Валерий Введенский

Приказчик без головы

Посвящается Тане и Никите

Автор благодарит Николая Свечина

и Ивана Скобеева за помощь,

поправки и замечания

© Введенский В., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Глава первая

Сашенька восхищалась рассудительным (ах, весь в отца!) Евгением, обожала черноброво-черноокую (опять же, в Тарусова) Татьяну, души не чаяла в маленьком Володе, унаследовавшем от супруга вкупе с высоким лбом необыкновенные способности – пяти не стукнуло, а уже бойко читает и на русском, и на французском. Но, несмотря на этакое счастье, самым главным, самым любимым ее ребенком был муж – князь Дмитрий Данилович Тарусов.

Семнадцать лет брака пролетели как один счастливый день.

Князю завидовали. Александра Ильинична сочетала мыслимые и немыслимые достоинства. Вторым именем ее была верность, третьим – страстность. Романтическая красавица с приличным приданым, она оказалась толковой хозяйкой, умевшей на скромное жалованье мужа нанять престижное жилье и придать ему уют и очарование.

Объективности для упомянем и недостатки, вернее главный из них: княгиня была умна.

Да, да! Редкий из нас, мужчин, считает сие достоинством. Почему?

Во-первых, не похвастаться. Осиная талия и стать античной богини вызывают понятное восхищение знакомых. А ум? Где и как его предъявить?

Во-вторых, умная жена непременно должна руководить. А вы, между прочим, и без нее знаете, чем заняться, вот только с дивана пока вставать не собираетесь.

Однако Александре Ильиничне повезло – Дмитрий Данилович и сам был умен. Общение супругов не ограничивалось только ласками и воспитанием их последствий. Князь с удовольствием обсуждал с женой дела, читал вслух рукописи, спрашивал совета. Сашенька же была столь умна, что сама с ними к мужу не приставала…

Впрочем, зря… Эх, давно Тарусов был бы присяжным поверенным, еще четыре года назад, в 1866 году[1], когда судебная реформа началась. И гремел бы он не меньше Спасова или того же Стасовича. Но лишь когда Казанский университет под давлением Третьего отделения аннулировал свое же решение избрать князя профессором, Дмитрия Даниловича посетила давно витавшая в голове мысль.

Тарусовы всегда ужинали при параде. Сегодня же случай был особый – князя приняли в адвокаты, потому Сашенька нарядилась в новое платье, которое берегла к именинам мужа, а сам виновник торжества скрепил рукава сорочки изумрудными запонками (подарок жены к десятилетию свадьбы).

– Приняли единогласно! – в который раз хвастался супруг.

– Нисколько не сомневалась! Кого, если не тебя? – Александра Ильинична подняла бокал с искрящимся Veuve Clicquot[2]. – За великого адвоката!

– Любовь моя, рано, рано еще так говорить! – смутился Дмитрий Данилович и, кивнув на детей, добавил: – И непедагогично.

– А дети со мной согласны! Да, дети?

– Да! – поспешил ответить за всех младший. – А торт когда будет?

Мама обещала великий праздник, но ни елки в столовой, ни крашеных яиц на столе Володя не обнаружил. Торт был последней надеждой превратить обычный ужин в торжество.

– Скоро, скоро! Доедай курицу, – пообещала толстая Клавдия Степановна, служанка на все руки у Тарусовых.

С Дмитрием Даниловичем она была с рождения – сначала кормилицей, потом нянькой. Когда мальчик вырос и женился, упросила старого князя отдать их с мужем к нему в услужение. Готовила, стирала, убирала, нянчила детей, успевая все одновременно. Но в последние месяцы, после смерти незабвенного Филимоныча, служившего при жизни камердинером-истопником-полотером, тяжко ей стало спускаться по лестницам. Однако об этом после…

– А Дитцвальда в прошлом году не приняли! – вспомнил князь, дабы вернуть разговор в приятное русло.

– Ну, сравнил! – Нежно-голубые глазки Александры Ильиничны возмущенно округлились. – Сам же говорил: двух слов связать не может, даже на бумаге! К тому же подлец!

Княгиня имела все основания так говорить. Именно Фердинанд Эдуардович Дитцвальд был причиной многолетних злоключений Дмитрия Даниловича. Самого молодого и многообещающего профессора Петербургского университета князя Тарусова после студенческих волнений 1861 года изгнали с кафедры по доносу коллеги. Профессор Дитцвальд сообщил в университетский совет о чрезмерном сочувствии, которое Тарусов в частных беседах выказывал к арестованным, и о неприятии Дмитрием Даниловичем репрессивных мер, чинимых к оставшимся на свободе. Попечитель учебного округа, генерал от инфантерии Пилипсович, был с князем по-военному краток:

– Государственная служба имеет свои требования, и кто не хочет или не может их исполнять, волен ее оставить.

Дмитрий Данилович подал в отставку. Его тут же с радостью пригласили в Училище правоведения. Но три года назад, не без участия Третьего отделения, Дмитрия Даниловича попросили и оттуда. Тарусов, стиснув зубы, перебивался статейками в «Новостях» и во «Всеевропейском вестнике», ожидая, что «Учебник уголовного права», над которым он корпел по ночам, вернет ему кафедру. Зря! Хоть коллеги за рукопись присвоили Тарусову степень доктора права, печатать ее, а тем более преподавать в столицах власти категорически запретили. Оставалась призрачная надежда на провинциальные университеты, но в Казани… Впрочем, об этом мы уже поведали.

– Сашенька, – развел руками князь, – не стоит так о коллегах.

– Дитцвальд – подлец! – повторила княгиня.

– Здесь дети! – напомнил ей Тарусов.

– Им и говорю! Старшим давно пора знать, что на свете не только порядочные люди, часто и подлецы встречаются…

– А я уже знаю! – неожиданно подхватила дочь. – Например, Евгений…

Сегодня утром Татьяна застала старшего брата за чтением ее дневника. Возникшая после этого перепалка продолжалась всю прогулку и закончилась примирением незадолго до ужина. Тем неожиданней для Евгения был выпад сестры. Юноша, по-взрослому выдернув салфетку и скомкав, собирался уже бросить ее на пол, как Татьяна, ехидно улыбнувшись, закончила фразу:

– …Онегин! Евгений Онегин – подлец. И не смотрите так удивленно, маменька. Убил Ленского, добивался замужней дамы…

– Шура! – в раздражении пробурчал князь. Когда был недоволен, обращался к жене именно так. – Сколько можно повторять: Татьяне рано читать подобные книги! Всему свое время, пусть подрастет.

Александра Ильинична сверкнула глазками. Внимательный читатель по именам детишек уже догадался, над каким романом проливала она слезы в девичестве.

– Диди! – Княгиня часто называла мужа по инициалам. – Ты, верно, очень занят и подзабыл, что Танечке уже четырнадцать. Они с Лариной ровесницы!

– Тогда другие были времена, – парировал князь. – В пятнадцать выдавали замуж.

– Да, – согласилась со вздохом Александра Ильинична.

Дремавшая полтораста лет после петровской встряски Россия вдруг снова пришла в движение и такую скорость развила, будто вместо слабосильной клячи тащил ее вперед теперь могучий паровоз! Повсюду строились фабрики и заводы, бескрайние просторы туго стянула паутина железных дорог. А как Петербург преобразился! Из приземистого превратился в пятиэтажный, оброс частоколом пыхтящих труб. Да и публика на его улицах стала иной: большую ее часть составляли теперь студенты и работники[3]. На более удобную и практичную менялась одежда. И, конечно же, вместе с эпохой переменились и нравы.

– А меня в двенадцать выпихнули! – на правах едва ли не родственницы встряла в господский разговор Клавдия Степановна. – У Филимоныча отец сгинул, мать померла, пятеро детей сиротами, а он из них самый старший. Без хозяйки не управиться! Вот и посватал.

– Ныне такое варварство запрещено, – напомнил Дмитрий Данилович. – Только с шестнадцати.

– И очень зря! – воскликнула Таня, выскакивая из-за стола.

– Куда? – строгим голосом спросила Сашенька.

– Почитаю.

– Глаза попортишь от книг! – проворчала вдогонку Клавдия Степановна. – Будешь вон, как отец, очками щи гонять.

Клавдии Степановне нравилось слово «щеголять» – барское оно такое, изысканное, но понимала и произносила она его по-своему.

– А торт? – напомнил сестре Володя.

Татьяна повернулась у двери и ехидно сообщила:

– Один мальчик ел, ел сладкое, ел, а потом взял и умер. Кишки слиплись!

Володя от страха (покушать любил, а смерти, как все дети, боялся) громко заревел. Александра Ильинична бросилась утешать.

– Татьяна становится решительно невозможной! – возмущенно пожал плечами Тарусов.

– Потому что подруги по дачам разъехались, посплетничать не с кем, – пояснил родителям Евгений.

– Эх! – опять вздохнула Александра Ильинична.

Дачу в этом году не сняли из экономии. Однако жара, приятная на природе, в Петербурге оказалась невыносима. Камни, из которых город построен, от солнца накаляются, и даже ночью не случается успокоительной прохлады. Прибавьте пыль, комаров, миазмы, дым фабричных труб…

«Господи, как славно, что Диди стал поверенным, – думала княгиня. – Рекой не рекой, но деньги теперь потекут. Особенно если первое дело случится громким. И выигрышным!»

Ночью, в спальне, выяснилось, что дело уже поручено. Увы, увы, по назначению безгонорарное. Незадачливый убийца право на защиту имел, а вот денег – ни копейки. Тарусову, как новичку, его и подкинули.

Дмитрий Данилович не спешил снимать халат. Прохаживаясь взад-вперед по спальне, репетировал:

– Господа судьи! Господа присяжные! Вашего приговора ожидает подсудимый, обвиняемый в самом страшном преступлении, которое только можно представить. Прежде всего, я должен выставить его поступок без прикрас. Понимаю, что тем самым я теряю всякую возможность защитить его, но должен признать – подсудимый поступил нехорошо. Весьма нехорошо! Единственное, чем можно объяснить столь ужасное деяние, – умопомешательством! Да-с!

Сашенька кашлянула, чтобы прервать на секунду мужа:

– Диди! Неужели настолько безнадежно?

– Увы! – развел руками Тарусов. – При обыске в доме обвиняемого найдена отрубленная голова. В прихожей висела, в заплечном мешке…

– Какой ужас… Одна голова? А тело?

– Тело всплыло днем ранее, в Малой Невке. Естественно, декапитированное[4]. Труп опознали по одежде и родимому пятну на ноге: Сидор Муравкин, старший приказчик купца второй гильдии Осетрова. Происходил покойный из крестьян Ярославской губернии, в Петербурге прожил около пяти лет. Исчез за день до всплытия. Полиция произвела обыск в доме купца, где погибший проживал, и в доме единственного родственника – брата Антипа. С обоими Сидор незадолго до смерти крупно поругался, а с братом к тому же подрался. Ну вот… У этого самого Антипа голову и нашли.

– Глупость несусветная! – Александра Ильинична порывисто откинула одеяло и буквально выпрыгнула из кровати.

– Ты о чем? – не понял князь.

– А вот ответь – с какой целью этот Антип обезглавил труп?

– Чтобы опознать не могли!

– А зачем тогда голову у себя держал?

– Говорит, закопать не успел. Я тебе главное не рассказал. – Князь посмотрел в глаза супруге. Они были друг с другом на «ты» – тоже веяние времени, в начале века подобное и представить было нельзя. – Антип признался!

– Признался?! – изумилась Сашенька. Раскаявшийся братоубийца совершенно не подходил для громкого дела, о котором она мечтала для мужа. – А вдруг его били? Вдруг пытали? Сам давеча рассказывал, как подследственного заставили соль есть, а потом трое суток не давали пить.

– Исключать подобного нельзя. Адвокат в предварительном следствии не участвует, сама знаешь…

Судебную реформу провели робкую и половинчатую. Да, суд присяжных, но не во всех губерниях. Да, у обвиняемого теперь есть защитник, призванный в состязательном процессе подвергнуть сомнению доводы обвинения, но поди докажи, что признания выбиты пытками или угрозами, а ведь оно случается сплошь и рядом! Конечно, по новым уставам одних признаний недостаточно, но по-прежнему судьи придают им первостепенное значение, а отказ от них трактуют не в пользу обвиняемого.

– А сам Антип что говорит?

Вопрос Сашенька задала с подвохом! Уже упоминалось, что Александра Ильинична с советами не лезла, но, когда было невтерпеж, давала их исподволь, в завуалированной форме. По безнадежному и безгонорарному делу даже начинающий адвокат не станет из кожи вон лезть. Вряд ли Дмитрий Данилович собирался навестить Антипа до суда. Но после слов супруги он переменил решение.

– Сегодня некогда было, коллеги поздравляли, – после некоторой паузы попытался оправдаться князь. – Завтра!

– Расскажешь?

– Непременно! А сейчас позволь я речь закончу. Слушай! Я не буду обелять преступника, господа присяжные. Он – негодяй. Но я должен, я обязан хотя бы на один волосок, на одну степень уменьшить его ответственность, а стало быть, облегчить наказание.

– Блестяще! – Замерзшая в одной сорочке Сашенька прильнула к мужу и принялась развязывать поясок халата. – Я люблю тебя…

Бывают же на свете счастливые пары!

Алексей Прыжов, увидев Сашеньку у себя в прозекторской, с замиранием сердца спросил:

– Что-то случилось?

У каждой женщины есть безнадежно-безответно влюбленный воздыхатель, скромный рыцарь, который всегда подле, не докучает, скромно ждет своего часа. А вдруг? Вдруг муж окажется подлец? Бросит или помрет?

– Нет! Забежала похвастаться! – Александра Ильинична приврала. До 5-й линии Васильевского острова – не ближний свет, пришлось нанять извозчика. – Диди приняли в поверенные!

– Поздравляю! – сухо сказал Прыжов, отвернувшись, чтобы счастливая супруга новоиспеченного адвоката не заметила разочарования на его худом нервном лице.

С Алексеем Сашенька вместе росла, что и определило характер их отношений. Невозможно пойти к алтарю, коли в детстве на соседних горшках сидели. Приятель по играм, помощник в учебе (был постарше, потому всегда объяснял Сашеньке непонятное и трудное), хранитель девичьих тайн (в юности женщины так бессердечны!), крестный Татьяны (увы, в зрелости тоже!), Прыжов никогда не признавался ей в любви, но неизменно томный взгляд, дрожание рук, житие бобылем (а ведь тридцать семь стукнуло, давно пора!) выдавали неразделенные чувства.

Диди, как надеялась Сашенька, не догадывался – Алексей всегда был безупречен, да и она не давала повода.

– Уже и первое дело назначено! – продолжила Тарусова.

Прыжов промолчал. Хорошо зная Сашеньку, понимал, что приехала неспроста, есть причина, причем весомая, и терпеливо ждал, пока сама о ней расскажет.

– Может, ты слышал? Одному приказчику голову отрубили.

– Муравкину? – уточнил Прыжов.

– Да, да! – обрадовалась Сашенька.

Похоже, не зря тащилась!

– Слышал. И даже видел.

– Как рубили, видел? – пошутила княгиня.

– Нет, я голову исследовал. На затылке след от удара тяжелым тупым предметом. Предположительно, обухом топора или молотком, – на медицинские темы Прыжов говорил без эмоций, лаконично. – Склоняюсь к первому.

– Почему?

– Сомневаюсь, что преступник носит при себе сумку с инструментами. А топор у него точно был. Голову им отрубил.

– А умер Муравкин от чего? От удара по затылку или когда голову с плеч снесли?

– Хороший вопрос. Надо будет еще разок взглянуть.

– А что, голова здесь? – удивилась Сашенька.

– Здесь! В банке со спиртом плавает. Надо, кстати, напомнить окружному суду, чтоб забрали. – Прыжов черкнул что-то в блокнотик.

– Голову на суде покажут?

– Конечно. Надо ведь присяжных напугать. А то разжалобит их твой муженек велеречивостью, наплетет про умопомешательство на почве ревности, тут-то прокурор банку на стол – и все! Никакой жалости к братоубийце у присяжных не останется.

– А мне можно на голову взглянуть? – Ради дела Сашенька проглотила фамильярного «муженька».

– Конечно, нельзя…

– Ну Лешич! – заныла Тарусова и поджала губу.

Дабы не сыпать соль на раны, она никогда не флиртовала с Прыжовым, но сейчас случай исключительный.

– Я очень тебя прошу! – Сашенька потеребила друга за рукав грязного халата.

Была готова даже подарить поцелуй, но Алексею просьба любимой словно приказ:

– Ладно! Тебе можно!

Трупы благочестивых людей ожидают похорон дома, в полицейские же морги свозят бездомных, нищих, безвестных. Их тела отыскиваются далеко не сразу, потому Прыжов велел Сашеньке закрыть глаза, а к носу приложить платочек.

– Смотри!

Ух! Голова не страшней оказалась, чем уродцы в Кунсткамере.

– Хотел сперва в формалине законсервировать, а потом передумал, – поделился Прыжов. – Почернеет! Сразу эффект пропадет. Не такой страшной покажется!

– А обратно передумать можешь? – прищурилась Сашенька.

Ей-то подобный эффект был совершенно не нужен!

– Только ради тебя! – подчеркнул Алексей.

– Очень прошу, – понизила голос Сашенька и, снова отступив от принципов, сильно сжала ему ладонь.

Прыжов сразу же бросился исполнять желание. Открыв крышку, щипцами вытащил из банки голову:

– А хочешь, я ее вообще потеряю?

– Хочу! – обрадовалась Сашенька, но выразила опасение: – А тебе за это не попадет?

– Не попадет! Должны были две недели назад забрать. Что я им, кладовщик при складе?

Ворчание было понятным: коллежский асессор Алексей Иванович Прыжов занимал куда более высокую должность – эксперта по анатомо-патологическим и анатомическим исследованиям Врачебного отделения Губернского правления[5].

– Ой, здорово! – захлопала в ладоши Тарусова.

Прыжов качнул щипцами и метко запустил злополучную голову в большую жестяную бадью, в каких прачки кипятят белье. Однако на этой масляной краской криво было выведено «Отходы».

– А спиртик еще пригодится. Кого-нибудь другого законсервирую! – Прыжов, что-то вспомнив, задумчиво посмотрел на банку, а потом, закрыв крышкой, поднял ее и потряс. – Увы, придется вылить. Смотри, сколько земли!

– Земли? – переспросила Тарусова. – Откуда?

– С головы! Она грязной была. Я даже докладную писал – вдруг это важно? А в полицейском протоколе про сие ни слова!

– Раз земля, значит, голову закапывали?

– Хм… возможно. Очень даже возможно! Погода в те дни стояла сухой, ну как сейчас, а земля на голове была влажной. Значит, либо в лужу падала, либо в земле побывала.

– Получается, голову сначала закопали, а потом откопали?

– Угу! И чуть-чуть обмыли, на лице потеки были заметны.

– В общем, так. – Сашенька решительно подошла к баку с отходами и, поборов брезгливость, самолично достала голову за волосы. – Спиртуй обратно. И храни как зеницу ока.

– Слушаюсь, – вздохнул Прыжов.

Тарусова направилась к выходу. Но, опомнившись, повернулась, подбежала к Алексею и звонко чмокнула в щеку:

– Вечером жду на ужин!

Больше всех Прыжову обрадовалась крестница. Кинулась со всех ног в прихожей, по-детски обхватила шею, поцеловала, а потом вдруг смутилась. Смутился и Алексей. Татьяна-то – совсем взрослая, почти невеста.

– Как ты выросла! Вроде ведь недавно виделись! Месяца два или три…

– Четыре месяца, девятнадцать дней и девять часов, – сообщил, протянув руку, Евгений.

Он не бравировал, просто отличался феноменальной памятью на всякие даты и события.

– А ты, смотрю, отца перегнал, – снизу вверх поглядел на шестнадцатилетнего юношу Прыжов.

– Пока нет! Чуть-чуть осталось! – улыбнулся Евгений. – Полвершка.

– На барышень-то засматриваешься? – шутливо поинтересовался Алексей.

– Засматривается! Так засматривается, что шею скоро свернет! – наябедничала Татьяна.

Евгений покраснел и тут же ушел.

– Ну а у тебя кавалер имеется? – подмигнул Татьяне Прыжов.

– Нет! Нет! – неожиданно выкрикнула девушка и опрометью кинулась из прихожей, чуть не сбив Володю.

Мальчуган в руках нес книжку:

– Простите, дядя Леша. Зачитался!

– «Тысяча и одна ночь, полный вариант», – прочел заглавие доктор. – Не рано ему?

Княгиня пожала плечами:

– Так ведь сказки!

– Пойдем-ка в библиотеку, я тебе другую книжку присоветую! – предложил карапузу Лешич.

– Ура!

Сашенька поглядела им вслед и тут же углубилась в размышления: что, интересно, происходит с Евгением и Татьяной?

В столовой случился очередной инцидент, еще больше озадачивший княгиню.

Гувернантка Володи Наталья Ивановна (вчера у нее был выходной), присев на венский стул, подскочила, словно ужаленная, и вскрикнула. Оказалось, что в сиденье вбит острием вверх гвоздь. Евгений кинулся к младшему брату, отвесил чувствительную оплеуху. Володя заревел.

Сашенька подбежала к сыновьям:

– Женя! Нельзя наказывать, не разобравшись! А если не он…

– Он! Он! – перебил старший. – После обеда выпросил у Ильфата молоток – мол, паркетину хочет прибить.

Младший Тарусов обожал всякие инструменты: если на улице ему встречался точильщик, с места было не стащить. А с дворником – татарином Ильфатом – и вовсе был не разлей вода. Володя тайком таскал его детям сласти, а Ильфат за это пускал его к себе в каморку под лестницу. У дворника и рубанок имелся, и лобзик, и стусло, и тесло, и лучковая пила, и много других сокровищ. Александра Ильинична интерес Володи к инструментам одобряла и дружбе с дворником не препятствовала.

– Нет, не я! – всхлипывал младший. – Это Танька! Сказала, что сама молоток вернет.

– Ах ты дрянь! – Володя ринулся к сестре, но Дмитрий Данилович, которого надо было оббежать, преградил путь.

– Вернись на место! – повелел он строгим голосом. – А ты, Татьяна, будь добра объяснись!

– Фи! – девушка передернула плечами. – Почему сразу я? Мне что, делать нечего? Это Женька гвоздь вбил. Уже не знает, чем внимание Натальи Ивановны привлечь!

Евгений густо покраснел и выбежал из комнаты.

Несчастную Наталью Ивановну никто не хотел брать в услужение – чересчур уж молода и миловидна, матроны побаивались искушать собственных мужей. Александра Ильинична оказалась исключением. Не то чтоб чересчур доверяла Тарусову – вовсе нет! Просто считала, что подобные испытания должны происходить под ее контролем. Слава богу, Дмитрия Даниловича гувернантка не взволновала. А вот про шестнадцатилетнего сына Сашенька не подумала…

– Дурак набитый! – бросила вслед брату Татьяна.

– Ты тоже иди к себе! – строго приказала княгиня.

Конечно, Сашенька была обязана, отложив все, разобраться с отроческими выходками, но в доме гость… Да и отрубленная голова не давала покоя!

– Потерянный он. Сдавшийся! Смирившийся! – рассказывал о встрече с подзащитным Дмитрий Данилович. – Бубнит, словно заучил: «Убил из ревности, себя не помню». Подозреваю я, что покрывает кого-то!

– Кого? – навострила ушки Сашенька.

Кофе Клавдия Степановна подала в библиотеку. Мужчины курили, Сашенька вязала.

– Как кого? – переспросил Диди. – Жену, кого ж еще? За день до убийства у братьев случилась драка. Поводом послужили домогательства Сидора к Марусе!

– Маруся – жена Антипа? – догадался Прыжов.

– Да, – подтвердил Дмитрий Данилович. – Предполагаю следующее: на другой день после драки разгоряченный похотью Сидор заявился к ним в дом в отсутствие Антипа. Маруся, чтобы защитить свою честь, огрела его топором. Насмерть! Вернувшийся с работы муж решил тело утопить, а чтоб не опознали, отрубил голову.

Катон Старший, как известно, бубнил свое «Carthago delenda est»[6], пока не убедил остальных сенаторов. Сашенька решила воспользоваться его тактикой и повторила вчерашний свой вопрос:

– А почему не закопал голову?

– Говорит, забыл про нее, – пожал плечами Диди.

– Врет! Он ее закапывал! – вскричал Алексей и, как договаривались, не упоминая о визите княгини в морг, рассказал об обнаруженной им грязи.

– А может, мешок грязный был? – предположил Дмитрий Данилович.

– Исключено! – заверил Прыжов. – Я внимательно его осмотрел. Мешок чистый, можно сказать, новый.

– Значит, как я и предполагал, Антип врет, – принялся размышлять вслух Диди. – И мне врет, и полиции. Зачем, интересно, он голову выкопал?

– А может, совесть его загрызла? Идти в полицию с повинной ему не позволила жена, – выдвинул предположение Прыжов. – Вот Антип хитрость и применил. Принес голову домой, чтобы нашли ее во время обыска.

– Глупость! Антип не мог знать, что полиция нагрянет к нему с обыском, – возразила Сашенька.

– Надобно Марусю расспросить, – подкинул Дмитрию Даниловичу идею Прыжов.

– Я собирался, – признался князь, – но потом передумал. Допустим, я прав и Сидора убила Маруся, а Антип только расчленил труп. Допустим, приду я к ней, каким-то чудом смогу усовестить, она мне сознается. А дальше что?

– А дальше суд! Представляешь, что напишут газеты? – обрадовалась Сашенька. – «Муж покрывал супругу-убийцу!». «Блестящий адвокат разоблачает истинную преступницу!»

– Ты хоть понимаешь, что тогда не только Антипа, но и Марусю признают виновной и отправят на каторгу. А у них ребенок грудной. Нет! Нет! Не возьму я греха на душу! Они сами решили, кому из них на каторгу идти. Моя же основная задача – добиться максимально возможного снисхождения для Антипа.

Глава вторая

У Поликсены Георгиевны Живолуповой всего было с избытком: достатка, фигуры, нахрапистости, только вот счастья, обычного женского счастья, не случилось. Словно с Мефистофелем по рукам ударила – счастье на ту самую нахрапистость променяла. От соглашения с нечистым и печать на челе осталась: высокий лоб прорезан уродливыми морщинами, нос от наживы раздут, словно у кобылы при виде торбы овса, а в хитрющих глазах ни жалости, ни участия, одна сплошная оборотистость. Разговаривала она громко, с нажимом и напором, в любую секунду готовясь сорваться в крик, а при особой надобности – в истерику.

Потребности Александры Ильиничны Живолупова оценила по-своему:

– Квартирку снять желаете?

Княгиня желала с Марусей поговорить, однако спорить не стала. Домовладельцы знают о жильцах много больше, чем те бы хотели, да и посплетничать не прочь, особенно когда к вашей персоне имеется у них интерес.

– Да, – кротко согласилась Сашенька.

Поликсена Георгиевна почесала свой выдающийся нос. Как назло, свободных площадей не осталось. Эх, неделей бы раньше! В мае чиновники свои семейства на дачи отправляют, от больших зимних квартир отказываются, но к концу июля начинают снимать вновь. Как раз вчера последнюю сдала.

– А звать вас, простите?

– Княгиня Тарусова, Александра Ильинична! – Сашенька гордилась и титулом мужа, и его звучной, из глубины веков, фамилией.

– Княгиня? – присвистнула Поликсена Георгиевна.

– Да!

– Простите, ваше сиятельство, сдано все подчистую.

– А на первом этаже, говорят, свободна!

Александра Ильинична не лукавила. До визита к домовладелице она долго стучалась в квартиру Антипа Муравкина, но там никто не открыл. Одноглазый дворник, лениво лузгавший семечки во дворе, пояснил, что на другой день после ареста мужа несчастная Маруся с грудным младенцем съехала. Дворник даже вещи помогал ей на подводу грузить, но вот нового адреса за ненадобностью не выяснил. Но если барыне потребно, знать его может домовладелица, к коей и направил.

– Свободна! – подтвердила Поликсена Георгиевна. – Только ведь дворницкая. Вашему сиятельству вряд ли подойдет.

– Так ведь я не жить. Бюро задумала открыть. По найму женской прислуги.

– Понимаю, ваше сиятельство, понимаю! – понимающе улыбнулась Живолупова.

Радость была вызвана сразу двумя обстоятельствами.

Во-первых, не ошиблась, как всегда, с одного взгляда просветила посетительницу насквозь: барынька перед ней гулящая, гнездышко для встреч подыскивает!

Во-вторых, порадовалась, что форточки в муравкинской квартире распахнуты. Поганец-архитектор чего-то не учел, и весь смрад от выгребной ямы шел почему-то в эту квартирку. Дворники там жить отказались наотрез! И сдать сию квартиру долго не удавалось. Потому и пустила оборванцев за два рубля в месяц.

Кто же знал, что Антип убийца?

– Так можно поглядеть? – запросилась Александра Ильинична, надеясь, что пройдоха-домовладелица разговорится.

– Нужно! – усмехнулась Живолупова. – Глядите, кровать какая! – подмигнула она, показывая сумрачную комнатенку окнами во двор-колодец.

Изрезанный обеденный стол, лет этак двадцать служивший в соседнем трактире, гармонировал с уродцами-табуретками, покосившимся по старости шкапом, не крашенными сроду половицами и облетевшей штукатуркой. А вот огромная кровать не вписывалась, казалась краденой. Досталась она Муравкиным от самой Живолуповой. После одного из кавалеров (те у Поликсены Георгиевны не задерживались, каждого буквально сразу начинала подозревать в корысти) завелись клопы. Новомодные средства и переклейка обоев не помогли. Пришлось избавляться от мебели. Кровать, как главное обиталище мерзких тварей, сплавили несчастным Муравкиным.

– Отличная! – подтвердила Александра Ильинична.

Дышать приходилось через раз, форточки не спасали.

– Самое то! – Убедившись в выводах, Живолупова подмигнула: – Останетесь довольны. Дорого не запрошу: десять рубчиков в месяц.

Сашеньку мутило от запаха, но, продолжая игру, задумчиво протянула:

– Десять? Так дорого…

– Зато место тихое! Днем и вовсе никого. Жильцы по службам разбегаются. А семьям до вас дела нет. Коли боитесь, по очереди заходите! – поучающе посоветовала Живолупова.

– Я бюро хочу открыть! – напомнила Сашенька, но переубедить домовладелицу не получилось.

– А чтоб вам не мешали… ну-у-у, работать вам успешно, на окна портьеры пристройте. Темные! У меня после Дондрыкиной как раз такие остались. Могу уступить.

Живолупова вела речь об аспидно-черных муаровых занавесках. Никто из жильцов подобную страсть на окна не желал. Даже Муравкины! Любая комната с этими портьерами превращалась в склеп.

– Я подумаю, – сказала Александра Ильинична, прохаживаясь по крошечной комнатке, и вдруг огорошила домовладелицу: – А правда, что здесь человеку голову отрубили?

«Вот мерзавец! – подумала Живолупова о Кутузове (так прозвали дворника из-за одноглазости). – Погоди у меня! Еще раз рот откроешь – сам сюда переедешь!»

Вслух же заверещала:

– Вранье! Вранье! Наглое вранье! Смотрите сами, ваше сиятельство, – кабы голову рубили, кровь на полу осталась бы! Так ведь?

– Не знаю, – пожала плечами Сашенька. – Мне рубить не доводилось.

– Как же? А петуху? – удивилась Поликсена Георгиевна и тут же ехидно улыбнулась: – Ну да, ну да, вы ж княгиня!

Сама Живолупова выросла в многодетной поповской семье, работу знала любую.

– Как Маруська съехала, послала я кухарку свою Нюрку уборку здесь учинить. А сама спустилась приглядеть. Нигде даже пятнышка не нашли. Богом клянусь!

– Странно!

Как-то у Тани носом кровь пошла. Девушка постеснялась признаться и залила паркет. Клавдия Степановна потом с большим трудом пятна вывела.

– Может, корыто подставляли?

– Какое корыто? Откуда у нищих корыто? – Поликсена Георгиевна упорству клиентки огорчилась. И, по обыкновению, прибавила напору: – Голову не здесь рубили!

– Откуда вам знать? – подзадорила Живолупову Сашенька.

– Ей-богу! Маруська клялась! Я ведь, как Антипа арестовали, выгонять ее пошла. Она в ноги! Не было, говорит, здесь Сидора. Где, говорит, Антип убивал его, не знаю.

– Вы нарочно так говорите, – продолжила провокацию Тарусова.

– Сами у ней спросите! – поддалась на нехитрую уловку Живолупова.

– И спрошу! Куда, говорите, переехала?

– Я почем знаю? Она же скаженная! В ногах сперва валялась: не выгоняйте, Христа ради, а на другой день сбежала, до свиданья не сказала.

Тут Поликсена Георгиевна соврала. Маруся заходила, вот только деньги (а у Муравкиных до конца года было оплачено) Живолупова возвращать отказалась.

– Адресок, если можно!

– Справиться о квартирке хотите? Но имейте в виду – меньше десятки не уступлю! Хоть бы и двадцать душ тут зарубили, а цена меньше не будет. И так в убыток!

– Адресок…

– Да не знаю я! – призналась Поликсена Георгиевна. – Не сказала Маруська. В полицию обратитесь, к околоточному нашему. Климент Сильвестрович наверняка знает.

– Что ж, так и поступлю.

– И… не тяните! – вслед уже закричала Живолупова. – У меня желающих, как у черта рогов!

Климент Сильвестрович словно с ярмарочного лубка сошел. Ни дать ни взять Илья Муромец! Высокий, крепкий, лицо волевое, однако располагающее, а ежели улыбнется – то и вовсе добродушное. И сразу видно, что мужик хозяйственный. Домишко пусть маленький, но с цветущим палисадничком, а внутри все чисто-опрятно, и не скажешь, что холостяк обитает.

По дороге Сашенька размышляла: как же интерес свой к Марусе объяснить? Предлог, придуманный для Живолуповой, для полицейского не годился: не нравится квартира – не снимай.

Авантюрная мысль пришла уже на пороге дома Климента Сильвестровича. Дмитрий Данилович Тарусов, будучи до определенного момента государственным служащим, своим именем статьи подписывать не мог, потому в газетах использовал псевдонимы. Под одним из них, «М. Законник», равным образом могли скрываться как мужчина, так и женщина. Возникал, конечно, резонный вопрос: да разве это возможно, дама-репортер? Поразмыслив, Александра Ильинична придумала ответ. Девушки нынче на женских курсах обучаются, правдами-неправдами в университеты проникают, значит, после окончания где-то служат? Иначе зачем? Почему бы одной такой не пристроиться в газету?

А Климент Сильвестрович не удивился, даже обрадовался:

– Про меня напишете? Ух ты!

– Обязательно! – пообещала Сашенька. То есть Машенька – представилась Тарусова Марией Никитичной.

– А в каком номере? – деловито поинтересовался околоточный Челышков.

– На следующей неделе, когда процесс над Муравкиным начнется.

– Понятно! Вы… это… присаживайтесь, – Климент Сильвестрович обмахнул и без того блестевший чистотою стул. – Обязательно этот номер куплю! Матрене Ипатьевне покажу…

– Ваша жена? – вежливо поинтересовалась Тарусова.

Челышков вздохнул:

– Невеста! Который год добиваюсь! А она ни в какую! Чаю? Самовар-с только вскипел.

Сашенька-Машенька не отказалась.

– Муравкиных знал. И Антипа, и Сидора, – аппетитно прихлебывая из блюдца, начал рассказ Климент Сильвестрович. – Сидора лучше. Он пятый год здесь. То есть был здесь, царствие небесное! – околоточный перекрестился. – Что о нем рассказать? Выпить любил, как и все приказчики. Живут, бедолаги, словно в тюрьме, купцы их только по воскресеньям выпускают. Как тут не напиться? Но буйным не был, нет! А вот потрепаться любил. Что надо, что не надо, как помелом. Потому и карьера стопорилась. А мечтал-то ни много ни мало в купцы выбиться! Он даже старшим приказчиком по случайности стал… Когда Пашка Фо пропал…

– Пашка кто?

– Пашка Фо!

– Китаец? – удивилась Сашенька.

– Да нет! У него на руке всего четыре пальца имелось, большой ему в детстве косой отсекло. Вот англичанин, поставщик осетровский, и прозвал его на свой манер. На аглицком «фо» значит «четыре».

– А-а-а!

– А как англичане «три» говорят, я, барышня, повторять не стану, – засмеялся в усы Челышков. – Неприлично!

– Сама знаю, – холодно заметила Сашенька. – Так, говорите, пропал этот Пашка?

– Нет! Это я так выразился. Из деревни своей он не вернулся. А ведь у Осетрова одиннадцать лет прослужил, и все Калине Фомичу завидовали. И Плешкин, и Пиуков, и даже Мелентьев! Пашка слепому мог свечку продать, а глухому барабан. Прошлым летом поехал он в деревню родителей проведать. Неделю нет, две, три, месяц, а потом вдруг письмо приходит. Так и так, женился. Вот Калина Фомич скрепя сердце и назначил Сидора старшим приказчиком. Тот сразу возгордился, как солдат, которого нечаянно-негаданно произвели в унтеры. Вместо «здрасьте» вчерашним товарищам «стоять, смирно» начал командовать. А еще к Калине Фомичу приставать – мол, в долю возьми, ты ж Пашке обещал! Но то Пашке… А Сидору-то за что?

– А про Антипа что расскажете? – Сашенька жалела, что не взяла блокнотик и карандаш. Какой из тебя репортер, коли ответы на вопросы не записываешь? Решила, что с завтрашнего дня станет в ридикюле писчебумажные принадлежности носить. Сердце чуяло, что расспросами Климента Сильвестровича расследование не ограничится.

– Сидор Антипа зазывал давно, но приехал тот из деревни полгода назад. И не один! С брюхатой Марусей… пардонте-с, на сносях то есть. Куда такого прикажете? В приказчики женатиков не берут! Пришлось Сидору пристраивать его к Игнату Спиридоновичу, что артель ломовых извозчиков держит. И жилье им искать. Полкойки с женой не снимешь.

– Как это – полкойки? – удивилась Сашенька.

– А это жилье такое, для мастеровых. Сейчас объясню! У одного, скажем, работа с утра до ночи, у другого, наоборот, с ночи до утра! Вот и берут койку на двоих. Пока один спит – другой трудится. Муравкиным, правда, подфартило. Сняли не угол, не комнатку, а аж квартирку! И недорого. Сидор им и с оплатой помог, Живолупова до конца года стребовала.

– То есть дружили братья?

– Дружили! До крестин…

– Крестин?

– Не знаете? На крестинах-то все и произошло. Первенец у Антипа с Марусей родился на семик[7]. И Сидор упросил Калину Фомича восприемником племяннику стать. Крестили на Троицу[8]. В церкви все чин-чинарем, а вот на квартире Сидор выпил лишнего и песенку свою завел, – продолжил Климент Сильвестрович. – Давай, говорит, Калина Фомич, долю! А лучше дочку за меня выдай!

Сашенька была поражена осведомленностью Климента Сильвестровича. Ничем он не напоминал грубого, тупого держиморду из сочинений господина Гоголя. До мелочей знал жизнь своего околотка, а околоток большой: тут и доходные дома, и купеческие склады, и буяны на Малой Невке.

– Вы на крестинах присутствовали?

Климент Сильвестрович довольно покрутил усы:

– А как же, барышня! Без меня здесь и птички не чирикают! Так вот… Плюнул Осетров и ушел. А Сидор выпил еще и полез к Маруське. Баба-то… опять извините, женщина она красивая. На вас, барышня, чем-то похожая.

– Спасибо, – поблагодарила за завуалированный комплимент Сашенька.

– Но ведь братова жена! Соображать надо, даже ежели пьян! Антип ему и… того-с, врезал.

– А потом?

– А что потом? Скрутил я Сидора и в съезжий дом![9] Проспался он там, а утречком к Осетрову побежал, прощения вымаливать, само собой. Все! Больше я его не видел. Живого то бишь. На следующий день уже вниз по Малой Невке упокойником всплыл. Участок не наш, но городовой мой, Венькой звать, из любопытства пошел поглядеть и узнал Сидора-то.

– Следствие вы вели?

– Ну что вы! Мы следствий не ведем! Наше дело – за порядком следить. А убийства судебный следователь раскрывает. А еще теперича сыскная полиция имеется. На труп Сидора лично Крутилин приезжали! А с ним трое! Как их бишь? Во, агентов! Опросили всех, и меня заодно, потом мозгами пораскинули и следующим днем вернулись обыски провести. У Антипа и Осетрова, стало быть. Калину-то Фомича зря потревожили. Человек он уважаемый, второй гильдии купец. Зачем ему собственному приказчику голову рубить? Ну а с Антипом в точку попали!

– А вы на обысках присутствовали?

– А как же! Куда же без меня? Понятых надо обеспечить, зевак отогнать, помочь осмотреть. Я и городовых привлек. Так Венька мой, про него уже знаете, голову и нашел. В мешке на гвоздике висела! Все, кто на поминки пришел, сразу протрезвели!

– Полиция пришла с обыском, а попала на поминки! – догадалась Тарусова.

– Точно так, барышня! Тело после воды дома не подержишь. Да и совесть, видать, Антипа мучила. Вот и решил побыстрей убиенного брата схоронить.

Сашенька задала любимый свой вопрос:

– А голову почему не утопил?

Климент Сильвестрович пожал плечами:

– Не знаю, барышня. Может, приятелей хотел попугать? Жуть-то страшенная голова эта. Венька в обморок грохнулся!

– А вы?

– Я на Кавказе служил! И не такое видал!

– Последний вопрос, Климент Сильвестрович. Хотела Марусю порасспросить, а она с адреса съехала. Куда, случаем, не знаете? Обратно в деревню – или здесь она, в Питере?

– Нет! В деревню не могла. Паспорта у ней нет, в мужнин вместе с младенцем вписана. В городе она! А где – не знаю…

Бородатый, с отвисшим животом и чесночным запахом изо рта, старшина ломовиков Игнат Спиридонович, тот самый, у которого работал Антип, оказался не столь приветлив.

– Из газеты, говоришь?

– Мария Никитична Законник! – Сашенька изящно подала ручку для поцелуя, но сидевший за конторкой мужичок сделал вид, что не заметил.

– Чего надо?

– Про Марусю Муравкину спросить…

– Не знаю такую, – чересчур уж быстро ответил Игнат Спиридонович.

– Ну как же? Муж ее у вас служил…

– Не помню!

– Его за убийство арестовали…

– Не помню такого! Я двадцать фур на железном ходу держу, да конюхи, да возчики, да грузчики! За год у меня человек сто сменится. Одни приезжают, другие уезжают.

– Но Антип у вас полгода…

– Не помню. Прощайте, мамзеля, некогда мне!

