми: не только ласковость, но и жесткая строгость, не только мягкость, но и суровая требовательность, не только ровный тон общения, но и педагогический гнев. Но жесткость и гнев эти, опять же, должны быть направлены не на разрядку растрепанных нервов наставниц, а на защиту ребенка от зла. Они должны иметь предохранитель – всё то же сострадание к детям, которое не даст гневу выйти из границ и сделать ребенка жертвой, а педагога нарушителем юридических и моральных норм. Увы, пока такие нарушения происходят сплошь и рядом. Горькая практика педагогики без сострадания – это, к сожалению, повседневная жизнь не только детдомов и интернатов, но и обычных школ.

Спросите ребят, любят ли они свою школу. Поинтересуйтесь письмами, приходящими в редакции газет и журналов от родителей учеников. И просто…

Приглядитесь к стилю отношений в современных школах, к чехарде экспериментов, к чудовищным нервным перегрузкам из-за повального формализма процесса обучения… Люди, имеющие сострадание, способны ли придумать такое?

Разумеется, публикация «Детского дома» вызовет возражения. И опровержения: ссылки на примеры с хорошими детдомами, где директоров называют мамами Зинами… мамами Катями… Они, безусловно, есть, о них мы нередко узнаем из умильных публикаций в газетах и журналах. Почитаешь такие и приходишь к мысли, что не только детдом, но даже школа для малолетних нарушителей – нечто вроде образцового заведения санаторного типа, которое многие дети и покидать-то не желают. В этих материалах есть и правда. Но вся ли это правда?

Нельзя сказать, что всё написанное Ларисой Мироновой – совершенно новое, доселе неизвестное. Журналисты не раз поднимали вопрос о безобразиях, творимых в детских учреждениях. Мне, как корреспонденту тоже известно, что повесть Мироновой отнюдь не фантастика. И всё же сознание, что детей-сирот у нас множество и что жизнь у них несправедливо тяжелая, пока ещё не овладело всеми. А проблема эта – не менее страшная, чем экологические катаклизмы, чем наркомания и токсикомания.

В послесловии Миронова пишет:

«Рассказанное здесь ударит по нервам. Пусть. Это вопль.

А от вопля люди должны вздрагивать».

Я уверен – вздрогнут. Все, кто прочитает. Кроме, пожалуй, работников всяких ОНО и Минпроса. Для них-то, для этих горе-работников, рассказанное в повести – никак не секрет. А поскольку знали и не кричали во весь голос, не били в колокола, не требовали взорвать, перетряхнуть систему. Значит, и сейчас промолчат. И не возмутятся. Потому что возмущаться – значит привлекать к себе внимание. А чем больше такая система привлекает к себе внимание, меньше у неё надежды на длительное благополучное существование.

«Литературная Россия», 02..02..90 номер 5

«К сердцу напрямую»

Владимир Забавский

Прошло достаточно времени с тех пор, как наше общество вроде бы очнулось и открыло глаза на «невидимую» катастрофу мирных дней – на проблему детских домов, а вернее, проблему сиротства при живых родителях. Факты, один другого страшнее, посыпались на наши головы. Стали экстренно создаваться фонды, программы, отчисляться миллионные средства для изменения положения в этой области.

Но вправе ли мы успокаиваться? Не рождается ли на наших глазах новая трагедия? Где истоки общественной несправедливости? Эти и другие вопросы поднимаются в книге Ларисы Мироновой «Детский дом. Записки воспитателя», Москва, издательство «Современник», 1989 г.

Действие происходит в середине 70-х в сравнительно благополучном доме. Главная героиня, Ольга Николаевна, готовая отдать своё сердце детям с «не по возрасту уставшими душами», неожиданно открывает для себя какой-то дикий и противоестественный мир. Парадокс заключается в том, что противоестественным для неё оказывается не мир детдомовских детей, а мир взрослых, вполне образованных и зрелых дядь и тёть. Равнодушием и цинизмом поражены почти все работники этого «богоугодного» заведения, начиная с директрисы Людмил Семеновны и кончая кастеляншей, ибо так уж повелось здесь – «лучшие уходят, садисты приживаются»…

«Этика» детдома – «закон джунглей, если не ты сверху, то тебя подомнут…», «Воровство здесь процветает», «хамство и лень здесь узаконены»…

Думаю, что общая атмосфера ясна и читатель сам сможет ознакомиться с ней, открыв книгу. Поэтому остановлюсь на самых важных, ключевых проблемах этой хроники-исповеди. Сейчас много говорят о необходимости ломки стереотипов. Один из таких стереотипов в «Записках» – отношение к детдомовцам со стороны взрослых.

«Детдомовец – значит дебил» – такова его первооснова. Производные похуже – суть их можно выразить понятием «генетический детерминизм».

Чего только стоят рассуждения пионервожатой Татьяны Степановны:

«Они – генетические преступники», «материал с гнильцой», «разновидность животных»…

Что-то знакомое слышится в этих сентенциях, что-то очень похожее на расовые теории 30-х годов… Вот они, возможно, черные ростки фашизма! В проклёвывающемся социальном расслоении общества.