Попытка расспросить на дворе, где двое ломовиков распрягали телеги, закончилась еще хуже. Сашенька не успела даже представиться, как к ней подскочила пара бугаев, подхватили и под одобрительный взгляд из окошка Игната Спиридоновича вынесли вон и закрыли ворота. Тарусова пыталась подождать, вдруг еще кто из извозчиков подъедет, однако этот маневр заметили. Один из бугаев вышел с огромной псиной на поводке и пригрозил спустить.

Редкий вечер у Тарусовых обходился без гостей. Сегодня почетное место за столом занял губернский секретарь Антон Семенович Выговский. В университете этот высокий голубоглазый юноша был среди лучших, Дмитрий Данилович пророчил ему большое будущее. Но, попав под колесо все тех же студенческих волнений, Выговский едва не оказался на улице, затем каким-то чудом устроился в полицию, а там, когда создавалось Отделение сыскной полиции, напросился под начало Крутилина, и судьба его состоялась.

Старшие дети сегодня не ссорились, наоборот, словно общая беда их сплотила – взявшись за руки, пришли на ужин, сидели с одинаково грустными лицами, на вопросы родителей отвечали односложно, а меж собой изредка обменивались заговорщицкими репликами.

А вот гувернантка, напротив, была весела. Разговаривала оживленно, постоянно шутила, даже почудилось Александре Ильиничне, что строила глазки Антону Семеновичу. Ан нет! После ужина Наталья Ивановна отвела хозяйку в сторону и сообщила, что выходит замуж. Тарусова погрустнела – снова придется искать гувернантку.

Кофе в кабинет подала сама Сашенька. Антон Семенович угостил Диди реквизированной контрабандой – отличными гаванскими сигарами. Неторопливо сочетая три удовольствия – кофе, табак и коньяк, мужчины беседовали.

А Сашенька, тихонько пристроившись с вязаньем в углу, слушала.

– Помощника уже подобрали? – осведомился Выговский.

– Нет! Ему жалованье надобно платить, а у меня лишь первое дело, да и то без гонорара. А что? Претендуете?

Антон Семенович замахал руками:

– Нет, что вы. Я, представьте, нашел себя в сыске. Трупы, изнасилования, кражи. Сплошная романтика!

– Жаль! Думал со временем вас позвать.

– Вы не шутите? – противореча себе, обрадовался Антон Семенович.

– Вовсе нет! А романтику я вам обеспечу. Будут вам и трупы, и изнасилования с кражами.

Выговский задумался. Ему и в сыскной полиции нравилось, и с Тарусовым поработать хотелось.

– Буду крепко думать! Конечно, работать с вами большая честь, да и перспектива заманчивая. Только вот мерзавцев защищать не хочется! Не по нутру мне спасать убийц от справедливой кары. Взять того же Муравкина – это ж надо, какой супостат! Брат ему работу нашел, с жильем помог, а он его топором!

– Муравкин сразу сознался?

– Где там… Первый день запирался! Подкинули, мол, голову.

– А кто подкинул? Версии выдвигал?

– Нет! – помотал головой Антон Семенович. – Де, кто-то из пришедших на поминки.

– А вдруг так и было?

– Нет! Он убийца, он! Чуйка мне подсказывает!

– Кто-кто подсказывает? – едва не поперхнулся коньяком Тарусов.

– Чуйка! Интуиция то бишь.

– Да-с, Антон Семенович! За время работы в полиции ваш словарный запас, безусловно, обогатился.

– Не без того, – не расслышав иронии, согласился Выговский.

– И все же – как же вы добились признания? Допрашивали с пристрастием?

– Что вы! – едва не обиделся Антон Семенович.

– Ой ли?

– Пальцем не тронули! В съезжем доме Петербургской части против таких молчунов оружие секретное имеется.

Тарусов чертыхнулся. Неужели фармацевтику какую придумали?

– Вам ли не знать, Дмитрий Данилович! – продолжил Выговский.

– Просветите! – Голосом, не обещавшим ничего хорошего, сказал князь.

– Отец Мефодий там окормляет. И так душеспасительно, что мазуриков до костей пронимает! Мишка Тосненский месяц молчал, где подельник его прячется. А с Мефодием поговорил четверть часа – и все подчистую выложил. Эх! Этого бы батюшку в штат…

– Вы утверждаете, что Муравкин после беседы с попом…

– Да, да! Сам на допрос запросился!

– Поп, поп, толоконный лоб, – постукивая костяшками о столик, проговорил Дмитрий Данилович и выразительно посмотрел на Сашеньку.

Но та разбиралась с петелькой и намек не услышала.

– Что вы такое говорите? – удивился Выговский.

– Так, стихи. Пушкин. Неужели не читали?

– Да я в основном пятнадцатый[10] том…

– Понятно! А кабы Антип не признался? Уперся бы на первоначальных показаниях – передали бы дело в суд?

– Лет пять назад – непременно, теперь – вряд ли. Адвокаты проклятущие в пух и прах разнесут… Ой… Извините!

– Пустяки, продолжайте, я не из обидчивых…

– Как адвокатов в суд допустили, очень сложно стало! Если признаний с уликами нет, одни только подозрения, – отпускаем. Ничего в суде не докажешь!

– А почему доказательств не собрали?

– Каких доказательств?

– Топор, например.

– Топор Антип вместе с телом утопил. Вы разве дело не читали?

– Читал! Потому и вопросов тьма. Согласно показаниям, Муравкин убил и разделал брата дома?

– Так точно!

– Жена помогала?

– Нет! Со слов Антипа, с младенцем к фельдшеру ездила.

– Допустим! Кровь на полу нашли?

– Нет! Замыл, верно…

– Тело Антип когда выносил?

– Ночью! Днем дворник во дворе. И прохожие.

– А жена? Она что же, до поздней ночи у фельдшера была? – Дмитрий Данилович сделал паузу для ответа, но такового не дождался. – Получается, Маруся знала про убийство. Или свидетельница она, или соучастница. И никакой проклятый адвокат…

– Ну я же извинился…

– …не разнес бы вас в пух и прах, если бы вы ее допросили! Я дело внимательно прочитал, аж два раза, а вот показаний Маруси не обнаружил. Почему?

Выговский опустил голову. Его была вина, ему Крутилин поручил опросить супружницу предполагаемого убийцы. Но при задержании с бабой приключилась истерика, а на другой день она испарилась в неизвестном направлении.

– Нету показаний! – сокрушенно признался Антон Семенович. – Не успели. Уехала неизвестно куда. Внезапно!

– Искали? – уточнил Дмитрий Данилович.

– Ну так… Без упорства. Антип-то сознался… А работы много. Ой много… Сегодня еще утопленник всплыл. В Лахте…

– Тоже без головы?

– Да! А вдобавок без кожи и без мышц! Разложился бесповоротно. Все сгнило. Одежда в том числе. Как опознать, ума не приложу… Одна лишь ерундовая зацепка: на левой руке большого пальца не хватает…

– Большого пальца? – воскликнула Сашенька.

Дмитрий Данилович посмотрел на нее с удивлением.

– Но зацепка эта пока никуда не привела, – с охотой стал рассказывать Антон Семенович, стремясь уйти от разговора про исчезнувшую Марусю. – Картотеку пропавших глянули, там разнообразные экземпляры имеются: без двух пальцев, без трех, а вот без одного, да чтоб именно большого, нету. Думаю, не наш скелет, не питерский. Приплыть мог откуда угодно. Из Гельсингфорса[11], к примеру…

– Скелет в прозекторскую на 5-ю линию отвезли? – с надеждой спросила Александра Ильинична.

Дмитрий Данилович еще раз на нее посмотрел. Что это у Сашеньки на уме?

– Куда ж еще? – пожал плечами Антон Семенович. – Все, что непонятно, к Прыжову!

Дмитрий Данилович вспомнил о четырехпалом скелете перед сном:

– Ты Алексея Ивановича хочешь снова в гости позвать?

Сашенька нежно поцеловала мужа в ответ.

– Хорошо! – согласился Диди. – Но послезавтра! На завтра я Владимира Артуровича пригласил.

Владимир Артурович был главным редактором «Столичных новостей».

Глава третья

Утром Александра Ильинична вспомнила про писчие принадлежности и пошла в комнату старшего сына. Дверь была приоткрыта. Доносившийся оттуда разговор премного ее озадачил.

– Обхвати за шею… – сказал Евгений.

– Фи…

– Но…

– Ни за что! Придумай другое, – капризно повелела Таня.

– Какое другое?

– Не знаю! Сам ее обхвати! Ты же спишь и видишь…

– Молчи! Тоже мне, принцесса Дурандот…

– Кто Дурандот? Я?!

– Дети! Не ругайтесь, – прервала намечавшуюся ссору Александра Ильинична. – Что это вы затеяли?

– Ничего! – Татьяна повела плечами и гордо удалилась.

– Может, ты расскажешь? – спросила мать Евгения, когда дочь с шумом хлопнула дверью.

– Нечего мне рассказывать! И некогда. Я читаю! – Сын схватил с полки книгу и, раскрыв ее, плюхнулся на стул, демонстрируя, что крайне занят.

Сашенька вздохнула. Шестнадцать – самый трудный возраст.

– Одолжи-ка мне тетрадку и карандаш.

– Возьмите, маменька, на столе.

Карандаш Сашенька выбрала новомодный, копировальный, еще именуемый химическим (если написанное таким смочить водой, будет полная иллюзия чернильной записи), а тетрадок прихватила две. Утром ее посетила мысль записать вчерашние беседы. Вдруг пригодятся? Память у Александры Ильиничны была хорошей, могла следующим днем дословно пересказать многочасовой разговор за ужином, но почему-то краткосрочной – через месяц уже ничего не вспоминалось.

Придя к себе, княгиня встала за бюро и тщательнейшим образом запечатлела события последних двух дней.

– Александра Ильинична! На ужин что прикажете? – спросила заглянувшая к хозяйке Клавдия Степановна. – Или Дмитрий Данилович гостя в ресторацию поведет?

– Нет, нет! Дома, дома…

Рестораны были Тарусовым не по карману.

Составление меню было мучением для Сашеньки. В родительском доме, где она выросла, пищу подавали простую – каши, студни, пироги, блины, щи, борщи. И вовсе не по бедности. Дед Александры Ильиничны, Игнат Стрельцов, основатель торгового дома, гремевшего на всю Россию, происходил из клинских крестьян. Начал коммерцию с гривенника, закончил, ворочая миллионами, но привычек в еде не поменял. Чем в детстве его мать потчевала, то и подавали у Стрельцовых. А вот князья Тарусовы кушали всегда изысканно. И с размахом! Обед на тридцать персон накрывали, ужин – на пятьдесят. Один повар из Парижа был, другой из Италии. Так, незаметно для себя, имения с состоянием и проели.

Сам Диди на предков, проведших жизнь праздную и никчемную, не походил. Сызмальства его тянуло к книгам и учению, однако семейную страсть к утонченной пище он унаследовал, благо Клавдия Степановна многому научилась как у итальянца, так и у француза. Она же до поры до времени составляла меню. Но из-за разгоревшегося однажды конфликта (о нем чуть позже) стала обременять этим хозяйку.

– Ну и что, что приготовить? – командирским тоном повторила вопрос вредная служанка.

Сашенька поджала губу и назвала первое, что пришло на ум:

– Яйца пашот, телятина под брусничным соусом, а на десерт миндальный торт.

– Ежели пашота желаете, яйца надо наисвежайшие. Из-под куры. Где я их возьму? Пост, разносчики яиц не носят. На базар надобно, а некому!

Сашенька сосчитала до десяти, чтобы не взорваться. Так учил ее дядя…

Дядя! В миру был Андрей Игнатьевич Стрельцов, а ныне отец Мефодий. Вот кто поможет!

Зажав в пальцах карандаш, она победоносно прошлась по комнате, тихонько напевая любимую увертюру к «Травиате».

Поймав извозчика, Сашенька поехала на Большую Пушкарскую.

Знала, что застать дядю непросто, но готова была ждать, сколько придется. Кто, как не он, знал ответ на взволновавший ее вопрос!

Редки в России купеческие династии, большинство их во втором колене прерываются, лишь старообрядцы по суровости веры за семейное дело крепко держатся. Причина проста: основатели торговых домов, пройдя путь с низов, копейкой дорожат и ухарство свое в узде держат, зато их сыновья, с детства огражденные от лишений, тяжкий труд зарабатывания предпочитают более легкому – мотовству. Родительские капиталы кажутся бесконечными, науку коммерции постигают дети из-под палки, еще при жизни родителя успевают наделать долгов, а уж после его смерти быстро проматывают состояние.

Такая участь, без сомнения, постигла бы и Стрельцовых. Старший сын Игната Спиридоныча Андрей натуру имел творческую, к сидению за счетами и гроссбухом непригодную. Перепробовал многое: рисовал, учился в Университете на физическом, пописывал романы – все давалось ему легко, потому к каждому из занятий быстро остывал. Кроме одного: кутежа. С Андреем во главе дом Стрельцовых быстро бы загнулся. Однако отец Сашеньки, Илья Игнатьевич, вышел копией деда – хватким, оборотистым, цепким коммерсантом, только более образованным: с отличием закончил гимназию, а потом пять лет учился торговым премудростям в дружественных компаниях в Лондоне и Амстердаме. Потому дело перешло к нему, а старший брат Андрей получил лишь небольшую долю деньгами, которую тотчас пустил по ветру. Через пару лет он и вовсе опустился на самое дно, уже и не чаяли, что всплывет, но вдруг в один прекрасный день явился к брату трезвым и в монашеской рясе. Бывший нигилист и атеист, чудом выкарабкавшийся из запоя, дал зарок посвятить себя Богу.

Как всякий внезапно просветленный, за служение принялся рьяно. Ездил в Киево-Печерскую лавру к особо почитаемому старцу за благословением удалиться в скит и наложить на себя схиму. Старец оказался мудр и в подобном рвении отказал, повелев новоиспеченному Мефодию, как человеку образованному, поступить в Сергиевопосадскую семинарию и стать священником. После окончания семинарии определили Стрельцова в Петербургскую епархию, и вот уже десять лет служил он в церкви Апостола Матфея, что на Большой Пушкарской[12].

Исповедовал Мефодий строго, проповедовал часами, потому имел как почитателей, так и хулителей. Сам вызвался окормлять заключенных в Съезжем доме. Ходили слухи, что сила его веры и дар убеждения столь велики, что после беседы с ним даже закоренелые преступники сознаются в злодеяниях.

«Если Антипа Муравкина вразумил некий отец Мефодий, то это наверняка дядя Андрей!» – решила Сашенька.

Именно эта мысль вчера вечером посетила и Дмитрия Даниловича, он даже пытался намекнуть жене, но она из-за дурацкой петельки не услышала!

Сашеньке свезло. Отец Мефодий находился в церкви и тотчас вышел, когда Тарусова попросила диакона о встрече.

Родственных чувств не проявил, даже не улыбнулся. Строго вопросил:

– Давно исповедовалась?

Сашенька соврала, что в воскресенье. Хоть выросла она в глубоко верующей семье, критический склад ума заставил ее самостоятельно изучить Библию, в середине века наконец-то заново переведенную на русский. После прочтения возникли сомнения. Нет, не в существовании Бога, а в необходимости посредников между Ним и ею.

– Я, дядя Андрей, по делу. – Сашенька категорически отказывалась называть родственника батюшкой и церковным именем.

– Слушаю.

– Говорят, ты арестованных из Съезжего дома исповедуешь?

– Правду говорят.

– Там некий Антип Муравкин сидел…

– Знаком с ним.

– Скажи-ка по секрету: он убийца?

– В тюрьму невинные не попадают.

– Он исповедался?

Отец Мефодий прищурил глаза:

– Хочешь, чтобы ради любопытства твоего я обет нарушил? Тайну исповеди выболтал? – Отец Мефодий говорил гневно, в который раз укоряя себя, что сам же по молодости и заронил в племяннице семена сомнений. Теперь каждый прожитый день он умолял Господа простить ему этот грех и помочь Сашеньке обрести веру.

– Нет! Что ты! – смутилась княгиня. – Я… Я за благословением пришла. Диди присяжным поверенным стал, уже и первое дело назначено…

– Поздравляю, – оттаял Мефодий. Свершилось! После стольких-то лет служения племянница к нему, как к духовному лицу, обратилась! – Но за благословлением пусть сам явится. Заочно только отпеть могу. – священник улыбнулся.

– Обязательно явится! Ему в среду первого клиента защищать. Антипа Муравкина, кстати.

– Бог в помощь!

– Дядя Андрей, ты тоже помоги! Намекни мне, он ли убийца?

– Александра…

– А про исповедь ты молчи. Только кивни в знак согласия. Антип – убийца?

Мефодий усмехнулся:

– Не взрослеешь ты, Александра. Такая же, как в детстве. Что в голову взбрело, вынь да положь!

Священник замолчал. Сашенька терпеливо ждала. Скажет, никуда не денется, уж больно он ее любит.

– С Лешкой-то общаешься? – спросил неожиданно священник.

– Позавчера в гостях был…

– Поклон ему от меня. Жаль… Ладно! Скрывать, собственно, нечего. Муравкин твой – грешник нераскаявшийся. В убийстве не признавался.

– Так и знала. Жену он покрывает.

– Сие мне не ведомо. Но если мнение мое хочешь знать…

– Конечно!

– За десять лет я столько мазуриков перевидал, что в ад не поместятся. С первого взгляда определить могу, виновен или нет. Так вот… Не убивал твой Каин Авеля!

– Вот видишь…

– Жду Дмитрия за благословением, – оборвал племянницу Мефодий.

– А мы тебя в гости, – сказала Сашенька на прощание и вдруг призадумалась: – Ой! Не сходится! Полиция считает, что это ты Антипа вразумил. А оказывается…

– Когда Муравкин сознался?

– На следующий день после ареста…

– Помню то утро! Заходил я к нему. Всегда с новоприбывших обход начинаю. Руку мне поцеловал, да только тем и кончилась беседа… Посетитель к нему явился.

– Посетитель? – удивилась Сашенька.

– Да! Обычное дело – свидание. Антип извинился и ушел. А беседовали мы по душам на другой день.

– А кто? Кто посетитель?

– Я почем знаю? Родственник какой-то. Сват… А может, тесть…

У Сашеньки забилось сердце. Антип при задержании вину отрицал. Полиция рано или поздно отпустила бы его за недостатком улик. Но явился некто, после чего Антип признался.

Тесть, значит… Теперь все ясно!

– Жду в гости, – заторопилась княгиня.

Лавок Калина Фомич держал три: в Гостином, на Загородном и на 8-й линии Васильевского острова, но нигде Тарусова его не застала. В последней пояснили, что большую часть времени Осетров проводит в собственном доме на Большой Спасской[13], где расположен склад; оттуда же ведется оптовая торговля. Пришлось возвращаться на Петербургскую.

Добралась к вечеру, уже закрывались. Приказчик оглядел недоверчиво, однако пустил.

– Покажите сукно, – потребовала Сашенька.

– Мы, барыня, для оптовиков. Ежели мужу на костюм желаете, езжайте в Гостинку, еще успеете, – предупредил ее рябой приказчик.

– Но здесь же дешевле! – недовольно протянула Тарусова.

– Дешевле! От полста рулонов.

– От полста? Господи! Мне нужен отрез…

– В Гостинку или на Ваську…

– Вот еще! Позовите хозяина!

– Дамочка…

– Хозяина! – Сашенька топнула ногой.

Рябой переглянулся с другим приказчиком, молоденьким мальчиком чуть старше Евгения, и тот побежал на второй этаж по скрипучей лесенке.

– Чем обязан?

Голос сверху раздался густой, обволакивающий. С закрытыми глазами в его обладателя можно было влюбиться без памяти. Но, раскрыв, оставалось упасть в обморок от разочарования. Короткие ножки давно скривились от тяжести брюха, безо всякой шеи крепившегося к тыквообразной голове, некогда кучерявой. С годами волосы отступали и отступали под натиском лысины, пока, скатавшись в валик, не окопались последним бастионом на затылке.

– Хочу с вами познакомиться, Калина Фомич! – кокетливо помахала ручкой в замшевой перчатке Сашенька.

– Мы завсегда приятным знакомствам рады! С кем, простите, имею честь? – Купец сжал в большущей ладони протянутые пальцы и больно дернул к губам.

Ухмыляющаяся улыбочка, нагло скользнувшие по Сашеньке свинячьи глазки даже не пытались скрыть похотливый свой интерес.

– Мария Никитична Законник, титулярного советника вдова.

Осетров облизнул в предвкушении губы. Молоденькие вдовы – самое вкусное и безопасное на последствия лакомство.

– Отрезик желаете?

– А сами как думаете? – жеманно закусила губу Сашенька.

Калина Фомич смотрел уже с нескрываемым вожделением. Бабочка была сладенькая! Где надо – манкие пухлости, где потоньше положено – словно молодая осинка.

Удивительно, но Александре Ильиничне в ее тридцать пять, после троих-то детей, редко даже двадцать пять давали. «Маленькая собачка до старости щенок», – шутила она.

– Присядем, – еле сдерживая себя, предложил купец, указав на массивный обитый кожей диван.

– Я за отрезиком пришла, а этот, – Сашенька указала на рябого, – в Гостинку отсылает!

– Сейчас мы его самого пошлем. Прошка! – гаркнул Калина Фомич. – Ты это… Вместе с Гурием, того… На улицу. Пирожков купите, сбитня!

– В кухмистерской?

– В кухмистерской дорого. У Глебки. Как раз на углу стоит. Нате вот, – купец достал из кармана мелочь.

– Сию секунду!

– А вот спешить не надо! Покурите малость…

– Так уже вечер! Считаться пора! – запротестовал рябой приказчик.

– Че? – спросил хозяин столь угрожающе, что Сашенька заерзала на диване.

Похоже, она угодила в ловушку!

Рябой подтолкнул Гурия, и оба понуро прошли мимо Тарусовой к выходу. Когда захлопнулась дверь, Калина Фомич уточнил:

– Ну-с, дорогая! С чего начнем?

Надо было любой ценой тянуть время.

– С шампанского, – пролепетала Сашенька.

Отличная идея! Будет чем огреть похотливого купца, если начнет приставать!

Несмотря на вес, Калина Фомич легко взлетел по лесенке на второй этаж. И тут же покатился обратно.

– Я тебе щас дам шампанского! Я тебе всю бутылку знаешь куда засуну? Снова за старое! Опять сучку в дом приволок?! – Задыхаясь, за ним бежала толстая баба в мятой неопрятной сорочке. Ее лицо было бледным и мокрым, в руках женщина сжимала грязную половую тряпку, которой от души хлестала Осетрова.

– Это попу… копу… покупательница…

– Не ври! Ты ведь клялся! Башмаки лизал!

Спустившись на первый этаж, баба, столь же толстая, как ее муж, сперва перевела дух, а потом завизжала на Сашеньку:

– Вон отсюдава!

Княгиня вскочила:

– Я, пожалуй…

Калина Фомич даже в размерах уменьшился. Виновато шепнул:

– Супружница моя больна. Давно не в себе.

– Сейчас я устрою тебе «не в себе»! – передразнила его жена и еще раз огрела тряпкой.

– Так его, так его, маменька! – сверху появилось еще одно создание, с виду хоть и молодое, но формами мало уступавшее родительнице.

– Ух, ведьма! – погрозил молодухе кулаком Осетров и учтиво обратился к Сашеньке: – Ввиду такого недоразумения, предлагаю вам выбрать отрез в любой из моих лавок. – Он сунул ей в руку бумажку с адресами и тихо-тихо добавил: – Трактир «Дедушка» в начале Большого. На чистой половине.

Ожидала Сашенька недолго – даже чай не успели подать.

– Немезида моя! – прозвучал знакомый баритон.

Всю жизнь Калина Осетров карабкался вверх, не до учения было, лишь в последние годы стал по театрам-операм хаживать. Слов там красивых нахватался, но вот значение их уточнить не удосужился.

Тарусова решила сменить тактику. Недооценила она купца. Такие, как Осетров, флиртуют лишь минуту-другую, а затем тащат в постель, что в ее планы не входило. Потому сказала строго:

– Позвольте-ка представиться еще раз. Законник Мария…

– Марьюшка! – игриво погладил ее по ручке Калина Фомич.

– …Никитична! Репортер «Столичных новостей»!

– Че? – уставился на невиданное доселе явление купец.

– Ниче! Пишу по делу Муравкина.

– Ну-ну! – Многоопытный Осетров мигом понял, что не обломится, однако интерес к бабочке был столь велик, что на всякий случай присел. – И что ж мадам-репортер хочет?

– Узнать кой о чем. К примеру, присутствовали ли вы, Калина Фомич, при ссоре Сидора Муравкина с его братом Антипом на крестинах?

– А с какого переполоха я откровенничать должен? Конечно, ежели… – купец кивнул вверх, где располагались нумера. Раз мадамка что-то выпытать хочет, значит, есть резон поторговаться. Что-что, а это Калина Фомич умел.

– Спасибо! В другой раз…

– Тогда и сказ в другой раз… – Осетров медленно поднялся.

Однако купеческая дочь Александра Тарусова тоже умела торговаться. Встала с безразличным видом:

– Вряд ли свидимся. Процесс на следующей неделе. Заметку надо ко вторнику сдать. Я, честно признаться, на всякий случай заскочила. Вдруг что знаете?

– Я много что знаю, – загадочно усмехнулся Осетров. – Но без соответствующей оплаты не скажу.

– И не надо. Раз такой вы вредный, напишу, что гнилыми тканями торгуете…

– Засужу, – улыбнулся Осетров. – И тебя, и газетенку твою вшивую…

– Покамест судитесь – разоритесь! – пообещала Тарусова. – Лавки ваши стороной начнут обходить…

Купец в бешенстве стукнул по столу. Газета была влиятельной.

– Ладно! Спрашивай!

Сашенька присела и достала тетрадку:

– На крестинах у Антипа были?

– Да! Восприемником! Послал Господь куманька-убийцу! Что еще?

– При ссоре Муравкиных присутствовали?

– Нет! – Калина Фомич тоже опустился на стул. – Я раньше ушел!

– Когда Сидора последний раз видели?

– Наутро. Всю ночь, скотина, шлялся неизвестно где. Я осерчал, велел вещи собирать и уматывать. Надоел…

– И что Сидор?

– Вякнул. Я – в рыльник. Ну и все! Шмотки свои забрал и ушел.

– А Антипа? Его после крестин видели?

Калина Фомич вздохнул. Бабенка ему нравилась – не передать как. Чем же зацепить? Как уломать? Орешек, видать, крепкий, но именно такие его больше всего и распаляли.

– Давай выпьем шампанского – и все-все расскажу…

– Некогда! Я про Антипа спрашивала.

Калина Фомич снова вздохнул:

– Антипа видел на поминках. Когда голову нашли.

– А в тюрьму к нему не ходили? – наугад выпалила Сашенька.

Осетров не отвечал. Тарусова подняла глаза. Калина Фомич смотрел на нее совсем иначе, безо всякого мужского интереса. Так хищники смотрят на обреченную жертву. Несколько раз дернул щекой, потом, глядя в упор, тихо сказал:

– Нет!

Сашеньке стало не по себе, очень хотелось отвести глаза. Но она нашла мужество задать самый главный вопрос:

– А Маруся где? Не знаете?

Осетров побагровел.

– Так, девка! – сказал он с неприкрытой угрозой. – Будя, поговорили. И запомни: еще раз встречу – шею сверну.

И снова стукнул по столу.

У Сашеньки мурашки побежали взад-вперед по спине. Подхватив ридикюль, она рванула к выходу.

– Куда ездила? – Дмитрий Данилович вышел в прихожую встретить супругу.

– В Гостиный. Ткань тебе на новый фрак подыскивала.

– Пашота не будет. Яйца тухлые, – сообщила Клавдия Степановна, принимая шляпку и зонтик.

Сашенька пошла на кухню. Разбив в чашку два яйца, сбила венчиком гоголь-моголь. Половину выпила сама, второй угостила Диди.

– А я говорю, тухлые! – упорствовала старая карга.

– А я говорю, готовь из этих!

За внешней Сашенькиной мягкостью скрывался твердый и жесткий характер. Клавдия Степановна за семнадцать лет знакомства не раз в этом убеждалась, но удержаться от провокаций не могла, потому что не любила хозяйку. Не пара она Митеньке! Все его предки в гробах перевернулись, когда он на купчихе женился. И ладно бы денег от пуза поимел, а то, несчастный, вынужден служить, да не в гвардии, не в присутствии, а в газете! Разве занятие сие достойно Тарусовых?

Дмитрий Данилович не вмешивался, полагая, что жена и служанка разберутся без него.

Владимир Артурович запоздал, к его приходу все проголодались, а Клавдия Степановна извела хозяев сообщениями, что яйца пашот мало того что тухлые, так уже и холодные, а телятина от долгого ожидания на сковороде состарилась в говядину.

Главный редактор влиятельнейшей газеты со свойственной журналистской братии оригинальностью был одет в белые летние брюки, желтые штиблеты и алый жилет добротного английского сукна. Буйство красок довершала синяя, в горошек, бабочка. Диди он поздравил бутылкой коньяка, Сашеньке преподнес букет тюльпанов.

– Господи? Откуда тюльпаны в июле?

Владимир Артурович, сняв неизменное пенсне, с загадочной улыбкой склонился к ручке. Знал, что Тарусова любит тюльпаны, и выпросил специально для нее букет у знакомого садовода-экспериментатора. Тот в собственной оранжерее совершал невозможное. Зимой у него цвела сирень, к марту поспевал виноград, а в октябре появлялись подснежники.

Карьеру свою Владимир Артурович начинал бутербродником[14], всяких историй и баек знал массу, потому за столом, раскрыв рот, слушали только его. Даже Таня с Евгением, позабыв про распри, внимали прекрасному рассказчику. Девушка так увлеклась, что смела с тарелки все подчистую – обычно же ела только половину, оберегая фигуру.

Повеселил честную компанию и Володя. Покончив с третьим куском миндального торта (вот кому следовало бы соблюдать диету), неожиданно спросил:

– Владимир Артурович! Падших женщин подняли?

У главного редактора коньяк пошел не в то горло.

Дмитрий Данилович выпучил глаза. Детей он очень любил, но участие в воспитании ограничивал общением за ужином и поцелуями перед сном. Старших иногда экзаменовал, но не строго.

Таня с Женей прыснули, Сашенька пошла пятнами.

– Володя вашу вчерашнюю передовицу случайно прочел, – разъяснила казус гувернантка Наталья Ивановна. – И потом долго-долго меня пытал: кто такие эти падшие женщины? Я объяснила, что это тетеньки, которые упали и никак не могут встать.

– Шура! – грозно погрозил пальцем Диди.

– Да, дорогой!

– Чтобы больше…

Дмитрий Данилович окончить не успел. Младший сын перебил:

– Папа! Но ты ведь сам велел отстать и сунул газету!

Теперь смеялись все.

Разговор в гостиной, опять с сигарами, кофе и коньяком, показался Сашеньке скучным. Мужчины обсуждали модные теории неведомых ей Кейса, Вурста и Кнауса. Эти господа с упорством гимназистов, споривших о первичности курицы и яйца, дискутировали на страницах ведущих европейских изданий, что откуда вытекает: сознание из совокупности ощущений или наоборот. Сашенька лишь удивилась, что Диди за такой вот ерундой следит. Впрочем, муж ее был человеком разносторонним и, без сомнения, в любой области знаний стал бы профессором, если бы захотел.

Навострила ушки лишь пару раз.

Первый – когда коснулось вещей практических, в которых Диди не силен. На вопрос Владимира Артуровича, не собирается ли Тарусов прекратить сотрудничество с газетой, Диди ответил благополучно:

– Нет, конечно. Времени пока много.

Второй – когда Владимир Артурович со смехом рассказал, что в самый момент сегодняшней сдачи номера в печать явился молодой человек и спросил, служит ли в газете Мария Никитична Законник. Ответственный секретарь его выпроводил, объяснив, что Законник-то служит, только он мужчина.

В газетах, как и на кораблях, дам не жалуют. Плохая примета!

Глава четвертая

После завтрака Диди умчался по делам. Дома никогда не работал, жалуясь на шум-гам от детей, предпочитал или в Публичной библиотеке, или в редакциях.

Сашенька по вновь заведенной традиции записала в тетрадь события предыдущего дня, опустив лишь про скучных Кейса, Вурста и кого-то там еще. Закончив, перечитала с самого начала и подпрыгнула от радости! Если бы могла, поцеловала бы себя в обе щеки: «Ай да Сашка! Ай да умница!»

Идея пришла блестящая. Плохо, что требовала денег. Небольших, но даже таких не было.

Заработков Диди хватало на съем квартиры, еду, оплату гувернантки и Клавдии Степановны. До 1861 года ей и Филимонычу, естественно, не платили. Когда после отмены крепостного права Диди назначил им жалованье, они было возмутились, но потом свыклись.

Филимоныч внезапно скончался нынешней зимой. Умер легко, во сне. Сашенька, в который раз сопоставив доходы с расходами, решила не брать никого на его место: с печками и каминами управлялся Ильфат, полотеров можно нанимать раз в месяц за небольшие деньги, а без камердинера Диди уж как-нибудь обойдется.

Клаша поначалу решению хозяев обрадовалась: ей было бы тяжело видеть на месте Филимоныча чужого человека. Но с месяц назад завела вдруг неожиданный разговор. Мол, Диди – потомственный дворянин, а одевает себя сам, что непорядок. Камердинера надобно! Сашенька сразу почуяла неладное, но не оборвала, решила выяснить, куда ветер дует. А Клавдия Степановна простодушно сообщила, что у нее есть кандидат на такую работенку. Собственный сын Васютка!

Александра Ильинична обомлела. Беспутным Васютка был с детства, отбыл три срока в исправительных арестантских отделениях за кражи, причем в последний раз, два года назад, кроме кражи подозревался еще и в убийстве. Однако это обвинение следствие доказать не смогло.

Чужие дети растут быстро. Чужие тюремные сроки пролетают еще быстрее. Выяснилось, что Васютка уже освободился и с самого утра околачивается на кухне.

Оглядев скошенный лоб, глаза, полные водки, и рот с прореженными в драках зубами, Сашенька категорически отказала. Напрасно Диди уверял, что знает Васютку с детства, доверяет и любит почти как родного. Решающим в споре с мужем оказался, как ни странно, аргумент юридический. Княгиня напомнила мужу-профессору, что после арестантских рот Васютка не то что проживать в столице – приближаться к ней права не имеет. Дмитрий Данилович, хлопнув себя по лбу, со слезами на глазах отказал Клавдии Степановне.

Та тоже расплакалась. А на следующий день потребовала удвоить жалованье. Иначе, мол, к другим уйду. Момент выбрала удачно – Сашенька гуляла с детьми (у Натальи Ивановны случился выходной), и Дмитрий Данилович согласился, не посоветовавшись. Александра Ильинична, вернувшись, пристыдила Клавдию Степановну. Ведь знает, как им тяжело. Тоже мне, член семьи. Та огрызнулась, напомнив, что всю жизнь работала на Тарусовых бесплатно, пора, мол, и им долги отдавать.

Уволить зарвавшуюся служанку князь не согласился. А через пару дней у Клавдии Степановны разболелись ноги. Не иначе как Сашеньке в отместку! Расходы на провизию сразу возросли – у разносчиков, что продукты прямо в квартиры поставляют, цены дороже, чем на рынке.

Что ж, одно к одному. Уже ясно, что в августе собственными деньгами Тарусовым не обойтись – у старших детей учеба возобновится, из прошлогодней формы они выросли, надо новое покупать, Клашке удвоенный оклад обещан. Как ни крути, а придется просить у отца…

Внимательный читатель давно мучается вопросом: что случилось с приданым, которое в начале повествования прямо названо приличным?

А вот что.

Сватовством князя Тарусова Илья Игнатьевич Стрельцов был и доволен, и не очень. На одной чаше весов лежали титул и влюбленные глаза дочери. На другой – финансовая несостоятельность жениха и предварительный уговор с купцом Синевым. По рукам, правда, с ним не ударяли, по приданому сойтись не смогли, однако Илье Игнатьевичу давно мечталось объединить два торговых дома. Какая б сила вышла!

Развеял сомнения сам Дмитрий Данилович: очаровал будущего тестя с первых слов. Оказалось, что соответствует Сашеньке по всем статьям. Умен, энциклопедически образован, целеустремлен. А разговором про приданое и вовсе сразил! Заявил, что хочет зарабатывать на жизнь собственными трудами, а вот свалившиеся миллионы лишат его всякого стимула, да и развеются без толку, как сигарный дым. Сам Диди приумножать капитал не сумеет, к тому же обременен кучей обедневших родственников, которые всякими предлогами выманят у него деньги подчистую. И предложил Илье Игнатьевичу приданое запустить в оборот, а будущие доходы капитализировать. Они с Сашенькой мечтают завести множество детей, пять мальчиков и пять девочек, пускай богатство пойдет будущим невестам на приданое!

Так и поступили.

Однако стремительная карьера прервалась на взлете, а доходов газетчика семье было недостаточно. Вот почему Сашенька иногда наведывалась (тайком от Диди) к отцу за деньгами.

В контору ехать не захотела. Младший брат Николай вечно подтрунивал над подобными визитами:

– А! Наше сиятельство пожаловала! Что, опять за взносами в благотворительный фонд?

Или еще чище:

– Сестрица! Как я рад! Неужто поместное дворянство все-таки разорилось?

Шутил Николай беззлобно, по природной веселости молодого, делового, ни в чем не нуждавшегося человека, но Сашенька обижалась.

И решила на сей раз подловить отца по выходе с биржи. Илья Игнатьевич финансовые интересы имел колоссальные – тут тебе и торговля, и промышленность, и государственные подряды, импорт-экспорт, концессии, железные дороги и т. д. Часть капитала держал в акциях, потому на бирже бывал ежедневно ровно до половины первого.

Сашенька прибыла чуть раньше.

А на Петербург вдруг напала жара. Влажная, липкая, дурманящая голову предстоящей грозой.

Захотелось пить. Мимо шел с вечным бормотанием разносчик:

– Кому квасу? Кому пирожков с ливером?

Тарусова с удовольствием заказала стаканчик. Высокий русоволосый паренек ловко поймал монетку, артистически налил и, не расплескав ни капли, подал стаканчик в пролетку.

Тут на ступеньках показался отец. Сашенька, сделав несколько торопливых глотков, вернула посудину и поспешила навстречу.

На ходу выслушав новости (адвокатство Диди, встреча с дядей) и обсудив здоровье детей, Илья Игнатьевич смущенно улыбнулся и полез за бумажником:

– Сколько?

Сам предложил, зная, что дочь, хоть и пожаловала за деньгами, впрямую просить не станет.

– Сотню! – виновато произнесла Сашенька.

– Возьми-ка две! Я в прошлый раз не предложил и теперь мучаюсь, что внуки целое лето в городе торчали.

– Спасибо!

– И давай-ка договоримся: если через полгода адвокатство у нашего Диди не заладится, заставь…

Сашенька возмущенно посмотрела на родителя. Тот с нажимом повторил:

– Заставь! Я характер твой знаю. Если захочешь, такой подходец к благоверному найдешь, что до конца жизни будет считать, что сам решение принял. Он, помнится, про адвокатуру и слушать не хотел, а вот на тебе – пожалуйста. Итак! Если не заладится, заставь его ко мне на службу поступить. Самолюбие учту, сразу в совет директоров введу, акционер как-никак. – Сашенька намеревалась ответить, но Илья Игнатьевич жестом показал, что не закончил: – Не беспокойся! Не штаны зову протирать! Юридических проблем у нас, как зимой сугробов. Договоров уйма, а претензий и споров по ним еще больше. Хватит Дмитрию талант на газетки разменивать. Пора общему делу служить. Ну что? Договорились?

Саша неопределенно кивнула. Обняв и поцеловав троекратно, Илья Игнатьевич сел в немецкую карету, запряженную парой чистокровных ольденбургских упряжных лошадей.

Сашенька вздохнула. Ну не хочет Диди заниматься цивилистикой![15] Почему отец этого не понимает?

Поликсена Георгиевна только-только расправилась с обедом. Обрадовавшись, пригласила Сашеньку почаевничать. Уже и не ждала! Скрепя сердце намеревалась сдать квартирку углами или даже койками. Ой, как это муторно!

Но радости не показала, стала, по обыкновению, напирать:

– Всем отказывала, всем! Письмоводитель Суярко на коленях умолял! – На самом деле несчастный бежал сломя голову, у него в вонючей комнате сразу приступ астмы начался. – Именно вас ждала! Ну что, по рукам?

Ох, не зря Сашенька с деньгами пожаловала. Домовладелица – баба прожженная, если ручку не позолотить, нужного не скажет.

Хитроумный план был придуман утром. Но ради приличий (опять же, для экономии средств) надо было поторговаться. Сашеньке это искусство досталось по наследству:

– По рукам-то по рукам. Но…

– Что «но»? За сущие ведь копейки… И паспорт не требую! – Подмигнув, домовладелица залпом опрокинула в себя чашку чая, словно и не кипяток это, а бокал вина.

– Но ведь Муравкины вам до конца года заплатили!

– Ну и что? Я вам их контракт покажу. Черным по белому…

«Фиолетовым по пожелтевшему, – подумала Сашенька, – ну да не в том суть». Юридически домовладелица была права. В случае досрочного расторжения контракта по инициативе нанимателя деньги ему не возвращались.

– Теперь ваша душенька спокойна?

– Да! – Сашенька сделала глоток восхитительного кожаного[16] чая.

– Слава богу!

– Хотя нет…

– Да что ж такое, голуба моя?

– Дорого!

«Если от убытков не отвертеться, уменьши их насколько возможно!» – с таким девизом вели свои дела Сашенькины батюшка и дедушка.

– С ума сошли? За такие деньги в иной гостинице нумер на ночь не снять! А у меня сразу тридцать ночей! А в октябре и декабре тридцать одна! По рукам?

– Если половину уступите… – Сашенька спокойно потягивала чаек.

Поликсена Георгиевна задумалась, потом, махнув рукой, сделала встречное предложение:

– Ладно! Спущу до семи, но плату спрошу за полгода вперед!

Сорок два рубля? Ну уж нет! Таких денег задумка не стоила.

– Ни вашим ни нашим! – встала Сашенька. – Сойдемся на восьми, но плачу пока за месяц.

– Ваша взяла! – Живолупова решилась.

Эх, недодумалась Сашенька разменять полученные «катеньки». Глаза у Поликсены Георгиевны от сотенной огнем вспыхнули. Снова предложила оплатить за полгода вперед, пусть даже по шесть. Тарусова вежливо отказала.

Мысленно пообещав себе, что несговорчивая княгиня у ней еще попляшет, Живолупова надолго пропала в соседней комнате (заработанное прятала столь далеко, что, случись пожар, неминуемо бы сгорело), а сдачу принесла чем попало. Мятые пятерки, досрочные купоны[17], кучка меди, кучка серебра.