«Генетическая теория» достаточно популярна в вотчине Людмилы Семёновны, да и не только у неё – инспектриса из наробраза в открытую говорит о детдомовце: «Он генетически предрасположен быть холопом, так что права качать не будет».

Смотришь на этих людей и думаешь – вроде бы и не злодеи, люди, со своими недостатками. Что же заставляет их говорить о детях: «самое милое дело для детдомовца – работа в обслуге»?

Слепота? Цинизм?

С этих вопросов открывает Лариса Миронова иную грань своей книги, иную плоскость проблемы, ибо книга не только о детдоме, а, прежде всего о нас, о нашей жизни, нашей совести и о будущем нашего общества. Книга очень актуальна в наши дни, хотя с высоты 80-х многое, многое, описанное в ней, выглядит относительно «не страшно». Нет, например, садизма, изощренности, свойственных нашим дням, но зато есть беспокойство и боль за будущее, которое рождается сегодня, и зловещие черты которого уже вполне различимы. Имя им – бездушие, несправедливость, утилитаризм, именно они и способны породить самое злостное попрание прав ЧЕЛОВЕКА.

Страшно, но, читая книгу, начинаешь понимать, что зловещие утопии Хаксли и Оруэлла не так уж утопичны, как могло бы показаться…

Ведь то, против чего предостерегает Миронова, уже шествует победоносно по страницам сегодняшних газет и журналов, незаметно внедряясь в сознание масс в самых изощренно-невинных, казалось бы, формах.

Я с уважением отношусь к деятельности Детского Фонда им. Ленина, который возглавил писатель А. Лиханов, но чего стоит одна из его инициатив – «формирование детской промышленности» из детдомовцев. Создание «рабочих лицеев» при предприятиях (работных домов?!), где лицеисты будут изучать только рабочие специальности. («Правда», 14 октября 1988 г.) И это – с одновременным призывом необходимости для нашего общества формирования «интеллектуальной элиты».

Призыв к социальному расслоению общества налицо!!

Оценивая подобные факты, начинаешь понимать смысл «гуманизма» сегодняшних «прогрессистов», ибо логично сделать вывод, что и милосердие мыслится ими не как бескорыстный порыв, а как «экономически эффективное» предприятие, которое и умилит всех, и обеспечит превосходный рынок рабочей силы. И сегодня, когда, к сожалению, наше милосердие начинает незаметно перерождаться в очередную кампанию (наподобие антиалкогольной), Лариса Миронова, видя всю бесперспективность обращения в инстанции (где уже давно за всех всё решили), обращается «к читателю напрямую», «в надежде на то, что народ не допустит, чтобы дети и внуки наши бедовали горше, чем дети дней сегодняшних».

Журнал «Урал», номер 12, 1990 г. Е. Цветков

«Детский дом – модель общества» (отрывок)

… «Отчего гнойники нравственного растления всё откровеннее проявляются в нас?»

Так заканчивает свою повесть «Детский дом» Лариса Миронова в журнальном варианте. В книге этого послесловия нет – бессмысленно сегодня кричать, когда все вокруг вопят (прошло с момента выхода журнала 2 года, многое в обществе изменилось – и не в лучшую сторону).

В повести есть ещё один редкий для нашей литературы персонаж – председательша завкома большого московского завода, она же директор базы отдыха в Сочи – Хозяйка (в журнальном варианте этот образ только намечен).

Вот кто правит бал!

Перед нею униженно лебезит «дирюга», её боится местное партийное и наробразовское начальство. Перед нею вытягиваются в струнку жители сёл под Сочи – а как же! Она – работодательница и от неё, в конечном счете, зависит достаток их семей.

Кто она, эта мадам?

Хозяйка умна, красива, подтянута и всегда эффектно выглядит.

Её тщеславие вполне удовлетворено – она добилась всего, чего хотела.

Её могущество – по тамошним меркам – беспредельно.

Этакая Рокфеллерша!

И вот, связанные одной порочной цепью, все эти хозяйки, старперши, дирюги плетут и плетут паутину интриг, душат в ней тех, кто не принимает правил их подлой игры, при этом люто ненавидя и презирая друг друга, всё туже сжимают петлю и на собственной шее… Потому что их жизнь – призрачна. Ложь и обман не могут длиться вечно. Всякая власть начинает отчаянно лгать при беспомощности.

Накануне своей гибели…

Мы не привыкли как-то всерьёз воспринимать первую пробу пера молодого автора. А зря!

Конечно, можно ограничиться прочтением первого плана повести: да, автор искренне, на пределе откровенности поведала нам о злоключениях своей героини (альтер эго автора). Но мы много как читатели потеряем, если не попытаемся проникнуть в глубины замысла писательницы. Приём, использованный Мироновой, не нов, повествование от имени «наивной» героини часто применяется, чтобы ярче и выразительней показать всю остроту проблемы. Мудрому, всевидящему персонажу, с первых страниц повествования уяснившему, с кем и чем имеет дело, читатель меньше склонен доверять. Он как бы приценивается ко всякому слову действующего лица, а за «наивным» героем идёт смело, не боясь подвохов. – ведь герой, а значит, и автор, как думает читатель, вот он – весь на ладони.

И вот здесь писатель как бы вводит в невольный обман читателя: увлеченно следуя за «простым» сюжетом, читатель незаметно для себя приходит к очень серьёзным выводам СОБСТВЕННЫМИ СИЛАМИ, как ему кажется, и это особенно ценно.

Читатель начинает понимать, что детский дом – это все мы, наше обманутое Отечество. В этом и заключается, так мне представляется, высшее умение писателя – заставить активно работать читательскую мысль и вычитать в произведении то, о чем автор напрямую, открыто вроде бы и не говорит. Думаю, отсутствие сделанности и прямой тенденциозности, удивительная прозорливость автора свидетельствуют о высоком профессионализме писателя и его своеобычной, яркой одарённости – тогда произведение пишется на одном дыхании, а прочитывается в один присест, от первой до последней страницы.

Таков автор «Детского дома» – молодой писатель Лариса Миронова.

«Семья и школа», номер 3, 1988 г.

«Право быть другим»

В. Рыбаков

(отрывок)

(«Исповедь горячего сердца»)

… Ныне мы не бедны читательскими впечатлениями – успевай только разбираться. Из-под спуда выходят целые пласты нашей лучшей литературы прошлых десятилетий. Да и сегодняшняя наша литература уже не отдельными порывами отважных застрельщиков, но всем своим движением – на прямом, хоть и не гладком пути к правде жизни…

Откроем для начала журнал «Урал», номер 6, 1987 г. Лариса Миронова. «Детский дом», Записки воспитателя. Записки, по сути, – повесть из «детдомовской жизни». Правда, автор не очень придерживается литературных правил и, видимо, не очень придает им значение: в послесловии она уже обращается к читателю прямо – от себя – не как Ольга Николаевна, а как писатель Лариса Миронова.

Но мы всё же будем говорить об Ольге Николаевне.

О чём же рассказывают «записки»?

.. Среди множества человеческих характеров есть один, не лёгкий для окружающих, ещё более – для самого человека, но он – из тех основных, которыми держится жизнь, и ощутимо она скудеет и тускнеет, когда его оказывается в нехватке. Это тот, о каком в старину говорили – «порох». Точно ли говорили?

Ведь порох – пых, и нет его, а в этом характере главное – именно:

БЫСТРОТА ДЕЯТЕЛЬНОГО НАЧАЛА…

Нет, всё-таки точно, если мы вспомним про энергию пороха в канале ружейного ствола, только здесь посыл – не разрушающий, а созидающий.

Вот такова и героиня записок Л. Мироновой. Её посылы и порывы и быстры и неожиданны, да и не безрассудны ли порой? Увидела маленьких попрошаек, узнала, что они из детдома. И примчалась туда работать, бросив тихую преподавательскую институтскую службу…

«Дети» (те ещё дети!), по идее, должны самообслуживаться, но делать ничего не хотят – так сделаю сама! И убирает, моет пол, торчит в детдоме до полуночи, а у самой, между прочим, своих двое. Да и награды дождалась – однажды «благодарные воспитанники» написали на неё жалобу: мол, плохой воспитатель, ребенка по лицу ударила (парню лет 17-ть…).

Ну, мы, пожалуй, несколько сгустили краски… Жалобу дети написали, но не по собственной инициативе – «заботливые» взрослые помогли. Да и отказались от неё очень скоро «обиженные» – по одному подходили к списку и вычеркивали свои фамилии, подписывая, тем самым, приговор воспитательнице.

.. Есть такая одна особенность: от порохового характера – в семье, в бытовом обиходе, в школе, если это учитель, на службе, в детских компаниях – многое принимают без обиды, чего другим бы не простили. И не потому, что снисходят: что, мол, с ним поделаешь, – в ином причина.

Тогда это бывает, когда видят за всеми его вспышками, бурями и порывами – БЕСКОРЫСТИЕ.

Обузили мы это слово. Как услышишь, так сразу непроизвольно ждешь, что вслед скажут – денег не берет, либо – на общественных началах… А в неоглядном мире человеческих отношений действительно «не в деньгах счастье». Детдомовцы ведь выделили и отличили Ольгу Николаевну не потому, что она вещичек не тащит и продуктов не уносит из дэдэ. Многие её коллеги тоже, видимо, от этого порока воздерживались.

Дети ещё одно почувствовали: и к МОРАЛЬНОЙ ПРИБЫЛИ она тоже не стремится! Не самоутверждается за их счёт, не требует благодарности, не рассчитывает обменять свою самоотверженность на их послушание. И если уж взрывается, так не от обиды – «не ценят», а от гнева – «нельзя же так жить!» А как они живут? Не бедно (шефы одаривают щедро), праздно (лень здесь узаконена, дети понятия не имеют, что такое коллективный труд), каждый – сам за себя (съесть чужую порцию – дело обычное: сам виноват, опаздывать не надо. И не оттого, что голодны: просто здесь так заведено. А спасаются отчасти «красотой»: «.. На стенках развешены картинки – синеглазый Делон, знойный Боярский, экстравагантные модницы, вид на море и ещё что-то бессюжетное…» Насмешки нет в этих строках и в этом тоне, читатель, только одна горечь… – да нельзя же так жить! Да они и не живут! МЫ так живём.