Вручила ключ и крикнула Кутузова, чтобы проводил.

Отпустив дворника, Сашенька приступила к исполнению плана. Осторожно выскользнула из квартиры, дошла до извозчика, которому приказала дожидаться за углом, и достала из экипажа завернутое в тонкую бумагу старое свое барежевое платье[18]. Обратной дорогой оглянулась – Резная казалась пустынной, лишь где-то в ее окончании дожидался седоков еще один извозчик да прохаживался взад-вперед уличный разносчик. Вот глупец, кому он здесь пирожки свои продаст? Глухомань!

Открыв скрипучий шкап, Александра Ильинична засунула платье в самый дальний угол самой верхней полки и пошла за дворником.

Кутузов осмотрел «находку» единственным глазом, на вопрос, не Марусино ли, чистосердечно признался:

– Мы теток не разглядываем. Старые ужо!

Сашенька радостно приказала звать хозяйку.

– Нет! Не Марусино! – заявила та, явившись через полчаса спросонья и весьма недовольной. Только-только прилегла, и на тебе. – Она же из деревни. Откуда там бареж?

– А в чем ходит? – лениво задала интересовавший вопрос Сашенька.

– Вы ж ее видели…

– Нет! Так, не отыскала….

– А откуда про деньги за полгода знаете?

– От Климента Сильвестровича.

– Вот старый понос!

– Так точно не ее?

Тарусова прикинула найденную одежонку на себя, и Живолупова наконец рассмотрела платье. А ведь неплохое! Бареж, конечно, таперича не так дорог, как прежде, из отходов его наловчились ткать, но пятерку старьевщик точно отвалит. Одно плохо – будто на княгиню пошито! Как бы половчее забрать?

– Точно не Марусино! Клянусь! Маруся – голытьба! Сорочка да сарафан.

– Сарафан… – протянула Сашенька. – У моей горничной сарафан пять рублей.

– То, верно, набивной, а у Маруси из китайки[19], стираный-перестираный.

Ага! Раз из китайки, значит, синий.

– А сорочка какая? – Сашенька, приложив платье и так и сяк, крутилась перед треснувшим в двух местах (потому и висевшим у Муравкиных) зеркалом.

От страха, что упустит выгоду, Живолупова утратила способность соображать. Иначе бы задумалась, на кой черт новой жиличке описание Марусиной одежды.

– И сорочка такая же! Наверно, еще ейная бабка в ней хаживала! Пожелтела и до дыр истончилась…

– Вышитая?

– Какое там!

– Нет, платье мне велико, – задумчиво произнесла Сашенька.

– Велико, велико! Позвольте на себя прикину, – обрадовалась чужой глупости Поликсена Георгиевна.

– А платочек какой носит?

– Синий в горошек! – Живолупова вцепилась в платье обеими руками, словно оголодавшая пантера, и сказала даже больше, чем Сашенька ожидала: – А из-под него коса торчит. В канат толщиной!

– А правду говорят, что Маруся на меня похожа?

– Похожа! Только помоложе! – брякнула, не подумавши, Живолупова.

– Что-что? Вы старухой меня обозвали? – делано возмутилась Сашенька. – Ну-ка отдавайте платье! Я его нашла!

– В моей квартире!

– Но, однако, платье-то не ваше! Жилички прежней…

– Да! Да! Я даже вспомнила какой! Как на себя прикинула, тут меня и осенило. Платье дочки коллежского регистратора Копытцова. До Маруси здесь снимали…

– Так надобно отдать!

– Не беспокойтесь! Я сама! Знаю, куда переехали…

– Если вас не затруднит…

– Что вы! – улыбнулась облегченно Живолупова, пятясь к двери. – Что вы!

С Петербургской Сашенька поехала на Сенную, где множество лавочек торговали поношенной одеждой. В одной из них и купила сарафан с сорочкой, а в соседней парикмахерской накладная коса нашлась.

По выходе Тарусовой внезапно овладела тревога, необъяснимая и волнительная. Может, с Диди что? А вдруг с детьми?

Она постояла, подышала густым, терпким от цветущих филаделфусов, по ошибке именуемых жасминами за схожесть аромата, июльским воздухом. Тревога не отпускала. Она даже чувствовала, где та находится – сзади, за спиной. Оглянулась. Обыкновенные прохожие спешили по обыкновенным делам: кухарки, прачки, чиновники, офицеры, всякий торговый люд – разносчики, приказчики, лавочные сидельцы. Какой-то поручик, заприметив красавицу, пугливо озирающуюся по сторонам, предложил сопроводить. Сашенька вежливо отказала. Поручик понимающе подмигнул и исчез.

Так прошло пять, а может, десять минут, пока Сашенька не опомнилась. Что же это! У нее еще куча дел, а она тут тревогу лелеет!

Сашенька отыскала извозчика и приказала ехать на 5-ю линию. Надо было пригласить Алексея на ужин, заодно и про четырехпалый скелет разузнать.

Прыжов встретил ее с настороженным удивлением:

– За десять лет, что служу этому моргу, ты не посетила меня ни разу. И – здрасьте! Не было гроша, да вдруг алтын! За каких-то три дня второй визит.

– Я просто не знала, что у тебя так уютно, – попробовала отшутиться Сашенька.

Вела она себя, конечно, двусмысленно. Но все ради любимого мужа. Если окажется вдруг, что всплывший вчера скелет при жизни служил приказчиком у Осетрова и откликался на странную кличку Фо, то у Антипа Муравкина появится отличный шанс выйти на свободу. А у Диди – прославиться на всю империю. Вот будет фурор! Вот выйдет скандал! «Купец второй гильдии обезглавил собственных приказчиков!» Присяжный поверенный Тарусов тут же станет знаменит. Еще бы – предъявить в судебном процессе истинного преступника взамен обвиняемого. Такого еще не случалось!

– Сашич! Только честно! У меня есть шанс? – Прыжов таки решился на разговор, который каждый вечер проговаривал вслух, но при встречах откладывал этак лет пятнадцать.

Они называли друг друга в детстве Сашич и Лешич.

«Эх, Лешич, Лешич! Как же сказать, чтоб не обидеть?» Сашенька вздохнула:

– Лешич! Если бы у меня, как у индусов, было много-много жизней, одну из них, клянусь, посвятила бы тебе. Но, увы, в этой «я другому отдана и буду век ему верна». А ты – самый дорогой, самый близкий и единственный друг. И только ты можешь мне помочь…

Лешич помрачнел. Чтобы его отчаяние не выдали глаза, повернулся спиной:

– Рассказывай!

К концу монолога (княгиня пересказала разговоры с Осетровым и околоточным Челышковым) пришел в ярость:

– Сашич! Ты хоть понимаешь, во что ввязалась?

Тарусова пожала плечами. Расследование пока что представлялось ей веселой лихой игрой, этакими казаками-разбойниками. Что в нем опасного?

– Лешич, не преувеличивай…

– Сашич! Милая, дорогая… – Прыжов запнулся, а потом-таки прибавил: – Любимая! Если ты права и убивал Осетров…

– Вот! Ты тоже догадался, хоть я и не говорила…

– Если убийца Осетров, то следующей его жертвой станешь ты!

Сашеньке вспомнился отвратительный Калина Фомич, его тупые, как у крокодила в зоосаде, глаза. Глаза убийцы!

«А ведь Лешич прав», – подумала Тарусова, и тревога ее, начавшаяся с час назад, сменилась страхом.

Прыжов, почувствовав, что Сашеньку его слова задели, продолжил напор:

– Ты хоть о детях подумай! Как они без тебя? А Диди?

Его зря припомнил! Как раз ради Диди расследование и затеяла. И сразу охвативший было страх показался ей недостойной слабостью. Сашенька решительно встала:

– Я не боюсь! – И подсластила пилюлю Прыжову: – Ведь у меня есть рыцарь, который выручит из любой беды!

Глаза Прыжова увлажнились. В глубине души он считал, что Сашич в свое время совершила ошибку. Ведь он, верный Лешич, любит ее во сто крат больше! Тоже вскочив, протянул руки. Она вложила в них свои ладошки и обреченно закрыла глаза, понимая, что сейчас ее поцелуют.

Чего только не сделаешь ради любимого мужа!

Но Лешич не решился. Только прошептал:

– Я тебя люблю…

Сашенька тоже шепотом ответила:

– Я знаю… Помоги!

– Готов на все!

И, отпустив руки любимой, тут же перешел к делу, откинув простыню с одного из мраморных столиков. Сашенька увидела груду костей без черепа.

– Голова отсутствует по той же причине, что и у Муравкина. Отрублена топором по тому же самому четвертому позвонку!

– Ура! – воскликнула Сашенька.

Жаль, чепчики нынче не в моде. Их давно сменили шляпы с бантами, а то, ей-богу, бросила бы в воздух!

– Не кричи. Здесь морг, – урезонил ее Лешич. – Надо немедленно ехать к Крутилину.

– Э-э!.. Зачем?

– Сашич, если ты права, то Осетрова надо задержать.

– Лешич! Я тебя очень прошу, не надо!

– Но я обязан сообщить в сыскное.

– Сообщить! А вовсе не ездить. Напиши докладную, или как она там называется? Сегодня у нас суббота[20], в понедельник праздник, тезоименитство императрицы, значит, отправишь ты ее во вторник, а Крутилин прочтет в среду, как раз к тому моменту, когда Диди на суде разоблачит Осетрова.

– Сашич!

– Лешенька! Миленький! Если ты поедешь к Крутилину, все лавры достанутся ему. А надо, чтоб Диди. Очень надо!

У Тарусовой выступили слезы, она отвернулась.

Сашенькиных слез Лешич больше двадцати секунд не выдерживал. Начинал мириться.

«Восемь, девять», – отсчитывала княгиня.

На двенадцатой ее обхватили за плечи:

– Сашич! Сашуленька!

– Что? – спросила она, улыбаясь (все одно не видит), но на всякий случай продолжая всхлипывать.

– Сделаю, как просишь, – промямлил Лешка. – Но ты должна обещать…

Тарусова развернулась. Условий не любила, но в такой ситуации готова была из любопытства выслушать.

– …что больше в расследование не полезешь!

– Как скажешь, – кротко сказала она, встала на цыпочки и поцеловала в щечку. – А ты сегодня расскажешь Диди про Пашку. Заодно и поужинаем вместе.

– Хорошо. Спасибо. Но постой! Откуда я про Пашку знаю? Как я это объясню Диди?

– Лешич! Лешич! Ты ведь такой умный! Придумай сам!

– Клянешься сидеть дома?

– Клянусь!

Сашенька смотрела самым своим невинным взором. Прыжов догадывался, что она лукавит, знал, что, если любимая взяла быка за рога, оторвать ее от них невозможно, но перечить ей не умел.

– Пирожки! Пирожки с ливером!

Сашенька почувствовала, что проголодалась. Кивнув поджидавшему извозчику, что на секунду, только лакомство купит, двинулась к разносчику. Рассчитываясь, подняла глаза…

Утром! Сегодняшним утром она видела этого юношу с тонким лицом и длинными русыми волосами.

– Кваску не желаете, барыня? – учтиво спросил он.

Страх, оказывается, не испарился. Он дал маленькую передышку, чтобы изготовиться к решающему прыжку. Сердце Тарусовой заколотилось с неслыханной доселе скоростью.

Он! Он наливал на Стрелке[21] квас. Орлиный нос, уши чуть оттопырены, зубы белые как мел, узкое лицо.

Вероятно, и около дома Живолуповой он прохаживался – Сашенька вспомнила долговязую фигуру в конце улочки. Очень похож! И на Сенной, да, именно этот хрипловатый голос так разволновал ее. Но разум тогда не смог вычислить причину волнений…

Прав, ох и прав Лешич! Не в женское она ввязалась дело.

Юноша смотрел на Тарусову безразлично, будто видел в первый раз. Но Сашенька не могла отвести глаз, и паренек, не выдержав, через пару секунд смутился и покраснел.

«Дура! Выдала себя! – мысленно выругалась Тарусова. – Что ж, карты сброшены. Придется идти в наступление. Иначе решит, что боюсь. А я ведь и вправду боюсь!»

Но голос не дрогнул, после первых слов успокоилось и сердце.

– Зачем ты за мной следишь?

– Я… – Юноша испугался не меньше.

– На Стрелке квас у тебя пила!

Паренек кивнул.

– Кто приказал следить?

– Э… – Юноша запнулся.

– Осетров? – строго спросила Тарусова.

– Ага! – с облегчением кивнул тот в ответ.

– Не говори, что в морг ездила! На вот…

Она сунула юноше серебряный рубль. Тот поклонился.

– И про Живолупову не говори!

– Как скажете!

– Звать тебя как?

– Глебка!

– Завтра тоже будешь следить?

Юноша улыбнулся:

– Как прикажут!

Дома ее ожидал бедлам. Пол в прихожей был залит водой, будто после пожара. Танечка и Евгений выбежали мокрые, но счастливые. Наперебой рассказали страшную историю:

– С час назад в Таврическом саду у Тани подвернулась нога…

– Представляешь, мамочка, на мосту через пруд…

Сашенька сразу же поняла, что нога подвернулась не случайно, а в соответствии с планом, который шкодливые подростки обсуждали день назад.

– Танька… – попытался перебить сестру Евгений.

– Не танькайся, – обиделась она. – Иначе стану женькаться…

– Прекратить! – прикрикнула Александра Ильинична.

– Татьяна, – продолжил Евгений, – чтоб равновесие не потерять, оперлась…

Сашенька, подозрительно прищурясь, перебила:

– На Наталью Ивановну?

– Да! Откуда знаете, маменька?

– От верблюда! И вы вместе полетели в воду?

– Да, – неохотно, уже отводя глаза, подтвердили дети.

– Женя Наталью Ивановну вытаскивал. Не ошиблась?

– Подслушивать нехорошо! – разозлилась Татьяна и ринулась к себе в комнату.

– Куда? – крикнула вдогонку мать.

– Переодеваться! – бросила дочь через плечо.

– Тогда рассказывай ты. Кто же нашу строптивицу извлек? – повернулась Сашенька к виновато потупившемуся Евгению. – Подозреваю, что и по ее душу кавалер нашелся!

– Да! – резко ответил сын. – Зовут Юрием Кондратовым. Мерзкий и гнусный тип!

– Твой соперник по Наталье Ивановне и мечта Танькиных грез? – догадалась Сашенька.

– Вы тоже не танькайтесь, маменька! – Хитрая дочь ушла недалеко: подслушивала за дверью.

– А ну марш переодеваться! – вконец разозлилась Тарусова.

Диди, узнавший про купание до Сашенькиного прихода, успел дать согласие на приглашение Таниного спасителя в гости. Сашенька рявкнула на мужа (что случилось второй или третий раз за совместную жизнь) и отправилась к Наталье Ивановне.

Выяснилось, что пару недель назад к ним на прогулке подсел молодой красавчик, упоминавшийся уже Юрий Петрович Кондратов. Студент, но не из бедных, обходительный, вежливый, смотрел томно, говорил цветисто, в общем, за первое общение подчистую деморализовал обеих барышень – Наталью Ивановну и Татьяну Дмитриевну.

К чести обольстителя, никаких авансов малолетней наследнице стрельцовских капиталов Кондратов не делал, чем, видимо, еще более распалил ее романтическое сердце.

Внимание свое ухажер сосредоточил на более зрелой из прелестниц и быстро достиг серьезных результатов. В отгульный день они с Натальей Ивановной ездили в Павловск слушать музыку, а потом молодой человек был зван на ужин к престарелой матушке гувернантки, которой тоже очень понравился. Со дня на день ожидалось предложение, но сегодняшний казус, девушка понимает, ставит крест на ее желании заработать к свадьбе денег. Потому что Евгений, вытащив Наталью Ивановну из воды, самым наглым образом пытался оказать первую помощь, а когда та с силой толкнула наглого подопечного, упал на колени и признался в любви.

Господин же Кондратов был напуган состоянием Татьяны, которая никак не желала приходить в себя, и свистнул в свисток, случайно оказавшийся у него в жилете.

Подоспевший городовой поймал извозчика и отправил промокших отроков с гувернанткой по указанному ими адресу.

– Вы меня уволите? – обреченно поинтересовалась Наталья Ивановна.

– Вас-то за что? Это моих детей следует уволить.

В наказание старших не допустили к ужину, кроме того, на завтра обоих лишили прогулки и заставили повторять курс нелюбимой ботаники. Сашенька лично пообещала их проэкзаменовать, причем с пристрастием.

– Однако! – поразился Диди рассказу Лешича. – Я намеревался переквалифицировать обвинение на «убийство по запальчивости». А теперь… Надо посмотреть в бумаги, вызван ли Осетров в качестве свидетеля. Если это не сделал товарищ прокурора[22], придется самому…

– Дмитрий Данилович…

– Лешич! – Князь перенял от жены шутливое обращение. – Давай по-простому. Как-никак кумовья. Ты давно член нашей семьи. Давай на «ты» и безо всяких Даниловичей.

Прыжов покраснел:

– Дмитрий…

– Диди, – поправила его довольная Сашенька.

– Диди! Осмелюсь дать совет. Выясни, на какой руке у этого Пашки Фо не было пальца. Мои источники, – тут Лешич посмотрел лукаво на Сашеньку, – не могут этого припомнить.

– Обязательно! – пообещал Диди.

Глава пятая

Спала Сашенька плохо – ворочалась, прикидывала так и сяк. А что, если все-таки прав Диди: Сидора убила Маруся, а Антип взял вину на себя? Незамысловатая версия и в суде не выигрышная, зато житейски правдоподобная! История с Пашкой Фо, конечно же, эффектна, но чересчур фантастична, к тому же зиждется исключительно на догадках. Фактов-то никаких!

Хотя как – никаких? А слежка?

Покрутившись еще с полчаса, Сашенька пришла к заключению, что сама же и спровоцировала Осетрова, весьма опрометчиво пригрозив разорить Калину Фомича. Вот он и рассвирепел! От трактира отправил за ней следом разносчика – разузнать, где живет, а затем его же послал в редакцию, в которой выяснилось, что Законник вовсе не женщина.

Господи! Какая же она неумь! Хорошо хоть, что Осетров в полицию не обратился с жалобой.

Впрочем, нет, не хорошо, а странно. Законопослушный гражданин поступил бы именно так. А Калина Фомич следующим днем приказал Глебке продолжить слежку. Интересно, а сегодня «хвост» за ней будет?

Сашенька отодвинула штору и выглянула на улицу. Несмотря на ранний час, по Сергеевской[23] с лотком и квасником[24] прогуливался Глебка.

Нет, вторую версию отметать пока нельзя! И Сидор, и Пашка Фо служили у Осетрова. А вдруг Калина Фомич смертью наказывает подчиненных за ослушание?

Сашенька на цыпочках прошла из спальни в свою комнату, открыла заветную тетрадь, перечитала разговор с Осетровым. Так-так! Разгневался Калина Фомич в тот самый момент, когда спросила про Марусю!

Есть о чем призадуматься. Обе версии уперлись в одно неизвестно куда исчезнувшее лицо, Марусю Муравкину! Как же ее отыскать?

Как-как? О ее местонахождении должен знать законный муж – Антип! А способ выудить у него информацию Тарусова придумала еще вчера.

Однако планам чуть не помешал календарь. Предшествующие дни были переполнены событиями, потому пролетели незаметно, и воскресенье застало Сашеньку врасплох.

За завтраком она привычно поинтересовалась у Диди, во сколько его ждать, на что муж, улыбнувшись, сообщил, что никуда не собирается, потому что сегодня выходной.

Княгиня чуть не выронила чашку с кипятком. Завтра тезоименитство императрицы, тоже выходной. Неужели гениальный план придется отложить до вторника?

Но ведь в среду суд! Как быть?

Сашенька попробовала выпроводить супруга, напомнив, что тот собирался разузнать, на какой из рук Пашки Фо не хватало пальца, но муж рассеянно ответил, что покамест раздумывает, как бы потоньше, не привлекая ненужного внимания, это сделать.

«Выручила», так сказать, Клавдия Степановна.

Диди еще третьего дня заказал ей малосольные огурцы и, не обнаружив их к яичнице на завтрак, поинтересовался, подаст ли к борщу на обед.

– Не делала, – ворчливо ответила домоправительница. – Не из чего!

– Как это не из чего? – удивилась Сашенька. – Вчера ты ведро огурцов купила!

– И все без пупырышков!

– Ну и что?

– Кто ж их солит? – укорила хозяйку Клаша. – Они безо всякого хруста выйдут! Для засола пупырышки нужны! Я говорила, я предупреждала, на рынке надобно брать…

– Мамочка! Клашенька! А нельзя пупырышков отдельно купить? – попытался предотвратить неминуемую ссору Володя. – У Ильфата клей есть здоровский, чего им скрепишь, лошадьми не растащить!

За столом прыснули. Только Татьяна, дувшаяся со вчерашнего вечера на весь мир, продолжала с недовольной миной размазывать варенье по манной каше.

– Увы, пупырышки сами по себе не продаются, – объяснила Александра Ильинична сыну и, не скрывая радости, объявила мужу: – Извини, дорогой, придется тебя покинуть. Поеду на рынок за огурцами.

– Сашенька, ты с ума сошла? – ужаснулся Диди.

– Вовсе нет. Если мне не разрешают уволить служанку, которая не желает работать, мне остается только одно – выполнять работу за нее.

– Сами виноваты! – огрызнулась Клавдия Степановна. – Взяли бы Васютку, жили бы, как прежде, у Христа за пазухой! Он бы и на рынок ходил…

– Дорогая, я подумал, – поддакнул ей Дмитрий Данилович. – Васютка ведь искупил свою вину!

– Что? – не веря ушам, переспросила Сашенька.

– Умоляю! – Клаша, не жалея больных коленок, кинулась на паркет. – Всеми угодниками заклинаю! Святыми отцами-матерями!

Скандал был неизбежен, и Наталья Ивановна предпочла увести подопечных:

– Дети! Все позавтракали?

– Не все! – возразил вечно голодный Володя, но Евгений что-то шепнул младшему брату на ухо, и тот в ужасе бросил ложку и побежал вприпрыжку прочь.

– Матушка! Александра Ильинична! Свята ваша душа! – продолжала верещать Клаша. – От прибавки откажусь! Втрое работать стану – только возьмите! Васютка на моих глазах должен быть. Иначе опять ограбит кого или убьет!

– А если он здесь, в этой квартире убьет? – взвилась Сашенька. – Скажем, тьфу-тьфу-тьфу, меня? Или ты только об этом и мечтаешь?

– Шура! Не говори глупостей! – попытался осадить супругу Диди. И очень зря!

– Кто глупости говорит? Я? – Сашеньке было не остановиться. Она грохнула об пол чашку императорского фарфора и выскочила из столовой, хлопнув дверью так, что аж мел с потолка посыпался.

В крестьянское Тарусова переоделась прямо в спальне, хотя первоначально собиралась делать это тайно, в соседнем с домом трактире. Очень уж захотелось уязвить Диди! Ишь, каков! Под Клашкину дудку вздумал плясать!

Нарочно прошлась мимо кабинета мужа.

Князь, увидав супругу, снял с носа очки, протер, потом снова нацепил.

– Что смотришь? – изображая непонимание, поинтересовалась Сашенька. – У меня хвост вырос? Или нос отвалился?

Князь не нашелся с ответом.

Клавдия Степановна до того охаживала его целую неделю: плакала на плече, стояла на коленях, в результате чего он пообещал еще раз подумать над будущим Васютки. Но служанка неожиданно завела разговор сама, да так не к месту, столь неловко! Сперва раззадорила пупырышками, а потом…

Такой грандиозный скандал, с хлопаньем дверьми и битьем чашек, произошел у Тарусовых в первый раз. Но, судя по всему, не в последний. Приятели постарше предупреждали Дмитрия Даниловича: семейное счастье недолговечно. Женщины – точно вино: пока молоды, кружат голову; в зрелости их пьянящая сладость сменяется изысканной терпкостью, которую чуть позже безжалостная старость неминуемо превратит в кислый уксус, способный лишь обжигать и ранить.

Неужели Сашеньку тронул тлен? Так скоро?

– Или крестьянское мне не к лицу? – продолжила издевку княгиня.

– Да нет. Напротив, – усмехнулся Тарусов. – «Во всех ты, душечка, нарядах хороша!»

– Что с Пушкина на русский переводится как: «Подлецу все к лицу»?

– Господи! Это невыносимо! – Диди схватился за голову. – Словно ты с цепи сорвалась! Какая муха тебя укусила? Что за маскарад?

Князь выпрыгнул из кресла и направился к супруге.

– Ты разве не слышал? – невозмутимо объяснила Сашенька. – Иду на рынок за пупырышками!

– Боже мой! Сашенька! Будь разумней! Согласись наконец с нами… Тьфу! Со мной, конечно же! Нам нужен слуга. Я вынужден сам подавать себе одежду…

– Ах, как же это тяжело!

Диди сжал кулаки, чтобы не вспылить, не наговорить обидного, и постарался продолжить как ни в чем не бывало:

– Я серьезно говорю! Ну сама представь – за те же деньги в два раза больше слуг! Ты ведь купеческая дочь, выгоды считать умеешь!

Дмитрий Данилович не собирался попрекать жену происхождением. Просто к слову пришлось. Но как раз это слово и оказалось той каплей, что переполнила чашу.

– Вот именно! – вскричала Сашенька. – За деньги, что платим Клашке, можно нанять двоих… троих нормальных слуг! Которые будут пахать как лошади!

– А разве Клаша не пашет? Она на нас здоровье свое угробила!

– А знает ли ваше сиятельство, – купеческим происхождением Дмитрий Данилович Сашеньку задел. Ух, задел! Тема была болезненной, родственники мужа относились к ней свысока, иначе как мезальянсом их брак не называли, – как поступают с загнанными клячами? А? Их волокут на живодерню!

– Шура, бога ради, прекрати! Прекрати испытывать мое терпение! В тебе нет ни капли жалости к несчастной женщине!

– Зато из тебя жалость хоть выжимай!

– Ты переходишь границы…

– Уже перешла! Выбирай: или я – или она!

– Что?

– Что слышал. Или ты немедленно выгонишь Клашку, или уйду я!

Диди захлопал глазами. Происходило что-то невероятное. Бунт на корабле! Сашенька никогда, никогда ему не перечила, даже если по запальчивости или навеселе он молол вздор. Всегда мягко соглашалась: «Да, дорогой. Конечно, дорогой».

– Дорогая!

– Да, дорогой.

Знакомая фраза прозвучала вовсе не умиротворяюще. В ней был вызов, подтрунивание, завуалированное оскорбление, черт возьми!

– Шура, нельзя так ставить вопрос! Все равно что спросить, какую из рук отсечь!

– Прости, дорогой, но придется тебе стать калекой.

Дмитрий Данилович почувствовал, что криком и угрозами он ничего он добьется. Потому тон сбросил, сказал ласково, почти подлизываясь:

– Сашенька! Ну не надо…

Бесполезно! Жена только больше взбесилась и затопала ногами:

– Мне надоело быть рабыней собственной служанки!

– Любимая! Успокойся! – Диди обнял супругу за плечи и подвел к черному кожаному, невероятно уютному и мягкому дивану, на котором обожал размышлять лежа. – Давай присядем, вместе поищем компромисс. Вопрос с Васюткой, так и быть, пока снимем с повестки…

– Что значит пока? – резко ответила Сашенька. – Ты хочешь, чтобы он наших детей зарезал?

– Единственная моя, выслушай! И постарайся понять! Я должен, я просто обязан ему помочь. Васютка – жертва крепостного права, жестокого произвола моего отца. Папенька проиграл его в карты…

– Потому что Васютка крал у него деньги…

– Ничем не подкрепленное обвинение! Мы должны…

– Мы никому ничего не должны! – сказала, как отрезала, Сашенька. – За собственные деньги я желаю иметь исполнительную кухарку, вежливую горничную и честного камердинера. А не отпетого каторжника вкупе с его бесстыжей матерью…

– Саша! Как у тебя только язык поворачивается? Клаша вырастила меня, наших детей…

– Мы скажем ей спасибо…

– Я не способен выгнать старую больную женщину на улицу!

– Ладно, так и быть, оплатим ей ночлежку. Только чтоб я ее здесь больше не видела.

– Нет! Постой! Давай так. – Дмитрий Данилович отметил, что пыл у супруги ослабевает, и решился предложить временный вариант, который, как известно, потому и временный, что до скончания времен. – Как только я начну прилично зарабатывать, я назначу ей пенсию, и вот тогда…

– А когда ты начнешь зарабатывать?

Диди пожал плечами.

– Но хотя бы примерно?

Не чуя подвоха, Тарусов вдобавок развел руками:

– Ну не знаю…

Сашенька снова поднялась:

– А хочешь прямо с понедельника?

– Как это?

– Отцу требуется юрист…

– А я тут при чем?

– Ты доктор права!

– Шура! Шура! – У князя затряслись руки. – Я… Я не желаю подачек!

– Какие подачки? В конторе работать надо!

– А я разве не работаю? – Диди тоже вскочил.

– Работаешь! Но не зарабатываешь! Во всяком случае, столько, чтобы содержать еще и Клашку с Васюткой!

– Послушай! Я пытаюсь найти компромисс…

– За счет меня!

– Но я… я никак не могу… У меня дело назначено!

– Так делай его, хватит диваны просиживать. Бери ноги в руки и отправляйся на Петербургскую!

– Что-то еще? – Диди потихоньку начал вскипать.

– Когда вернешься, погоняй старших по ботанике. А с Володей почитай по-французски вслух. Он окончания проглатывает…

Князь от неожиданности закашлялся. Почувствовал себя Золушкой, которую за все ее добродетели лишили бала, надавав кучу невыполнимых поручений.

– А про Клашу закончим вечером, – добила его княгиня. – Я на рынок опаздываю! Того и гляди, пупырышки закончатся.

Сашенька выскользнула через черный ход. Ильфат подозрительно покосился, но не узнал. Нарочито медленно Тарусова продефилировала перед Глебкой – даже не оглянулся. Вот как одежда и яркие румяна меняют внешность. Отлично!

Прикинув, а не прокатиться ли по такой жаре на пролетке, Сашенька решила все же до Фурштатской прогуляться пешком – крестьянкам лихачи не по карману.

В простонародном наряде обнаружились свои преимущества: льняной сарафан и ситцевая сорочка гораздо лучше продувались, нежели облегающие платья из дорогой, но тяжелой ткани. Вот только зонтик от солнца не помешал бы!

В съезжем доме Литейной части[25] Тарусова выстояла длинную очередь и перед дверью в кабинет помощника смотрителя мечтала об одном: поскорее отсюда выбраться. Душно, тесно, вонько, влажно, а она без веера!

Лысый помощник оглядел Тарусову привычным к чужой беде взглядом, не стесняясь, вытащил из только что принятой передачи яблоко, буркнул:

– Ну?

– К Антипу Муравкину.

– Кто? – вонзая гнилые зубы в плод, поинтересовался помощник.

– Муравкин. Разве не у вас сидит? – удивилась Сашенька. – У него в среду суд, должны были перевезти.

– Может, и у нас! Кто?

– В каком смысле? – снова не поняла Сашенька.

– Ты ему кто, тетеха? – зашипела сзади старуха в черном.

– А-а-а! Жена!

– Давай передачу! Неположенное есть? – Помощник догрыз яблоко и схватился за следующее.

– Мне бы свидание!

– Разрешение есть?

Сашенька помотала головой.

– Без разрешения от следователя не положено! Следующий!

– Рубчик, рубчик сунь! – опять подсказали сзади. – Э-эх, скобариха бестолковая…

– Следующий, говорю! – прикрикнул на Сашеньку помощник смотрителя, но та уже вытаскивала из широкого кармана узелочек с деньгами, скрепленный от потери булавкой. – Нате…

Увидев россыпь серебра и купюры, необдуманно вытащенные княгиней, чиновник осклабился:

– Ого! А билет-то есть?

– Какой билет? – не поняла Сашенька.

– Какой-какой? Желтый! Трудами праведными таких грошей не заработаешь, – помощник погрозил пальцем и сально осклабился: – Есть или нет?

– Есть! – чтобы отвязаться, соврала Сашенька.

– Покажи!

– Не взяла с собою!

– Тогда еще полтинник!

– Дай ему, дай! – снова зашептали сзади. – Вдвоем побудете![26]

Старуха в черном драдедамовом[27] салопе не ошиблась. Сашеньку отвели в отдельную камеру, где велели ждать. Она осмотрелась: откидная к стене кровать, деревянная скамья, столик, табурет и маленькое зарешеченное окно.

Где-то в глубине коридора послышались шаги.

Черт! Свет из окошка падал прямо на табурет! Сашенька попыталась перенести его в дальний угол, но оказалось, что он привинчен к полу.

Шаги приближались. Что делать? Чем позже Муравкин раскроет обман, тем больше она узнает.

Сашенька села на табурет, наклонила голову к коленям и прикрыла ладонями, как будто плачет, лицо. Какого бы роста ни была Маруся, как бы ни отличались они с ней по фигуре, в первый миг, очутившись из освещенного коридора в темной камере, Антип примет Тарусову за жену. Ждет ведь, поди! А там как Бог даст…

Лязгнула дверь.

Сдавленный радостный вздох:

– Маруся!

– Полчаса! – пробурчал надзиратель и захлопнул дверь.

Вошедший бросился к Сашенькиным ногам:

– Ты все-таки пришла!

Сашенька чуть наклонилась, поцеловала Антипа в затылок и тихо спросила:

– Зачем ты признался?

Голос сразу Сашеньку выдал. Муравкин в ужасе отпрянул, чуть не упав спиною навзничь:

– А! Ты кто?!

– Друг, – коротко объяснила Тарусова. – Хочу вытащить тебя из тюрьмы!

Молодой мужчина с курчавой бородкой и сбитым вправо носом смотрел на Сашеньку испуганно и недоверчиво. Тарусова схватила его за руку:

– Ты же не убивал Сидора? Так ведь?

Антип кивнул.

– Назови тогда убийцу!

Он помотал головой.

– Маруся?

Муравкин со злостью выдернул руку:

– Зря стараешься, лярва![28] Ишь, Маруськой вырядилась! Правильно Каланча говорит, сыскные хуже шпанки![29] Мало вам меня, заодно Маруську в кандалы хотите обуть… Нате, выкусите!

Антип показал Сашеньке неприличный жест.

– Дурак, я не из сыскного! – обиделась Тарусова.

– Кто б тебя?.. Да в отдельную камеру?..

– Я в газете служу! О суде твоем буду писать.

– Больно кому интересно! – Антип встал, подошел к двери и три раза стукнул: – Эй, выпустите меня!

– Постой, Антип! Выслушай! Я правда помочь хочу! Сам же признал, что оговорил себя…

Арестант резко развернулся:

– Слышь, ты… писака! Маруська ни при чем! Поняла?

Сашенька всегда доверяла глазам. Глаза не могут врать. Антип сказал ей правду! Маруся не убивала Сидора. Что ж, к лучшему. Диди остался с носом.

– Кто ж убийца?

– Я! Я! – закричал Антип и попытался рвануть на груди рубаху. – Слышишь, тварина? Я!!!

По коридору загрохотали сапоги. На проверку второй версии оставались секунды.

– Нет, не ты! – Сашенька последние минуты уже корила себя, что плохо подготовилась к разговору, глупо понадеявшись на наитие и вдохновение. Но в решающий миг они не подвели. Кусочки смальты, до того не желавшие складываться в мозаику, внезапно соединились: Антип признался в злодеянии после посещения родственника – брата или свата. Нет, не свата – кума! Кум к Антипу приходил! Калина Фомич! – Тебя Осетров заставил сознаться! Так?

Попала в точку.

– Д-да… – глухо вымолвил Антип. Лицо его исказилось, в бессилии он опустился на пятки, обхватил голову руками и заплакал.

Скрипнул замок, отворилась дверь.

– Что? Уже натискались? – грозно спросил надзиратель.

– Нет, нет! – бросилась к нему Сашенька, доставая из узелочка еще один серебряный полтинничек.

– А пошто кричим?

– Осерчал соколик, что без ребеночка пришла! Соскучился по дитяти! Нате за беспокойство.

– Больше не стучите. Ноги не казенные, по коридору взад-вперед…

Когда шаги затихли, Сашенька принялась развивать успех:

– Итак, убивал Осетров. Он же и голову тебе подкинул?

– Коли знаете, почему не арестуете? – с горечью промычал Антип. – Денег дал?

– Да говорю тебе, я не из сыскного! Из газеты. Про убийц пишу и грабителей. Может, читал? Законник моя фамилия!

– Да неграмотный я. Говорил брат: «Учись, Антипка», а я будто знал, что с бритой головой по тракту побреду.

– Хоронить себя не спеши! Даст Бог, вытащим! Если подсобишь, конечно. Знать-то я про Осетрова знаю, а вот доказать не могу. Поможешь?

– Как? Я при убийстве не присутствовал. А кабы присутствовал, все одно здесь бы сидел. – Антип вдруг вскочил: – В клочья аспида бы порвал! Сидор мне… Кабы не Сидор, вспухли бы мы с мамкой с голодухи! Когда батя наш на пожаре погиб, Сидор в Москву пошел, сидельцем в лавку пристроился. Одиннадцать ему было, а мне пять. Уж не знаю, как он зарабатывать умудрялся, сидельцы ведь за прокорм служат, может, и воровал, но деньги нам с мамкой каждый месяц посылал. А мне наказывал, чтобы я у попа учился. Но я, телепень, только счет освоил. Потом Сидор в Петербург подался, здесь платят лучше – столица. Как в приказчики выбился, стал меня звать. Три года звал, а я все отнекивался, ждал, пока Маруся подрастет. Мне десять, а ей восемь было, когда поклялись друг другу, что обвенчаемся.

– А правда, что Сидор к Марусе приставал? – вдруг усомнилась Тарусова.

– Правда, – вздохнул арестант. – По пьяни Сидор дурной… был. Маруська-то моя – писаной красы. Всем мужикам нравится. И ему тоже. Эх, братуха…

Антип снова зарыдал. Сашенька молчала, терпеливо ждала, пока успокоится. Наконец Муравкин вытер рукавом слезы, вздохнул тяжело и сказал:

– Зря вы пришли, барыня! Ничего я не знаю. Невиновность свою доказать не могу.

– Э-э-э! Нельзя руки опускать!

– А я не опускаю. Как с каторги сбегу, с Осетровым, кумом моим любезным, за все рассчитаюсь! Шкуру с живого спущу. Ноги-руки по кускам сломаю. Смерть ему счастьем покажется.

– Не бери греха на душу! Даже не думай про такое! Шансы вытащить тебя имеются, понимаешь? Расскажи-ка все-все-все по порядку! Для начала: как Осетров к тебе в тюрьму приходил?

– Ну как? Обниматься не лез. Сказал, что раз голова в моем доме найдена, все одно виновным сочтут. Так уж лучше признаться, послабление за то от властей выйдет. А от него помощь – семью мою будет содержать, пока я на каторге парюсь. Маруся, мол, красавица, нельзя ей за мной следовать[30], иваны[31] как пить дать отобьют, да и Петька в Сибири не выживет.

– И ты согласился? – искренне удивилась Сашенька. До чего простак!

– А что было делать? Калина сказал, что Живолупова моих с фатеры выгнала, денег не вернула, жить им негде, жрать нечего. Если буду отпираться, помогать не станет. Я подумал-подумал и признался.

– Ну что ж ты, Антип!

– Я ж неопытный! Первый раз на царевой даче[32]. Понадеялся, что не сегодня завтра настоящего убийцу поймают, а пока хоть Маруся с Петькой голодать не будут. Это потом уж Каланча мне растолковал, что, как только я сознался, полиция искать и перестала.

– Да кто такой этот Каланча?

– Знающий человек. Пятый раз в Сибирь пойдет. Он про Калину все мне по полочкам разложил. Зачем, мол, Осетров тебя к признанию принуждал? А? А потому что сам убийца и есть.

– Ну вот – так на суде и скажешь!

– А кто поверит? Я собственноручно крест на бумаге ставил! Решат, что выворачиваюсь. Нет уж… Попал в котел – не чирикай!

– Тебе, может, и не поверят, а адвокату поверят.

– Облакату? Вы его видели?

– Нет, – на всякий случай соврала Сашенька.

– Врун плешивый! Заявил, что князь. Вся камера со смеху покатывалась. Разве станет князь убийц защищать?

– Станет! Захочет кушать – еще как станет. А плешив он от большого ума. Мысли в голове не помещаются, потому и волосы повыпадали.

Антип задумался. Потом на полном серьезе согласился:

– А ведь верно! Каланча тоже лысый.

– Значит, адвокату все и расскажи.

Снова глубокие раздумья.

– Ну что опять? – не выдержала Сашенька.

– Боюсь!

– Чего?

– Калина пригрозил, ежели не признаюсь, Маруську в веселый дом[33] сдаст, а Петьку – нищим. Им с младенцами больше подают.

– Вот мерзавец!

– Свет таких не видывал!

– А как бы с Марусей твоей потолковать? Где ее найти?

– Не знаю, барыня! Не знаю! – Муравкин опять зарыдал. – Может статься, и в живых ее уж нет!

– Не реви! Хорошо, Марусю твою я сама отыщу. И спрячу так, что никакая калина-малина не сыщет.

Антип бросился Тарусовой в ноги:

– Спасибо, барыня! Всю жизнь за вас молиться буду! А Марусе, ежели найдете, скажите, что люблю ее. Больше жизни, больше свободы!

– Обязательно скажу! – пообещала растроганная Сашенька. – Все, мне пора. Может, еще какие просьбы есть?

Антип опустил глаза.

– Да говори, не стесняйся!

– Не знаю имени-отчества…

– Ал… Мария Никитична!

– Марья Никитична, если можно… Если есть… Одолжите хоть рубль. В тюрьме без денег никак! Сплю, как собака, под лавками, Череп каждую ночь грозится…

Антип вдруг замолчал.

– Череп? Это кличка?

– Да!

– И чем угрожает?

– Вам лучше не знать! Простите, что денег прошу…

– Нет, что ты… Сейчас, сейчас…

– Я, как выйду, верну.

Сашенька успела отстегнуть булавку, залезть в узелок и достать серебряный рубль с профилем императора Александра Освободителя, как вдруг дверь открылась:

– Ты, что ли, Маруська Муравкина?

Лица было не разглядеть, однако силуэт в проеме впечатлял. Подобные только у начальников бывают, подчиненным так не разъесться!

– Нет, это… – попытался сказать правду Антип, но Сашенька закричала из-за его спины:

– Я это, я! Маруся!

Не хватало еще, чтоб разоблачили!

Торопливо обняла оторопевшего лжемужа:

– Не волнуйся, Антипушка! Ничего мне не сделают!

– Ну-ка за мной! – скомандовал силуэт.

– Так надо! Иначе свидание бы не разрешили, – объяснила Сашенька Антипу на прощание, сунув в руку деньги.