«Они» – частое слово в сегодняшнем обиходе: где только его не услышишь…

«О чём ОНИ думают?» – укоряющий палец снизу вверх, если прилавок нас не радует.

«ОНИ не проявляют сознательности», – это чаще знак уже верху вниз.

«ОНИ ничего не понимают!» – это подрастающие дети о взрослых, а в ответ несется: «ОНИ ничего не слушают!»

Внимание! Мало-помалу это короткое слово вбирает в себя всё, что раньше называли то обстоятельствами, то судьбой, то объясняли чуть ли не влиянием сил мирового зла. Да есть ли во всех этих бесчисленных «ОНИ» хоть какая-то суть, какой-то общий смысл?

Малый ребенок в семье начинает открывать мир с ощущения, что Мир этот любит его и ему радуется, а детдомовцам он открывается с чувства ОТДЕЛЬНОСТИ.

.. Что ж, сделаем ещё один шаг, обратившись снова к свидетельствам Л. Мироновой. Заметив, что-то один, то другой из детдомовцев время от времени куда-то пропадают, Ольга Николаевна отправляется на поиски и обнаруживает: обретаются они на дальних городских задворках, в основательно устроенной землянке. Но вырыли-то её дети домашние, такие, как Саша по кличке Дёготь. Ему здесь лучше, хотя дома – всего через край. «.. Только вот с сыном неудача (это мать его жалуется.)

«… Что-то в нём всегда было такое, понимаете…. Сокровища мировой культуры, комфорт – всё это для него пустой звук. Вместо уважения к родителям – протест. Черная неблагодарность…» И тут – благополучие только внешнее. Вещизм… скажете вы. Так называется эта болезнь. И не ошибётесь: тут духовности бы добавить! Тем более, что «сокровища мировой культуры» – это про импортную мебель антикварную сказано. Но точно ли духовность поможет? Вот недавно мы все были потрясены историей, рассказанной в центральной прессе – один профессор, очень духовный (по степени образованности) человек, в попытках вытурить родную дочь из квартиры продемонстрировал незаурядную изобретательность и редкостное моральное убожество.

Понимание – это трудно, это требует личной духовной работы, открытости, самоотдачи. А с непониманием возможна и жизнь взаймы, с опорой на чужие стереотипы.

Но если мы начинаем жить непониманием, отстраняя всё, что кажется или хочет быть другим. Если это непонимание становится позицией, оно обретает и хищную, почти демоническую силу, проникая во всё и повсюду.

Впрочем, диагноз был поставлен давно – Достоевским..

.. Вот и в «Записках» Л.Мироновой её героиню всё время учат жить люди, которые «знают слова».

Детдомовцы ходят в общую школу с «городскими». А когда Ольга Николаевна начинает выяснять, какие же они там получают знания, то с ужасом обнаруживает, что многие и из старших классов не освоили даже таблицу умножения! Надо немедленно учить их сызнова, учить отдельно.

А в ответ слышит: нельзя отделять, они будут обижены, «все дети – наши»…

Сколько всяких фраз произносится – одна благороднее другой! Почитайте только наши газеты…

Это всё вот к чему: не будем так радоваться живому общественному вниманию к детству – будем внимательны и к тому, что за словом искренность чувства ещё не обеспечивает основательности понимания и правильности действия. А ведь сейчас всё почти сводится к тому, что главное – изыскать средства. Здесь надо бы знать точно – какими средствами мы, система детских учреждений располагаем?

Но при любом подсчете и раскладе дело к этому только не свести.

Здесь записки Л.Мироновой ненамеренно для автора стали суровым уроком нам наперед, потому что дело происходит в богатом детдоме.

А от этого только хуже, нравственно грязнее, потому что дети чувствуют:

от них окупаются.

И это наша всеобщая беда. Часто слышим сетования родителей: «Вот для детей всё делаем, чего им не хватает?»

А за всем этим «всё» на самом деле вот что: «На тебе джинсы, стереосистему. То да сё, и отвяжись!»

Жестоко так на это смотреть? Но ведь куда денешься? Многим взрослым нечего дать детям, кроме этого. Нечего сказать про то, как жить.

Потому что знаем сами – не так живём. И это – беда, которую надо видеть.

Не дискотек и не видеосалонов или спортивных модных костюмов не хватает нашим детям, а нравственного воздуха, которым бы всем нам естественно дышалось бы дома, не хватает общего дела – без туфты и краснобайства. Вот здесь и спросим себя словами Достоевского:

Очень настораживает это – «мы всё знаем», вот только «они» не хотят понять…

В общественном сознании вольно или невольно утвердился тезис: стоит ввести главный закон, да пожёстче, и вредное явление само собой из нашей жизни исчезнет… А между тем борьба с преступлениями эффективна лишь тогда, когда приведены в действие все экономические, социальные и воспитательные рычаги.

Нравственность в обществе не воспитаешь никакими многочисленными и жестокими законами. История тому свидетель. Читательская почта с завидным постоянством рассказывает о фактах выталкивания из школы детей – с глаз долой, в колонию, во вспомогательную школу…

Нет, явно не всё ладно в наших сердцах. Наше раздражение, недовольство жизнью само собой не рассосётся, будут. Словно по эстафете, передаваться от одного к другому, эти деструктивные чувства…

И, как вода с горы, в конечном итоге, сбегут вниз, на тех, кто ещё пока слаб и оборониться от нашей злобы и раздражительности не может – на наших детей.

Фонд добра, фонд понимания, фонд уважения к праву человека быть другим и вообще – БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ – вот чего не хватает каждому из нас. Не будет этого, никакие другие фонды не помогут.

Когда будущее течет в прошлое

(откуда растёт фашизм?)

Когда-то Гитлер изрек: «Мы стоим на пороге грандиозной мутации, которая даст человечеству неслыханное могущество. Новый человек уже живет среди нас! Я видел его! Он смел и жесток. Смертному трудно выдержать его присутствие…»

То был один из редких периодов в истории нашей цивилизации, когда перед человечеством с грохотом и скрежетом распахнулись ворота в мир, где царствует нечто иное. В то время, как в СССР прививалась бацилла рационализма и магии завтрашнего дня, в Центральной Европе рождалась магия дремучего мистического прошлого. Критерий истины подменен идеологическим лозунгом. Гитлер был убежден, что моря отступят перед его войсками. Он пожаловал своим легионам только перчатки и шарфы, веря в союз с огнем. Но в декабре 41-го грянул сорокаградусный мороз, в автоматах застывала смазка, синтетический бензин разделялся на составные, замерзали паровозы…

Философия, названная «русским космизмом», родившаяся на излете 19-го века, несомненно, положительного начала, обращена к общечеловеческому идеалу. Идея всеединения мира и человека, в которой человек становится посредником между богом и миром, ведет людей достойным путем – к созданию высокой человеческой общности, где каждый в отдельности незадавлен всеми, и все не страдают от острых углов индивидуализма.

Сегодня, когда весь мир, терзаемый милитаристским психозом, влечется к единству, мирный политический союз народов возможен и неизбежен. Вопрос, однако, в том, каким ему быть, этому единству? Соборность народов земли – путь к общечеловеческому единству, гармонической согласованности всего и вся.

Соборность и свободная личность – совместимы, ибо соборность опирается на богатства единичного и целого. Это как русская песня – она допускает свободу голосов при сохранении гармоничного единства пения.

В центре буржуазной европейской мысли – вещь. В центре соборного сознания – человек, его домашняя обитель. Русский космизм восстанавливает генетическую память о том, что есть ещё и человек, который живет на Земле, вступившей в священный союз с Небом. Земля – Дом, в котором живут люди. Вселенная – Храм, в который ещё предстоит вселиться.

Всем миром

Рим – мир наоборот

(притча)

Маленький мальчик сидел на ковре и вертел в руках кубик Рубика. Кубик издавал смешные звуки и ярко сверкал, а мальчик весело смеялся.

К дому подъехала машина, он бросил кубик и побежал к двери – это мама!

Дверь открылась, и мальчик оказался на руках у молодой симпатичной женщины.

– А где бабушка? – спросила мама, прижимая его к себе.

– Там, – рассеянно сказал мальчик, крепко обнимая мать за шею и целуя её в щеку. – Ма! А что ты так рано? Ты не уйдешь больше, да?

– Нет, милый, не уйду, – сказала она, опуская сына на пол. – Сбегай, позови бабушку. Ну, беги скорей, Малыш.

– А вон она! – крикнул мальчик, показывая пальцем на террасу. – Ба! Иди к нам скорей! Ма пришла! Иди же! Мы тебя поздравлять с днём варения будем!

Мама и мальчик сели на диван. Женщина молчала и рассеянно смотрела перед собой, а сын снова принялся вращать кубик Рубика. В комнату вошла пожилая дама с плетеной корзинкой, в ней лежали клубки ниток и недовязанная жилетка.

– А! Солнышки мои уже вместе! Отчего это бизнес-леди так рано дома? – ласково сказала она, ставя корзинку на пол и присаживаясь рядом. – Ну что там у вас, рассказывай, вижу по лицу, что-то важное произошло, – обратилась она к молодой женщине.

Та, тряхнув головой, словно отгоняя какие-то назойливые мысли, сказала:

– Все отлично. Наш проект, наконец, принят. Сенат одобрил подавляющим числом голосов.

– Это хорошо. А что тогда тебя печалит? – спросила пожилая женщина.

– Наша экономика обещает выжить, это так, – коротко вздохнув, ответила дочь. – Но за всё надо платить. И за стабильность – в первую очередь. Ты знаешь… – сказала она после недолгой паузы, – принята ещё поправка… ну, ты помнишь, та самая… это уже обсуждали…

Пожилая дама смотрела ей в глаза прямым печальным взглядом.