В уже знакомой комнате помощника смотрителя стало еще жарче. И от безжалостного солнца, испепелявшего все живое через распахнутое окно, и от выволочки, что устроил подчиненным силуэт:

– Безобразие! На час не оставить! Старуху-мать не навестить!

Надзиратель понуро молчал, тщательно изучая трещинки в полу, – его распекали за компанию, свидание разрешил не он, а помощник смотрителя. Но тот от каждого начальственного крика лишь сжимал плечи и недоуменно гримасничал, не понимая, в чем провинился. Деньгами за неположенные свидания он всегда с силуэтом, то бишь смотрителем съезжего дома, честно делился. Может, кто-то более высокому начальству об этих безобразиях донес? Ну так и скажи, зачем комедь ломать?

– Вам что было велено, остолопы? А?

– Нести исправно службу, господин смотритель! – уставно отбарабанил помощник.

– Насекомый ты бестолковый! Было велено, если явится Муравкина, задержать ее и препроводить на Большую Морскую к господину Выговскому. А вы что натворили, дураки окаянные? Преступникам свидание устроили?

Ах вот в чем дело! Помощник от радости безо всякой команды сделал «вольно». Сразу сообразил, как выкрутиться.

– Небось деньги сшибли? – продолжал разоряться силуэт. – Трусцой на Сахалин поскачете…

– Осмелюсь доложить, господин смотритель, – улыбнулся помощник. – Свидание было предложено нарочно, чтобы искомая Муравкина не скрылась. Я в кабинете один, а вдруг при задержании она мне в морду кислотой плеснет? А? Сами говорите, преступница. Потому обходительно предложил ей с мужем поговорить, а покамест за господином Выговским послать.

– Кого отправил?

– Такое не всякому поручишь. Лично решил сходить! Тут недалеко. Они-с на Кирочной живут.

– А вдруг, пока бы ходил, Муравкина деру дала?

– Из запертой камеры? Невозможно-с!

– А-а… А ты, смотрю, молодец! Хвалю! Где Выговский?

– Так дома отсутствуют-с, – соврал помощник. – Потому обратной дорогой принял решение сопроводить Муравкину на Большую Морскую. Только вернулся, а тут ваше благородие прибыли-с! Разрешите отправляться?

– Разрешаю! Один справишься?

– Не сомневайтесь, – снова улыбнулся помощник. У бабы деньги имеются, если не захочет на Морскую, так и не надо. Отпустит по дороге к всеобщему удовлетворению.

– А ежели кислотою в морду? – ехидно спросил начальник.

Помощник побледнел. Как же он так опростоволосился?

– Поедешь с надзирателем. И расписку принесешь, что доставил! – грозно произнес силуэт. – Знаю я тебя! Сопроводительное, смотри, не забудь!

Глава шестая

Солнце к полудню окончательно перепутало Петербург со Стамбулом: на булыжных мостовых впору было жарить блины, в редких лужицах – варить яйца, а от лысины помощника смотрителя – зажигать лучины.

Сашенька жару переносила плохо, самый лютый мороз был ей милее: зимой и укутаться можно, и чаем согреться. А летом в длинном до пят платье как будто заживо варишься. Потому предложила оплатить экипаж. Непременно закрытый! К имевшимся злоключениям не хватало со знакомыми столкнуться.

Обливавшийся потом помощник возражать не стал, а надзиратель в благодарность даже руку Сашеньке подал, когда в экипаж садилась.

Дорогой Тарусова предложила денег, чтоб отпустили. Встречаться с Выговским в ее планы не входило.

– А сколько у тебя? – заинтересовался помощник.

– Много. Считайте! – Сашенька протянула узелок.

– С медью двадцать семь рублев, – подмигнул надзирателю помощник смотрителя, закончив счет, и, привстав, сунул добычу в карман штанов. – Ишь ты, богатейка! На корову передком накопила.

Сашенька не все слова, правда, поняла, но приободрилась.

– Высадите меня у Соляного рынка, – попросила она, – огурцов еще надо…

Конвоиры дружно рассмеялись:

– Потом купишь! Сначала на Морскую!

– Вы же деньги взяли! – возмутилась княгиня.

– Деньги? – делано удивился помощник. – Какие деньги?

Сашенька прикусила губу. Ее обокрали! Нагло, среди бела дня, в центре Петербурга. И что самое обидное – по собственной глупости.

– Отпустите! Если двадцать семь мало, – с мольбой в голосе и слезами на глазах попросила Сашенька, – завтра еще принесу!

– Вот завтра и отпустим, – ехидно улыбнувшись, пообещал помощник.

– Я жаловаться буду!

– Кто тебе, гулящей, поверит?

Четырехэтажное здание на Большой Морской, долгие годы служившее резиденцией обер-полицмейстеру, словно средневековый замок, вмещало его жилище, канцелярию, конюшню, пожарную и тюрьму. Но после реформ Федор Федорович Треплов переехал в дом военного губернатора[34], а на Большой Морской, 24 разместили Адмиралтейскую часть петербургской полиции. Там же ютилось любимое детище Треплова – Сыскное отделение. Федор Федорович долго убеждал императора создать специальную службу для розыска преступников и осенью 1866 года[35] таки уговорил. За прошедшие три года начинание обер-полицмейстера было признано успешным, однако ни переселять, ни увеличивать штаты с финансированием и уж тем более распространять опыт на остальные города и веси никто не торопился.

Из нанятого на ее же деньги экипажа Сашеньку грубо вытолкнули на мостовую. Еле на ногах удержалась.

– Пошла! Пошла, курва![36]

Дежурившего по части долго не могли добудиться.

– Что за девка? – спросил штабс-капитан Будницкий, когда после полуторачасового ожидания Сашеньку завели к нему в кабинет.

– Жена арестованного Муравкина, – доложил помощник смотрителя. – Доставлена по распоряжению господина Выговского.

– Кого-кого? – сладко зевнул капитан Будницкий.

– Выговского! Чиновника для поручений сыскной полиции, – напомнили ему.

Дежурный наморщил лоб:

– Белобрысенький такой?

– Так точно! Велено сдать под расписку!

– Под письку? Всего лишь раз? – хихикнул дежурный и взял в руку перо. – Не вижу препятствий!

Сашенька, уже набравшая воздуха, чтобы рассказать про грабеж, осеклась. Идиоту жаловаться бесполезно!

– Дана в том, что… Мещанка? Крестьянка?

– Гулящая! – услужливо пояснил помощник смотрителя. – Говорит, и билет имеется!

– Из какого сословия, спрашиваю?

Помощник пожал плечами.

– Крестьянка, – соврала Сашенька.

Ей не нравился взгляд дежурного. Пьяный, сальный!

Штабс-капитан позвонил в колокольчик, сунув полицейским расписку. В кабинет вошли караульные.

– В отдельную камеру, – указал он на Сашеньку.

– А Выговский? Он когда будет? – спросила она.

– Во вторник, радость моя, – многообещающе улыбнулся офицер. – Во вторник!

Встреча с Антоном Семеновичем уже не пугала. Наоборот, Сашенька мечтала о ней! И желательно побыстрее. До вторника Диди сойдет с ума! Почему бы Антону Семеновичу не заглянуть на службу сегодня? Ну право! Жены нет, детей тоже, мать с отцом в Вологде…

А вдруг Диди решит, что Сашенька привела угрозу в исполнение и бросила его с тремя детьми. Боже!

Ведь и искать не станет…

А и стал бы – все одно бы не нашел. В страшном сне такое не приснится – княгиня Александра Ильинична Тарусова, урожденная Стрельцова, сидит в камере предварительного заключения Адмиралтейской части!

Интересно, а врачи арестантов в праздники осматривают? Эх, если б Лешич заявился! Верный рыцарь наверняка бы придумал, как вытащить Сашеньку из вонючей камеры.

Княгиня в нетерпении стала прохаживаться по небольшой – три на четыре шага – камере.

Господи, от Зимнего меньше версты, а как все убого! Запах и вовсе невыносим. Вдобавок жара нестерпимая, сорочку хоть выжимай.

Хотелось пить. И есть! Сашенька вспомнила, что из-за скандала толком не позавтракала.

Заскрипел замок. Узница с надеждой привстала. Ого! Дежурный офицер пожаловал. Наверное, что-то сообщить. А вдруг решился ее отпустить?

Дверь затворилась, ключ скрипнут в замке. Их заперли! Что случилось? Штабс-капитан что, тоже арестован?

Господи! В его руках веревки! Мамочка, что же будет?

– Повеселимся, красавица? – подмигнул Будницкий.

За столом он не выглядел таким огромным. Головы на две повыше Диди будет! Нет, Сашеньке с сим Голиафом ни за что не справиться.

– Я есть хочу… И пить… – прошептала княгиня, пятясь в угол от приближавшегося насильника.

– Если ублажишь, в кухмистерской закажу! – пообещал штабс-капитан и скинул мундир на дощатые нары.

Тарусова наткнулась на табурет, попробовала приподнять. Черт! И здесь привинчен.

– А ты игрунья! Хе-хе! Мне такие нравятся!

Господи! Сашенька даже не догадывалась, что лишь приличное платье отделяет ее от мира, где грабят и убивают, унижают и насилуют, мира, о котором она, конечно же, читала в сочинениях Крестовского, бывшего студента Диди. Читала, но до конца не верила! Муж сетовал, что Всеволод Владимирович обладает слишком богатой для юриста фантазией, а получается, что он даже сглаживал ужасы истинной, но до этой секунды неведомой Сашеньке жизни.

– Скидывай давай одежонку, а то разорву!

– Постойте! Послушайте! Я не проститутка!

Сашенька уперлась в стену.

– Я жена…

Договорить не успела. Офицер сунул ей под подбородок локоть, прижал своим крупным телом к стене. Говорить Сашенька не могла, дышала – и то с трудом. Хотела вытащить булавку, единственное свое оружие, но ее правую руку грубо схватили, потянули вверх и привязали к торчащему в стенке кольцу. Потом точно так же поступили с левой рукой.

– Вот и порядок!

Штабс-капитан отодвинулся на два шага, чтобы полюбоваться, как извивается в путах привязанная жертва.

Сашенька решилась на рывок вперед, но веревки были крепкими, а узлы морскими.

– Я благородная дама!

Будницкий усмехнулся.

– И буду жаловаться!

– Слушаю!

– Я… Я кричать буду! Весь дом сбежится!

Штабс-капитан помотал головой:

– Не сбежится! Пристав с семьей на даче, – насильник не спеша стянул штаны, потом исподнее, – караульные за мною в очереди. С утра переживали, что сыскари всех баб на праздник выпустили…

– У меня сифилис! – не зная, чем бы запугать, соврала Саша.

– У меня тоже! – расхохотался Будницкий.

Его потные руки заскользили по сарафану. Княгиня изловчилась и укусила насильника за плечо.

Тут же получила по лицу:

– Но-но! Не заигрывайся! Не то зубы выбью!

Господи, какая же она дура! Зачем ввязалась в расследование? Какое ей дело до Антипа Муравкина? Пусть сдохнет на каторге! Нет, больше никогда, никогда она не наденет простонародное платье, не станет выдавать себя за крестьянку…

Штабс-капитан схватил ее за бедра и приподнял. Сашенька чувствовала себя Марией-Антуанеттой на эшафоте – еще секунда и вонзится гильотина! Княгиня зажмурилась… Пусть только развяжет руки. Сашенька совершит такое, что насильник больше никогда не притронется к женщине!

Но вместо гильотины заскрежетал ключ в замке.

– Что надо? – недовольно обернулся штабс-капитан.

– Будницкий! Шо ты тут делаешь?

Сашеньку сразу выпустили, ее стопы больно ударились об пол. Офицер резво развернулся и по привычке отдал честь.

– Срам лучше прикрой! Шо? Опять насильничаешь? – спросил вошедший, лица которого узница из-за мощной спины офицера не могла разглядеть.

– Никак нет! Она сама!

Тут Сашенька не сдержалась и врезала Будницкому ногой аккурат между бедер.

– А-а-а! – взвизгнул штабс-капитан и рухнул на пол, зажав руками причинное место.

Вошедший уверенным шагом подошел к ним:

– Ну? Хто тут офицеров насилует?

– Неправда! Он сам… – закричала привязанная к стене Сашенька.

– Знаю, знаю, успокойся! Как звать?

– Маруся!

– Крутилин Иван Дмитриевич! – чинно представился невысокий господин с комичными седыми бакенбардами.

– Иван Дмитрич! Я все объясню… – штабс-капитан, кряхтя и прикрывая рукой промежность, попробовал приподнялся.

– Суду объяснишь!

– Иван Дмитриевич! За что суд? – закричал Будницкий. – За гулящую?

– Я не гулящая! – возмутилась Сашенька.

– Заткнись! – Будницкий изловчился и снизу ударил Сашеньку по лицу. – С тобой потом потолкуем!

– Вон отсюда! – скомандовал Крутилин. – О вашем поведении я подам рапорт.

– Не советую, Иван Дмитриевич. У меня дядя в министерстве!

– Вот напугал. Давай, давай, ступай! – подтолкнул его к двери Крутилин и двинулся следом.

– Иван Дмитриевич! А я? – взмолилась привязанная к стене Сашенька.

– Развязать, накормить, напоить, – не оборачиваясь, скомандовал Крутилин надзирателям.

– Иван Дмитрич! – запричитала Тарусова, женским чутьем уловив нужную линию поведения. – Пожалейте! Дитя грудное не кормлено! Не виноватая я! Мужа навестить пошла. А меня сюда! До вторника.

– Как, говоришь, фамилия?

– Муравкина.

– Муравкина?

У Сашеньки который раз за день похолодела спина. Это ж надо – дожить до тридцати пяти, а ума не нажить! И за что ее муж-профессор любит? Крутилин присутствовал при обыске у Муравкиных, видел Марусю.

Сознаться в маскараде?

Еще пять минут назад, под угрозой насилия, она была готова на это, но теперь… Э нет! Лучше тюрьма и каторга. Опозорить мужа, отца, стать посмешищем на всю столицу? Нет, нет и нет! Настоящего своего имени Сашенька не назовет.

– А-а-а! – припомнил Крутилин. – Муравкина! Это не твой ли муженек братцу голову снес?

– Вроде того, – с облегчением сказала Сашенька.

Слава богу! Начальник сыскного Марусю в лицо не запомнил.

– Почему от следствия скрывалась?

– Не скрывалась! Переехала. Хозяйка прочь погнала.

– Бывает.

– Помогите, Иван Дмитрич! Дитятко дома одно. До вторника не доживет.

– Ладно, не скули. Пошли в кабинет.

Даже чаем напоил.

Иван Дмитриевич ничем не походил на грозу убийц и воров. Добродушное лицо, пышные бакенбарды, малоросский говорок. Однако допрашивал цепко, не забалуешь. Сашенька, то бишь Марусенька, стояла на своем: про убийство не знаю.

– Дома в тот день была?

– Целый день с Петенькой гуляла. Жара такая! Он пятнами покрылся. Только на воздуху и спасались. А после – к фершалу! – самозабвенно врала Сашенька, имитируя, как могла, простонародную речь. – А домой, как пришедши, глянула, а Антипка-то мой почивает. Притомился с работы.

– Кровь на полу заметила?

– Не!

– Про убийство Сидора муж рассказал?

– Не!

– Ой, девка! Врешь!

– Матушкой клянусь, истинная правда. Отпустите меня! Петенька дома! Пла-а-ачет! Соседку на часок уговорила…

– А где живешь теперь?

– Моховая, дом Михалевой, – Сашенька назвала адрес одной из приятельниц.

– Где-где? – удивился Крутилин.

– В подвале, вход со двора, – поправилась Сашенька.

– А-а-а! Что ж…

Договорить Крутилин не успел. Дверь со свистом распахнулась, и в кабинет влетел вихрастый мастеровой – Сашеньке не пришлось оборачиваться, чтобы его разглядеть: на боковой стенке очень удачно висело зеркало.

– Иван Дмитриевич! Как хорошо, что вы здесь! Я убийство Потапова раскрыл!

– Да ну! – подскочил с кресла Крутилин. – Молодец, Антон Семеныч!

Сашенька похолодела. А ведь это Выговский! Только в парике, ну и одежда соответствующая.

– Целый день на барахолке толкался, нанковый пиджак высматривал. Ну и высмотрел! Помните, пятно там на левом рукаве должно быть масляное?

– Помню, помню… Пиджак приобрел?

– Нет! Деньги дома забыл!

– Ну вот опять…

– Не волнуйтесь, Иван Дмитриевич! Вернем вдове в наилучшем виде. На пиджак так никто и не позарился, продавец с ним домой пошел, а я следом. Заротная улица Нарвской части, дом Белокурова. И с дворником тамошним переговорил.

– Чего рассказал?

– Комнату на первом этаже у них веселая компания снимает. Одну ночь пьют, следующую где-то пропадают. А главарь ихний по описанию дворника – один в один Коля Окаянный. Родинка над правым глазом, на левой щеке шрам полумесяцем…

– Надо задерживать.

– Вот за подмогой и приехал!

– Правильно сделал! А то в прошлый раз…

– Сколько можно вспоминать, Иван Дмитриевич? Даст Бог, сегодня возьмем!

– Возьмем! Непременно возьмем!

– По дереву постучите…

– Не сомневайся! У тебя, Антон Семеныч, счастливый день сегодня! Часом, не именины?

– Нет! А что такое?

– Ну как же! Потаповское дело раскрыл – раз, Колю Окаянного разыскал – два-с. А еще и три-с имеется… Знаешь, шо за барышня? – Крутилин по-простому ткнул указательным пальцем в Тарусову. – Нет, нет! В лицо не смотри! Не догадываешься?

Сашенька слышала, как Выговский чешет затылок. Сейчас выяснится, что за барышня!

Диди ее убьет! Правильно, кстати, сделает.

Насладившись паузой, Крутилин дал подсказку:

– За кого ты третьего дня строгий выговор без занесения в послужной список получил?

– Никак Муравкина?

– Мужа навещать пришла, как и предполагали…

– Отлично! Вернусь с задержания – опрошу!

– Да я уже… Хочу отпустить! Не знает она ничего! С ребеночком гуляла!

– Жаль!

– Ты давай переодевайся. Револьвер прихвати. А караульного отправь в резервную часть, городовых пусть побольше пришлют. Коля Окаянный без боя не сдастся!

Дверь захлопнулась. Сашенька перевела дух.

– Ладно, Муравкина, подписывай показания и дуй домой. Не до тебя…

Сашенька изготовилась поставить крестик, как в кабинет с шумом вернулся Выговский:

– Иван Дмитриевич! Иван Дмитриевич! Врет Муравкина!

Сашенька застыла с пером в руках.

– Видела она труп! Вспомните показания Антипа! Брата он прикончил днем, а труп в Невку скинул ночью, когда дворник спал. Что ж она, всю ночь с ребеночком гуляла?

Сашенька зажмурилась. Какая же она дура! Сама ведь эту мысль Выговскому подкинула.

Иван Дмитриевич довольно потряс пальчиком:

– Я ж говорю, именины! Даже соображать лучше стал. Молодец! Иди переодевайся, я сам управлюсь.

Дверь за Выговским опять затворилась. Сашенька трясущимися руками нарисовала крестик.

Иван Дмитриевич взял подписанные показания и порвал.

– Шо скажешь?

Сашенька виновато улыбнулась.

– Придется, зайка моя, тебе в камере посидеть. Не волнуйся, за ребеночком сейчас пошлю.

– Нет, нет! Пожалейте! Если в камере запрете – руки наложу! Конвоиры – они тоже насильники…

К удивлению, Крутилин остался безучастным. Тихо так сказал:

– Тогда говори правду. Даю минуту!

Сашенька задумалась. Надо любой ценой выбраться отсюда. Во что бы то ни стало!

– Простите, ваше благородие! – тяжело вздохнув, начала она. – Ваша правда! Видала я труп, видала! Вернулась с прогулки, а он посередь комнаты!

– Голову рубить помогала?

– Нет!

– А грузить на подводу?

Вопросы были с подвохом. Но жена юриста легко их разгадала.

– Сразу в обморок упала! Очнулась только ночью: Петенька с голодухи кричит, а мужа нет. И трупа нет.

– Почему в полицию не донесла?

– Антип, когда вернулся, сказал, что труп мне почудился! Сидор, мол, пьяным был, лежал как мертвый.

– Хм! Хм! – удивился Крутилин. – А ты не так глупа, как кажешься!

– Да, – улыбнулась Сашенька. – Батюшка мой тоже самое говорит.

– А когда труп всплыл? – привстал из-за дубового стола Крутилин. – Ты шо, не догадалась, чьих рук дело?

– Некогда мне догадываться, ваше благородие! Дитя на руках малое, мужу постирай, обед сготовь, пол помой. Все сама, у нищих слуг нет…

– Подпиши здесь, – Крутилин сунул ей новый листок, только что им исписанный. – Все! Свободна!

Сашенька медленно встала, повернулась к двери. Только бы Выговский опять чего-нибудь не вспомнил!

– Нет, стой!

Сашенька чуть не упала от испуга. Что еще?

– Сэкономим-ка мы государству пятьдесят копеек![37] Возьми-ка повестку в суд! В среду явишься на Литейный.

Сашенька кивнула.

– Не придешь – из-под земли достану!

На негнущихся ногах, моля Господа, чтобы не столкнуться с Выговским, Сашенька припустилась по страшному зданию.

Глава седьмая

На улице стояло то же самое марево, что и в полдень, но Сашенька жары не почувствовала, ее колотил озноб. Не помня себя от страха, она бежала, расталкивая встречных, и, только выскочив на Невский, опомнилась. Господи! Вдруг ее узнают? Надвинув платочек на глаза, она перешла проспект, свернула на Мойку и дошла пустынной набережной до самого Царицына луга. Лишь там перевела дух и огляделась. Никто за ней не гнался. Слава богу, вроде пронесло.

Сашенька свернула на аллею вдоль Михайловского сада. Здесь в тени деревьев ощущался легкий ветерок. Остановившись у одной из лип, прижалась к стволу и прикрыла глаза. Как ей все-таки повезло. Да она просто в рубашке родилась! Нет – в собольей шубе! Сегодняшняя авантюра чудом не кончилась катастрофой. Позором! Бесчестьем! Тюрьмой! Ее всего лишь ограбили. Ну и еще пару раз двинули по лицу, когда пытались изнасиловать. Легко, можно сказать, отделалась. Кстати, надо бы в зеркало глянуть, нет ли синяков? Впрочем, ерунда, если есть, скажет, что упала.

Нет! Больше никаких расследований! С этой секунды Сашенька ведет размеренную жизнь степенной матроны. Kinder, Küche, Kirche…[38]

Кстати, о Küche – надо ведь огурцов купить. С пупырышками! Черт, а денег-то нет.

Но… она ведь решила выгнать Клашку! Значит, огурцы не нужны. Кто их будет солить? От незатейливой этой мысли Сашеньке наступило вдруг блаженство. Но ненадолго. Где-то рядом залаяла шавка. Истошно, протяжно.

Вначале княгиня старалась не обращать внимания на гавканье. Но собака продолжала надрываться. Ее лай, будто жужжание мухи, залетевшей в ухо, зазвенел в Сашенькиной голове. Господи! Ну сколько можно? Неужели собачку выгуливает глухой? Тарусова вспомнила, что в юности переписала расстроивший ее финал «Муму»: мол, собачка выплыла, Герасим сбежал с ней в Петербург и теперь каждый день выгуливает ее возле дома, в который пристроился дворником.

Вдруг это он?

Сашенька приоткрыла глаза. Герасим оказался мерзкой старушенцией в ярко-синем платье с вышедшим из моды длинным кринолином, а Муму – жирной болонкой, с упоением гавкавшей на пушистого рыженького котенка. Спасаясь от собаки, тот забрался на юную акацию, обхватил лапками, словно белка, тоненький ствол и теперь качался из стороны в сторону, боясь пошевелиться. Двинуться вверх или вбок не мог – ветки тонкие, непрочные, а путь вниз ему был отрезан. Старушенция держала любимицу на поводке и подначивала:

– Ату его, Шарлотта, ату!

Шарлотта все же решилась на прыжок, но ее окорока давно уже перевешивали остальные части тела, и псина рухнула спиной на землю.

– Ах ты так! – возмутилась старуха и замахнулась на несчастного котенка зонтиком.

В ответ рыжий комочек зашипел. К немалому Сашенькиному удивлению, из его пасти полетели брызги.

– Он еще и плюется! – заверещала старуха в кринолине. – На тебе, на!

Она, будто шпагой, ткнула котенка зонтиком, тот не удержался и полетел вниз. Сашенька рванула на помощь, но ее опередили. Мальчик пяти-шести лет в ярко-красной рубахе с кружевным воротником подлетел к деревцу первым и поднял котенка на руки. Прижал к груди, начал гладить…

Господи! Это же Володя!

Сашенька осмотрелась по сторонам. Ни старших детей, ни гувернантки!

Ах да! Женя с Таней наказаны.

– Мальчик! Поставь блохастого на место, – строго повелела старуха. – Это наш кот!

– Неправда! Он ничей! Я его вчера гладил!

– Вчера был ничей…

Старуха не договорила. Володя узнал Сашеньку:

– Мама! Мама! Посмотри, какой котенок!

Старуха то ли не расслышала, то ли не поверила обращению, что, собственно, немудрено – представить, что у наряженного мальчика из хорошей семьи мать щеголяет в замызганном сарафане, было затруднительно.

– Нянька! Скажи ребенку, чтобы бросил кота!

– Я не брошу! Вы его загрызете!

– А ну поставь!

– Ни за что!

– Ах так! Я тебя проучу! – Раздосадованная старуха двинулась на ребенка и замахнулась зонтиком.

Володя с котенком отскочил в сторону.

– Что вы делаете? – строго сказала Сашенька.

– Тебя, нянька, не спрашивают…

– Это не нянька, – топнул ногой Володя. – Это ма…

Сашенька была вынуждена его перебить:

– Я не нянька, я кухарка!

– Так марш на кухню! – скомандовала старуха. – Чего сюда приперлась?

– Кухарка? – удивился в свою очередь Володя.

Сашенька повернулась к нему и приложила палец к губам. Сын в ответ заговорщически подмигнул.

– А где Наталья Ивановна? – спросила Тарусова.

Володя махнул рукой в сторону Михайловского моста. Княгиня обернулась. Однако! Придется все-таки гувернантку рассчитать. Слишком увлеклась личной жизнью. Стоит и беспечно беседует с молодым человеком в соломенном канапе. А про Володю забыла! Нет, они не беседуют. Ругаются! Да как! Наталья Ивановна на глазах Сашеньки отвесила ухажеру звонкую оплеуху. Ну, дела! Тут же, опомнившись, гувернантка стала высматривать вверенного ей ребенка, а не найдя, громко закричала:

– Володечка!

– Мы здесь! – откликнулся мальчик и, чтоб точно увидела, поднял вверх руки, в которых держал котенка.

Наталья Ивановна, увидев Володю, тотчас заспешила к нему.

А тут Шарлотта, потерявшая после падения добычу из виду, наконец заметила кота. И кинулась с лаем на мальчика.

На Сашенькиного сына!

Княгиня, не раздумывая, пнула злобную собачонку ногой. Та, взвизгнув от боли, съежилась, затравленно посмотрела на обидчицу, а потом, пятясь задом, спряталась за хозяйкой.

– Как ты смеешь, негодница! – старуха пришла в ярость. – Пороть вас перестали, а зря! Ну, погоди, я сейчас тебя сама проучу!

И с размаху огрела Сашеньку зонтиком! Княгиня не сдержалась – ответила пощечиной.

– Что?! Что?! Городовой! Полиция! – завизжала старуха.

В ответ с Конюшенной площади прозвучал полицейский свисток.

Княгиня решила не искушать судьбу. За ребенка можно было теперь не волноваться – на всех парах к нему спешит гувернантка, а вот самой Сашеньке возвращаться в тюремную камеру не хотелось. Подхватив подол, она побежала в сторону Летнего сада. Старуха с собакой ринулась следом. Ей даже разок удалось ткнуть княгиню в спину зонтиком. Но молодость быстро одержала верх. Уже через пять шагов старуха начала отставать.

Спешившая навстречу Наталья Ивановна не узнала хозяйку.

Около Михайловского моста Сашенька сбавила шаг и рискнула посмотреть назад: преследовательница безнадежно отстала, городовой так и не появился на аллее, а Володя уже что-то взахлеб рассказывал Наталье Ивановне, которая нежно гладила котенка.

Тарусова пересекла мост, не обратив внимания на молодого человека в соломенном канапе, при ее приближении спрятавшегося за деревом. Оттуда он внимательно ее рассмотрел, а когда Сашенька удалилась, вышел из укрытия. Достав испанскую пахитоску, юноша вставил ее в мундштучок, чиркнул шведской спичкой и не спеша прикурил. Минут через пять с ним поравнялась старуха с собачкой. Молодой человек учтиво приподнял головной убор:

– Какой пес, мадам! Какой прелестный экземпляр!

Хозяйка болонки остановилась. Негодницу-кухарку все равно не догнать, а заговоривший юноша показался ей приятным, воспитанным и прелестно симпатичным. Старуха никак не могла смириться, что ее время кружить головы давно прошло.

– Позвольте представиться: Кондратов Юрий Петрович, студент.

– Вдова надворного советника Секунова, – с достоинством произнесла старуха, а затем игриво добавила: – В ваши годы меня называли Дашенькой.

– Безумно приятно! А его? – молодой человек отличной замшевой перчаткой указал на болонку.

– Ее, – поправила юношу Секунова. – Ее имя Шарлотта.

– Какая прелесть! Можно погладить? – не дожидаясь разрешения, Кондратов присел на корточки и потрепал собачонку за холку.

Псине такая фамильярность не понравилась. Изловчившись, она тяпнула молодого человека за палец.

– Ой!

– Шарлотта! Фи! Плохая девочка!

– Что вы, что вы, очень хорошая! Просто она в бешенстве. Я видел, как ее пнули ногой.

– Вы видели? Правда? Пойдемте тогда в полицию! Надо подать жалобу! Вы будете свидетелем!

– Знакомы с этой девкой?

– Она кухарка вон того мальчика, – старуха указала зонтиком на гулявшего вдалеке Володю. – Надо расспросить его гувернантку о родителях. И подать жалобу! Наглую девку высекут на Сенной…

Старуха оглянулась. Ну и нравы нынче! Не дослушав и не попрощавшись, показавшийся ей таким обходительным молодой человек уже пересек мост и пошел вдоль Летнего сада.

Гроза началась внезапно. Даже вечный ее предвестник, порывистый ветер, не успел предупредить прохожих, даже солнце не сумело спрятаться в тучах. Молния сверкнула прямо в его лучах, затем город подпрыгнул от грома, и начался водопад.

Сашеньке повезло, она успела вернуться. В тревоге выглянула в окно. Где там Володя и Наталья Ивановна? Сумеют ли нанять извозчика? Или же промокнут до нитки? Не допусти Господи пневмонию!

Сергеевская опустела. Только несчастный Глебка безуспешно прятался под фонарем. Бедный! Целый день, не сходя с места, караулил Сашеньку и даже в ненастье не смел покинуть пост.

Зачем? Почему? Чем княгиня так опасна для Осетрова?

Нет, довольно! Расследование закончено. Лучше уж пусть Диди проиграет процесс, чем опозорится из-за ее выходок.

Сашенька быстро переоделась. Очень хотелось есть. Интересно, что Клашка приготовила на ужин?

Клашка!

Не перегнула ли госпожа княгиня палку? Клашу любят дети, любит Диди. И Клаша любит их. А еще она любит своего сына, как всякая мать, как сама Сашенька своих. И, не думая о последствиях, бросается на их защиту. Как сегодня на аллее!

Имеет ли княгиня Тарусова право наказывать Клашу за материнскую любовь?

Сашенька с юных лет была категоричной и к цели, если та вдруг появлялась, шла, не считаясь ни с чем и ни с кем, презирая опасности и пренебрегая жертвами. Но сегодня, после перенесенных злоключений, стала… Нет, не другой. Просто на капельку сентиментальней, на гран мягче, на полвершка добрее. И этого хватило.

Черт с ней, с Клашей! Пусть остается!

Сашенька тут же захотела обрадовать своим решением Диди.

Но «обрадовали» ее!

Такого не ожидала… Вообразите, Дмитрий Данилович напился! Вместе с Лешичем. Вот так бурлеск!

Оба восседали в креслах перед огромной почти порожней бутылкой коньяка. Закусывали лимончиком и сигарами, потому заметили княгиню не сразу. Еще бы, столько выпить на пустой желудок!

– А вот и Сашулька! – Дмитрий Данилович попробовал встать, но Ньютоново притяжение не позволило.

Лешич оказался трезвее, даже ручку поцеловал.

– Ботанику дети знают! – доложил Диди. – Гораздо лучше меня! И тригонометрию лучше! Только вот зачем? Лешич, скажи честно! Тебе косинусы в жизни пригодились?

Прыжов глупо улыбнулся:

– Только синусы! Они каким-то образом в наш нос заползли. Там теперь и живут!

– Правда? – испугался князь.

У Сашеньки округлились глаза. Муж не был пуританином, но никогда до сего дня до положения риз не напивался. Так, иногда с друзьями по рюмочке-другой по большим праздникам…

– Диди! Ты с ума сошел?

– Нет! Я в полицию ходил…

– И я! – сообщил Лешич.

– А ты зачем?

– Из дружеского расположения. Диди не знал, к кому обратиться.

– Нет, знал! – с пьяной горячностью возразил Диди. – Теоретически!

– В теории мы все Сократы…

– Да? Ты так считаешь? Проверим! Сколько в Петербурге частей?

– Тринадцать! – сосчитал в уме Прыжов.

– Ответ неверный. Это раньше Петербург совершенно безответственно делился на тринадцать частей. Почему, спросишь, безответственно? Потому что тринадцать – это чертова дюжина! И преступники чувствовали себя в нашей столице, как рыба в воде. Но недавно мудрые государственные мужи ошибку исправили! Теперь Питер состоит из двенадцати частей![39] Чувствуешь разницу? Дюжина ведь апостольское число! И криминальный мир сразу затрепетал! Для большего его устрашения неблагозвучные названия, типа Вторая Адмиралтейская часть, Третья, Четвертая, были заменены на ласкающие слух: Казанская, Спасская, Коломенская…

Князь говорил с хмельной обстоятельностью, запинаясь через слово. Сашеньке же, оправившейся от потрясений и удивлений, очень хотелось есть.

– Диди, умоляю, покороче!

– Покороче никак. Это все равно что в задачнике сразу ответ посмотреть. А ведь ответ – не главное. Главное – цепочка рассуждений. Так вот! Двенадцать частей поделены на тридцать восемь участков, которые в свою очередь состоят из девяноста трех околотков. Каждым заправляют два околоточных. Почему два? Молчите! А ведь не хотели слушать… Один, имея в своем распоряжении городовых, следит за порядком и благочинием, второй же должен ежедневно обходить дома и гостиницы, контролируя соблюдение паспортного режима, выявляя притоны и подозрительных лиц.

– Браво, господин профессор! – зааплодировал Лешич. – А можно вопрос?

– Нужно!

– Раз такой вы умный, зачем продефилировали в адресный стол?

Князь смутился:

– А потому что дворник сказал, что Маруся съехала. И никто не знает куда. Вот я и подумал…

– Тебе крупно повезло, что на Большой Садовой[40] ты встретил меня!

– Это подарок судьбы, – согласился Диди. – Представляешь, Сашуль, Лешич всех этих околоточных в лицо знает.

– Не всех! Только лучших. Как тебе Климент?

– Грандиозно! Давай за него выпьем!

– По-моему, вам достаточно! – еле сдерживая ярость, заметила Сашенька.

– Не беспокойся, любимая. Такой сегодня коньяк! Пьешь и не пьянеешь, – заверил супругу князь. – На, попробуй.

Диди сунул жене под нос стакан с плескавшейся на дне янтарной жидкостью. От запаха голодную Сашеньку едва не вывернуло.

– Согласен, – отвел руку Диди. – Амбре еще то! Но вот когда глоточек заструится у тебя по пищеводу, ты сразу почувствуешь, что это совсем не спирт, разведенный, по нашему обыкновению, водой. Словно можжевеловый дым пьешь, а фруктами закусываешь! Давай, Лешич!

– За Климента!

– Диди! Все это очень интересно…

Однако княгиню перебили:

– Папа, папа, смотри…

В кабинет без стука ворвался мокрый, но счастливый Володя и протянул отцу рыжего котенка.

– Ножки, как у рояля! – оглядев рыжего, заметил князь. – Короткие и толстые!

– У вас что? Мохнатый рояль? – удивился Лешич и спросил у мальчика: – Как звать?

– Мурзиком! – уверенно ответил Володя.

– Мурзиком нельзя! Человеческими именами тварей называть не полагается! – решительно заявил Диди.

Дмитрия Даниловича в гимназии за татарский разрез глаз величали Мурзой.

– Но почему? – заныл Володя.

– Сыночка! Не реви! Назови его Марсиком! – предложила нечто похожее Сашенька.

– Марсик тоже человечье! – не согласился Володя. – Даже не человечье – Божье! Марс – бог войны!

Безымянному котенку сигарный дым не понравился. Сначала он зачихал, а потом и вовсе спрыгнул с колен Дмитрия Даниловича на ворсистый персидский ковер. И моментально напрудил там лужицу. Сашенька встала с гнутого букового стула, схватила негодника и потыкала мордочкой в безобразие.

– Вот тебе, вот тебе, обормот. На улицу ходи!

– Обормот! Отличное имя, – обрадовался Дмитрий Данилович и пропел: – Кот Обормот!

Выпущенный из рук котенок побежал из кабинета вон. Провожая его взглядом, Сашенька заметила в дверях гувернантку. Та зашла сюда вслед за подопечным. После дождя девушка напоминала распустившийся поутру бутон розы – мелкие капли сверкали на ее румяных щечках.

– Наталья Ивановна, – сказала Александра Ильинична строго. – Вы бросили ребенка у Михайловского моста! Он мог в воду упасть! Его собака чуть не покусала!

– Я… Я…. – Цветочек под строгим взглядом хозяйки тут же пожух.

– Вы уволены!

Девушка затряслась, а затем рухнула в обморок. Лешич бодро, несмотря на количество выпитого, вскочил с кресла. Подбежав, поднял руку, пощупал пульс:

– Мы тут накурили, обморок от недостатка кислорода…

– Чушь! Лично мне кислорода достаточно, – безапелляционно заявила Сашенька.

– Камфора у вас есть?

– У Клашки спроси, – безразличным тоном посоветовала княгиня и повернулась к мужу: – Так вы нашли Марусю?

– Увы! – развел руками Дмитрий Данилович.

– А про Пашку Фо выяснили? На какой руке не было большого пальца?

Лешич, кряхтя, поднял Наталью Ивановну на руки и двинулся с ней по коридору.

Дмитрий Данилович проводил Прыжова взглядом:

– На левой. Только скелет к Пашке никакого отношения не имеет. Пашка из деревни письмо прислал, что женился. Понимаешь?

– Понимаю, – сказала Сашенька с сожалением – ничего нового выяснить Дмитрию Даниловичу не удалось. – Не понимаю другого. Зачем ты напился?

– Потому что люблю тебя. И Клашу люблю. И преподавать люблю. А все, что люблю, вдруг полетело под откос. Ты возненавидела Клашеньку…

– Ну хорошо, так и быть, пусть пока остается…

Но Дмитрию Даниловичу было не остановиться:

– С кафедры поперли. А мне сорок пять! Уже! Понимаешь? Пушкин в мои годы давно покойником был! И Лермонтов…

– Значит, радуйся, что жив…

– Жив! Но ничего, ничего не совершил! И ни на что не гожусь! Понимаешь?

– Диди!

– Не понимаешь! Один Лешич понимает. Хороший он. Очень! А я ведь его ревновал. Как пожалует в гости, у меня кишки от возмущения начинают друг с дружкой здороваться. За столом неудобно сидеть. Сижу и мучаюсь, а выйти боюсь. Потому что он любит тебя!

– Не говори глупостей…

– А то сама не знаешь!

– Послушай…

– Да слышал уже сто раз! Если бы ты захотела, вышла бы за него, а не за меня.

– Правильно. Молодец!

– Но ведь Лешич тебя любит! И тебе сие приятно…

– Диди…

– Да и ладно! Во всем есть положительное, даже в отрицательном. Кто бы, кроме Лешича, меня сегодня выслушал? Не Спасову же идти плакаться? И помог мне Лешич здорово. Я ведь всех этих околоточных, городовых, извозчиков боюсь. Да-да! Не смейся! Они будто с Луны прилетели. Как разговаривать с ними – не знаю.

– Не придумывай!

– Нет, конечно, приказать: «Подай-ка, любезнейший, два шницеля и графинчик водки» – я могу, спору нет! А по душам, по-человечески с ними не умею. Тебе вот завидую! Нарядилась в сарафан, пошла на рынок торговаться. А я вне фрака словно и не существую. Но они ведь тоже люди. Взять, например, Климента! Преинтереснейший субъект. Из крестьян в солдаты, попал на Кавказ, в самое пекло, оттуда в Крым. Севастополь, Балаклава! Сражался геройски! В поручики выбился. После отставки в полицию пойти не испугался. Все про всех в околотке знает, мышь мимо него не проскочит…

– Хорошая у вас была гувернантка. – Прыжов не спеша вернулся в свое кресло. – Невинная аки младенец. Наломаю, говорит, спичек и отравлюсь. Потому что обесчещена.

– Только не в моем доме! – сверкнула глазами Сашенька. – Пусть немедленно собирает вещи!

– Никак пока не может. Пребывает в полуобморочном состоянии.

– Раз спички ломать в состоянии…

– Не волнуйся, – успокоительно махнул рукой Лешич. – Я провел беседу. Объяснил, что спички теперь не те[41], отравиться не отравится, только пронесет.

– А что с ней приключилось? – заинтересовался Диди.

– С полюбовником поругалась, – отрезала Сашенька.

– Полюбовник, между прочим, подлец, – заметил Лешич. – Да какой! Пробу негде ставить.

– Жаль, – вздохнул князь. – Такая красивая девушка.

Сашенька сжала кулаки. Вот они, мужчины! Секунду назад жаловался, что ни на что не годен, а теперь слюни по институткам пускает.

– Очень красивая, – согласился с Диди Прыжов. – Я как-то не обращал на нее внимания, а сегодня, когда в проеме стояла, так свет удачно падал…

Собственные остренькие ногти больно впились Сашеньке в руку. Это еще что за новость? Лешич ее рыцарь!

– Этот подлец… Он ее обрюхатил? – предположил худшее Диди.

– Я тоже нечто подобное заподозрил, – улыбнулся Лешич. – Начал осторожно расспрашивать. Помочь-то девице надо! А у меня приятель есть, отлично выкидыши делает.