– И что? – очень тихо спросила она.

– Принята… поправка… я же говорю… Сейчас они приедут. Вещи брать не надо, там всё-всё у вас будет! Милая ты моя! – шёпотом говорила она, одной рукой обнимая мальчика, а другой – поглаживая свою мать по широкой вздрагивающей спине. – Ну, будет, будет. Успокойся… Всё будет хорошо, правда!

На улице дважды просигналили.

– Приехали уже, пойду, открою…

.. Когда вечером они вместе с сыном сидели перед телевизором, мальчик, щелкнув пультом, тихо сказал:

– Я не хочу больше смотреть. Можно мне лечь спать?

– Так рано? – удивилась мать. – Ты устал?

– Я просто спать хочу, правда, Ма… – ещё тише сказал мальчик, сползая на пол. – А когда бабушка вернётся?

– Бабушка… – рассеянно сказала женщина, гладя сына по голове. – Бабушка сюда не приедет больше.

– Почему? – спросил мальчик, и слезы поползли по его щекам.

– Потому что бабушка уже старенькая и ей надо жить на свежем воздухе, на природе, нужно много отдыхать. У неё теперь будет время, чтобы болтать с другими бабушками. Она ведь заслужила свой отдых, правда? Ну ладно, пойдём, я тебя уложу спать, мой милый Малыш.

… Она ждала сына к обеду, стол был празднично сервирован на двоих. Сегодня особый день – её мальчик выступал с первой публичной речью, она смотрела по телевизору, его прерывали овациями двадцать пять раз. Он, конечно же, станет сенатором, потом президентом. Её мальчик далеко пойдёт, весь в неё. Такой же горячий, взрывной, и – весьма дальновидный. Это главное. Мальчик умеет выстраивать длинные стратегические линии, этого у него не отнять.

Мелодично пропел звонок. Улыбаясь, она пошла открывать. Первое, что она увидела, когда дверь распахнулась – был огромный букет алых роз.

– С днем варенья, Ма! – сказал сын, наклоняясь к ней и звонко чмокая в щёку.

– А это что такое? – радостно спросила женщина, разглядев за спиной сына огромных размеров коробку. – Какая большая! Что там? Ах… Самое большое счастье – это хорошие дети!

Сын поставил цветы в вазу, втащил коробку в комнату, аккуратно снял упаковочную ленту. Женщина нетерпеливо ждала. Яркий румянец оживлял её впалые блёклые щеки.

– Ты знаешь, – говорил сын, собирая с пола бумагу и засовывая её в пакет для мусора, – наконец-то принята вторая поправка к твоему проекту, ты опять победила, так что я тебя сегодня дважды поздравляю.

И он жарко поцеловал растроганную мать в обе щёки.

– Ты такой внимательный, Малыш… Это мне? – рассеянно говорила женщина, ощупывая дрожащими от нарастающего волнения пальцами странный подарок. – А что это, милый?

– Это корзинка такая… Вот смотри, как всё продумано. Хочешь опробовать?

– Ой! – всплеснула руками женщина. – Как симпатично! Это же для дачи! И подушечка даже есть!! Можно?

И она ловко запрыгнула в корзинку, уселась на подушку, сложив ноги в позу лотоса.

– Ну, как? Удобно? – спросил сын улыбаясь. – Нравится корзинка? Здесь всё для уюта. Даже есть радио.

– Очаровательно! А зачем она? Такая большая… Можно брать в поездку, да?

– Конечно, именно так! – сказал сын, опуская крышку и защелкивая замок. – Это переносной хоспис. Ты знаешь, по второй поправке общественно-полезный возраст наших граждан теперь сократили до сорока пяти. С полной отменой всякого вспомоществования.

– Но у меня есть свой банк! – раздался отчаянный голос женщины из корзины.

– Все банки лопнули, теперь у нас будет единая конвертируемая валюта – трудочасы. Отработав три обязательных часа на государство, гражданин общественно-полезного возраста может идти в фитнес-центр или в игорный дом, а может остаться работать дольше, и заработанные таким образом трудочасы конвертировать, со временем, в акции. Я решил пойти этим путём. Для молодых политиков есть преференции – час за два. Лет через десять упорного труда я смогу купить небольшой заводик и жениться на дочке нефтяного магната. Да, ты, конечно, слышала международные новости, наше государство наконец-то получило статус высшей категории – теперь Римская империя. И твоя лепта в этом есть. Можешь законно гордиться. И я горжусь тобой. Однако, похоже, придётся воевать. И это мне не очень нравится.

– Оххх, Малыш… – едва донёсся из-под крышки слабый вздох.

– Тебе удобно? – заботливо спросил сын, вскидывая корзину на спину. – Включи музычку, развлекательный канал.

– Рим – это «мир» наоборот… – снова донеслось едва слышно из корзины.

– Интересное наблюдение, – сказал сын, загружая корзинку в багажник. – Вид изнутри. Тебе попить что взять? Час будем ехать на машине, потом фуникулёр тебя доставит на вершину горы Маунт-Мориа.