– Статья 1462-я, лишение всех особенных, личных и по состоянию присвоенных прав с отдачей в арестантские отделения от пяти до шести лет, – меланхолично напомнил Диди.

Лешич махнул рукой и продолжил:

– Аккуратно интересуюсь, не беременна ли? В ответ говорит, что точно не знает, но почти наверняка. Аж три раза целовались!

Диди с женой расхохотались.

– И чему только этих смолянок учат, – пробурчал князь.

– Сашенька, выгонять Наталью Ивановну нельзя, – сказал вдруг Лешич. – Очень она порядочный и преданный вашей семье человек.

– Лешка! – воскликнул Диди. – Ты что, влюбился?

Прыжов пожал плечами:

– Пока не знаю! Просто прошу вас оставить ее на службе.

До Сашеньки столь же вероломное предательство довелось испытать, пожалуй, лишь одной Марии Стюарт. Еще вчера этот подлец, этот ничтожный рыцарь клялся в любви! А сегодня, видите ли, свет удачно упал…

– Ни за что! – громко и четко сказала она.

– Ты совершаешь ошибку! Ужасную! Непоправимую! У Наташи… У Натальи Ивановны имелась весьма веская причина ударить этого Кондратова. Поверь!

– Я готова ее узнать, – недобрым голосом сообщила княгиня.

– Прости, Сашич! Не могу, дал слово. Но прошу тебя, умоляю не увольнять!

– Даже не обсуждается!

– Очень жаль! – металлическим тоном произнес Лешич. – Кстати, с каких это пор ты гуляешь по городу в сарафане?

– Сашенька по огурцы ходила. Клаша-то все болеет, – пояснил другу Диди.

– Вот как? – усмехнулся Лешич. Глаза его прищурились. Не по-доброму прищурились. – Не знал я, что огурцы на Марсовом поле растут!

Сашенька прикусила губу. В словах друга недвусмысленно прозвучала угроза. Угроза рассказать о ее похождениях Диди! Конечно, Лешич знает далеко не все. Однако мало ей не покажется.

– Знаете что? – она резко поднялась.

Любящие мужчины испуганно посмотрели на нее снизу вверх. Тарусова выдержала паузу. Потом улыбнулась:

– Пойдемте в столовую. Ужинать пора! А насчет Натальи Ивановны я, так и быть, подумаю.

Глава восьмая

– Итак, господа присяжные, перенесемся мысленно в то роковое воскресенье. Оно обещало стать самым светлым, самым радостным днем в жизни Антипа Муравкина. Как же – крещение первенца! Петра Антиповича! Однако именно за праздничным столом начались ужасные события, приведшие в итоге Антипа на скамью подсудимых. Брат моего подзащитного Сидор, выпившей на радостях лишку, поссорился со своим работодателем купцом Осетровым, а после спешного ухода последнего принялся домогаться собственной невестки Маруси. Можно ли удивляться, что Антип кинулся на брата с кулаками? Нет! Ни один муж не способен спокойно взирать на оскорбления, наносимые целомудрию его супруги, и тому есть немало примеров из истории. Да любой из вас, господа присяжные, поступил бы точно так же!

За праздничным столом еще оставались гости, среди которых был местный околоточный Климент Сильвестрович Челышков. Он и разнял сцепившихся братьев. Проявив прозорливость, Челышков препроводил Сидора в кутузку, где тот провел последнюю в своей жизни ночь. Вы уже слышали…

Здесь Дмитрий Данилович отвлекся от исписанных листочков:

– Дорогая! Я хочу Климента Сильвестровича свидетелем защиты вызвать. Как думаешь, прокурор не станет возражать? В положенные сроки я его не заявил…

Тарусова пожала плечами. После бессонной предыдущей ночи, после всех злоключений вчерашнего дня княгиня спала как убитая, даже сновидения ее не беспокоили. Однако проснулась с сильной головной болью, словно не Диди, а она выпила вчера полбутылки коньяка. Сам же князь был на удивление бодр, с непривычных для него восьми утра расхаживал по спальне в халате, а когда Сашенька открыла глаза, принялся вслух репетировать будущую речь.

– Надеюсь, не станет, – ответил сам себе Дмитрий Данилович. – Так… На чем остановился? Ах да… Господа присяжные! Господин судья! Вы помните показания околоточного Челышкова? Утром следующего дня, прежде чем выпустить Сидора из кутузки, Климент Сильвестрович провел с ним воспитательную беседу. Муравкин-старший был полон раскаяния и дал клятву, что непременно извинится перед Осетровым и братом. Но… Увы и ах! Наглые притязания старшего приказчика давно вызывали у Осетрова понятное раздражение. Мечта Сидора стать компаньоном не была подкреплена ни профессиональными навыками, ни денежными возможностями. После инцидента на крестинах терпение Калины Фомича лопнуло. Явившемуся из кутузки Сидору он объявил о расчете.

Вот так, из-за собственной глупости, из-за пьяной болтовни Муравкин-старший лишился солидной должности, хорошего оклада, налаженной жизни. По русскому обычаю заливать горе он отправился в кабак. Мы вместе слушали показания полового Басяткина… Заявлен стороной обвинения, – пояснил Сашеньке Дмитрий Данилович. – Кратко их повторю: Сидор Муравкин появился в трактире «Дедушка» в десять утра и пьянствовал там до пяти вечера. Вероятно, пил бы и дальше, покамест не просадил бы деньги, полученные в расчет от Осетрова, но схлестнулся по пустяковому поводу с купцом из Вятки, который в трактире обмывал удачную сделку (пьяному Муравкину почудилось, что тот на него косо посмотрел). Сидор разбил об стол опустошенный им полуштоф[42] и двинулся с острым горлышком в руке на купца. Дебошира тут же скрутили половые, хозяин послал за городовым, но когда тот прибыл, оказалось, что Муравкин сбежал.

Никакого пристанища Сидор не имел, потому что проживал до этого у Осетрова. Куда он мог податься? Только к брату! К родному брату, которому помог снять и оплатить квартиру. Кстати, именно поэтому Сидор имел ключ от входной двери.

Стояла такая же, как сегодня, жара. В квартире было нестерпимо душно, поэтому Маруся Муравкина отправилась с ребеночком погулять. Сидор сначала стучал, а потом, не дождавшись ответа, открыл дверь своим ключом и вошел.

Сейчас сложно предполагать, что бы произошло, застань он дома Марусю или вернись она первой. Но раньше ее возвратился Антип. В тот день, как обычно, он должен был сделать две ездки с грузом, однако вторая не по его вине сорвалась. Открыв дверь, мой подзащитный увидел брата, с которым предыдущим вечером поссорился и подрался. Напомню еще раз, что причиной конфликта была попытка Сидора оскорбить честь Маруси.

Господа присяжные! Вы, конечно, удивлены показаниями Антипа. Он не помнит никаких подробностей своего злодеяния. Удивляться не стоит! Ревность – сильное, неуправляемое чувство. Увидев Сидора, мой подзащитный рассвирепел и потерял всякий контроль над собой. Разум его помутился. Медики именуют подобное состояние аффектом. Схватив первый попавшийся предмет – увы, им оказался топор, – Антип ударил Сидора по голове. Смерть, как вы слышали из уст сведущего эксперта, была мгновенной…

– Кто эксперт? – уточнила увлекшаяся Сашенька.

– Лешич, я его упросил…

Княгиня отметила про себя, что Лешич таки провел исследование и пришел к заключению о причине смерти.

Диди же продолжал:

– Господа присяжные! Хочу отметить факт: мой подзащитный не предполагал в понедельник застать у себя дома брата. Сидор навещал родственников только по воскресеньям, в свой выходной. То есть преступление, совершенное Антипом Муравкиным, не преднамеренное. Напротив! Это абсолютно случайное продолжение вчерашней драки. Той драки, подчеркну еще раз, в которой Антип Муравкин защищал целомудрие своей жены. Напомню вам, что согласно статьи 1471-й смертоубийство не вменяется в преступление, если защищалась честь женщины.

– Постой, Диди, постой! Ты хочешь добиться полного оправдания? – Сашенька на радостях присела на кровать.

Головная боль от неловких движений усилилась. Неужели мигрень?

– Нет! Что ты… Это невозможно! – развел руками Дмитрий Данилович.

– Почему?

– Потому что защищать целомудрие женщины в ее отсутствие невозможно! Вот если бы Антип застал брата за попыткой изнасилования…

– А ты скажи, что Маруся вернулась первой, Сидор к ней снова полез, и только приход мужа ее спас!

– Нет! Нет! Расценят как адвокатскую уловку! Эх… Если бы Муравкин не расчленял труп, если бы сразу привел Марусю в полицию и та бы повинилась…

Сашенька вспомнила доверчивое лицо Антипа и полные надежды глаза. Боже, она ведь пообещала вырвать Марусю из лап Осетрова! А Антип взамен согласился рассказать Диди правду.

– Дорогой! Тебе надо срочно переговорить с Муравкиным.

– Зачем?

Сашенька прикусила губу:

– Ну не знаю…

Что б такое придумать? Княгиня лихорадочно перебирала подходящие предлоги:

– Подбодрить, проинструктировать, узнать, как чувствует себя…

– Шура! Мне что, заняться нечем? Я и так из-за твоих фантазий вчерашний день потерял. А мне, между прочим, еще планы допросов составлять. Глянь, сколько обвинение свидетелей заявило! – Дмитрий Данилович сунул в руку жены листок. – И заключительную речь надо отрепетировать. Кстати, как она тебе?

Вот упрямец! Придется бить по больному.

– Ужасно!

– Ты серьезно? – Дмитрий Данилович побледнел. Сняв очки, нервно протер.

– Абсолютно! За твое непреднамеренное Антип сколько получит?

– От двенадцати до пятнадцати каторжных работ.

– А за преднамеренное сколько дают?

– Бессрочно! Статья 1451!

– В народе говорят: хрен редьки не слаще…

– Ну знаешь ли… Если двенадцать лет и пожизненное по-твоему – одно и то же…

– Диди, подумай! Пострадает безвинный!

– А что я могу сделать? Муравкины сами так решили. Хотя Марусю защищать было бы полегче – самооборона при попытке изнасилования. Думаю, можно было бы даже добиться оправдания. Ох, Господи… Все от безграмотности! Правы народники: народ надобно просвещать. В том числе и юридически…

Разговор наконец вырулили в нужное Сашеньке русло:

– Вот и сходи, просвети Антипа. Убеди, чтобы правду на суде сказал…

Надо, очень надо, чтобы Диди узнал о визите Осетрова.

– Да не поверит нам суд!

– Дорогой! Нельзя опускать руки. Надо пытаться, надо пробовать! Представь, Антип на суде отказывается от признания, заявляет, что оговорил себя…

– К подсудимому, в ходе следствия признавшему свою вину, а потом испугавшемуся ответственности, снисхождения никакого.

– А ты тут же предъявишь убийцу! Истинного убийцу! Очень будет эффектно. Все газеты…

– Где я тебе Марусю найду? Она, поди, в деревню свою сбежала…

– А кто говорит про Марусю? Я про истинного убийцу толкую…

– Что? Опять про Осетрова? – иронично усмехнулся Диди.

– Не опять, а снова…

– Эта, как ее… чуйка подсказывает?

– Вроде того! – рассмеялась княгиня.

– А она случайно не подсказывает тебе, что купец Осетров в день убийства из лавки не выходил? Нет? Тогда вот тебе, госпожа адвокат! Почитай показания его приказчиков.

Князь выхватил из кипы бумаг, лежавших на туалетном столике, нужный листочек и протянул Сашеньке. Она быстро пробежала его глазами и вернула, презрительно фыркнув:

– Ну и что? Приказчики зависимы от Осетрова, это всем понятно. Надо вызвать их в суд, допросить под присягой.

– Позволь напомнить: судят не Осетрова. Му-рав-ки-на!

– Позволь тоже напомнить – ты этого Муравкина защищаешь! Но даже навестить его в тюрьме не желаешь.

– Некогда. Надо речь готовить!

– В которой будешь умолять посадить безвинного человека на каторгу не на всю жизнь, а всего лишь на двенадцать лет!

– Пусть так…

– Я предлагаю сначала найти убийцу, а потом уже писать речь.

– Шурочка! У тебя мещанское, обывательское представление об адвокатах. Да-с! Мне лично все равно, кто убийца: Муравкин, Бородавкин или вообще Прыщев! Какая разница? Мы живем в цивилизованном обществе, и мне важно добиться для моего подзащитного минимально возможного наказания.

– Или оправдать!

– Или оправдать! Ты вот опять втянула меня в спор, недослушала, перебила, а я посоветоваться хотел. Это, – князь потряс листками в руках, – первый вариант речи. Но есть и второй. Убийство в драке! За такое, если помнишь, наказание смехотворно. От восьми до шестнадцати месяцев. Статья 1465-я! Улавливаешь?

– Угу!

– Я хочу переквалифицировать обвинение.

– А получится?

– Не знаю, – теперь уже князь пожал плечами. – Опять мешает отрезанная голова и попытка утопить труп, сиречь скрыть тело.

Сашенька встала, накинула халат и, хотя каждое движение болью отзывалось в затылке, подошла к окну. На противоположной стороне Таврической привычно прогуливался Глебка.

Если Калина Фомич невиновен, зачем следит?

Нет! Диди ошибается, а вот она на верном пути. И не мытьем, так катаньем прищемит Осетрову хвост.

Ох! Она вчера дала себе клятву больше не лезть в дело Муравкина. Однако… Однако перед этим пообещала Антипу найти Марусю и вытащить его самого из тюрьмы. А первое слово – дороже второго. Такое правило действовало у них в играх с Лешичем.

Отлично! Необдуманной клятвой можно пренебречь. Что ж, будем действовать! Но как? Пойти к Осетрову и спросить, где Маруся, – пошлет подальше. Надо хорошенько все обдумать. Что мы знаем? Маруся, по слухам, прелестна, а Калина Фомич похотлив, как молодой орангутанг. Не в этом ли причина преступления? Вернее, одна из причин. Диди верно подметил: Сидор набивался в компаньоны, но средств не имел. Но так не бывает. Значит, знал нечто компрометирующее, держал на крючке!

«Теплее, теплее», – сказала себе Сашенька. В юные годы она любила в «горячо – холодно» играть.

Ах, как же хитер Калина Фомич, одним махом семерых убивахом! Избавился от шантажиста, а заодно и от мужа приглянувшейся женщины. К себе домой Марусю привести он не мог, жена у Осетрова ревнивая, значит, где-то меблированную комнатку снял. Если за Калиной проследить…

А проследить надобно сегодня. Сегодня тезоименитство императрицы, выходной.

– …хочу поработать в тишине. Ты не могла бы побыстрей увести детей на прогулку? – спросил Диди.

Сашенька удивленно посмотрела на мужа:

– Я?

– А кто? Ты не помнишь, что вчера собралась уволить Наталью Ивановну?

– Она уже ушла? – испугалась княгиня.

Все планы летят под откос!

– Пока нет, ждет расчета.

– Отлично! – обрадовалась Сашенька.

– Вот как? Неужели решила простить?

А куда прикажете деваться? Да и Лешич ходатайствовал. Вернее, шантажировал…

– Да, – небрежно обронила княгиня. – В последний раз.

– Тогда и я в последний раз прошу тебя советоваться, прежде чем кого-то увольнять. Того и гляди, совсем без прислуги останемся! Я и так уже сам бреюсь, сам одеваюсь, хочешь, чтобы я вдобавок и суп варил? Кстати, а где огурцы? Говорят, вчера ты их не принесла.

Ух, Клаша уже наябедничала! Зря ее пожалела…

– У меня деньги украли… Прямо из кармана вытащили…

– На Царицыном лугу? Не знал, что там огурцы растут…

И Лешич туда же! Хотя нет, Лешич ни при чем. Сашенька сама рассказала о встрече с Натальей Ивановной.

– Я туда случайно, по делам…

– По каким делам?

– Тебе неинтересно. По женским…

– Ошибаешься, очень интересно. Меня в последние дни не покидает ощущение, что ты от меня что-что скрываешь…

– Ты заблуждаешься…

– Или кого-то. Ответь, но только честно! У тебя кто-то появился?

– Кто?

– Ты кем-то увлеклась?

– Что? – Сашенька, словно бабочка, подлетела к Диди и обняла. – Глупенький! Я тебя люблю. Одного!

– Хочется верить…

– Диди! Мне тридцать пять. Конечно, приятно, что ты считаешь меня до сих пор привлекательной! Но почему аморальной?

– Ты непредсказуема!

– Да ну…

– Поэтому мне и интересно с тобой. Каждый день, как новая глава в книге.

– И мне интересно…

Супруги слились в поцелуе.

– Сашенька, но тебя же Наталья Ивановна ждет, – робко напомнил ей Дмитрий Данилович, когда они на миг разлепили губы.

– Подождет…

– Мамулечка! – навстречу по коридору мчался Володя. – Мамулечка! Ум-моляю! Прости Наталью Ивановну. Это я виноват. Я! Она приказала стоять, а я пошел…

Володя вдруг обхватил полы халата руками, Сашенька едва не упала.

– Мамулечка! Ум-моляю!

Княгиня присела, обняла сына, поцеловала:

– Тебя Наталья Ивановна подговорила такое сказать?

– Нет, мамочка, нет! – горячо возразил Володя и тут же проговорился: – Женька…

Еще один защитничек выискался!

– А ты знаешь, что врать нехорошо? – строго посмотрела на младшего Сашенька.

Володя потупился, а потом нехотя кивнул:

– Знаю, мама! Мне очень… Мне очень стыдно. Я Женьке говорил, что ты заругаешься. А он… А он меня…

– Ударил? – сверкнула глазами княгиня.

Врачи после Татьяны вынесли приговор – больше у Сашеньки детей не будет. И вдруг нечаянная радость… Как ни старалась Тарусова относиться к детям одинаково, поздний сын почему-то был милей остальных.

– Нет, мамуля, нет! Женя сказал, что, если я мужчина… А я ведь мужчина, правда?

– Правда, – вздохнула Сашенька.

– Если я мужчина, то должен пойти и сказать правду, даже если ты будешь ругаться. Вот и признаюсь: я самовольно ушел, а у Натальи Ивановны глаз на затылке нет.

Сашенька раздраженно вздохнула. Всегда злилась, когда пытались давить, а здесь прямо заговор! Вчера Лешич, сегодня мальчишки…

Спору нет: она порывиста, эмоциональна, решения принимает спонтанно, оттого не всегда они взвешенны. Но ведь Сашенька всегда права. Ну, почти всегда…

– Прости меня, мамочка, – захныкал Володя, не дождавшись ответа. – А Наталья Ивановна уже простила!

Далась им Наталья Ивановна. Защищают аки львы!

Как же Сашенька устала! Тянет и тянет воз, а ей вместо благодарности одни палки в колеса.

– А ты извинишься перед ней? – заикаясь от волнения, спросил Володя.

– Я подумаю…

Извиняться, конечно, не будет. Просто великодушно простит. В последний раз! И чтоб больше…

Придав лицу строгость с легким оттенком снисхождения, Сашенька взяла Володю за руку, чтобы вместе навестить Наталью Ивановну. Но из комнаты Татьяны раздался вдруг страшный грохот, а затем дружный хохот. Сашенька рывком распахнула дверь.

– Мамочка, не волнуйся! Мы спасали Обормота! – навстречу кинулась дочка с котенком в руках. – Кот наш – прирожденный скалолаз! Представляешь, забрался по оконной раме до самого карниза и принялся там гулять.

– Я испугался, полез спасать! – из-под штор, погребенных на полу, показалась голова Евгения. – Почти дотянулся, а Танька меня толкнула…

– Я за ноги схватила, чтобы не упал…

– Дура! Я щекотки боюсь…

– Сам дурак…

– В общем, мы полетели! – Евгений без малейших угрызений совести показал на обломки карниза.

– А Обормот? – ужаснулся Володя. – Он тоже упал? Он жив?

– Что ему будет? Он – кот! – усмехнулась Татьяна.

И только тут Сашенька увидела, что дочь разгуливает перед братьями в неглиже. Изящно обтягивающие ножки кружевные панталоны и почти прозрачная тонкая рубашка – вот и все, что было на бесстыжей девице.

– Татьяна! Немедленно одеться!

– Фи! В платье жарко!

– Но ведь Женя…

– А что Женя?

– Как не стыдно?

– Ты нас в детстве вместе купала! Что хотел, Женька давно уже разглядел!

– Женя, Володя! Марш к себе!

– Воспитывать будешь? – лениво поинтересовалась Таня, когда за братьями захлопнулась дверь.

– Боюсь, что поздно!

– Правильно! Ну как? Тебя уговорили оставить эту дрянь?

– Кого?

– Наталью, как ее…

– Замолчи! – Сашенька топнула ногой. – Чтобы я больше таких слов…

– Каких? Ты сама ее так называешь. Уговорили или нет?

– Тебя не касается.

– Тогда тебя не касается, во что я одета!

– Как ты разговариваешь с матерью? – Сашенька сорвалась в крик.

Понимала, что у Татьяны возраст «бурлит», сама такой была… Но ведь пыталась сдерживаться! Как могла, конечно…

– Ты доверила мое воспитание глупой мерзавке. Вот и вкуси плоды….

Опять гувернантку обзывает. Прав Диди, ревность – абсолютно неуправляемое чувство. Однако позвольте….

– Танечка! Танечка! Давай поговорим спокойно. Ты ненавидишь Наталью Ивановну, потому что тебе нравится ее кавалер. Так ведь? Но ведь он получил отставку…

– Она посмела ударить Юрия Петровича!

– Значит, было за что.

– Фи! Непристойное, видите ли, предложение!

– Весьма серьезный повод…

– Да эта уродина должна козой скакать от счастья! А она по лицу…

– Что тебя здесь возмущает? – Сашенька заморгала. Слова дочери не укладывались в голове. – Естественная реакция приличной девушки. Вначале мужчина должен предложить руку и сердце, потом венчание, и только потом…

– Да-а-а? А что, без венчания юбка не задирается?

Сашенька в ужасе присела.

– Не будь ханжой, мама! Мы в девятнадцатом веке живем. Теперь в церковь не обязательно. Если, конечно, любишь человека. А вот если не любишь, если лишь бы замуж, вот тогда и начинаются сопли-вопли: девственность – это цветок, который надо беречь…

Сашенька считала, что люди с сотворения мира неизменны. И бабушки наши, и прабабушки мучились все теми же страстями. Только декорации, словно в театре, иногда менялись: в незапамятные времена пещеры с кострами, в прошлых столетиях избы с лучинами да терема со свечами, теперь вот каменные дома с керосиновыми лампами. Но, оказывается, в свете этих ламп незыблемое видится иначе. Во всяком случае, подрастающему поколению.

– А ты откуда про непристойное предложение знаешь? – заинтересовалась Сашенька.

Вряд ли гувернантка делилась с воспитанницей.

– Лешич вчера со мной воспитательную беседу проводил. Как крестный отец. Сказал, что не стоит в подлецов влюбляться.

Сашенька мысленно поблагодарила Прыжова.

– Ты согласна?

Таня помотала головой.

– Если б Юрий Петрович мне непристойное предложил, ни секунды бы не сомневалась…

– М-да… В кого ты только такая эмансипе уродилась-то… И что прикажешь с тобой делать?

– Мне все равно. Хоть в монастыре запри!

– Думаю, бесполезно, свинья везде грязь найдет. Ты вот о чем подумай: Лешич-то прав… Не перебивай! Юрий Петрович твой, словно Хлестаков. Глаза у него разбегаются. И за гувернанткой ухлестывает, и за воспитанницей. Девственность-то ты отдашь, а вот счастья взамен не получишь…

– Неправда, он не такой! Он лучший! А любит… А любит только ее, – Татьяна вдруг всхлипнула.

Сашенька притянула дочь к себе. На материнском плече всхлипы сразу перешли в горькие рыдания.

– Я для него малявка. Ни разу даже взглядом не удостоил. Здоровался и прощался. Я и так, и этак…

Сашенька вспомнила, как в Танечкином возрасте внезапно возненавидела двоюродную сестру. Ухаживал за той молодой купец, до того красивый, что не влюбиться было нельзя. Даже на свадьбу не пошла, сославшись на нездоровье.

– Глупенькая! Все у тебя в жизни будет. И любовь до гроба, и счастье до ушей. Давай, одевайся и иди со всеми гулять. Только Наталью Ивановну, прошу, не задирай.

Глава девятая

Выпроводив детей и позавтракав на скорую руку, Сашенька отправилась в гардеробную. С ненавистью перебрала висевшие на плечиках прогулочные платья. Которое надеть? В любом взопреешь, влажная жара царствует в Петербурге который день. Да вдобавок корсет! Мужчины давно им манкируют, но прекрасных дам по-прежнему желают лицезреть с осиной талией в двенадцать с половиной вершков[43].

Эх, придется звать Клашку, без посторонней помощи корсет не затянуть. Тарусова кинула взгляд на старый, доставшийся от бабушки сундук, в котором спрятала вчера простонародный костюм, и вздохнула. Успела оценить его и даже полюбить. Сорочка с сарафаном легки, прекрасно обдуваются, не прилипают к телу. А еще… Сашенька в них – словно Грация. Турнюр, недавнее изобретение законодателя мод Чарлза Ворта, превратил дам в курдючных баранов. К тому же весьма стесняет в движениях. Ну-ка, попробуйте с таким наростом на заднице присесть…

Нет! Обряжаться в турнюр не станет. Как и вчера, наденет крестьянское. С ним, кстати, и шиньон не нужен, после которого собственные волосы хоть выжимай.

И Глебка вслед не увяжется. Осетрову не стоит знать, что Сашенька за ним следит.

На улице Тарусову громко окликнул Ильфат, чистивший проезжую часть от лошадиных испражнений:

– Эй! Тпру, девка, тпру!

Встала как вкопанная не только Сашенька. Компанию составила кляча, медленно тянувшая по улице телегу.

– А ты не тпру! Ну-ну, залетная, – скомандовал глупой лошаденке дворник и обернулся к княгине: – Зачем ходишь? Два дня вижу!

– Я кухарка, – пряча за платок лицо, соврала Сашенька. – К Тарусовым нанялась!

– Тарусов – кароший, якши! И красивый, – похвалил жильцов дворник. – А Клаша – некароший! И некрасивый. Старый дура!

Сашенька краешком губ улыбнулась.

– Деревня? – подмигнул татарин.

– Что? Что? – переспросила княгиня.

– Деревня приехал?

– Да! Из деревни!

– Пачпорт неси! Ильфат городовой ходить!

– Вечером, сейчас на базар иду. До свиданья!

– На базар рано-рано надо! – посоветовал вдогонку дворник и, проводив взглядом аппетитную кухарку, восторженно цокнул: – Очен красивый деревня, зур якши матур кызым![44]

– Эй, уважаемый! – сзади его дернул за рукав мастеровой, в честь праздничного дня обильно смазавший бриолином каштановые волосы. – Знаешь деваху?

Дворник посмотрел неприветливо. Этаких франтов с маленькими, аккуратно подстриженными усиками он не уважал. Если семечки лузгают – сплевывают на тротуар, если папироской дымят – окурок всенепременно мимо урны пульнут. Мастеровой расценил взгляд по-своему, полез в карман, извлек похожий на рыбью чешуйку серебряный пятачок. Подкинув в руке, повторил вопрос.

– Кухарка! – оттаял от блеска монетки Ильфат. – Тарусов, князь, третий этаж. Девка кароший. Деревня!

– То, что надо, – обрадовался мастеровой и, кинув пятак, припустил за Сашенькой, которая, выйдя на Кирочную, остановила извозчика.

С адресом запнулась. Понятно, что на Петербургскую, только куда?

Очень уж припозднилась, Осетров давно из дома ушел. Купцы – народ богомольный, ни воскресные, ни праздничные службы не пропускают, а после них до самой ночи к себе не возвращаются. По трактирам сидят, в садах гуляют, содержанок навещают…

Как поступить? Все церкви ведь не объедешь! У кого бы узнать, в какой именно Калина Фомич причащается?

А вдруг Осетров старовер? Среди купцов их добрая половина.

Сей казус Сашенька объясняла тем, что гонения сплачивают людей, гонения же за веру сплачивают в сто раз сильнее. Свои не подводят и не обманывают, потому что связывает отверженных тайна великая, в иные времена весьма и весьма опасная. А для купеческого дела сплоченность да честность – залог успеха. Ведь что есть торговля? Вроде проще некуда: здесь купил, там продал, разницу в карман. А ты возьми да попробуй, хлебнешь хлопот выше крыши. Сначала отгрузи, чтоб гнилого да негодного не подсунули, потом проследи, чтобы дорогою не разворовали, чтоб при хранении не стухло, чтоб собственный приказчик не надул…

Погрузившись в размышления, Сашенька не заметила, как извозчик пролетел вдоль набережных, перемахнул плашкоутный Дворцовый и разводной Тучков мосты.

– Куды дальше? – спросил с недоверием. Посадил крестьянку на свою голову, а вдруг денег у нее нет? – Просила на Петербургскую? Вон она!

Грязная пристань справа, рощица слева и неказистые деревянные домики. Почти провинциальный пейзаж.

А ведь строить Северную Венецию сумасбродный Петр начал здесь, на Петербургской, повелев среди чухонских болот возвести крепость. Однако город, который призвана была она защищать, расположил зачем-то на другой стороне Невы, ниже по течению. За полной военной никчемностью крепость превратили в тюрьму, а сама Петербургская сторона полтора последующих столетия оставалась жалким предместьем – с кривыми улочками, покосившимися домишками, огородами и пастбищами. Народ тут селился небогатый. Однако купцы постепенно оценили удобные берега и близость таможни. Построили пристань, пакгаузы, амбары, лавки, многие и сами перебрались, за торговлей ведь глаз да глаз нужен. Да и до островов, излюбленного места отдыха горожан, с Петербургской рукой подать.

Какая же Сашенька кулема! Если Осетров после утренней службы на острова отправится, не сыщет она его до самого вечера. При такой-то погоде народу там видимо-невидимо.

– Останови-ка возле городового.

Вдруг знает, какую церковь Осетров посещает? На Петербургской, что в большом селе, все друг с дружкой знакомы.

– Калина Фомич? Который на Большой Спасской лавку держит? Знаю, конечно, – скучавший на пустынном перекрестке страж рад был поболтать. – В какую церкву? А пес его знает! Может, в Спаса Преображенья, а может, в Николая Чудотворца. Ему от дома одинаково. Да и до Мокруши, – усатый городовой показал на пятиглавый Князь Владимирский собор, – тоже недалече. Точно не скажу! Не мой это пост. Сысоя Парамоныча подменяю. Вчера Сысой под ливень попал, цельную ночь кашлем исходил, всей казарме спать не дал. Вот меня сюда… А вы у Климента спросите! Осетров с его околотка! Вон, с Большого поворачивает…

Страж дунул в свисток:

– Господин околоточный!

Сашенька надвинула платок поглубже. Обмануть подслеповатого Ильфатку несложно, а у вот полицейских глаз наметан. Вдруг Челышков признает в незадачливой крестьянке Марию Никитичну Законник?

Околоточный, заслышав свисток, изменил маршрут и направился к перекрестку.

– Случилось что, Мирон? – спросил с ходу.

– Никак нет, ваше благородие. Баба вон спрашивает, в какую церковь купец Осетров ходит…

– Осетров? – Климент Сильвестрович с подозрением оглядел «крестьянку». – Зачем он тебе?

Снова Сашенька в переплет попала, и снова из-за полиции, будь она неладна. Эх, была не была… Прикрыв лицо руками, затряслась, якобы от плача, и завыла дурным голосом:

– Обокрали! Обокрали, батюшка! На чугунке! Спать легла, у-у-у, просыпаюсь, а узелка нету-у-у.

– А Осетров при чем?

– Так родственник! Хотела деньжат одолжить! А на лавке замок…

Климент Сильвестрович смотрел недоверчиво (Сашенька сквозь пальцы подглядывала). Подумав секунду-другую, спросил у извозчика:

– Неужто в долг повез?

– Я…

Черт, надо было пролетку отпустить!

– Пятиалтынный у меня был припрятан, – поспешила объясниться Сашенька, пока возница не наговорил лишнего. – Вот и поехала. А на лавке замок… У-у-у…

– Не реви! Не реви, говорю. Слезай! В Князь Владимирский Калина пошел. Так и быть, провожу…

Тарусова сунула извозчику пятиалтынный, взяла сдачу и выпрыгнула из пролетки.

– Ой, спасибо. Не утруждайтесь, я сама…

– А я не утруждаюсь. Мне по дороге…

Дорогой допытывался: откуда, да какой покос ныне, да что с ценами на дрова? Сашенька врала самозабвенно: со Мсты, травы легли, огурцы погорели, а вот картошка идет, ей жара в самый раз. В ценах, слава богу, ориентировалась: раз воз дров в Петербурге три с полтиной, пусть в Тверской, где леса побольше, на рублевик меньше будет…

Подошли к ступенькам лестницы. Только успели крест положить, как тяжелые двери распахнулись на обе створки и празднично одетая публика стала покидать храм. Служба окончилась.

– Здесь и подождем Калину! – решил околоточный. – Ты кем ему приходишься?

– Двоюродная племянница! – не думая ни секунды, соврала Тарусова.

– А звать как?

– Маруся!

– А меня Климом! – околоточный улыбнулся в усы и вдруг ущипнул Сашеньку за мягкое место.

Княгиня вздрогнула и прошептала:

– Очень приятно!

Приятно, что не узнал. А вот щипки и стремление сдать лжеплемянницу с рук на руки Осетрову княгиню отнюдь не радовали. Как бы Челышкова спровадить?

– Вы, верно, торопитесь? Ступайте…

– Не могу, милая… Помочь обязан! Ведь дядьку-то и не узнаешь, лет двенадцать, поди, не видела… Я, Марусечка, на Петербургской с пятьдесят восьмого. И не припомню, чтоб Калина на Мсту ездил…

– Не сомневайтесь, узнаю.

– Вряд ли… Полысел! Брюхом землю подметает… Сама гляди…

Калина Фомич как раз вышел из церкви под руку с женой. Степенно повернулся, положил крест три раза. Супруга закашлялась. Вышедшая следом дочка хлопнула ее пару раз по спине и подала платочек.

– Калина Фомич! Радость-то какая! – громко окликнул купца Челышков. – Племянница к тебе пожаловала.

Дальнейшее Сашенька слышала на бегу.

– Какая племянница? Ты опять за свое? – зычно, на всю площадь гаркнула Осетрова.

Юркая Сашенька, ловко прячась за спинами прихожан, бежала со всех сил к Никольскому переулку, где среди домов и палисадников легко было затеряться.

– Прошка! – сквозь шум и гам донесся бас Осетрова. – Держи ее! Держи-и!

Фора была большой, поэтому Сашенька счастливо избежала бы рандеву с Осетровым, но заблудилась. Петербургская сторона безо всяких планов строилась. Улочки тут и петляли, и сворачивали, пересекались, будто пьяные, под разными углами, опять же, всяких тупичков предостаточно. В один из них княгиня и забрела, а когда поняла, что прохода нет, повернула обратно к перекрестку. Но здесь ей путь перегородил Прошка, приказчик Осетрова. Встал, растопырил руки:

– Попалась!

Сашенька бегом назад. С обеих сторон дома с закрытыми дверьми, а впереди забор. Махнуть, что ли, через него? Высокий, дьявол! Эх, где наша не пропадала!

– Стой, стой!

Сашенька взобралась на самый верх, оставалось лишь зажмуриться и спрыгнуть, как ее схватили за ногу.

– Стой, говорю!

– Помогите! Убивают! – завизжала Тарусова, пытаясь вырвать конечность из рук преследователя.

Не удалось. А на крик ни одна ставня не отворилась.

– Кричи! Кричи громче! Чтоб Калина быстрей приехал! – ухмыляясь, подначивал ее рябой Прошка.

Стоя внизу, он нагло пялился Сашеньке под юбку.

– Ах ты, паскудник! – Тарусова рискнула оторвать от забора правую руку и замахнулась, целясь Прошке меж глаз.

Тот от испуга выпустил ногу, отскочил и показал кулак:

– Не балуй! Я тебе… Ой!.. Мария Никитична? Вы?!

Час от часу не легче.

– А я искал вас, в газету ходил…

Дорога в чужой палисадник теперь была свободна, но любопытство удерживало Сашеньку на заборе:

– Зачем искал?

– Разговор имею. Секретный! Тайну хочу открыть. Чтоб о ней в газете прописали. Про того, кто Сидора убил!

Господи, Господи, неужели удача? Сашенька посмотрела испытующе в карие Прошкины глаза. Похоже, не врет! Рискнуть?

– Помоги спуститься! Глаза только прикрой!

Тарусова приземлилась мягко – Прошка заботливо, чтобы не упала, ее поймал.

– Рассказывай!

– Тише! Не здесь! Давайте у вас дома часиков в шесть.

– Почему не сейчас?

– Про Калину забыли? Он по всей Петербургской кружит, вас ищет. Пойдемте, пойдемте быстрей, я калиточку покажу, вы не заметили… Адрес только скажите…

Дома встречаться с Прошкой не хотелось.

– Давай в трактире «Дедушка».

– С ума сошли? Увидит кто, я пропал.

– Ладно! Дом Живолуповой знаешь? На Резной? В квартире Антипа Муравкина ровно в шесть…

– Но…

Договорить Прошка не успел. И калитку спасительную показать тоже.

Не снижая скорости на повороте, с перекрестка в тупичок влетели дрожки.

– Что, племяшка, попалась?

Лошадь притормозила, Калина Фомич бойко спрыгнул.

Сашенька было побежала, но споткнулась о камень, больно ударившись коленками и ободрав руки.

Приподняли ее за волосы:

– Предъяви-ка мордашку!

Тарусова встретилась с купцом взглядом.

– Эге-ге! Марья Никитична! А я ведь предупреждал…

Осетров больно двинул Сашеньку ногой в живот.

Она повернула молящие глаза на Прохора, но тот отвернулся.

– Чего тебе надо, тварь? Молчишь, курва? Щас я тебя разговорю…

Но кулак до Сашенькиного лица не долетел, потому что сзади Осетрова обхватил мастеровой с напомаженными волосами. Сашенька так и не поняла, откуда и когда он появился.

Калина Фомич от неожиданности выпустил Сашенькины волосы.

– Пусти! А ну пусти, говорю! – Калина Фомич силился вырваться от невидимого им противника, но мастеровой с франтоватыми усиками был крепок. – Ты чего стоишь? – крикнул купец Прошке.

Тот попробовал сблизиться и тут же получил от нападавшего сапогом под коленку и скрючился.

– Уй-е-е!

– Растяпа! Что хоть за хрен меня держит? – спросил его Осетров.

– По виду работяга! – со слезами на глазах простонал Прошка.

– Чего тебе надо, фабрика? – Калина Фомич в очередной раз безуспешно попробовал освободиться от хватки.

– Кончай, дядька, безобразничать! Девок бить – последнее дело!

– Жену учу. Имею право! Ну, пусти!

Сашенька, после удара под ребра дышавшая с большим трудом, прошептала:

– Помогите… Помогите… Я не жена…

– Врешь, значит, господин хороший…

– Что ты мнешься! – крикнул раскрасневшийся от бесплодных потуг Осетров Прохору. – Заходи сзади!

Внезапно, откинувшись головой, он стукнул мастерового затылком по лбу. Тот от неожиданности на миг ослабил хватку и сразу получил локтем в грудь. Отлетев почти на сажень, Сашенькин заступник боком приземлился на деревянную мостовую.

– Вали отсюда, а то изуродуем, – посоветовал ему Калина Фомич.

Мастеровой вскочил как ни в чем не бывало и двинулся на Осетрова.

– Еще захотел? – крикнул купец.

Дальнейшее произошло стремительно. Сашенька ойкнуть не успела, как Осетров оказался на земле.

– Ты тоже хочешь? – спросил мастеровой у Прохора, подув на кулак, словно на ружье после стрельбы.

– Спасибочки! В другой раз!

– Тогда забирай хозяина и проваливайте!

Прошка, припадая на поврежденную ногу, доковылял до Осетрова. Тот стонал, из носа хлестала кровь; без посторонней помощи встать купец не смог.

– Пособи! – попросил он возницу.

Мастеровой присел возле Сашеньки:

– Жива?

– Угу!

– Ребра целы? Ну-ка вдохни полной грудью! Не больно?

– Не! Спасибо вам!

– Да не за что…

Прошка, усадив Осетрова в дрожки, сам устроился рядом с возницей.

– Но, родимая! – хлестнул тот кобылку.

Приказчик кашлянул, Сашенька обернулась. Прошка подмигнул ей: мол, помнишь про встречу?

– Тебе что, добавить? – вскочил мастеровой.

– Нет, нет! У меня глаз сам по себе мигает!

– Еще раз мигнешь – выбью!

Когда дрожки скрылись за поворотом, неожиданный спаситель помог Сашеньке подняться.

– Позвольте представиться, сударыня, – Юрий Ципцин. Невская стеариновая артель.

– Маруся.

– Очень приятно-с! Толстый этот кем тебе приходится?

Господи! Опять придется врать. Как надоело…

– Да хозяин это… Соблазнить хотел. А я хозяйке донесла и расчета попросила. Ну, и вот сегодня в церкви нос к носу столкнулись…

– Каков боров, однако! Жаль, не знал. Покалечил бы…

– Ой, что ты, грех это…

– Грех прелюбодействовать…

– Еще раз спасибочки. Мне пора.

– Нет уж! Вдруг за углом поджидает? Давай провожу…

Отказать было невозможно. Мастеровой подхватил Сашеньку под ручку, и они отправились гулять. Времени до назначенной встречи было предостаточно, дом Живолуповой находился неподалеку, поэтому княгиня позволила угостить себя мороженым с лимонадом, потом совершила променад вдоль пристани, где запах реки и скошенного сена причудливо смешивался с ароматом заморских пряностей, хранившихся на складах. Не торопясь, дошли до Сытного рынка, где Сашенька (наконец-то!) купила огурцов с пупырышками, завернули ненадолго в зоосад. Пришлось ахать и охать, изображая изумление впервые попавшей туда кухарки.

Ципцин был красив, гимнастически сложен (иначе вряд ли бы справился с грузным Осетровым), вел себя галантно и обходительно. Интерес свой мужской не скрывал, вздыхал, сжимал ладошку, однако границ не переходил и глупостей не делал.

Расстались с Юрием за квартал до дома Живолуповой. Сашенька твердо отказала в будущем свидании (зачем обманывать хорошего человека?), но на прощание с благодарностью чмокнула в щечку и назвала Юрочкой.

Получив несколько дней назад ключ от муравкинской квартиры, Сашенька носить его в ридикюле не рискнула – спрятала в выемку между каменной стеной и дверным косяком. В сумочку и любопытный Володя может заглянуть, и Татьяна в поисках пудры (девица тайком от родителей давно уже пользовалась косметическими средствами), да и Клашка не считает зазорным нос сунуть.

Поблагодарив себя за предусмотрительность (не надо взад-вперед мотаться), Сашенька пересекла двор, торопливо кивнув дворнику Кутузову, достала украдкой ключ и открыла дверь.

Петербург смраден. Миазмы, дым от костров, болотный дух, аромат гниющих деревянных мостовых, вонь от бочек с отбросами, стоящих в каждом дворе, запах лошадиного навоза покидают город редко, лишь когда дует свежий ветер с залива. Потому летом, когда воздух недвижим, жители стремятся перебраться за город, на дачи.

Оставшиеся же стараются не замечать зловония. Но в полуподвале у Муравкиных сие было невозможным: будто искусный парфюмер сконцентрировал там все отвратительные запахи. Сашенька немедленно раскрыла окна.

Прошка опоздал на полчаса.

– В странном месте вы обитаете, – почесал он затылок.

– Осведомителей у меня много, многие, как ты, боятся в людных местах…

– Понятно! – объяснение Прошку успокоило. – Но окна все же закройте!

– Хорошо, – вздохнула Сашенька. – Как Осетров? Оклемался?

– Оклемался! На острова поехал с семьей.

– Рассказывай!

– Я… – начал было приказчик и запнулся. – Я Стефанию люблю, а она – меня. Жениться хотим! Вот Стешка и надоумила все рассказать вам…

– Стешка? – удивилась княгиня. – Кто это?

– Как кто? Дочь Калины Фомича. Приемная.

Сашенька припомнила толстую, похожую на мать девицу.

– А Осетров нашему браку противится.

– Потому что капиталом ты не вышел?

– Да хоть бы и вышел…. Не хочет Калина Фомич Стешке приданого давать. Дочка-то не родная! Вот и распустил слух, что чахоточная. Мол, от Аграфены Миничны заразилась.

– Это супруга Осетрова? – уточнила Тарусова.

– Она самая. Как умрет Минична, Осетров Стешку в монастырь запрет. И тогда все деньги ему достанутся. А он ведь их не заработал. Просто охмурил богатую вдовушку! Калина, как и я, из приказчиков. У Телепнева служил. Слыхали про такого?

– Да, – не соврала Сашенька.

Слышала. Точно слышала! Только вот где и когда?

– Телепнев монопольно торговал сукном ричардсовской мануфактуры. Товар, конечно, дорогой, но важные господа исключительно из него костюмы шьют. Почитай, самое известное в России аглицкое сукно! Наше-то, отечественное – для бедных, шерсть потому что дрянная. Калина Фомич сидельцем у него начинал, потом в приказчики выбился. Но всю жизнь прозябать там не собирался. Мечтал о собственном деле. А как его завести без денег? Начал невесту себе подыскивать, сваху нанял. Мужчиной он тогда видным был, не то что теперь. Вот внешностью Аграфену Миничну и зацепил! Первый ее муж, купец Полуянов, умер не вдруг, тоже чахоткой страдал, но дело свое успел выгодно продать, а деньги в облигации обратить. Женихов вокруг Миничны крутилось много, но Калина статью всех обошел. Как поженились, капиталец он, естественно, к рукам прибрал. Прикинул, а доход-то по облигациям невелик. На бирже играть Калина Фомич боялся. Там и взлететь можно, и кубарем с горы покатиться. А чего он умел? Что знал? Только одно – ткани ричардсовской мануфактуры. Вот и написал мистеру Ричардсу: «Так, мол, и так, Телепнев – монополист, потому большие накрутки делает на сукно, аж сто процентов, а я готов торговать за пятьдесят. Отдайте, мол, мне контракт». Ричардс иначе рассудил. Телепнев в год сукна продавал корабль, если количество купцов удвоить, а цены понизить, то будет продаваться два корабля. И согласился, благо Осетров отсрочку не просил, готов был предварительно платить.

– Прохор, не знаю по отчеству… Тут запах скверный! Может, сразу к убийству Муравкина перейдешь?

– Погодите чуток, иначе непонятно будет. За неделю до того, как к Калине первый корабль приплыл, случилось несчастье – у Телепнева склад сгорел со всем товаром!

– Осетров поджег?

– Ну а кто, по-вашему?

– Хвастался?

– Нет, конечно! Калина не дурак. Но мы-то с вами понимаем… Товар, правда, был Телепневым застрахован, и с Ричардсом Козьма Сысоевич рассчитался, но в дальнейшем кредите англичанин ему отказал. А денег у Телепнева не оказалось! И Осетров неожиданно для себя стал монополистом. Естественно, к нему и все работники Телепнева перешли. В том числе и лучший, Пашка Фокин!

– Пашка Фо! – поняла Сашенька.

– Вы и про него слышали? – удивился Прошка.

– А как же! – надула щеки княгиня.

– Царствие небесное Пашке… – вдруг сказал приказчик.

– Что ты несешь? Говорят, жив он, в деревню переехал.

– Нет! Этот слух Калина пустил. А на самом деле Пашку убили, тем же образом, что Сидора: отрубили голову, а тело утопили. На Малой Невке около моста Каменноостровского луг имеется. Из строений там один сарай. Большой такой сарай. Вот в этом сарае Пашку и убили.

– Откуда знаешь?

– Сидор по пьяни рассказал. Он своими глазами видел!

– Да ну! – присвистнула Сашенька.

Похоже, поймала она удачу за хвост!

– Прошлый год на Петра и Павла Сидор напился до свинячьего визгу. Брат его в те времена еще в деревне пастухом ходил, потому праздновал Сидор с другой компанией в трактире на Каменноостровском проспекте. Сам не помнил, каким лешим его к Невке понесло. Может, искупаться хотел. Неважно! Проснулся он ночью около этого склада. Пить ему захотелось. Спустился к речке, ладошкой водичку зачерпнул и вдруг услышал: «тук», «тук». Решил Сидор: дрова внутри склада рубят! Решил зайти, вдруг в честь праздника чаркой угостят? Хорошо, не успел. Дверь внезапно отворилась, а оттуда человек вышел, в руке Пашкину голову держит. За волосы! Ночи-то белые, видно все отлично. Взял человек лопату, закопал голову и обратно в сарай. Через минуту на тачке вывез Пашкино тело, подвез к воде, к ноге точильный камень привязал и бултых в воду. Перекрестился и ушел. Сидор еще час под берегом прятался, боялся вылезать. Только под утро домой приперся…

– А кто? Кто убийца? – Сашенька была на седьмом небе от счастья.

Она, именно она оказалась права. Оставалось услышать уже известное ей имя…

– Сидор не назвал. Сказал, что доит супостата, как Сидорову козу!

– Черт побери!

– Но умный-то человек ведь и догадаться может.

– Ну и?

– Осетров Калина Фомич!

– Это с чего вдруг?

– Слышали, что Сидор к Осетрову в компаньоны набивался? А с какой стати? Значит, знал что-то про Калину.

– Это не доказательство. Предположение!

– Нет, барыня-сударыня. Я тем утром, когда Осетров Сидора уволил, разговор их подслушал. Как Калина про расчет сказал, Муравкин на дыбки. Я, мол, в полицию пойду. А Фомич усмехнулся: «Тебя же, дурака, и посадят, за клевету и вымогательство! Если, конечно, до суда доживешь». Но, видать, решил Калина не рисковать. Вдруг бы и вправду Сидор пошел? Потому-то Муравкин и сгинул!

Мысли скакали у Сашеньки галопом. Вроде как все сходится. Только вот…

– За что Осетров Сидора убил, теперь мне понятно. А вот за что Пашку? Сам же говоришь – лучший приказчик!

– За это и убил. Про Матрену Ипатьевну Дондрыкину не слыхали?

Сашенька пожала плечами. И эта фамилия знакома, но, опять же, когда и где звучала, вспомнить не смогла.

– По молодости Дондрыкина содержанкой была, потом в этом самом доме, где мы сейчас находимся, квартиру снимала и принимала разных господ. За деньги, разумеется. И Калина к ней хаживал, и Ричардс, когда наезжал, не брезговал. Баба редкостной красы, потому, видать, и уболтала нашего англичанина монополию Осетрова прервать. Контракт ей дать!

– А деньги у Дондрыкиной откуда?

– Ласки свои она дорого ценила. Вот и накопила!

– Да кто бы ее в гильдию принял?

– А у нее на лбу «гулящая» не написано. И желтого билета Матрена никогда не имела. Происхождения она, опять же, купеческого. В общем, приняли в гильдию без сучка и задоринки.

– Происхождение происхождением, однако надобно умения иметь. На перинке торговать не научишься.

– А она сама торговать и не собиралась! На это дело будущего мужа хотела поставить. Угадайте-ка, за кого собиралась?

Княгиня для ответа уточнила:

– А лавку она когда, в прошлом году открыла?

– В июле!

– Пашка Фо?

– Точно! Калина, как узнал, рвал и метал. Пашку на коленях умолял, в компаньоны звал. А тот – ни в какую. Взял расчет. Сказал мне: «Съезжу в деревню за благословением родительским, а через недельку вернусь. Потому что товар должен приплыть из Англии». Обещал меня старшим приказчиком взять!

– А как же письмо? – вспомнила Сашенька. – Говорят, Пашка написал, что, женился и в родной деревне жить остался.

– Я же уже объяснял: это Калина нарочно слух распускает, – напомнил Прошка. – Следы пытается замести.

– А невеста, Дондрыкина эта, или как там ее, она-то Пашку своего не искала?

– Это вы у нее спросите.

– Спрошу. Обязательно спрошу!

– Ну что, Мария Никитична? Как вам моя история? Не зря встретились?

– История замечательная.

– Пропишите про Калину в газете?

Княгиня сделала вид, что задумалась, потом покачала головой:

– Нет! Фактов мало. Одни только слухи и домыслы.

– А рассказ Сидора? – возмутился Прошка.

– Кроме тебя его кто-нибудь слышал?

– Не знаю! Мы тогда вдвоем пили.

– Вот видишь! Скажут, что ты все придумал. Для газет доказательства нужны. Иначе нас за клевету засудят.

– А доказательства имеются, – самодовольно улыбнулся Прошка. – В день, когда полиция в нашу лавку с обыском пожаловала, Калина Фомич с самого утра это предчувствовал. Бегал по дому, бумаги прятал. Аграфене Миничне велел драгоценности подальше убрать. Она сунулась в шкап, да как закричит! Стеша моя и проснулась. У ее комнаты общая стенка с гостиной, отлично все слышно. На крик этот Калина Фомич прибежал. Аграфена ему: «Откуда мешок в шкапу?» Он отвечает: «Не знаю! Что в нем?» Она ему: «Сам загляни!» Осетров через секунду: «Сидор!» Дальше Стеша не слышала, они в спальню к Аграфене Миничне перешли. Зато я кое-что видел! Когда Осетров в дрожки садился, чтобы на поминки ехать, под ногами у него лежал заплечный мешок.

– Отлично! Отлично! – обрадовалась Сашенька. – Стешка твоя готова показания в суде дать?

– Не знаю! Вряд ли… За мать боится. Той жить год от силы остался. А вдруг Аграфену Миничну виноватой признают, что на мужа не донесла?

– Любишь Стешку?

Прошка усмехнулся:

– А как же! Жениться хочу!

«И дело прибрать к рукам!» – подумала вдруг Сашенька. Когда Осетров отправится на каторгу, лавка отойдет супруге, а от нее дочери с зятем.

Во входную дверь постучали. Требовательно, настойчиво.

– Ждете кого? – спросил Прошка.

Сашенька помотала головой, негромко спросила:

– Кто там?

– Дворник! – крикнули из-за двери.

Тарусова подошла и повернула ключ.

– Ты зачем приперлась? – накинулась на нее с порога Живолупова. – Убирайся отсюдова, чтобы глаза мои не видели! Ой! Княгиня?!!! Простите, впотьмах не разглядела. Думала, Маруська! Что это вы…

В эту секунду Живолупова заметила Прошку. Вернее, его силуэт под одеялом. Приказчик, заслышав ее голос, юркнул в кровать и накрылся с головой.

– А-а, понимаю! Не буду мешать… Уж простите, ошиблась…

Дверь захлопнулась. С улицы было слышно, как Поликсена Георгиевна обзывает Кутузова слепым идиотом.

– Угораздило вас квартиру тут снять, – пробурчал, вылезая, Прошка. – Живолупова…

Сашенька перебила:

– Бог с ней! Скажи-ка лучше – любовница у Калины Фомича есть?

– Раньше имелась, Анютка! Он и не скрывал. Но после убийства Сидора вдруг бросил. Стешка предполагает, что Аграфена Минична велела. Уж больно Анютка вела себя нагло. Даже в церкви к Калине целоваться лезла.

– А может, новую кралю завел?

– Кто его знает! Не хвастался. Хотя… Знаете, что странно? Раньше он биржу последним словами крыл. Мол, одни жулики там и воры, а последний месяц два раза в неделю туда ездит. Во вторник и пятницу.

– Ну и что? – пожала плечами Сашенька.

– Из дома выезжает в три пополудни.

– Так биржа с часу закрыта.

– И я про то!

– По вторникам, говоришь? – переспросила Сашенька.

– Да!

– Отлично! Все, расходимся. Не могу больше, сейчас от удушья помру!

– Мария Никитична, давайте не вместе! И, если позволите, я через окно выйду.

– То есть?!

– Живолупова меня знает… Донесет Осетрову, сами понимаете…

Так и поступили. Прошка вылез из окна, осмотрелся по сторонам, по стеночке бочком дошел до дровяного сарая, подтянулся, тихо, как кот за воробышком, пересек его крышу ползком и спрыгнул в примыкавший палисадник.

Сашенька же закрыла окошко, оставив для проветривания лишь форточку, взяла огурцы со стола, закрыла дверь на ключ и спрятала его.

На выходе из подворотни ей метлой отсалютовал Кутузов.

Сашенька оглянулась на окна второго этажа. Занавеска в покоях Живолуповой резко задернулась. Теперь ясно, чего опасался Прошка: Поликсена Григорьевна очень любопытна. И, вероятно, невоздержана на язык. Что ж, надо будет учесть…

Большая Зеленина была пустынной, никаких извозчиков. Пришлось идти пешком. Сашенька торопилась, потому и не заметила, как от углового с Наличной[45] дома за нею устремился какой-то человек. Он подкрался сзади и зажал ей рот мощной пятерней.

Господи! Неужели смертный час?! Задушат… Прощайте, дети! Прощай, Диди!

– Сюрприз!

Второй рукой нападавший протянул Сашеньке букет ромашек.

– Марусенька! Я не могу без тебя!

Ципцин!

Сашенька схватила букет, развернулась и со всей силы отхлестала незадачливого ухажера.

– На тебе, на…

– Марусечка! Ты что? Испугалась? Прости, прости, кралечка!

– Так заикой… Разрыв сердца можно…

– Ну все! Все! Прошу прощения! – Ципцин упал на колени. – И руки прошу!

– Юра! Вы… Ты… Ты с ума сошел!

– Люблю! Люблю тебя, Марусечка! – Ципцин схватил Сашеньку за лодыжки.

– Я… Я замужем… Пусти, Юрочка! Антип мой ревнив. Пусти и ступай…

– Я провожу…

– Не надо…

Как не отнекивалась, умоляла и уговаривала Сашенька, Ципцин увязался за ней. Похоже, он влюбился, и это обстоятельство грозило княгине большими неприятностями. Она чувствовала – Юрий из таких натур, что не отступят, пока своего не добьются. Если узнает, где Сашенька живет, беды не миновать…

– Пирожное хочу! – заявила княгиня, остановившись у витрины кондитерской.

– Один момент! – обрадованный Ципцин тут же ворвался в лавку.

Пока он толкался в очереди, Сашенька перебежала Кирочную. Секунд за десять перед барабанщиком.

Москву будят колокола, Петербург – барабаны. В столице немыслимое количество полков – гвардейские, кавалерийские, бог весть какие еще. Летом и зимой они совершают десятиверстные прогулки по городу, грохоча тысячами сапог и оглушая публику барабанным боем.

Бедный Юрий Ципцин с коробкой пирожных смог перейти на другую сторону только через четверть часа.

Уф!!!!

Глава десятая

Володя ворвался к Сашеньке с неизменным зачином:

– Мама, мама, а правда?..

Пять лет, кто не помнит, – возраст отчаянного любопытства и невероятных сомнений. Маленькому человечку еще сложно отличить правду от вымысла, сказку от были, потому он ищет помощи у главных авторитетов – родителей.

Сашенька раздраженно, потому что уже не в первый за утро раз, оторвалась от дневника:

– Ну, что опять?

– Мам, мам, а правда, что княгиня Ольга святая?

– Угу! – подтвердила княгиня.

– Мам, мам, а правда, что она живых древлян в землю закопала?

– Да, да! Ступай! – Сашенька отмахнулась, мол, мешаешь.

Хотелось еще вчерашний визит Выговского описать.

Заявился Антон Семенович поздно, уже ко сну собирались, поделился неприятными для Диди новостями.

Первая: представлять обвинение на процессе будет закадычный враг Тарусова – Дитцвальд.

Донос на Дмитрия Даниловича, о котором уже упоминалось, вышел боком самому доносителю – коллеги и студенты устроили Фердинанду Эдуардовичу обструкцию, и он был вынужден подать с университетской кафедры в отставку.

На какое-то время неприятели разошлись в стороны, но судебная реформа свела их снова: Дитцвальд поступил на прокурорскую службу, а Диди в газету, где не упускал возможности лягнуть противника в репортажах из зала суда.

И вот Фердинанду Эдуардовичу выпал шанс поквитаться. Дело Муравкина, по единодушному мнению юридического сообщества, было для адвоката заведомо проигрышным, и Фердинанд Эдуардович приложил немало усилий, чтобы попрокурорствовать на процессе.

Вторую новость Сашенька учудила сама: против Антипа на суде будет свидетельствовать его жена.

Выговский кратко пересказал допрос «Маруси»:

– Тело Сидора видела, но что тот мертв, не поняла. Из-за жары плохо себя чувствовала. Как пришла с прогулки – завалилась спать, а когда очнулась, Сидор исчез.

Сашенька, отсев в уголок, подальше от сигарного дыма, вязала носочки для Володи. Обормот ей всячески помогал: то нитку коготком поймает, то клубок в зубы схватит. Прогнать котенка рука не поднималась. Уж больно мил!

– А вы Марусе 705-ю статью Устава уголовного судопроизводства зачитали? – строго спросил Выговского Дмитрий Данилович. – Муравкина имела полное право не свидетельствовать против мужа.

– Зачитали или не зачитали статью, не знаю, – честно признался Антон Семенович. – Марусю Крутилин допрашивал.

– Почему она все-таки объявилась? – вопросил риторически князь. – Я могу быть с вами откровенным? – Дмитрий Данилович сделал выжидательную паузу, Выговский кивнул, и Тарусов доверительно произнес: – Я пришел к заключению, что Антип Муравкин не убивал Сидора!

Антон Семенович расхохотался. Дмитрий Данилович был обескуражен:

– Что вас так развеселило?

– Я-то думал, страшную тайну откроете!

– Не вижу в сказанном ничего смешного!

– А я – секретного. Антип – ваш клиент. Вера в его невиновность – ваш профессиональный долг.

– Это не вера! – бросил разозлившийся князь. – Это результат моих умственных упражнений, которыми полиция в вашем лице себя не обременяет…

– Ах так? Вызов? Отлично! Поднимаю перчатку. Излагайте!

– Антип не убивал брата, он взвалил на себя чужую вину.

– Чью? – удивился Выговский.

– Той, кто ему дороже всех на свете!

– Маруси?

Сашеньке, конечно же, хотелось поправить мужа: Антип покрывает не жену, а Осетрова!

Быстро обдумав, Антон Семенович версию Тарусова решительно отверг:

– Нет, нет. Невозможно!

– Почему вдруг? – поинтересовался Дмитрий Данилович.

– Сидору голову отсекли одним ударом. Несомненно, мужская рука!

– Голову, тут не спорю, отрубил Антип, – согласился князь. – А вот смертельный удар нанесла Маруся.

– Хороша семейка! – усмехнулся Выговский.

– Маруся защищала свою честь! А Антип, как настоящий мужчина, решил выгородить жену. Я долго думал сегодня над его решением и пришел к выводу, что оно в корне неправильно. Если бы Маруся призналась в убийстве, присяжные бы ее оправдали, а Антип, в свою очередь, получил бы весьма небольшой срок за попытку избавиться от тела. Я обязательно должен встретиться с Марусей. Объяснить, убедить! Антон Семенович, подскажите, пожалуйста, адресок! Я знаю, не положено, но в канцелярии суда, куда Крутилин передал протокол, я потеряю весь вторник, последний перед судом рабочий день. Буду крайне вам признателен!

Выговский улыбнулся:

– Я предчувствовал эту просьбу. Держите! Выписал из протокола, – и протянул князю сложенную пополам бумажку.

– Моховая двадцать шесть, дом Михалевой, в подвале, – прочел вслух Дмитрий Данилович. – Писарь не напутал?

– Нет! Крутилин сам протокол писал. А в чем дело?

– Да знаю я этот дом. Сашенькина приятельница там снимает квартиру…

– С мужем. Чечковы! – уточнила Александра Ильинична.

– Платят пятьсот рублей.

– В месяц, – снова дополнила мужа княгиня.

Выговский присвистнул:

– Дороговато…

– И я про то. Откуда у Маруси такие деньги?

– Но в подвале же не пятьсот! – воскликнула Сашенька.

Крутилина место проживания Маруси удовлетворило, а вот Диди – нет.

– В подвале у Михалевой, как и положено, ледник и выгребная яма, – напомнил Дмитрий Данилович. – Никто там не живет.

– Может, она угол сняла? – не сдавалась Сашенька.

– Углами и комнатами Михалева не сдает. Дом у нее фешенебельный! – Диди вновь обратился к Выговскому: – А почему Крутилин протокол сам писал?

– Так воскресенье было. Выходной!

– То бишь он вчера ее допрашивал? – Тарусов вскочил, словно гончая, почуявшая зверя.

Сашенька в ужасе зажмурилась. Неужели догадался о ее похождениях? Но мысли мужа летели в ином направлении:

– А Дитцвальд? Когда Дитцвальд назначение получил?

– При чем тут Дитцвальд? – изумился Выговский.

– Потом объясню! Когда?

– В субботу!

– В субботу, в субботу… – Дмитрий Данилович бросился было к письменному столу, но по дороге передумал, развернулся и задал новый вопрос: – Дитцвальд приезжал к Крутилину в субботу?

– Да! Чаи гоняли. Они часто…

– Все ясно! Вот сволочи!

– Кто? – Выговский выпучил глаза.

Сашенька тоже ничего не поняла, да еще Обормот вмешался – уселся на плечо и аккуратно водил мохнатой лапкой по лицу. Словно травинкой щекотал.

– Как кто? – удивился Дмитрий Данилович. – Дитцвальд с Крутилиным вашим!

– Поясните…

– Протокол допроса Маруси – фальшивка!

– Я не понимаю…

– Что тут понимать? В субботу Дитцвальд получает дело, изучает и приходит в ужас, потому что сыскное отделение не удосужилось подкрепить признания Антипа доказательствами. Ни топора у вас нет, ни следов крови, Сидора в тот день на Резной улице никто не видел…

– Дворник его видел, одноглазый!

– Его свидетельство я разобью в два счета.

– Каким образом?

– Придете в суд – услышите. Дитцвальд – мерзавец, однако не дурак. Шаткость ваших обвинения заметил сразу. И понял, что, если вдруг Антип Муравкин на суде откажется от признательных показаний, дело может развалиться. Поэтому и подбил Крутилина фальшивый протокол написать.

Вечно сутулый Диди распрямился, в добрых его глазах сейчас сверкали воинственные искорки. Сашенька обожала эту метаморфозу, когда муж в пылу спора из чудаковатого профессора внезапно превращался в яростного трибуна, каверзными вопросами и сокрушительной логикой способного загнать в угол любого оппонента.

– Да что вы такое говорите? Иван Дмитриевич – наичестнейший человек! На подлог он не способен!

– Ваш Иван Дмитриевич положение свое вынужден прикрывать, потому что ошибок натворил! Почему, например, в расследовании судебный следователь не участвовал?

– Тоже мне ошибка… Занят был Пискунов. Чрезвычайно! Записку Ивану Дмитриевичу прислал с курьером. Мол, всецело доверяю, занимайтесь сами, а как освобожусь, бумажки все подмахну! – выпалил Выговский. – Ох…

– Никогда, никогда не будет в нашем государстве порядка! Потому что чины, призванные охранять закон, сами же его и нарушают. Кстати! А вчера Пискунов тоже был занят? А? Почему Крутилин сам Марусю допрашивал? Какое он право имел?

– Согласно пункта восьмого «Наказа полиции о производстве дознания»…[46]

– Он когда был написан? Десять лет назад! И прямо противоречит новому уставу! Лучше сознайтесь, Антон Семенович. Как друг советую!

– Но в чем?

– В том, что не было никакого допроса!

– Что вы такое говорите?

– Не перебивайте! Допроса не было. И Маруси тоже не было. Как в деревню она уехала, так больше и не объявлялась! И в суд не придет. А при неявке свидетеля Дитцвальд сможет огласить протокол ее допроса. Тонко придумали, мерзавцы! С адреском вот промахнулись.

Сашенька была довольна. Если с подобной страстью и убежденностью муж выступит на суде – успех обеспечен. А то, что Диди покамест заблуждается, – беда не велика, просто он многого не знает. Но завтра, когда Сашенька отыщет Марусю, Антип ему откроется.

– Стало быть, вы утверждаете, что Крутилин Марусю не допрашивал? – с ехидством спросил Антон Семенович. – И протокол сочинен с первого до последнего слова?

– Да-с! Именно так.

– А вот и нет! Я видел вчера Марусю, своими глазами. В кабинете Ивана Дмитриевича!

Дмитрий Данилович побледнел. Довольный Выговский продолжил:

– Я с самого утра на Сенной пиджачок нанковый, снятый с убитого, высматривал. Как отыскал, проследил за продавцом и сразу на Большую Морскую поехал за подмогой…

Князь в огорчении сломал в пепельнице недокуренную сигару, подошел к буфету, достал графин со столовым вином[47], дрожащими руками налил до краев хрустальный стакан.

К буфету, через оттоманку и спинку кресла, ринулся Обормот. Пробежался по полке, понюхал жидкость в стакане, громко чихнул.

– Такую шайку мы накрыли! – хвастался Выговский. Собственно, за тем и явился. – Один, правда, умудрился сбежать. Косое Рыло кличка. Но ничего, рано или поздно и его поймаем. Иван Дмитриевич обещал меня к награде представить…

Отогнав кота, Диди взял стакан, поднес к губам, выдохнул.

«Нет! Так не пойдет! Вчера коньяк, сегодня водка. Не дай бог, сопьется», – решила княгиня и ринулась на выручку. Рисковала, конечно, но, как известно, иначе побед с шампанским не случается!

– Антон Семенович! – позвала Выговского ласково. Даже чересчур ласково. – А вы Марусю сразу узнали?

Антон Семенович обернулся, посмотрел внимательно (у княгини заколотилось сердце), ответил не сразу, но честно:

– Нет!

– А почему?

– Спиной сидела.

– Значит, только когда обернулась, узнали?

– Да не оборачивалась она!

Диди, не пригубив, опустил стакан. Слушал с интересом. А Обормот, обмакнув в водку лапку, обнюхал ее, скривил мордочку и стал стряхивать с себя дурнопахнущую жидкость.

– Стало быть, Марусю вы по голосу узнали? – продолжила допрос Выговского княгиня.

– Да не мог я ее узнать. Когда пришли мы к Муравкиным с обыском, ребенок их спал. Городовой один снял таз с гвоздя и не удержал. От грохота малец проснулся. Голосистый он – жуть! Не горло, а труба-геликон. Иван Дмитриевич распорядился их с мамашкой на улицу выставить. Потому я Марусю и не запомнил…

Диди воспрял:

– Спасибо, Сашенька, спасибо, дорогая! И как тебе в голову пришло спросить про такое?

– Ты всегда недооценивал женское чутье.

– Антон Семенович! – князь вернулся в кресло. – Давайте рассуждать логически. Вы видели какую-то женщину, причем со спины, и голос ее не слышали, так?

– Да.

– Марусей Муравкиной ее назвал Крутилин?

– Да.

– Присутствовать на допросе предложил?

– Нет!

– Тогда ваш Крутилин хитрей, чем я предполагал. Подстраховался, мерзавец! Девку какую-то нанял, чтобы в случае надобности дежурный по участку подтвердил, что женщина к нему приходила…

– Дмитрий Данилович, поверьте, я вас понимаю! Вам хочется во что бы то ни стало победить Дитцвальда. Но вы на ложном пути! Забудьте про свои фантазии, посмешищем станете. Я уверен, что…

– Водки не хотите? – перебил его Диди. – Налил вот, да передумал.

– Не откажусь!..

Однако ночью Дмитрия Даниловича посетили сомнения. А вдруг он действительно пал жертвой собственных умопостроений? Жизнь-то всегда проще, обыденней, вульгарней. Гонимая нуждой Маруся Муравкина поступила в услужение, да хоть к тем же Чечковым, и очутилась в доме Михалевой. Возможно такое? Без спору! Вероятно? Весьма!

Наскоро позавтракав, Диди побежал на Моховую.

Сашенька тоже хотела посвятить этот день поискам Маруси, однако до трех часов, когда Осетров уезжает на якобы биржу, было еще далеко.

– Мам, мам! – Володя, оказывается, не ушел. – Разве может убийца стать святым?

– Так! – разозлилась княгиня. – Кто тебе про княгиню Ольгу рассказал? Женька?

– Сам прочел! – похвастался младший. – У Карамзина!

Да что ж такое! Сашенька дернула сонетку.

Следом за гувернанткой в Сашенькин кабинет ввалился Прыжов:

– Доброе утро твоему сиятельству! – пошутил он, целуя ручку.

– Доброе! Володя, почему ты с Лешичем не здороваешься?

– Уже здоровались, – ответил карапуз.

– Когда? – удивилась Сашенька.

– Так я давно пришел, – Прыжов устроился в кутаном[48] кресле. – Десяти еще не было.

Княгиня удивилась еще больше:

– Почему не зашел?

– А я не к тебе, я к Наталье Ивановне.

Сашенька бросила в ярости перо:

– Наталье Ивановне водить гостей в дом запрещено!

Гувернантка залепетала в оправдание:

– Я подумала… решила… это ваш друг…

– Вот именно! Это мой друг.

– Простите!

– В последний раз. Вам следует заниматься Володей.

– Я занимаюсь…

– Я вижу чем! А бедный мальчик тем временем толчется у меня…

– Простите!

– Я спросить зашел! – возмутился Володя.

– И знаете, голубки, о чем он спросил? – все больше распалялась Сашенька. – Пятилетнему мальчику интересно, с чего вдруг княгиню Ольгу причислили к лику святых!

– Отличный вопрос, – погладил мальчика по голове Прыжов. – Молодец!

– Наталья Ивановна! Зачем вы дали ребенку Карамзина?

– Наташа не виновата, это я Володе посоветовал, – ответил за онемевшую гувернантку Прыжов.

Сашенька отметила про себя, что Лешич свою пассию уже по имени называет. Ладно, с этим после. Спросила с неприкрытым раздражением:

– Коньяку перепил?

– Володя интересовался, кто был первым царем, вот я и посоветовал почитать Карамзина.

– Володе пять лет. Он маленький! Он много просто не может понять.

– Ты про Ольгу? Тут я, признаться, тоже много не понимаю. Одних послов она закопала, других в бане уморила заживо, потом целый город спалила. Та еще равноапостольная святая!

Всплыли почему-то слова Выговского: «Хороша семейка!»

– С меня довольно! – сорвалась Сашенька. – Карамзина под замок…

– Мама…

– Наталья Ивановна! Почему дети не на прогулке? Двенадцать дня!

– Старшие одеты, Володю ждали.

– Шагом марш!

Прыжов поднялся:

– А ты куда? – остановила его княгиня.

– С ними прогуляюсь.

– Останься! Надо поговорить.

– Давай вечером, – предложил Лешич.

– Сейчас!

Прыжов усмехнулся, но спорить не стал. Сел. Они остались одни.

– Зачем ты морочишь Наташе голову?

– Я не морочу, – сказал Лешич и со значением добавил: – Я ухаживаю!

– Но ты же не любишь ее.

– А что, разве для брака любовь обязательна?

Сашенька опешила. Хотелось что-то ответить, но не находила слов. Лешич с напускным безразличием пояснил:

– Надоела, знаешь, неустроенность. Еда из кухмистерских надоела. Проститутки вот уже где! Представляешь, у каждой второй сифилис…

– Замолчи! Ты не в кабаке! – раздраженно оборвала его Сашенька.

– Ой! Простите, ваше сиятельство.

– Лешич! Давай серьезно. Я – твой друг, я желаю тебе добра. И, конечно же, хочу, чтобы ты обрел наконец счастье.

– Неужели? Позволь тогда напомнить, что осчастливить меня может лишь один человек. Ты!

– Это невозможно!

– Я знаю. Поэтому и решил как-то устроить свою жизнь.

– Лешич! Жена не котенок, ее нельзя выкинуть на улицу, когда надоест! Нельзя жениться назло мне.

– Назло тебе? А вдруг мы с Натальей Ивановной просто нашли друг друга? А? Я вполне себе обеспечен, Наташа мила, романтична, свежа…

– Слишком свежа. Ты ей в отцы годишься!

– Ну и что? Когда разница в возрасте была препятствием к браку? Как врач, я нахожу ее весьма физиологичной. Женщина стареет быстрее, после пятидесяти утрачивает самую важную свою функцию – деторождение. А с нею вместе и привлекательность. Морщины, дряблая кожа, усы… А мужчина и в шестьдесят, и даже в семьдесят остается мужчиной. Мы будем отличной парой.

– Рогов не боишься?

– Посетительница к вам!

Прыжов и княгиня вздрогнули от неожиданности. Клавдия Степановна, подчеркивая тем пренебрежительное свое отношение, никогда к Сашеньке не стучалась, просто открывала дверь и входила.

– Кто? – спросила княгиня.

Клаша, не отвечая, медленно доковыляла до стола, протянула Сашеньке поднос с визиткой. «Живолупова Поликсена Георгиевна», – прочла княгиня с изумлением. Что ей надо?

– Проси!

Комната сразу наполнилась тяжелым ароматом духов, который домовладелица разгоняла от себя огромным веером:

– Княгиня! Как рада вас видеть! Ехала вот мимо, решила навестить. Ах, князь! Такая честь для меня…

– Я… – Лешич хотел объяснить ошибку, но Сашенька перебила:

– Что вам угодно, сударыня?

Не хотелось тратить время на представления.

Живолупова, не спрашивая, уселась. Ответила с многозначительной миной:

– Разговор имею!

– Слушаю вас!

– С глазу на глаз. Уж простите, князь…

Сашенька секунду подумала, потом с милой улыбкой (куда только девалась недавняя ярость) обратилась к Прыжову:

– Дорогой, подожди в гостиной…

– Я, пожалуй, детей догоню…

– Нет! Мы не закончили.

– Как тебе будет угодно, дорогая, – Лешич доиграл свою роль до конца и не спеша удалился.

– Слушаю! – холодно, подчеркивая неуместность визита, поторопила Живолупову княгиня.

– Во-первых, еще раз простите за инцидент…

– Мы уже обсуждали…

– Во-вторых, я подумала… Уж больно я продешевила. За восемь рублей иные треть койки сдают!

– Позволю себе напомнить поговорку: уговор дороже денег.

– Оно конечно… Только вот муж у вас симпатичный. И любит сильно. От деток, смотрю, без ума. А ну как узнает?

– Что узнает?

– Что вы с другим мужчиною… встречаетесь.

Сашенька поняла, о чем силился предупредить ее вчера Прошка: Живолупова – шантажистка!

Княгиня поднялась:

– Вон! Пошла вон!

– Значит, поладим, – не шелохнулась Живолупова. – Сразу вон на «ты» перешли…

– Вон отсюда!

Если бы на месте Живолуповой был Диди, или Лешич, или кто другой, хорошо знавший Сашеньку, поспешил бы ретироваться, ибо в подобные мгновения наша героиня не владела собой, могла и в голову чем-нибудь запустить.

– Всего полтыщи прошу!

Сашенька закрыла глаза. Но даже и этот, самый опасный знак Живолупова игнорировала:

– Не думайте плохо. Не со зла! Стесненные финансовые обстоятельства… Ай!

Поликсена Георгиевна едва-едва увернулась от увесистой мраморной чернильницы.

Ишь ты, поди ж ты… А может и к лучшему! Ярость жертва выпустила, еще пять минут, и покорится судьбе. Рыдая, откроет ридикюль, отсчитает билеты…

– Ну зачем вы так, ваше сиятельство? Поверьте домовладелице, чернильные пятна плохо выводятся с ковра… Матушка! Пресс-папье не надо!

Живолупова вскочила вместе с креслом, слишком тесным для нее.

– Вон, говорю! – заорала Сашенька.

Бронзовое пресс-папье чуть разминулось с головой Живолуповой, с грохотом разнесло горшок с фиалками.

– Пожалейте себя! Иначе князю расскажу про вас с приказчиком! – завизжала Поликсена Георгиевна, грозя пальчиком в сетчатой перчатке.

Кутузов уверил ее, что видел посетителя, когда тот входил к княгине, и даже признал его – Прошка, старший приказчик Осетрова.

– Не утруждайтесь, – раздалось сзади. – Я все слышал!

Поликсена Георгиевна обернулась. В проеме, театрально заломив руки, стоял Лешич:

– Оставьте нас!

Конечно же, Поликсене Георгиевне хотелось задержаться. Давно лишенная семейных радостей, скандалы она видела последние десятилетия только на сцене. Ах, что сейчас будет? Даже потерянных пятисот рублей не жаль. Интересно, станет князь душить жену или прибьет по-простому, кулаком?

– Кресло оставьте, – напомнил Лешич Живолуповой. – В дверь не пройдет.

Та со второй попытки вырвала себя из плена:

– Всего хорошего!

Ей не ответили.

После залитого солнцем будуара в темном коридоре ничего было не разглядеть. Поликсена Георгиевна последовательно наткнулась на швабру, на ларь с зимними вещами, наступила на котенка, который заорал благим матом так, что она свернула не туда и вместо лестницы очутилась на кухне.

За столом, жадно чавкая, орудовал ложкой голый по пояс мужик. Было ясно, что это закоренелый преступник. Скошенный лоб, сломанный нос, близко посаженные глаза. Но толком разглядеть злодея Живолупова не успела. Увидев Поликсену Георгиевну, он перепрыгнул через стол, схватил ее за горло и приподнял. В глазах домовладелицы что-то ярко вспыхнуло и сразу погасло. Подумалось, что насовсем…

– Отпусти ее, Васечка! Отпусти! – раздался сбоку ангельский голос.

– Разболтает!

У Живолуповой мелькнула в голове последняя мысль: подслушивал не только князь, но и слуги.

– Она никому не скажет.

Пальцы на горле чуть-чуть разжались.

– Не скажешь? – спросил Поликсену Георгиевну злодей.

Живолупова рискнула приоткрыть веки. В светлых до тошноты голубых глазах душегуба не было ни интереса, ни сочувствия, ни даже досады, что помешали трапезе.

– Не скажешь? – каторжник повторил вопрос.

Поликсена Степановна затрясла головой.

– Если обманешь, из-под земли достану!

И выпустил. Не теряя ни секунды, домовладелица рванула к двери.

– Зонтик не забудьте! – закричал ей вслед ангельский голос.

Уже на лестнице, обмахиваясь веером, Живолупова сообразила, что спасла ее старушка-служанка. Надо бы свечку за нее поставить!

Мелькнула мысль сообщить в полицию. Но Поликсена Георгиевна сразу ее отогнала. Каторжник пообещал из-под земли достать, а на тот свет Живолупова пока не собиралась.

Глава одиннадцатая

– Ты ничего мне рассказать не хочешь? – спросил Лешич, когда они с Сашенькой остались вдвоем.

Княгиня пожала плечами. Прыжов горько усмехнулся:

– Ну да! Я ведь не муж, призвать к ответу не могу! Но знай: мне очень, очень обидно, что не я, кто-то другой подобрал ключик к твоему сердцу.

– Не говори глупостей…

– Кто же он, счастливчик? Неужто и вправду приказчик? Или и здесь маскарад? Ой, а не он ли караулит тебя у черного хода?

– Ты о ком? – удивилась Сашенька.

Прыжов, поднаторевший описывать покойников в протоколах, парой фраз обрисовал конкурента:

– Высокий, стройный, плечи широкие, волосы каштановые, нос прямой с небольшой горбинкой, маленькие усики. По словам Ильфатки, с самого утра поджидает у черной лестницы новую кухарку Тарусовых. Уж не тебя ли?

Описание подходило к Ципцину! Но как он ее выследил?

– Черт! Только его здесь не хватало…

– Неужели приказчик?

– Мастеровой. Невская стеариновая артель или что-то в этом роде…

– С ума сошла?

– Да не сошла! Увязался вчера за мной с Ситного рынка. Я там чертовы огурцы с пупырышками покупала.

– И ты так вот сразу, с первым встречным… Нет, не могу поверить. Я тщетно добивался тебя пятнадцать лет!

– Лешич! Послушай…

– Нет уж, уволь от гнусных подробностей!

– Я все объясню…

– Мужу объяснишь.

– Ты расскажешь Диди?

– Думаю, он сам все узнает. Неспроста ведь установил за тобой слежку.

– Что ты несешь?

– Выгляни в окно.

Сашенька подошла к раме и отдернула штору.

– Видишь отрока у фонаря?

– А… – облегченно махнула рукой княгиня. – Это Глебка.

– Вы знакомы?

– Квас у него пила.

– Он за тобой хвостом ходит.

– Ошибаешься, он с утра до вечера здесь стоит.

– Нет! Помнишь, ты в морг ко мне заезжала? В субботу? Когда я вышел тебя провожать, он у ворот стоял…

Какой, оказывается, Лешич наблюдательный. Придется ему открыться, не то наломает дров.

– Ты попутал.

– Ничего я не путал! Отлично его запомнил, потому что он вел себя подозрительно. Как только ты в экипаж села, ваньку свистнул и за тобой поехал. А вчера смотрю, он здесь стоит, под вашими окнами. И сегодня! Так что приготовься, разговор у вас с Диди будет серьезным. Но если вдруг он тебя бросит…

– Не бросит! И разговора никакого не будет. Глебку не он нанял…

– А кто?

Рассказ Сашеньки не занял много времени. Конечно, про попытку Будницкого изнасиловать ее утаила. У Прыжова и так волосы дыбом встали:

– Господи! Сашенька? Ты что, белены объелась?! Тебя ведь могли узнать!

– Но не узнали же!

– Все еще впереди! Вдруг, например, Крутилин к вам в гости пожалует?