– Оооооо…

Сын с силой хлопнул дверцей машины.

– Ну, с богом…

В зеркале заднего вида он ещё долго видел постепенно уменьшавшийся в размерах опустевший дом – слепые пластиковые окна равнодушно смотрели им вслед.

Послесловие (об авторе и её новых книгах)

Лариса Миронова родилась 13 мая 1947 года в городе Устюжна Вологодской области. Школу закончила с золотой медалью, в 1965 году поступила на Физический факультет МГУ, в 1972 году закончила и работала в университете, в лаборатории физических методов в палеогеографии. Потом обучалась на факультете Психологии МГУ, в Литературном институте им. Горького (на Высших литкурсах), а также на Высших телевизионных курсах (по специальности режиссер-продюсер).

Печатается с 1985 года. Имеет более ста опубликованных работ, из них пять романов. В Союз писателей была принята в 1990 году с книгой «Детский дом»..

Первая (красная) – «Призрак любви» (2003), посвящена исследованию извечного вопроса: что есть любовь, и что она для человека – страсть (тяжёлое бремя) или наивысшее благо.

Книга-триптих «На арфах ангелы играли» содержит три романа – одноименный, «Сердце крысы», «Круговерть». Каждый из названных романов также состоит из трёх частей. «Круговерть» включает отдельные «саги», названные именами главных героинь повествования, – Мария, Алеся и Василиса (бабушка, внучка и прабабка). Это книга о времени – в прямом и переносном смысле.

В романе «Сердце крысы» два параллельных сюжета – люди и крысы, в «крысиной» параллели есть «вложенное» повествование – «Рассказы Пасюка». Их три.

И, наконец, первый роман – «На арфах ангелы играли» также имеет три части, но их сочленение более сложно. «Вложенное» повествование есть и здесь – «Сонина тетрадь», а вот третья часть присутствует не столь явно – она как бы проступает сквозь ткань основного повествования, и происходит это проступание с постепенным нарастанием. Финал романа – это и есть непосредственно третья часть в концентрированном выражении – и здесь уже действуют со всей очевидностью не люди, а силы природы, вступившие в творческий союз с самими музами.

Эту книгу можно назвать книгой-метафорой, развернутыми метафорами являются и сами романы. Кольцевая структура книги и каждого романа в отдельности создаёт иллюзию полной замкнутости пространства-времени – этот образ замкнутой системы, вечного круга, по которому идёт жизнь, с ужасающей навязчивостью преследует, в той ли иной степени, всех героев триптиха, а для маленькой Алеси он становится просто навязчивым кошмаром – ей во что бы то ни стало надо выяснить, когда это началось, и куда оно движется.

Т.о. каждый из романов – это, в некотором роде, исследование различных положений философии экзистенциализма, подвергнутых испытанию реалиями жизни или порождениями фантазии героев.

Интересно решён образ будущего, ибо дети в романе – это и есть олицетворённый завтрашний день. Девочка Соника из романа «На арфах ангелы играли» – образ искусства будущего, девочка и мальчик из «Круговерти» (Алеся и Сенька) – наука и техника завтрашнего дня, и, наконец, юный Пасючонок Малыш из «Сердца крысы» – философия и политика будущего. Это будущее складывается «здесь» и «сейчас», хотя «здесь» в «Круговерти» и «Сердце крысы» отнесено на несколько десятков лет назад – это позиция автора и взгляд из 80-х, ибо эти романы написаны именно тогда. В каждом романе есть ещё и своя триада времен, этот план повествования практически не зашифрован, но и каждый роман в отдельности тоже имеет своё конкретное место во временном поле всей книги. Относительность времени налицо.

Если прошлое можно обсуждать, а о будущем спорить, то настоящее для современников практически невидимо, т. е. оно видимо частями, как в притче о слоне и слепцах…

Но его, это неуловимое настоящее, можно вычислить, имея две твёрдых реперных точки в виде прошлого и будущего.

Итак, каждый из трёх романов, в силу своей метафоричности, олицетворяет одно из времен.

Если «Круговерть», в целом, это прошлое (действие начинается во времена раскола и заканчивается в 70-х годах XX века, а «На арфах ангелы играли» – настоящее (события).

Первая (красная) – «Призрак любви» (2003), посвящена исследованию извечного вопроса: что есть любовь, и что она для человека – страсть (тяжёлое бремя) или наивысшее благо.

Роман «Машина тоже человек?» (2007) (жёлтая) – третья книга из «радужной серии». «Машина…» рассказывает о системе – человек как система, общество как система, государство как система. Основная идея романа заключается в том, что система не индифферентна к своим создателям, т. е. политтехнологам, придумывающим различные прожекты, реализация которых приводит в живой жизни к плачевным, зачастую, последствиям. Прокрустово ложе теории слишком жёстко позиционирует поведение общества. И если идея теоретического социализма опиралась на высокие моральные принципы – социальной справедливости, то идея «реального социализма =дикого капитализма» апеллирует к «низовой» культуре, пробуждая в человеке низменные инстинкты – зависть и жадность.