– Скажусь нездоровой.

– Тебе и сказываться не надо. Любой врач признает тебя душевнобольной. Здоровому человеку идея выдать себя за Марусю Муравкину в голову не придет.

– А Крутилин? Он что, по-твоему, тоже болен? Выговский рассказывает, Крутилин через день наряжается мазуриком и ходит по притонам.

– Крутилин – сыщик. Он преступников ловит!

– Как же, преступников! – рассердилась не на шутку Сашенька. – Бедолаг он безвинных ловит, вроде Антипа! А в это время настоящий убийца гуляет на свободе. Новые жертвы высматривает!

– Уже не высматривает. Бьюсь об заклад: ты – первая у Осетрова на очереди.

– Это мы еще поглядим!

– Ну уж нет. Больше ты из дома не выйдешь!

– Не командуй! Ты мне не муж!

– Тогда я все расскажу Диди.

– Нет, ты не посмеешь. Ты поклялся!

– Ты тоже клялась не лезть в расследование. Будем квиты!

– Но, Лешич…

– Я сказал: нет! Сегодняшний день ты проведешь со мной. Завтра, даст Бог, Муравкина осудят, Осетров успокоится и забудет про тебя.

– А ты на службу разве не собираешься?

– Нет! Исхлопотал отпуск на недельку.

– Ты, ты… Ты никогда себе этого не простишь! Из-за тебя невинного человека пошлют на каторгу!

– Пусть хоть мильон безвинных туда отправят, лишь бы тебя не отправили на прозекторский стол.

Улизнуть, похоже, не удастся. А что, если…

– А давай поедем вместе?

– Куда?

– Следить за Осетровым! Прошка шепнул: тот в три часа к содержанке отправится. К Марусе!

– Осетров следит за тобой, ты за ним. Прямо водевиль какой-то! А с чего ты вообразила, что именно Маруся содержанка Осетрова?

– Как же? Иначе не сходится!

– Что не сходится? Фантазии твои безумные?

– Ну, Лешич! Ну пожалуйста! Ты не волнуйся, я все продумала. Осетров меня не узнает. Я шляпку надену с вуалью!

– Шляпку…

– Лешич! Мне очень, очень надо! Диди такой упертый… Вбил себе в голову, что убила Маруся. Из-за этого и суд проиграет. А вдруг потом руки опустит?

– Молись, чтоб на себя их не наложил! Ты хоть понимаешь, что своим расследованием ставишь крест на его адвокатской карьере?

– Я только хотела помочь. Лешич! Лешич! Ну поехали!

– Ладно, поехали. А то ведь сбежишь, знаю я тебя!

И тут, словно нарочно, часы, стоявшие в будуаре, пробили два часа.

– Пора одеваться! – встрепенулась Сашенька. – Кликни-ка Клашу, а сам пока подожди в детской. Нет, не жди. Беги на Литейный и найми лихача. Встаньте у соседней парадной, а как только выйду из дома, подлетайте.

– Это еще зачем?

– Надо ведь как-то от Глебки оторваться!

Ездить на лихаче приличному человеку не подобает, это удел пьяных гусар и раскутившихся купцов. Непомерную плату лихач сдирает не столько за скорость, сколько за роскошный вид: грива его орловского рысака заплетена в косицы, круп наглажен в шашечку, откидной верх экипажа из лакированной кожи, ей под цвет длиннополый армяк с пуговицами, ограненными под бриллианты, кушак же возницы расшит серебряной или даже золотой канителью.

Лешичу, конечно же, было жаль затребованного червонца (торговаться с «Эх, прокачу!» бесполезно), однако иначе как на лихаче от Глебки действительно не оторваться – обычные ваньки дожидаются седоков на каждом углу, а катят медленно, нагнать легко.

Сашенька вышла из дома ровно в полтретьего, наряженная в летнее бежевое платье с отделкой из кружев. Длинные пепельные волосы были убраны под кокетливую шляпку с шелковыми цветами и вуалью. Помахав издевательски Глебке ручкой в длинной светлой перчатке, Сашенька вспорхнула в экипаж и была такова.

На Невском пересели на обычного извозчика, который к трем часам благополучно довез их к лавке Осетрова.

Встали неподалеку, шагах в двадцати от его дрожек. Калина Фомич появился минут через десять. Его провожала супруга Аграфена Минична:

– Не напивайся там!

– Постараюсь, – буркнул купец, усаживаясь.

– И не дерись больше.

– Говорю же – упал. Эй, Филька, трогай!

– За ним! – скомандовал Прыжов извозчику.

До биржи доехали быстро: всего и делов перемахнуть Тучков мост, а потом полверсты по набережной.

Остановились впритык за дрожками, у афишной тумбы, призывавшей ни в коем случае не пропустить прощальное представление знаменитой труппы Кораллова в Озерках.

Калина Фомич вылез, на ходу бросив вознице:

– Вернись к шести!

Филька, видимо, возразил (Сашеньке с Прыжовым было не слышно), потому что Осетров ответил с бранью:

– Не умничай, растак тебя и эдак! Жарко, лошадь взопреет. Домой езжай!

Калина Фомич повернулся и не спеша стал подыматься по широкой лестнице.

– Я за ним, – решил Прыжов. – Вдруг через другой выход улизнет?

Но купец поступил бесхитростно. Взобравшись наверх, огляделся, убедился, что дрожки его катят назад на Петербургскую, и тотчас спустился вниз. Сразу к нему подлетел ванька:

– Доброго здоровья, барин! Как обычно?

Осетров кивнул и взобрался в экипаж.

– Следуй за ним, но так, чтоб не заметил! – хлопнул по плечу возницу Прыжов.

На Биржевой линии ненадолго остановились у лавки братьев Елисеевых, оттуда Калина Фомич вышел минут через десять с ведерком, из которого торчало серебряное горлышко бутылки шампанского. Следом с двумя большими бумажными пакетами, полными сладостей и фруктов, выбежал мальчишка-сиделец. Осетров, не торопясь, устроился в экипаже, принял на руки пакеты и приказал извозчику:

– Трогай, братец!

Дальше ехали по Среднему, пока не свернули на 17-й линии в сторону Малого проспекта. Не доезжая до него шагов двести, пролетка с Осетровым встала. Извозчик помог Калине Фомичу спуститься, а потом почтительно распахнул перед ним дверь трехэтажного здания, на фасаде которого красовалась вывеска «Меблированные комнаты Златкиной».

– Прошка не ошибся, – прошептала Прыжову Сашенька. – Осетров к содержанке собрался.

Все шло по плану, вот только Лешич заронил сомнения: а вдруг содержанка не Маруся? Вдруг Муравкина и впрямь в деревню укатила?

И предложил:

– Поехали перекусим, а? На Большом проспекте множество рестораций. Осетров пробудет здесь до полшестого, это факт! К шести ему надо на Стрелку вернуться. Чего впустую торчать?

– Нет! – Сашенькины сомнения нарастали. – Пошли внутрь!

Портье не удивился. Парочки часто уединяются в меблированных комнатах на пару часов. Только осведомился, сально подмигнув:

– Господин и госпожа Ивановы, не ошибаюсь?

Лешич, усмехнувшись, кивнул. Портье черкнул что-то в гроссбухе, принял полуполтинник и выдал ключ:

– Триста тринадцатый нумер на третьем этаже. Проводить?

– Не надо! – отмахнулся Прыжов.

– Почему не спросил, в каком нумере Осетров? – недовольно выговорила Сашенька, поднимаясь по лестнице.

– Бесполезно, ни за что не скажет. А вдруг ты его жена?

– И как мы Осетрова найдем?

– Очень просто. Посмотри внимательно – лестницу только-только помыли. Видишь следы мужских ботинок? – обратил внимание Сашеньки Лешич, когда они достигли второго этажа. – Вот они повернули направо по коридору. За ними!

Следы оборвались возле двести второй комнаты. Здесь обладатель ботинок вступил на тряпку, лежавшую при входе, вытер подметки и, вероятно, зашел внутрь, – а куда ж еще?

– Ты иди в наш нумер, а я сюда загляну. Якобы по ошибке, – предложил Лешич.

– Зачем? Марусю в лицо ты не знаешь, а у девицы имя на лбу не написано. – Сашенька приложила ухо к двери. – Черт! Какая толстая! Не разобрать, что говорят…

Лешич с довольным видом полез в карман, откуда вытащил лакированный стетоскоп, выточенный из голландского бука. Ах, вот как, оказывается, он подслушал разговор с Живолуповой!

Прибор был сразу реквизирован. Приложив его к двери, княгиня услышала диалог:

– Грех это, Калина Фомич! – произнес с надрывом девичий голос.

– А мы потом помолимся. Вместе! Давай, давай, разболокайся!

– Пожалейте!

– Не верещи! Пащенка разбудишь.

– Пожалейте, Бога ради! Не дозволено жене мужу изменять!

– Ну, опять двадцать пять!.. А коли муж в тюрьме?

– Вы ж обещали, говорили, поможете…

– Помогу! Уже помогаю. Адвокату сто рублев отвалил!

У Сашеньки сжались кулаки. Брешет Осетров, как собака бешеная брешет!

– Только у полиции доказательств много, – продолжал басить Калина Фомич. – Голова и все такое. Да и признался Антип.

Сашенька с облегчением перекрестилась. Ух! Не подвела ее интуиция!

– Как признался? – В голосе Маруси (теперь можно было с уверенностью утверждать, что это она) послышалось отчаяние.

– Ну как, как… Не знаю, как… Взял да и признался. Душегуб он, оказывается!

– Антип не убивал!

– Не голоси! Шампанского вон хлебни, легче станет.

– Мы вместе вечеряли…

– Верю, верю! Ну да ничего не попишешь. Видать, судьба у Антипа такая. А тебе, голуба, о своей думать надо. И о младенце! Кому вы нужны, кто об вас способен позаботиться? Калина Фомич! Следовательно, что? Надобно его отблагодарить. Ну давай, Марусечка, не кобенься!

– Нет! Не могу!

– Да я ж не чужой – кум! Разве то кума, что под кумом не была? Ну давай, поцелуй меня, милая! Я ж к тебе с добротой, а ты? Кобенишься, монахиню корчишь! Каждый я раз уговаривать должон, что ли?! Эй, эй, ты куда это собираешься?

– В полицию! – сказала решительно Маруся. Сашенька ее сразу зауважала. – Так им и скажу: не убивал Антип…

Калина Фомич расхохотался:

– Иди, иди! Они обрадуются! Сыскались, поди, тебя! Знаешь, что им Антип наплел? Что ты помощницей ему была, голову рубить помогала…

– Что? Да как же?

– А в полицию только попади! Такие там изверги, в чем угодно повинишься. Так что, голуба, заканчивай комедь ломать. Намерения у меня сурьезные, сама видишь. Платьице тебе шелковое купил, чулочки-носочки всякие. Живешь тут, как герцогиня! Пельсины-лимоны жрешь. Я вот что обещаю: как женушка моя окочурится, женюсь, ей-богу, женюсь на тебе. Ну, ну! Уважь, старика. Только о тебе и мечтаю! Как гладить буду, как целовать….

– Калина Фомич! Родненький! – Сашенька услышала, как Маруся бросилась перед соблазнителем на колени. – Что хошь сделаю! Только выкупи Антипку, выкупи из тюрьмы…

– Так-то лучше. Не хнычь! Ослобоню твоего душегуба, ей-бо, ослобоню. Выждать только надо. После суда, когда на каторгу пойдет, оно легче! Дай-ка с одежей подсоблю…

Обычно желание чихнуть у Сашеньки зрело долго – вначале нежно свербело в носу, потом откуда-то изнутри прибывала энергия, которая, накопившись, раздувала ноздри, захлопывала глаза и взрывалась оглушительно и сладко. Но в этот раз все этапы пролетели за секунду, а результат случился столь громким, что за дверью сразу закричал, испугавшись, ребенок.

Безо всякого стетоскопа Сашенька услышала решительные шаги. Быстро вскочила – Лешич успел лишь притянуть ее и обнять, как открылась дверь.

– Ну что такое? – раздался за спиной княгини недовольный возглас Осетрова.

Воспользовавшись ситуацией, Лешич прильнул к Сашенькиным губам, а Осетрову махнул рукой, мол, извините.

– Нашли место, – проворчал тот, с шумом затворяя дверь.

Тут надобно сообщить, что Сашенька когда-то давно чувства к Лешичу испытывала, что, в общем-то, не удивительно. Жили они под одной крышей, виделись каждый день, в тринадцать «пришла пора, она влюбилась». Пятнадцатилетний Прыжов представлялся ей если не Онегиным, то точно Ленским. Лешич же, как и положено романтическим героям, оставался холоден, в кругу приятелей подсмеивался над нелепой отроковицей, писавшей глупые длинные письма на французском, хорошо хоть не в стихах.

Отвергнутая Сашенька по несколько раз в день с выражением читала финальный монолог Татьяны, тот самый – «я другому отдана», а засыпая, желала себе никогда не просыпаться. Была уверена, что после ее смерти, у утопающего в цветах гроба, злосчастный Лешич наконец прозреет! Будет безутешен! Будет руки себе ломать и молить Бога вернуть Сашеньке жизнь!..

Потому на повестку дня встал вопрос: где достать яд, которым граф Монте-Кристо потчевал Валентину де Вильфор?[49]

Эксперименты с мышьяком окончились плачевно. Сашенькин организм привыкать к яду отказался, сразу начались рвота и понос, опытный врач Илья Андреевич Тоннер быстро догадался о причинах и сделал промывание желудка.

А несчастный, ни в чем не повинный Лешич был сослан на обучение в Московский университет. Когда он оттуда вернулся, Сашенька уже была замужем за Диди. Тут-то и наступило долгожданное прозрение, но никакой радости княгиня Тарусова не испытала. Первая влюбленность давно была вытеснена большой и настоящей любовью!

Прыжов не отпускал Сашеньку, и ей тоже было не оторваться. Столько страсти, столько нежности вложил Прыжов в этот долгожданный поцелуй, что разум, цербер наших чувств и необдуманных порывов, куда-то вдруг спрятался. Мелькнула шальная мысль: почему бы и нет?

Несколько дней назад Сашенька с гневом бы ее прогнала. Не потому что ханжа, а потому что ей повезло. Они с мужем любили друг друга, потому верность была ей не в тягость. Родись она пятьдесят или сто лет назад, когда адюльтер был естественен, как насморк, все равно не изменяла бы Диди! Зачем?

Однако последние события поколебали отношение к князю. Вовсе не она, Диди должен был искать Марусю! Не она, а он должен был вести расследование. Но князь сидит рохлей, пишет пустые речи. Похоже, что сдался без борьбы! Где тот Диди, которого она любила? Нет его. Осталась бледная жалкая тень. А чувства, что ножи, тупятся от каждодневного употребления. Давно уже Сашенька не ловила восторженных взглядов мужа, волновавшие когда-то слова произносились теперь скороговоркой, физическая близость случалась все реже.

Лешич, Лешич! Как же хорошо он ее чувствует! Пятнадцать лет только вздыхал, а теперь, когда она терзаема сомнениями и мучениями, пошел в наступление.

Почему бы и нет?

Лешич наконец прервался, и Сашенька увидела его пьяные от счастья глаза. Сжав ей руку, он тихо произнес:

– Пошли!

Спасло то, что первое касание не в нумере случилось, в коридоре. Иначе…

А так выпало время подумать. Сейчас их ждет миг счастья, но что потом?

Объявить Диди, что уходит? А вдруг и впрямь руки наложит? Делать вид, что ничего не произошло? Украдкой пожимать Лешичу руки и наблюдать, как он ухлестывает за Натальей Ивановной? Стать воскресной любовницей, бегать по нумерам под сальными взглядами половых и портье за порцией телесных радостей?

А что скажут дети? Отец? Брат? Дядя?

В коридоре третьего этажа, всего в паре шагов от нумера, Сашенька остановилась.

– Я, пожалуй, пойду, – сухими губами без выражения произнесла она.

Лешич отпустил ее руку. Достал портсигар, вытащил папиросу. Чиркнув шведской спичкой, прикурил.

– А как же Маруся? Бросишь ее на произвол судьбы?

– Нет! Нельзя… Езжай к Диди. Все расскажи!

– Все? – удивился Лешич.

– Нет, конечно, – поправилась Тарусова. – Объясни, что ты случайно ехал мимо, заметил Осетрова с шампанским и проследил. А про меня ни слова! Дай-ка и мне папироску.

– Ты разве куришь?

– Еще нет, но сейчас начну. Говорят, думать помогает.

Прыжов продул гильзу, прикурил, отдал Сашеньке, та затянулась. К своему удивлению, не закашлялась, однако тут же закружилась голова.

– Может, все-таки зайдем? – грустно предложил Прыжов, кивнув на комнату.

Сашенька покачала головой:

– Нет, Лешич, прости. Мне надо идти.

– Я провожу!

– Нет! Мне хочется побыть одной.

– Я понимаю…

– Заставь Диди съездить к Антипу. И Марусю пусть к нему прихватит!

Глава двенадцатая

В намоленных стенах церкви Благовещения Пресвятой Богородицы, что на углу Малого и Седьмой линии, наваждение отступило.

В какую бездну Сашенька едва-едва не свалилась! Каких мук избежала, справившись с минутным искушением!

Выйдя из храма, Сашенька не спеша, по теневой стороне Малого проспекта, добрела до набережной.

Нева в конце пути под собственной мощью разрывается на пять рукавов. Три меньших окаймляют Крестовский, Каменный и Елагин острова, а меж главных раскинулся Васильевский. Именно здесь по приказу Петра Первого когда-то вырыли каналы, по которым несчастные жители были вынуждены передвигаться на лодках. После смерти взбалмошного императора каналы сразу засыпали. Какая, к чертям, Венеция в местах, где полгода зима?

От речки пахло тиной. Красавицы чайки, переговариваясь на бесноватом своем наречии, кружили над водой и кучами мусора, неизбежными у всякой пристани. На другом берегу зеленела садами Петербургская сторона.

Петербургская! Именно здесь убили Сидора, Пашку Фо, здесь же живет преступник – купец Осетров.

Мысли, блуждавшие до того момента по закоулкам переживаний, вернулись к Муравкиным. Лешич, поди, уже доехал на Сергеевскую и огорошил Диди. Тот сейчас спешно одевается. Хватит ли ему терпения дождаться ухода Осетрова? Сталкиваться с ним опасно! Выслушав Марусю, Диди помчится к Антипу. Расскажет ли тот правду? Если увидит жену – непременно.

Завтра, уже завтра Осетрова изобличат. Сашенька живо представила себе допрос Маруси на суде, после которого ревнивая супруга Калины Фомича…

Черт побери, а собирается ли Аграфена Минична на заседание?

Надо срочно переговорить с Прошкой!

Вспомнив, что не завтракала, Сашенька купила калачей. Один съела сама, другим покормила голубей, которых попытались отогнать чайки. Пришлось угостить и их.

– Добрый день!

Прошка от страха спрятался под прилавок. Пришлось Гурию, второму приказчику, отложить полотно, которое обмерял аршином, и броситься Сашеньке навстречу:

– Нельзя-с, нельзя-с, сударыня. Хозяин запретил вас пускать!

– Но ваш хозяин еще не знает, куда я поступила на службу! – Княгиня огляделась по сторонам.

Где же Прошка?

– А куда? – спросил любопытный Гурий.

– В Александрийский театр. – Сашенька, пока шла по мосту и Большому проспекту, на всякий случай придумала предлог. – Там решили ставить «Пиквикский клуб» Чарлза Диккенса. Слыхал про такого? Великий писатель! Скончался этим летом.

– Мои соболезнования-с, – пробормотал Гурий, окончательно сбитый с толку посетительницей.

Что ей надо? У них ведь не похоронная лавка!

– Для постановки нужны костюмы английской ткани. Много, не меньше сотни!

– Тогда к вашим услугам, мадам-с, – очнувшийся Прошка выскочил из-за прилавка.

– Но Калина Фомич… – попытался напомнить ему Гурий про запрет.

– Помню, помню, но ты слыхал – сотню костюмов хотят!

– Попадет нам! – покачал головой приказчик.

– Я ведь и к другому купцу могу сходить. Говорят, такими же тканями торгу…

– Нет-нет! Я все вам покажу-с! – услужливо улыбнулся Прошка. – Гурий! Сходи-ка в подвал, книга мне нужна за прошлый год.

Сашенька проводила взглядом Гурия, через боковую дверь скрывшегося внутри дома.

Прошка тут же перешел на шепот:

– Зачем пришли? Я сильно рискую. Гурий все-все хозяину докладывает!

– Я нашла Марусю. Как мы и думали, Осетров ее к сожительству склонил! Надо, чтобы Аграфена Минична на суд завтра пришла.

– Она болеет, из дома редко выходит.

Дверь, в которой скрылся Гурий, внезапно открылась:

– Прохор Митрофанович, я позабыл – какой нужен год? Позапрошлый?

– Прошлый! – раздраженно крикнул старший приказчик.

– Надо! Очень надо! – прошептала ему Сашенька, когда шаги Гурия снова стихли.

– Не знаю, что и придумать, – покачал головой Прошка.

– Ты этой лавкой хочешь владеть? – жестко спросила Сашенька.

Рябой сглотнул слюну.

– Значит, действуй! А мне пора…

– С Дондрыкиной говорили? – спросил напоследок Прошка.

– С Дондрыкиной? – удивилась Тарусова. Ах да, невеста Пашки. Она про нее и забыла. – Нет! И, честно говоря, не собираюсь. Что она может знать?

– Не скажите… Дондрыкина с Калиной на ножах. Может подсказать, за что еще Фомича в тюрьму можно упрятать. Вдруг у меня с Миничной не получится?

И тут внутри Сашеньки словно колокольчик звякнул. Прошка хоть и добровольный, но вовсе не бескорыстный помощник. Интерес у него один – хозяином в лавке стать. А вдруг на пути к этой цели он сначала Пашку, а потом и Сидора прикончил? А теперь Сашенькиными руками пытается избавиться от Осетрова!

Нет! Жизнь – это все же не криминальный роман, где, чтобы внимание читателя удержать, автор то одного героя обвинит, то другого, а настоящий злодей до поры до времени замаскирован и даже пытается сыщику помогать. Прошка – не убийца! Слишком молод, да и взгляд у него хороший. А то, что из нищеты и прозябания хочет выбраться, Стешку свою от монастырской доли спасти, так честь ему и хвала.

– Получится! Если, конечно, желаешь в лавке этой заправлять.

Прав Прошка. Прав! Очень мало Сашенька об Осетрове знает. Зато знают враги его и конкуренты. Надо заглянуть к Дондрыкиной.

Легкий ветерок, столь приятный в невыносимую жару, затеял с Сашенькой игру. То приносил запах распустившихся георгинов, то щекотал нос терпким ароматом черноплодной рябины, то радовал благоуханием свежесваренного варенья.

Северное лето – словно глухой полустанок на чугунке: вроде только что подъехал к нему, а он – раз! – и уже исчез позади, в клубах дыма. Желая продлить летние радости, горожане, невзирая на пекло, занимались заготовками: солили огурцы, сушили грибы и варили варенье. Владельцы садов мобилизовывали прислугу на сбор урожая: малина, вишня, яблоки, крыжовник, смородина поспевают в Петербурге одновременно. Прочие горожане покупали плоды и ягоды на рынках или у разносчиков. И вот кухарки, а иногда и сами матроны, вооружившись медными тазами, принимаются за работу. У каждой свой рецепт, своя пропорция ягод и сахара. Вокруг добровольные помощники – осы и ребятня в предвкушении пенок. Запах на улицах стоит немыслимый: дым березовых поленьев вперемешку с карамельно-душистыми ароматами.

Лавка Дондрыкиной уступала осетровской и размерами, и местоположением, и внутренним убранством. И приказчик был только один – глубокий старик, натужно улыбнувшийся Сашеньке беззубым ртом. Проведя ладонью там, где некогда была шевелюра, а сейчас испуганно жался к восковой коже десяток седых волосинок, спросил, шамкая:

– Чего желаете?

Голубые, подернутые серой пеленой глаза старика светились умом незаурядным. Это сразу видно, тут ошибок быть не может, потому комедию Сашенька ломать не стала:

– С хозяйкой переговорить.

Позвонив в колокольчик, старичок крикнул надтреснутым баритоном:

– Мотя! К тебе пришли!

На «ты» с хозяйкой? Кто он? Неужто отец Дондрыкиной?

Дом, как и сама лавка, был небольшим, потому почти тут же открылась дверь, откуда вышла, вернее, выплыла настоящая русская красавица. Да-с! От таких мужчины теряют дар речи, а их жены – покой.

Каштановые волосы Дондрыкиной были распущены, чуть вьющиеся шелковистые пряди обрамляли слегка вытянутое лицо с изящным носиком и спелыми алыми губами. Формы Матрена Ипатьевна имела округлые, но без излишеств. Взгляд красавицы насмешливо скользнул по Сашеньке.

Княгиня хотела представиться и объяснить цель визита, но ее опередили:

– Здравствуйте, ваше сиятельство! Чем обязана этакому счастью?

Тарусова удивилась – откуда Дондрыкина ее знает? Сама она видела купчиху впервые. Точно, точно, впервые, забыть такую красоту – преступление!

– Мы знакомы?

– А то… Неужто не помнишь? – неожиданно «тыкнула» Матрена Ипатьевна.

Тарусова помотала головой. Нет, хозяйка лавки явно обозналась!

– Здесь какая-то ошибка. Я – княгиня Тарусова!

– Но родилась-то Стрельцовой?

– Да… – еще более удивилась Сашенька.

– И что? Не узнаешь?

Сашенька развела руками.

– Нам тогда по пяти стукнуло, – улыбаясь, напомнила Дондрыкина. – Рождество в вашем доме справляли. Девочку в голубом шелковом платье с шелковым бантом на груди помнишь?

Давно забытое Рождество, пахнущее гусем с яблоками, нарядной елкой, блестящей бумагой, в которую заворачивают подарки, колыхнулось маревом перед Сашенькой. Верно! Тогда ей подарили Эльзу, как потом окрестила будущая княгиня фарфоровую немецкую куклу в тирольском сарафане. А девочка в голубом платье, что пришла к ним с родителями на праздник, нашла под елкой зайца. Большого, белого, из немецкого же плюша, с коричневыми пуговками-глазами. Звали ее… Да, верно – Мотя! Лешич, как услышал имя, принялся дразнить: «Тетя Мотя! Тетя Мотя!» – и она заехала ему по затылку. Потом девочки танцевали, играли в фанты, а устав, заснули в обнимку на одной кровати. Утром, когда родители Моти засобирались домой, новые подружки дружно зарыдали, так им не хотелось расставаться.

– Мотя, Мотя! Неужели это ты? Как я рада!

Княгиня, раскрыв объятия, бросилась к давешней подруге, но та холодно отстранилась:

– А я нет, хотя долгие годы мечтала о встрече. Сильно мечтала. Страстно! Мечтала оттаскать тебя за волосы!

– За что? – пробормотала Сашенька.

Княгиня пыталась припомнить события того вечера. Чем она так провинилась перед Мотей? Чем заслужила подобную ненависть? Странно, но фамилия Дондрыкина ничего ей не говорила. Может, Дондрыкина она по супругу? Как же звали ее отца? Ах да! Раз она Матрена Ипатьевна, значит, Ипатий. Ипатий Иванович! И сразу вспомнилась внешность. Высокий, темноволосый, очень смешливый человек в старомодном кафтане. Фамилия его была Иванов. Да-да, Иванов! Бог мой, он ведь потом руки на себя наложил! Сашенькин батюшка как-то за обедом обмолвился об этом, а мать укоризненно на него посмотрела, мол, дети за столом. Они с братом и Лешичем были совсем малышами, Сашеньке даже подушку на стул подкладывали, чтоб до тарелки доставала.

– Неужели не слышала, что твой отец разорил моего? – с вызовом спросила Дондрыкина.

– Ты… Вы в этом уверены?

– Хочешь – крест поцелую. В тот же год по иску Стрельцова у нас забрали имущество подчистую, даже платьице мое голубое. Не ты ли в нем потом щеголяла?

Детство Сашенькино прошло в роскоши, невероятной роскоши, баловали, чем могли. Разве вспомнишь какое-то платьице, что надевалось в лучшем случае раз!

– Отец не выдержал позора и повесился, – со слезами на глазах продолжила купчиха. – А мы с маменькой побираться пошли.

– Прости, я не знала… – растерянно пробормотала Сашенька.

– Знала, не знала – убирайся! – свернула разговор Дондрыкина и топнула сапожком.

Первым порывом Сашеньки было уйти, хлопнув дверью. Заглянула она к Дондрыкиной по настоянию Прошки. И очень зря! Да что может знать эта новоявленная купчиха, не так давно промышлявшая проституцией? Однако какое-то шестое чувство Тарусову удержало. Чтобы успокоиться, княгиня сосчитала до десяти, а потом выпалила:

– А я ведь по делу пришла. Хотела о Пашке Фо поговорить!

Дондрыкина еще больше рассвирепела:

– О Пашке? Ему бы я тоже рожу исцарапала! Убирайся, говорю, пока цела!

Сашенька слыла упрямой, а столкнувшись с сопротивлением, и вовсе сатанела. Потому прощаться и не подумала, напротив, села в кресло:

– А его за что? Говорят, ты любила его?

– Кого? Пашку? Задрипанного приказчика-то? Да знаешь, какие чины меня добивались? Статские, тайные и бог весть какие советники. А уж офицеров целый полк по моей кровати промаршировал. И что? Их всех любить прикажешь? Что смотришь презрительно? Поди, догадываешься, по чьей милости я гулящей стала? По вашей, по стрельцовской! Последний раз говорю: вон из моего дома!

Сашенька вновь закрыла глаза и начала считать, на этот раз до двадцати пяти…

– Эй, Козьма Сысоевич! – окрикнула старичка Матрена Ипатьевна. – Лавочку пора закрывать. Выпить хочется.

– Нельзя тебе пить, Мотенька!

– А ты кто такой, чтоб за меня решать? Закрывай, говорю!

– Погоди немного! Вдруг Мокий Псоевич явится? – рассудительно ответил старик. – Он завсегда Питер в июле посещает, по дороге в Нижний, на ярмарку! Мокий – покупатель солидный и на Калину зуб имеет. Тот ему в прошлый год прелого сукна на пять тысяч втюрил, а менять отказался. Помяни мое слово, зайдет к нам Мокий, непременно зайдет!

– Выпить, значит, со мной не хочешь? – раздраженно уточнила Дондрыкина.

– Говорю тебе, не стоит беса тешить…

«Двадцать три, двадцать четыре…»

Матрена Ипатьевна многому за жизнь научилась. Но вот выпивать в одиночку не получалось. Собеседник ей был нужен. Потому, мигом позабыв про ненависть, предложила Сашеньке:

– Ну а ты, ваше сиятельство? Согреешь душу со старой подругой?

Княгиня кивнула – а что делать? Иначе с Матреной по душам не поговорить!

Дондрыкина легким движением головы увлекла ее за собой, в жилую часть дома. В гостиной вытащила из буфета бутылку с иностранной наклейкой. Откупорив, разлила по полстакана:

– Со свиданьицем!

Сашенька понюхала густую золотистого цвета жидкость. Неужели коньяк? Почему тогда сивухой пахнет? Подняла стакан с отвращением. Дондрыкина тут же чокнулась с ней и залпом выпила:

– Не бойся, не отрава! Уиски скотландский! Для Ричардса держу. Лучше всякой казенки, сколько ни пей, головка наутро ясная. Хотя, конечно, самогонка, чего уж там… Давай, давай, смелей. Может, закусь нужна? Хошь, лимончика накромсаю? С уиски самое то!

Сашенька осторожно пригубила. Вкус сперва показался отвратительным, горло спазмом сдавило, но потом, уже во рту, многослойно раскрылся: тут и дым с винокурни, и смола бочоночная, и фрукты разные, непонятно откуда взявшиеся, ну и сивуха, конечно, куда ж без нее?

– Откуда Пашку моего знаешь? – спросила Дондрыкина. – Неужели объявился гад? Быстро, однако же, ему жена надоела. Так я и знала! А неча… Ты пей давай, пей. Я, когда навеселе, с трезвыми не разговариваю.

– Прости, я непьющая…

– Кто бы сомневался? Папа – мильонщик, муж – князь! Горя не знаешь, оттого с бутылкой не здороваешься. А я вот хлебнула горя, ой хлебнула… С шести лет сирота, замуж так и не сподобилась…

– Постой, а фамилия? Разве не по мужу?

Матрена Ипатьевна плеснула себе еще, подняла стакан к свету, покрутила, словно муху там выискивала, снова выпила залпом:

– Деревня так наша называлась – Дондрыкино. И все там были Дондрыкины. Но староста, чтоб не путать, оброчным крестьянам в паспорте писал фамилию по имени отца. Так мой батюшка стал Ивановым. А когда выкупился у помещика (тот, скотина такая, сто тысяч затребовал, представляешь!), вернул себе настоящую фамилию. Ну а ты, подруженька, счастлива ли в браке? – переменила тему купчиха.

– Даже не знаю, – зачем-то призналась Сашенька.

– Не знает она! Таких, как у тебя, мужей поискать – нежный, обходительный, стеснительный, чисто кадет.

– Откуда ты знаешь? – напряглась княгиня.

– Ты дурочкой-то не прикидывайся!

– Не может быть! – У Сашеньки задрожали руки.

– Не веришь? Так я докажу! У Димочки твоего две родинки. Одна здесь, – Дондрыкина дотронулась до лопатки, – а вторая на пояснице.

Так и есть! Княгиня схватилась за стакан и выпила одним глотком.

– Сначала за ширмой раздевался, потом привык, – продолжила рассказ бесстыжая развратница. – Романтик! Цветы таскал! Это мне-то, девке подзаборной. А потом вдруг исчез. Я на Живолупову грешила…

– Жи… Живолупову?! – изумленно пробормотала Сашенька.

Уиски ударили в конечности – не пошевельнуться, но голова, к удивлению, осталась светлой, только язык заплетался. Неужели Диди и с Живолуповой? Бррр… С Дондрыкиной хоть понять можно, красоты она невероятной, но Живолупова?

– Я в ее доме квартирку снимала, – пустилась в объяснения Матрена Ипатьевна. – Мало, что переплачивала ей вдвое, так она, жаба толстая, моих клиентов шантажировать удумала. Представляешь? Заявлялась в дом, а к кому и на службу, и требовала тысячу. Иначе грозилась семье донести или начальству. Я, как узнала, вдарила Живолуповой пару раз пестом, а потом Клименту пожаловалась…

– Клименту Сильвестровичу? Околоточному? – догадалась Тарусова.

– Ты, смотрю, всех здесь знаешь, – нехорошо прищурилась Дондрыкина.

– Ну…

– Климент ее по-своему вразумил.

– А тебя?

– Меня-то за что?

– А ты, говорят, без желтого билета работала. Околоточный обязан был пресечь!

Дондрыкина расхохоталась:

– Сашка! Ты что, и вправду дура?

– Не знаю, – честно призналась княгиня. Известие об измене Диди самомнения ей не прибавило. Она так доверяла ему! Разве не дура?

– Думаешь, полицейские преступников ловят? Как бы не так. Потому что в доле!

Мысли Сашенькины плавали в приятном дурмане, и, по правде сказать, на преступников ей было наплевать, а вот за себя обидно!

– А почему Диди перестал к тебе ходить? Другую… как это у вас говорят… зазнобу нашел?

– Не-е, его из профессоров выперли, вот денег и не стало. Я ведь не из дешевых. Что загрустила, подруженька? Не знала? Думала, двое детей…

– Трое, – механически поправила Сашенька.

– Да хоть дюжина! – внезапно взорвалась Дондрыкина. – Думаешь, приплод с приданым верность гарантируют? Ага, держи карман! А все потому, что приданое твое кровью моего отца полито. После его смерти нам с матушкой на Охту пришлось перебраться, в покосившуюся избу. Даже на дрова денег не было. Вот родительница скоротечной чахоткой и заболела. Года не прошло, как померла. С тех пор я и мыкалась по чужим людям, кусок хлеба выпрашивала, а как подросла… Ну, сама догадываешься… Повезло, что Господь красоту подарил, мужики до сих пор по мне слюнки пускают. Красота меня из домов терпимости и вывела. Сенатор один в содержанки взял. Потом другой, генерал от инфантерии, затем третий, не помню даже, как его, тоже с лампасами. Постепенно денег скопила, лавку открыла. Все ради Пашки окаянного. Соврала я тебе! Сказала, что морду готова ему искромсать, а если взаправду, так на брюхе к нему поползу. И прощения буду молить, хоть не виновата. Люблю потому что… Люблю! Тыща мужиков на мне были. И ведь ни один, ну вот ни один душу не задел. Только Пашка. Потому что на отца похож, что ли? Не знаю… Признавайся, где видала? Ну?

– В морге. Нет больше твоего Пашки! – не без злорадства сообщила княгиня. – Потому и пришла.

– Ой, горюшко…

Дондрыкина несколько раз потерянно моргнула, а потом вдруг завыла, зарыдала в голос, кулаками по столу застучала. Постарела вмиг, в раздавленную горем старуху превратилась. Отплакавшись, схватила бутылку и закричала:

– Эй, Сысоич! Закрывай к чертям лавку! Пашка помер!

Отхлебнув из горлышка, Матрена Ипатьевна встала, качаясь, как матрос, подошла к дубовому буфету, занимавшему добрую половину гостиной, достала еще один стакан.

– Когда похороны? – спросила вдруг.

– А что хоронить? – развела руками Сашенька. – Один скелет остался! Без черепа.

– А тело? Тело где? – Дондрыкина медленно соловела.

– Разложилось. Целый год в воде плавало.

– Какой, к черту, год? – мужиковато изумилась Матрена Ипатьевна. – Он мне писал в ноябре. – Дондрыкина полезла в нижний ящик буфета и вытащила оттуда скомканную бумажку. – Сжечь хотела, да потом передумала. Чтобы в рыло поганое пихнуть, когда обратно явится. Вот, вот он пишет – такая я, мол, растакая, не блюла себя, а ему в жены девицу захотелось! Когда меня на дармовщинку крыл, об этом не думал. Да я бы с голоду померла, кабы блюла себя. А ведь клялся, сморчок, клялся, что любит! Я ради него лавку эту чертову завела. Господи, зачем? Чтобы в благодарность письмо вонючее получить? Эх, знала бы, к родителям не отпустила бы. На кой мне ляд их благословение?

– Лавку запер, – в гостиной неслышно, как кот, появился старичок. – Что ты там про Пашку кричала?

– А… – махнула рукой Дондрыкина. – Ерунда! Думали, помер. А ему как с гуся вода. Как же, помрет он! Вперед него все сдохнут!

– А с чего этакую страсть предположили, позвольте спросить? – Старичок уселся на стул и прихлебнул, словно чай, виски из стакана. – Ведь неспроста?

– Сашка скелет в морге видела! – отмахнулась Дондрыкина. – Решила, что Пашкин…

– Полагаю, четырехпалый? – старичок повернулся к Сашеньке.

Она не ошиблась – старичок умен. Вопрос в яблочко!

– Четырехпалый.

Дондрыкина скривилась:

– Таких пруд пруди.

– Не болтай! Сядь! – резко оборвал ее старичок и уточнил у Сашеньки: – На левой руке?

– Да! А я ведь главного не рассказала, – спохватилась княгиня. А все уиски! – Один человек видел, как Пашку обезглавили и в Неву бросили. На Петра и Павла дело было, в прошлом году.

– Врет твой человек! – заявила Дондрыкина.

Старичок же отнесся серьезно:

– Позвольте полюбопытствовать, кто сей свидетель? Али секрет?

– Почему ж секрет. Сидором Муравкиным звали!

– Позвольте, он ведь и сам без головы остался?

Сашенька кивком подтвердила.

– Дела… – протянул старичок.

– Я одного понять не могу, – Дондрыкина вразвалочку двинулась обратно к столу. – Тебе-то какое до этого дело?

– Мой муж – адвокат Антипа Муравкина. А я… я помогаю ему в установлении истины.

– Антип, если память мне не изменяет, – стал размышлять старичок, – прошлой осенью в Питере появился, значит, на Петра и Павла Пашку убить не мог. Следовательно…

Дондрыкина его опередила:

– Да жив Пашка! Кому ты веришь, Козьма Сысоевич? Ее отец моего разорил!

– Это, Мотя, к делу не относится. А верить – верю! Потому что Пашку знал хорошо. Не мог он такое письмо написать. Не мог! Приказчик – тот же посол али переговорщик. А Пашка хорошим приказчиком был! Он тысячу пуль бы отлил, мол, болен или родители помирают, землетрясение, наводнение, холера там или еще что, но обидных для невесты оскорблений ни в жизнь не допустил бы. Значит, не он писал, не он!

– А запрос? Климент запрос в волость посылал.

– Этот казус тоже легко объясним. С запросом червончик не пошлешь. А полиция наша без барашка в бумажке даже не почешется. Проверили по документам и отписались. По документам, поди, Пашка из своей деревни отродясь не выезжал.

– А кто письмо тогда написал? – не сдавалась Дондрыкина.

– Писал его тот, кому надо Пашку в твоих глазах опорочить. И кто точно знает, что Пашка не вернется. Убивец то есть!

– А почерк? – задала резонный вопрос Дондрыкина. – И ты, и я почерк-то признали!

– Почерк подделать – не штука. – Старичок повернулся к Сашеньке: – Вас как называть-то, ваша светлость али сиятельство?

– Сашкой ее звать! – вякнула Матрена Ипатьевна.

– Александра Ильинична, – строго поправила княгиня.

– Александра Ильинична, раз Сидор вам про убийство рассказал, может, и убийцу упомянул?

– С Сидором я знакома не была, с чужих слов говорю. А убийцу Сидор не назвал. Выгоду хотел из тайны извлечь, за что и поплатился.

– Однако, чувствую, мыслишки у вас насчет убийцы имеются. Или ошибаюсь?

– Осетров! – чуть подумав, открыла свои подозрения Тарусова.

Все равно завтра весь город узнает.

Старичок почесал лысину:

– Калина? Да ну-у… Зачем ему собственных приказчиков убивать?

– Пашку – за то, что к Матрене переметнулся, – пустилась в объяснение Сашенька.

– Бросьте, ерунда. Александр Македонский, конечно, великий человек, но стулья из-за него ломать негоже, – процитировал Гоголя собеседник.

«А старичок-то образован!» – подумала Сашенька, а вслух продолжила объяснять:

– А Сидор Осетрова шантажировал…

– Говорю же вам – не Осетрова! Как Пашка не мог письмо такое накорябать, так Калина на убийство не способен, – возразил ей старичок-психолог. – Обмануть, сподличать, подвести под монастырь – это Осетров запросто. И украсть может! Товар мимо таможни ввезти…

Слова эти адресованы были не Сашеньке.