Книга-триптих «На арфах ангелы играли» содержит три романа – одноименный, «Сердце крысы», «Круговерть». Каждый из названных романов также состоит из трёх частей. «Круговерть» включает отдельные «саги», названные именами главных героинь повествования, – Мария, Алеся и Василиса (бабушка, внучка и прабабка). Это книга о времени – в прямом и переносном смысле.

В романе «Сердце крысы» два параллельных сюжета – люди и крысы, в «крысиной» параллели есть «вложенное» повествование – «Рассказы Пасюка». Их три.

И, наконец, первый роман – «На арфах ангелы играли» также имеет три части, но их сочленение более сложно. «Вложенное» повествование есть и здесь – «Сонина тетрадь.

Однако мрака в книге в целом нет. Автор своей книгой словно подтверждает мистическую гипотезу о том, что мрачное будущее можно отпугнуть, рассеять, осветив его мощным светом истины. «Маска! Я тебя вижу!» – это заклинание несомненно срабатывает в книге Ларисы Мироновой, ибо роману о настоящем «На арфах ангелы играли», несмотря на тяжелые события, описанные в нём, предпослано автором, основанное исключительно на вере^парадоксально-категоричное утверждение: «Пока живёт музыка – будет жить и сказка. А значит, и все мы будем живы.

Ибо Россия – самая сказочная из всех стран…»

Слово «сказка» здесь надо понимать в расширенном толковании – то, что сказывается. Иными словами – пока живёт само Слово, жизнь будет продолжаться. И уж конечно, будет жить и сама Родина Слова.

На форзаце книги (оформление, кстати, авторское, и оно – тоже часть текста) девочка с караваем хлеба на руках, у неё добрые и чуть грустные глаза, в маленькое оконце пробивается лучик света…

Хлеб – древний символ жизни и достатка.

И ещё – это одно из имён Христа. Мы – не брошены, такое смысл этого послания.

Content

Лариса Миронова
Детский дом и его обитатели
(записки воспитателя)

Предисловие

Глава 1. Две копейки дайте!

Глава 2. А не пойти ли вам на отряд?

Глава 3. День второй: что нам стоит дом построить?

Глава 4. Завтра в школу

Глава 5. Не «тёть», дубина, а Ольга Николаевна!

Глава 6. Чур, я буду блины печь!

Глава 7. Не придёшь, отрядную носом пропашешь!

Глава 8. Бить при свидетелях?.. Ребятки, я на минуточку…

Глава 9. Там у меня собака дома. С ней гулять надо

Глава 10. А нам должны! Мы сироты!

Глава 11. Кто такой Пушкин? Спросите у Пушкина

Глава 12. Колпак наш треугольный…

Глава 13. Наш милый тюз. Станет ли взрослый человек прыгать ослом?

Глава 14. Прямо деревня допотопная!

Глава 15. Опять шмонали!

Глава 16. Вычли по два червонца – и привет!

Глава 17. Ты не бей кота по пузе!

Глава 18. Операция «Кавказ»

Глава 19. Зря ищете. Всё равно без толку

Глава 20. Как? Ваши дети… пьют?

Глава 21. Вы их действительно такими видите?

Глава 22. Что? Она меня на бухгалтерскую зарплату в Сочи повезёт?

Глава 23. Мороженое детям!

Глава 24. Не бейте ребёнка!

Глава 25. Ашотик хочет что-то сказать

Глава 26. Братья Карамазовы

Глава 27. В драгметаллах сечёте?

Глава 28. Опять воспитателя довели!

Глава 29. А кто заместо Мурлона Брандона?

Глава 30. Эй, мужик, закурить не найдётся?

Глава 31. А то тут поговаривают разное

Глава 32. Ну, ведь ждут же вас!

Глава 33. Ох уж эти души!

Глава 34. Вы все спите, а у нас ЧП

Глава 35. А что? Я и не так могу!

Глава 36. Ну, как? Очки целы?

Глава 37. К профессии готовить надо, а не под музыку маршировать!

Глава 38. Плащ Пучкова? Дайте померить!

Глава 39. Ты, белобрысый, бить будешь? Не-а, у меня кроссовки новые…

Глава 40. Вы к ним со всей душой, а они… Просто слов нет!

Рецензии на повесть «Детский дом» (пресса 1987–1990)

Осторожно: дети! (Георгий Вирен)

Газета «Литературная Россия», номер 33, 14 августа 1987 г. «Пусть ударит по совести» Владислав Крапивин

«Литературная Россия», 02..02..90 номер 5 «К сердцу напрямую» Владимир Забавский

Журнал «Урал», номер 12, 1990 г. Е. Цветков «Детский дом – модель общества» (отрывок)

«Семья и школа», номер 3, 1988 г. «Право быть другим» В. Рыбаков (отрывок) («Исповедь горячего сердца»)

Когда будущее течет в прошлое (откуда растёт фашизм?)

Рим – мир наоборот (притча)

Послесловие (об авторе и её новых книгах)