– Опять свое заладил! – взметнулась Матрена Ипатьевна. – Калина в ноль торгует, чтоб меня разорить!

– А я говорю, контрабандой балуется. А что ты запоешь, когда в минус к нашей входной цене начнет продавать?

– Пусть попробует…

– На хвост соли ему насыплешь?

– Управу найду!

– Зря ты на Климента рассчитываешь. Они с Калиной давно в дружках. Когда склады мои сгорели, Климент приехал, поковырялся пять минут, буркнул «Молния!» – и был таков. А там керосином за версту воняло…

Сашеньку, несмотря на хмельной туман в голове, озарила догадка:

– Вы Телепнев?

– Собственной персоной. Что? Не похож? Или смутило, что приказчиком служу? Служу по собственной воле и желанию. Жена померла, дочкам-зятьям в тягость. Скучно стало! А тут Матрена Ипатьевна с прожектом! Я, конечно, знал, дело она под Пашку затеяла, но уж больно руки чесались. Поквитаться с ученичком своим Осетровым захотелось. Умный человек у наставников знаниям и умениям учится, а этот подлец заодно и дело мое перехватил. Ну погоди, милок, год-другой, запоешь ты соловушкой!

– Если сам не помрешь к тому моменту, а я не разорюсь, – мрачно предрекла Матрена Ипатьевна.

– Слушаться будешь – не разоришься. Рисковать, Матрена, надо!

– Я сказала: нет! Не хочу больше закон преступать. Честной быть хочу.

– Ну, мне пора, – решила Сашенька.

За разговором не заметила, как за окном стемнело. Не много она тут выведала, а то, что услышала, по правде говоря, лучше бы и не знать.

– На посошок давай, – предложила Матрена.

– Не доеду я, – оценила возможности своего организма Сашенька.

– Не боись, я тебя отвезу. Эй, Аграфена!

– Мотя, ты б лучше дома осталась, – ласково посоветовал старичок.

Матрена, не слушая, разлила по стаканам уиски. В дверях появился слуга.

– Слушай сюда! Чтоб через пять минут коляска была готова. А потом Сысоича накорми.

– Я тебя обожду! – запротестовал Телепнев.

– А кто сказал, что я домой вернусь? – рассмеялась Дондрыкина.

Старик закряхтел:

– Снова за старое?

– Ага! Чего добру пропадать? Ну давай, подруженька, чтобы Господь за плечи держал!

Матрена Ипатьевна ловко правила «эгоисткой»[50]. Сашеньку же от тряски мутило. Да так, что Дондрыкиной пришлось остановиться.

– Глубже дыши, сиятельство! И все будет вери гуд, как Ричардс говорит.

Сашенька в этом уверена не была. К тошноте прибавилась головная боль. Она прикрыла глаза.

– Ты это… дома повязку наложи с уксусом, – посоветовала многоопытная Матрена.

– Хорошо, – пробормотала страдалица.

– Эй, Сашка! Я знаешь что спросить хочу? – У Матрены Ипатьевны, наоборот, на воздухе хмель прошел. – Сидор вот убийцу не назвал. А где убийство произошло, не обмолвился?

– Склад на Малой Невке. У моста Каменноостровского, – подавляя мучительные позывы, прошептала Сашенька.

– У моста? – Дондрыкина надолго задумалась. Минуты через три она вдруг уточнила: – Ты ведь на Сергеевской живешь?

Сашенька кивнула. Купчиха яростно шлепнула лошадку кнутом. Снова началась мучительная тряска. Только бы «эгоистку» не испачкать, стыда ведь не оберешься.

Матрена Ипатьевна то и дело погоняла норовившую сбавить шаг лошадь. Встречный ветерок несколько облегчил Сашенькины мученья, она даже задремала.

У парадного входа Дондрыкина ее растолкала:

– Доехали, вылезай. У-у-у! Да ты, сиятельство, на ногах не стоишь. Проводить?

Сашенька помотала головой. Еще не хватало. Сама, сама!

– Тогда прощай. Вряд ли свидимся.

– Почему? – решила выяснить Тарусова.

– А потому, что догадалась я, кто Пашку моего убил.

– Кто? – Сашенька вцепилась в Дондрыкину.

– Завтра узнаешь.

– Сейчас!

– Сейчас? Нет, моя дорогая, сейчас я к нему поеду и поквитаюсь, – Матрена Ипатьевна вытащила карманный кольт. – Утром про меня в газетах прочтешь. А коли не прочтешь, знай: нет больше Матрены Дондрыкиной.

– Не делай этого! Поехали в полицию. Не хочешь в полицию, пошли со мной, расскажешь все Дмитрию.

– Не пойду. А Дмитрию поклон от меня передай.

Дондрыкина оторвала от руки Сашенькины пальцы и ловко запрыгнула в «эгоистку».

– Прощай! Коли жива останусь да под следствие попаду, найму Димочку адвокатом!

Купчиха на прощание потрясла револьвером.

Княгиня Тарусова, словно последняя забулдыга, не решалась отлепиться от фонаря. Какой позор! Сейчас ее увидят в окно соседи, поймут, что пьяна… На ее счастье, Глебка по-прежнему торчал около дома. Как Дондрыкина отъехала, сразу подбежал.

– Проводи до квартиры, ногу подвернула! – попросила княгиня.

Глебка усмехнулся, уж больно характерное амбре исходило от Сашеньки, но говорить ничего не стал, обхватил за талию, повел к парадной. Княгиня попыталась прихрамывать, чтобы соседи не догадались, что навеселе.

– Доброго здоровья, ваша сиятельство! – приветствовал швейцар.

– Выходя из коляски, ногу подвернула, – кратко объяснила ему Сашенька свое положение.

– Позвольте, провожу!

– Не стоит, мальчонка поможет.

На площадке между первым и вторым этажами Сашенька остановилась перевести дух. Тошнота немного отступила, но тело по-прежнему не слушалось.

– Ой! – заметила она синяк на Глебкиной скуле. – С кем подрался?

– А то сами не знаете? Из-за вас я в глаз получил! Вы вчерась служанкой приоделись, а я не знал, доложил, что из дома целый день не выходили. И тут же схлопотал. Он сам вас видел!

– Какая скотина твой Осетров! – пролепетала Сашенька.

– А сегодня вы куда ездили?

Что такое? Неужели Глебка решил, что раз она пьяная, значит, можно разговаривать непочтительно и вопросы наглые задавать?

– Твое какое дело?

– Так по морде снова схлопочу! А что я мог, когда вы на лихаче умчались?

Сашеньке стало жаль вихрастого парня. Чуть-чуть он постарше ее Евгения.

– Скажи, у батюшки в гостях была. А я тебе за то рублик дам!

– А на самом деле к Дондрыкиной ездили?

– Тсс! – прижала палец к губам Сашенька. – Осетрову ни слова.

Глебка криво улыбнулся:

– Клянусь! Осетрову я ничего не скажу.

Впрочем, если Матрена к Осетрову поехала, он и сам все узнает.

Эх, зря она к Дондрыкиной пошла. Не блистать теперь Диди в суде! А впрочем, так ему и надо, прохвосту!

Сашенька посмотрела в окно. Внизу, во дворе, у черной лестницы вспыхнула спичка, осветив знакомый профиль. Футы-нуты! Ципцин!

Что ж это за мастеровой такой, который на фабрику свою не ходит?

– Знаешь его? – обратила Сашенька Глебкино внимание на огонек.

– Познакомились! С утра тут торчит, – ответил парнишка. – Хороший мужик. Папироской меня угостил, а я его пирожком.

– А проводить его сможешь? До самого дома? Только незаметно. Мне надо знать, где он проживает. И как звать его на самом деле. – Сашенька вытащила из ридикюля кошелек. – За это завтра я тебе еще рублик дам.

– За такой барыш уж расстараюсь, – солидно ответил Глебка. – А во сколько прийти-то?

– Ты и так тут от зари до зари!

– А завтра у меня выходной. Сказали-с, завтра суд над Антипкой, следить за вами не надобно. Буду отсыпаться.

Сашенька попробовала сообразить. Завтра действительно суд, утром в доме будет суматоха, не до Глебки. А вот когда суд закончится, никому не известно. Может и вовсе не начаться, если кто-то вдруг заболеет, председатель или прокурор, а может и поздно вечером, зависит от того, насколько быстро присяжные в совещательной комнате решение вынесут.

– Ладно, спи, сама заеду. Где живешь?

– На Введенской, у мещанки Прибабкиной койку снимаю. В сарае! Зато собственный вход.

– Хорошо, до завтра. Дальше я сама пойду!

Открыл сам Диди. С изумлением поглядел на покачивающуюся жену:

– Дорогая, что с тобой? Ты не трезва? Выпивала?!

– Знаешь с кем? – вопросом на вопрос ответила княгиня. – С Дондрыкиной!

Князь побледнел. Сашенька залепила ему пощечину и только потом упала мужу на руки.

Дальнейшее помнила кусками. Лешич сует ей камфору, Наталья Ивановна бежит с тазиком, Обормот лижет руку, Володя плачет.

Проснулась Сашенька часа в три ночи. Самочувствие оптимизма не внушало: голова раскалывалась, во рту было сухо, от мерзкого привкуса мутило. Диди предусмотрительно не потушил керосиновую лампу, спасибо хоть за это. Откинула одеяло, спустила ноги, осторожно, будто она не Сашенька, а ваза с водой, села, потом, собравшись с силами, встала, сделала шаг. Вот и первая радость – уже не качает. Подойдя к столику, налила из графина воды, жадно выпила. Уф… Стало легче… Поняла, что мучима и обратным желанием. Вернулась к кровати, заставила себя наклониться. Что за невезение! Клашка в который раз ночной горшок ей поставить забыла. Придется плестись в клозет.

Подняв лампу, Сашенька пошла к двери. Нет, качка продолжалась, только теперь это был не девятый вал, а просто легкий шторм. Потому путь по коридору решила проделать, держась за стенки. И чуть не забыла о старом сундуке с зимними вещами, стоявшем возле поворота на кухню. Кто это на нем улегся? Ба! Лешич!

Стараясь не разбудить, осторожно обогнула сундук и повернула к кухне. Ну и трели там раздаются – ни на миг не прерываются! Сашенька остановилась, прислушалась, потрясла головой. Нет, человек так храпеть не способен. Во всяком случае, в одиночку! Там двое спят. Кто? А-а-а! Кажется, поняла – Диди оставил ночевать у них Марусю!

На обратном пути посетила мысль все-таки захватить с собой в спальню горшок, на повторное путешествие сил уже не хватит. Развернувшись, Сашенька дошла до кухни, где в особом шкафчике Клашка держала ночную посуду.

Желтоватый свет лампы осветил дровяную плиту, утварь, висевшую на стенке, кучку дров в углу и двоих на полу. Клашу и ее безмозглого Васютку!

Увидев каторжника, сопевшего через стенку от ее детей, Сашенька так разозлилась, что и качка прошла, и силы на скандал появились.

Перво-наперво разбудила Лешича:

– Ты знаешь, кто на кухне спит?

Прыжов сперва сообразил, где он, потом задал глупый и ненужный вопрос:

– Как ты себя чувствуешь?

– Ужасно. В доме убийца!

– Значит, тебе лучше. А Васютка у нас теперь погорелец. Халупа, где жил, вчера сгорела…

– Мне плевать!

– Диди разрешил переночевать…

– Ах, он разрешил…

– Сашич, не надо, у князя утром суд!

Диди выслушал молча, препираться не стал. Пошел на кухню, разбудил Клашу и Васютку.

– Димочка, куда ж ему идти? Ночь! – забормотала Клаша. – Разбойники так и шастают.

– Васютка составит им отличную компанию. – Княгиня пришла вслед за мужем, чтобы лично проследить за изгнанием каторжника.

Тот смотрел на нее исподлобья.

– Пусть на черной лестнице ночует! – решил Диди.

– Но…

Князь оборвал жену:

– Ты хочешь весь дом перебудить? Ворота закрыты, швейцар и дворники спят.

– Хорошо, – вынуждена была согласиться Сашенька. – Но чтоб завтра его здесь не было! И закрой дверь на черную лестницу. Ключ мне отдашь…

У Дмитрия Даниловича впереди был тяжелый день, очень хотелось спать, потому кивнул:

– Вот и договорились.

Клавдия Степановна оставшуюся часть ночи почти не спала: за сына волновалась, на хозяйку злилась. Ведь сама мать, почему другую мать понять не может? Это для всего остального мира Васютка душегуб и убивец, а для нее, Клаши, – соколик ненаглядный. Ласковый, добрый, доверчивый. Всем на свете, как матери родной, доверяет. Чем злые люди и пользуются, в неприятности кровинушку впутывают, с панталыка сбивают, обманывают, силушкой Васиной пользуются, а ему, бедному, отвечать приходится.

Всю жизнь Клавдия Мордасова на князей Тарусовых горбатилась, и вот она, благодарность! Сегодня сына как собаку выгнали, завтра ее черед.

От негодования мысль шальная мелькнула – а не подговорить ли Васютку шею злющей кикиморе сломать? Вот бы зажили славно! Димочка, Васечка и она, Клаша, все люди родные. Но быстро опомнилась, даже бросилась к иконам грех замаливать. Нельзя сына впутывать. Сама!

Взяв табуретку, пошарила на самой верхней полочке, там, где средства от тараканов и всякой прочей нечисти хранились. Вот он, мышьячок заветный, для крыс припасенный. Завтра им барыню-сударыню с чаем угостит – и конец страданиям.

Как решила, сразу успокоилась, забылась тяжелым глубоким сном.

Проснулась оттого, что дверь черного хода кто-то дергал.

Зажгла свечу, подошла, спросила:

– Васютка, ты?

Никто не отвечал, но слышалось Клаше за дверью порывистое дыхание.

– Васютка! Что случилось?

В ответ по ступенькам застучали каблуки. Кто-то бегом помчался вниз.

Материнское сердце – лучший барометр. Сейчас он остановился на отметке «буря».

Вспомнилось, как в раннем детстве Васечка ходил во сне. Семейный врач Тарусовых заявил, что сие именуется лунатизм и с возрастом пройдет. Видать, ошибся. Куда ж побежал Васечка? А вдруг не вниз, вдруг на крышу заберется и сорвется оттуда?

Дверь надо открыть! Ох, беда, беда, ключ Димочка жене отдал. Та совсем стыд потеряла – домой пьяная заявилась. Мышьяк ей, мышьяк всыпать. Но потом! Сейчас надо Васечку спасти. Но как?

А так! – дохтура разбудить. Наверняка про лунатизм знает, поймет старуху.

– Эй, Алексей Иванович! – потрясла Клаша Прыжова за плечо.

– Что? Который час? Вызов?

Клаша коротко объяснила.

– Ой, как не хочется Сашеньку будить, – почесал затылок Лешич. – А запасной ключ где?

Клаша охнула. Вот дура она старая. Конечно! На связке, а связка в ящике, где ножи повседневные с вилками.

– Ой, спасибо! Да не стоит вставать. Сама!

Но доктор уже вскочил:

– Раз у нас больной, как же я спать буду?

От волнения сначала не тот ключ в скважину сунула, потом второй, третий, лишь на четвертом замок поддался.

Кухня мигом наполнилась липким резким запахом. На черных лестницах держат баки с отходами, здесь же в особые отверстия выливают содержимое ночных и дневных горшков, оттуда по трубам оно попадает в подвал, где копится до визита золотаря.

– Васечка! Ты где?

Перед квартирой пусто.

– Да вон он! – Лешич рукой указал на межэтажную площадку, где лежал грузный, судя по очертаниям, мужчина.

– Это не Васечка! – засомневалась Клавдия Степановна. – Васечка всегда на спине или на боку…

Она сначала правую ногу на ступеньку поставила, потом левую, потом снова. Прыжов, конечно же, спустился быстрее. Наклонился – Васечка. Вернее, его труп. Дыхания нет, пульса тоже. Сбегал за свечкой. Левая часть рубашки Васечки залита кровью.

Огнестрельная рана!

Через полчаса пожаловал помощник участкового пристава, через час – сам пристав с врачом из части, через полтора приехали судебный следователь и Выговский. Картина преступления к тому моменту стала более-менее понятной.

Около шести утра старший дворник Ильфат Тенишев отпер замок на воротах, и во двор заехала телега, которая привезла жильцам невскую воду. Пока дворники вместе с водовозом переливали ее из бочки в ведра и разносили по квартирам, во двор вошел некто, видимо хорошо знавший план дома. Некто никого ни о чем не спрашивал, видели его дворники краем глаза, не придав появлению никакого значения. По утрам во дворах многолюдно: почтальоны, курьеры, разносчики, молочники, за всеми не уследишь. Поднявшись на третий этаж, некто то ли наткнулся на Васютку случайно и от испуга застрелил, то ли, что более вероятно, собирался сделать это с самого начала. Васютка, по словам князя Тарусова, ранее привлекался к суду за предумышленное убийство и, вероятно, имеет среди гайменников[51] недоброжелателей. По словам матери покойного, некто пытался проникнуть в квартиру, с этой целью дергал дверь черного хода, однако та была заперта на ночь. Вдова генерала Каблукова, проживающая над Тарусовыми, страдает бессонницей, поэтому утро, по обыкновению, проводит у окна. Она видела, как к дому подъехал незнакомый господин средних лет в коляске-«эгоистке». Привязав к фонарю лошадь, он прошмыгнул во двор, где пробыл пять-десять минут, после чего вышел быстрым шагом, отвязал лошадь и уехал.

По мнению специалиста по анатомо-патологическим и анатомическим исследованиям, эксперта Врачебного отделения Губернского правления Прыжова, ночевавшего по случайности рядом с местом преступления, Василий Мордасов был застрелен из кольта. Смерть была мгновенной, пуля навылет прошла сквозь сердце.

– Тело не трогали? – важно осведомился Выговский.

– Господин эксперт осматривал, – виновато развел руками надзиратель.

– Надо и мне взглянуть, – решил Антон Семенович. – Версии какие возникли?

– Нет! Дело зряшное… Преступника в лицо никто не видел…

Они спустились на один пролет по лестнице. Антон Семенович от радости всплеснул руками:

– Преступнику памятник надо ставить – Косое Рыло уложил! Третьего дня мы его упустили. Иван Дмитриевич будет доволен.

– А почему сам не приехал? – спросил пристав.

– С семьей ночует, в третьем Парголово!

Клавдия Степановна как увидела мертвого Васютку, так потеряла всякий интерес к жизни. Уселась на табуретку посреди кухни, уставилась в одну точку и даже не шевелилась.

Попытка Выговского ее допросить окончилась неудачей.

– Оставьте ее в покое, Антон Семенович! – взмолился Дмитрий Данилович. – Что она может знать?

– Меня волнует попытка проникновения в вашу квартиру. А вдруг Косое Рыло – случайная жертва? Вдруг преступник намеревался убить вас или господина Прыжова, но споткнулся о спящего Косого…

– Выбирайте выражения, Антон Семенович! – строго посоветовал князь Тарусов.

– О господина Мордасова… У вас есть враги, Дмитрий Данилович?

– Есть! И вы его знаете. Но вряд ли товарищ прокурора Дитцвальд шастает по ночам с кольтом.

– А у вас, Алексей, есть враги? – Антон Семенович повернулся к Лешичу.

– Может, и есть, но я о них не знаю. Господа, тело надобно в морг побыстрей – жара!

И тут Клавдия Степановна подскочила:

– Нет, не дам! Не дам резать! Вдруг Васенька жив? А вы кишки вынете. Он помрет тогда.

– Мамаша, успокойтесь, успокойтесь, – погладил ее по голове Выговский. – Скажите лучше, Косое… Васютка, сынок ваш, про дружков не рассказывал? Может, добычу с кем не поделил?

– Не знаю, ничего не знаю… – забормотала Клаша.

– Может, убить его кто хотел?

– Она! Хозяйка наша! Всех Мордасовых задумала извести. Меня мышьяком хочет отравить. Вот смотрите…

Клаша кинулась к плите и достала пузырек с ядом.

– Я ж говорил, вы ничего от нее не узнаете, – печально констатировал Диди. – Умом Клаша тронулась.

Антон Семенович в который раз за утро прислушался. Нет, не почудилось, потому задал вопрос:

– Дмитрий Данилович, вроде как грудной ребенок плачет? У вас что, опять прибавление?

Тарусов смутился, врать не любил:

– Кухарки новой младенец…

– Я ж говорила, говорила! – снова взвилась Клаша. – Отравить меня хочет! А на мое место селедку эту ржавую взяла! Арестуйте ее!

– Селедку? – с сочувствием осведомился Выговский.

– Княгиню!

– Вызовите карету «Скорой помощи»! – приказал он городовым. – И телегу. Тело уже смердит…

Сашенька все эти события проспала. Когда до выезда в суд оставался час, Дмитрий Данилович попросил Наталью Ивановну разбудить жену.

Потом к княгине зашел Прыжов, рассказал о вчерашних и сегодняшних событиях. Известие о смерти Васютки княгиня приняла как должное, мол, всегда нечто подобное ожидала, а вот вчерашние приключения Лешича с Диди: как Марусю из меблированных комнат вызволяли, потом на Фурштатской с Антипом беседовали, – очень ее порадовали.

– Отлично! Все идет как должно. Сегодняшнюю ночь, надеюсь, Осетров встретит за решеткой.

– Диди просил узнать: можно ли ему зайти?

– Вот еще!

– Сашич, будь благоразумней!..

Княгиня посидела-посидела со сжатыми губами, посверкала молниями из-под ресниц и согласилась:

– Ладно! Через пару минут проси.

Ровно через две минуты в спальню постучали.

Княгиня успела выстроить мизансцену: стояла у окна, спиной к двери, сцепив руки на груди.

– Да, – чуть помедлив, разрешила она.

– Сашенька! Дорогая! – Князь не решился подойти вплотную и начал заготовленную речь у абажура. – Я недостоин тебя, знаю. Но ради детей, ради всего святого… Прости меня!

Сашенька долго не отвечала, князь даже начал нервно поглядывать на часы. Когда уже готов был развернуться, княгиня вдруг заговорила. Сухо, отрывисто, не поворачиваясь:

– Позже, позже все решим. У тебя важный день. Ступай!

– Потому надеюсь выйти отсюда с надеждой! Есть ли шанс, пусть не сейчас, хоть когда-нибудь, что ты простишь, простишь меня?

Сашенька повернулась, расцепила руки, медленно подошла.

Какая же она красивая! Грусть-тоска ей всегда к лицу, и князь иногда жалел, что сии сумрачные настроения посещают жену редко.

Сашенька поправила бабочку у вытянувшегося мужа, смахнула невидимую пылинку.

– Не торопи меня. Сейчас я словно стакан со взвесью. Если не взбалтывать, она потихоньку уляжется.

– Но осадок, так понимаю, останется… – горько усмехнулся Дмитрий Данилович.

– Если будешь хорошо себя вести, он растворится.

– Я… Я буду безупречен. Я люблю тебя!

– И я, – вздохнула княгиня.

– Ты пойдешь в суд?

– Конечно!

– Тогда просьба: мы с Лешичем уже выходим, а тебя я хотел бы попросить препроводить в суд Марусю…

– А почему бы нам не отправиться всем вместе? Я оденусь мигом! Десять минут, не более…

– Проблема не в том, что ты не одета. Свидетели, как ты знаешь, до своего выступления сидят все вместе в особой комнате. А я не хочу, чтобы Крутилин видел Марусю. Ты ведь помнишь, они с Дитцвальдом задумали гнусную комбинацию. Пусть сыграют дебют, а я им устрою эндшпиль. Поэтому приведи Марусю чуть позже. Примерно к половине первого. Крутилин к этому времени свидетельствовать уже закончит.

А-а, господи! Крутилин! Хорошо, что Диди напомнил. А еще Осетров, Челышков! Все они знают ее под разными личинами. А вдруг мужу взбредет в голову познакомить ее с Крутилиным?

Ладно, будь что будет.

– Я сделаю, как ты просишь.

И Сашенька нежно дотронулась губами до щеки мужа.

Глава тринадцатая

«Правда и милость да царствуют в судах». Эти слова из первого манифеста Александра Второго стали девизом его судебной реформы, а после гибели самодержца их выбили на здании, считавшемся ее символом.

Окружной суд Петербурга занимал целый квартал. Центральная, самая длинная его часть была вытянута по Литейному проспекту, боковые выходили на Шпалерную и Захарьевскую улицы. Для большей монументальности двухэтажное здание, словно на пьедестал, поставили на подвалы высотой в человеческий рост и по всему периметру украсили колоннами и арками.

Короток был золотой век российской юриспруденции – всего-то пятьдесят лет. До того и после суды наши руководствовались волею власть предержащих, шелестом купюр в пухлых конвертах, классовым чутьем…. В общем, чем угодно, кроме права.

Короток был золотой век русской юриспруденции. Короток и тернист! Тогдашние правоведы с титаническими усилиями преодолевали правовой нигилизм бюрократии, не нуждавшейся, как и в нынешние времена, в торжестве закона. Юристов «прижимали к ногтю», увольняли со службы, запугивали наружным наблюдением, обысками, арестами и ссылками…

Короток был золотой век русской юриспруденции. Но не стоит его идеализировать. Случались и ошибки, и несправедливости. Но именно тогда впервые за тысячелетнюю историю Руси суд перестал быть судилищем.

Короток был золотой век русской юриспруденции. В феврале семнадцатого года пьяные солдаты с матросами разгромили петербургские суды. Здание Окружного суда сгорело.

На его месте в тридцатые годы возвели мрачное серое здание НКВД. Оно тоже символ, но совсем другой эпохи…

Тарусов не спеша поднялся по главной лестнице, украшенной статуей Екатерины Великой.

Выяснилось, что слушания перенесли в так называемый первый, самый большой в Окружном суде, зал. Слишком уж много нашлось желающих присутствовать на дебюте присяжного поверенного Д. Д. Тарусова: бывшие коллеги по университету, чиновники Сената и Министерства юстиции, друзья, знакомые… Дополнительный интерес к процессу добавило участие Дитцвальда: взаимная неприязнь бывших профессоров грозила перейти сегодня в открытое противостояние.

Фердинанд Эдуардович уже прибыл. С напускной сердечностью, столь свойственной образованным и воспитанным подлецам, он поприветствовал князя:

– Дмитрий Данилович! Сколько лет, сколько зим! Очень, очень рад!

Князь нехотя пожал мягкую ладошку.

– Жара-то какая! – обмахиваясь папкой, пожаловался Дитцвальд. – Надеюсь, к часу управимся?

– К часу? – с напускным удивлением переспросил Тарусов.

Дитцвальд, уловив боевой настрой Дмитрия Даниловича, напрягся.

– Дело-то ведь ясное, – то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал Фердинанд Эдуардович.

– Вы так считаете? – поинтересовался князь.

Дитцвальд кивнул и с беспокойством уточнил:

– А вы?

Тарусов, сделав вид, что задумался, почесал бородку, а потом вдруг с улыбочкой произнес:

– Ну конечно, ясное. К часу действительно и закончим!

– Ну слава богу! – отлегло у Дитцвальда. – Значит, успею на поезд двухчасовой. На даче-то как хорошо! Воздух там другой, будто ложкой его ешь, как сметану. И супруга, знаете-с, скучает…

Князь поспешил откланяться. Ему перед началом слушаний хотелось перекинуться парой фраз не с Дитцвальдом, а с действительно приятными людьми. А их пришло немало: по коридору прохаживались Спасов и Стасович, собственный тесть Дмитрия Даниловича Илья Игнатьевич, статский советник Ахтырский-Гринкевич, состоящий при обер-полицмейстере чиновником по особым поручениям, и многие-многие другие…

У окна Тарусов приметил Владимира Артуровича Михнова, главного редактора «Столичных новостей».

– И вы здесь? – подошел к нему князь.

– А что мне оставалось? Наш судебный репортер, увы, увы, сегодня занят, – пошутил Михнов.

Оба весело рассмеялись.

– Скажите по секрету, – продолжил редактор, – я не зря заявился?

– Надеюсь!

– А может, сами репортаж напишете?

– Что вы, неудобно…

– Хорошо, хорошо, понимаю. Но льщу себя надеждой, что сотрудничество наше продолжится. Готов и гонорарий поднять…

– Честно говоря, боюсь загадывать. Хотел бы, конечно, сосредоточиться на основном поприще.

– Жаль! У вас талант, батенька. Большой литературный талант.

– Ну что вы…

– И не только я так считаю… Знаете, кто вас отрекомендовал в свое время? – спросил Владимир Артурович, заговорщически понизив голос и приблизившись к уху Тарусова.

– Знаю, знаю, – отшатнулся Тарусов.

Некоторые имена не стоит произносить в присутственных местах даже шепотом.

Кухонную утварь Сашенька обожала! Потому, надо – не надо, скупала ее по разным каталогам. Но сейчас, глядя на прессы для выжимания соков, всякие шприцы, терки и прочую дребедень, висевшую и стоявшую в кухне, мучительно соображала, что же, а главное, как приготовить чадам на завтрак? Делать-то, увы, все придется самой – Клашу увезли в Удельную, в дом призрения душевнобольных.

Самое простое, как говорят, – это сварить кашу. Но как она варится?

На Сашенькино счастье, в кухню заглянула Маруся… Вот кто должен уметь ее готовить!

Оказалось, что Маруся и чай способна заварить!

Княгиня с облегчением вернулась в будуар и засела за дневник. Да так увлеклась, что не заметила, как пролетели отведенные на задержку полтора часа.

Пора идти в суд. Быстро одеваться!

Но когда торопишься, все валится из рук. Наталья Ивановна никак не могла затянуть Сашеньке корсет, а у Маруси не получалось загладить складки на юбке из пестрой киперной ткани, которую княгиня задумала надеть. Когда преодолели эти препятствия, возникло новое – прическа. Без Клаши Сашенькины волосы не желали зачесываться назад и ниспадать оттуда изящными волнами. В итоге совместными усилиями их сплели в толстую косицу, которую будто змею уложили кольцами на затылке. Надеть сверху вуаль не удалось, и ее пришлось заменить большой черной шляпой из итальянской соломы с бархатной лентой и веточкой пестрых роз. Уф, можно выходить…

Но еще не все беды остались позади. Спускаясь по лестнице, Сашенька заметила на Марусином сарафане дырку, причем в самом неприличном месте. Пришлось возвращаться. Ставить заплатку времени не было, и Марусю обрядили в тот самый сарафан, в котором Сашенька выдавала себя за нее.

Они безбожно опаздывали, и княгиня решила ехать на извозчике, хотя пешком идти было не более пятнадцати минут.

Но, выйдя наконец из дома, как на грех, повстречали Ильфатку, который увидев Марусю, принялся выговаривать:

– Обманщица! Ильфату пачпорт обещала – обманул, Ципцин замуж обещал, а сама ребенок есть!

– Она завтра, завтра паспорт принесет, обещаю, – заверила дворника Сашенька. – Свисти извозчика, опаздываем.

– Сейчас, барыня, сейчас, – дворник попятился. – Свисток дома забыть.

И скрылся в тени подворотни. Секунд через десять оттуда вынырнул Ципцин:

– Марусечка! Родная!

Петенька от его громкого крика заплакал, испуганная Муравкина обернулась. Счастье от встречи с возлюбленной сменилось на лице Ципцина тревогой и беспокойством:

– Это не она! – обернулся он к вышедшему следом Ильфату.

– Как не она? – возмутился дворник. – Девка красивый, сарафан синий!

– Сарафан-то синий, а девка вот другая!

– Как другая? Кухарка Тарусова! А вон княгиня ихняя.

«Ихняя» княгиня каким-то неведомым доселе чувством ощутила на своей спине внимательный взгляд Ципцина. Обернуться боялась – черный большой веер, за которым Сашенька решила прятать лицо в суде, пока что покоился в ридикюле.

Время шло, они опаздывали, а дворник, казалось, напрочь забыл про извозчика.

– Долго еще здесь мне торчать? – рискнула открыть Сашенька рот, а для острастки еще и ногой притопнула.

Голос ее и выдал!

– Ах вот оно как! – обрадовался Ципцин. – Тогда здравствуйте, ваше сиятельство! А я стою, гадаю, вы – не вы…

Терять княгини было уже нечего, и она обернулась. Ципцин приближался к ней вразвалочку, с наглой улыбочкой на лице. Что сие значит?

Дворник наконец свистнул, и тут же с перекрестка припустилась в их сторону гнедая кобылка.

– Как поживаете, ваше сиятельство? – Ципцин схватил Сашенькину ручку и попытался поцеловать.

Княгиня с такой силой ее вырвала, что перчатка едва не осталась у мастерового в пятерне.

– Что тебе надо?

– Поговорить!

– Не о чем нам говорить!

Ципцин неожиданно ответил на хорошем французском:

– Ошибаетесь, весьма ошибаетесь, моя дорогая!

Челюсть отвисла не только у Сашеньки. Ильфат вылупился на приятеля так, словно тот волком обернулся.

На счастье, в этот момент притормозил извозчик. Соскочив с облучка, откинул ступеньку и помог дамам подняться.

– Трогай! Да побыстрей! – приказала княгиня. – В Окружной суд!

Дорогой Маруся сунула продолжавшему верещать Петеньке грудь, чтоб успокоился.

Ципцин проводил экипаж взглядом, а затем свистнул извозчика и себе.

Много времени отняли формальности.

Секретарь сообщил председательствующему, что из тридцати присяжных заседателей, выбранных на данный процесс три недели назад жребием, явились в суд лишь двадцать пять, однако трое из прибывших имеют законные основания для отлучки. Ни обвинение, ни защита отводить никого из оставшихся не стали. Председатель, надворный советник Николай Борисович Якоб, опустил бумажки с их фамилиями в ящик, перемешал, а затем стал вытаскивать по одной, сразу оглашая написанное. Первые двенадцать так называемых комплектных заседателей составили присутствие, последние двое стали запасными. Они также должны были присутствовать на заседании, но участвовали в вынесении вердикта лишь в случае внезапного выбытия кого-либо из комплектных.

После присяги присяжные заняли места на скамье в левой стороне зала, и стража ввела Антипа Муравкина. Его посадили за князем Тарусовым, по правую руку от судей. Николай Борисович Якоб задал Антипу ряд обязательных вопросов: имя, отчество, фамилия, звание, возраст, вероисповедание, местожительство, род занятий, а также получил ли подсудимый копию обвинительного акта. Муравкин от боязни ошибиться отвечал, часто запинаясь.

Затем секретарь прочел вслух список вызванных свидетелей и сообщил, что все, кроме Марии Муравкиной, явились по повесткам.

Надворный советник Якоб, тучный мужчина за пятьдесят, с затаенной надеждой поглядел на Дитцвальда. В такую погоду хорошо на природе, а в зале Окружного суда, хоть и не заглянуло пока сюда солнце, сущая парилка! Не отложить ли суд? Фердинанд Эдуардович призыву не внял, заявив, что показания Муравкиной в деле имеются и будут зачитаны. Князь Тарусов возражать не стал.

Надворный советник с грустью вздохнул, свидетели зашли в зал, приняли присягу (аналой с крестом и Евангелием стоял сбоку от судейского стола), после чего их снова удалили в специальную комнату.

Секретарь скороговоркой зачел обвинительный акт. Публика покамест скучала – обстоятельства дела были всем известны из газет. Когда секретарь закончил, Якоб кратко и очень доходчиво повторил суть обвинений и спросил подсудимого:

– Признаете себя виновным?

В зале сделалось тихо. Антип не отрывал взгляд от пола и молчал.

– Вопрос понятен? – уточнил председатель суда.

– Да… – выдавил из себя подсудимый и вдруг, набравши воздуха в грудь, выпалил: – Не, не признаю!

Якоб от огорчения стукнул кулаком по длинному столу, за которым рядом с ним сидели еще двое судей, и про себя решил отправить Антипа на каторгу лет этак на пятнадцать. Каков мерзавец! Столько людей из-за его душегубства страдать здесь должны! А ведь, признай он вину, можно было бы и без опроса свидетелей обойтись, и верных два часа сэкономить!

В качестве доказательств суду были предъявлены заспиртованная голова Сидора Муравкина и холщовый мешок, в котором ее обнаружили. Фердинанд Эдуардович Дитцвальд подошел к столу, установленному напротив судейского, и скинул с банки покрывало. Дамы из публики завизжали, запахло нюхательной солью.

– Данная часть тела, – насладившись произведенным впечатлением, принялся объяснять заседателям Дитцвальд, – была найдена в жилище Антипа Муравкина в этом холщовом мешке, висевшем на вешалке для одежды. Подсудимый признал, что голова сия при жизни принадлежала его брату Сидору. У следствия сразу же возникли подозрения насчет Муравкина, который вечером предыдущего дня имел с братом драку. Подсудимого тут же задержали, а следующим утром он сделал признательные показания, которые я с дозволения суда и зачитаю.

Дитцвальд сделал паузу и призывно поглядел на Тарусова. Ну давай, протестуй, по всем неписаным правилам адвокат обязан это сделать, ведь подсудимый в зале и может быть допрошен непосредственно.

Но князь безучастно крутил карандашиком.

В отличие от секретаря, Дитцвальд читал художественно, чуть ли не в лицах, даже характерный ярославский говорок Муравкина сумел передать. Закончив, Фердинанд Эдуардович победно оглядел зал и сел на место.

Якоб обратился к подсудимому:

– Желаете ли дать какие-либо объяснения или опровержения?

Муравкин приподнялся:

– Нет! Я признаю…

Зал замер.

– Я признаю… – повторил Муравкин. – Голову… Ее на моей вешалке нашли. Но мне ее подкинули, истинный крест! – подсудимый перекрестился. – А сыщикам я себя оговорил.

В зале сразу зашумели, но шепот Антипа, наклонившегося к Дмитрию Даниловичу, расслышали отлично:

– Я правильно сказал?

Тарусов кивнул. В публике засмеялись.

– Тихо! – рыкнул некогда офицерским баском председательствующий и строго спросил Муравкина: – И зачем же вы себя, милейший, оговорили?

Подсудимый уставился умоляющими глазами на затылок Дмитрия Даниловича, но князь молчал.

– Я жду ответа! – напомнил Якоб.

Муравкин пожал плечами:

– Не знаю…

В зале уже хохотали.

У Дитцвальда отлегло с души. Князь перед началом слушаний его перепугал. Однако теперь Фердинанд Эдуардович понял: то была психологическая атака!

Якоб опустошил очередной стакан воды.

«И подсудимый дурак, и адвокат его. Комедию здесь устроили! Попляшете вы у меня, покажу я вам, где раки зимуют. Раз и навсегда научу суд уважать! Ежели присяжные снисхождения не выкажут, двадцать лет влеплю!» – решил Николай Борисович.

Перешли к опросу свидетелей.

Первым вызвали Крутилина. Конечно, представлять следствие на процессе мог бы чиновник и попроще, тот же Выговский, однако Иван Дмитриевич был тщеславен и никогда не упускал возможности напомнить публике о себе. К тому же дело Муравкина Крутилин раскрыл быстро и самолично! Почему бы лишний раз не покрасоваться на первых полосах газет?

Иван Дмитриевич рассказал о всплытии в Малой Невке трупа, последующем опознании, обыске в квартире Антипа Муравкина и допросах.

Дитцвальд отказался от вопросов, а вот Тарусов, к удивлению председателя, уже поставившего на нем жирный крест, поднялся с места, и почтенная публика наконец услышала его голос.

– Скажите, Иван Дмитриевич, при осмотре трупа судебный следователь присутствовал?

– Нет!

– А почему?

– Видимо, не посчитал нужным. Он мне не подчиняется!

– А обыск в доме Муравкина вам судебный следователь поручил провести?

Дитцвальд подскочил:

– Протестую! Вопрос не имеет никакого отношения к существу рассматриваемого дела!

Тарусов повернулся к судьям:

– Уважаемый суд! Господа заседатели! Полицейские чины, согласно главы одиннадцатой Устава уголовного судопроизводства, при проведении расследований обязаны неукоснительно соблюдать закон, который ясно и четко определяет, что все следственные действия выполняются полицией при участии или же по поручению судебного следователя. А в расследовании убийства Степана Муравкина судебный следователь не участвовал вообще. Возникает резонный вопрос: почему? Нет ли тут упущений или злоупотреблений?

«Как жалок этот экс-профессор! – подумал Якоб. – Неужели надеется разжалобить присяжных мелкими упущениями полиции?»

Но вслух произнес:

– Протест отклонен. Отвечайте, коллежский асессор!

– Упущений никаких не было! – обиженно произнес Крутилин, искренне не понимая, чего добивается адвокат. А Тарусов всего лишь пытался вывести его из себя, чтобы задать самый каверзный из своих вопросов.

– Обыск был проведен в течение суток со дня обнаружения трупа, в которые, согласно упомянутой вами, господин присяжный поверенный, одиннадцатой главы Устава полиция может действовать самостоятельно.

– Допустим, – пожал плечами Тарусов. – Вы присутствовали на признательном допросе моего подзащитного? – спросил он чуть погодя, сделав долгую паузу на поиск какой-то бумаги.

Обычное добродушие начало изменять Крутилину. Ответил он уже раздраженно:

– Вы, князь, верно, слушали меня невнимательно!

– Почему же? Очень внимательно. Оттого и удивляюсь. При задержании мой подзащитный отрицал свою вину, а проведя ночь в арестантской камере, вдруг бац! – и признался. Не оказывалось ли на него давления с вашей стороны?

Когда Крутилин волновался или возмущался, у него появлялся малоросский акцент:

– Шо? Шо?

– Давление оказывали?

– Да шо вы себе позволяете!..

– Протестую! – поддержал Ивана Дмитриевича Дитцвальд. – Прися…

– Подсудимый сам напросился на допрос! – не обратил на реплику товарища прокурора ни грана внимания Крутилин. – Верно я говорю, Муравкин? А ну встань, когда я с тобой разговариваю!

– Протестую! – сказал Тарусов. – Свидетель не имеет права задавать вопросы обвиняемому.

– Протест принят, – вынужден был согласиться Якоб. – У вас, защитник, еще есть вопросы к свидетелю?

– Да! А судебный следователь на признательном допросе присутствовал?

Начальник сыскной полиции разозлился:

– Я ужо советовал вам: почитайте протокол!

– И все-таки, да или нет?

– Нет, нет!

Время настало:

– А на допросе Марии Муравкиной?

Крутилин глубоко задумался. В иной день он успевал и пять, и десять допросов снять. Как их упомнишь? Мария Муравкина. Муравкина… Ба! Да это в воскресенье было! Крутилин хлопнул себя рукой по лбу:

– Тоже нет! Сам ее допросил.

– А почему?

Иван Дмитриевич тяжело вздохнул. Да! Не из всякого теоретика практик получается. С трудом себя сдерживая, попытался популярно объяснить бывшему профессору:

– Ежели судебный следователь каждого свидетеля по всем находящимся в его производстве делам начнет допрашивать самолично, никаких суток ему не хватит. Один он на целую часть! Поэтому следователь лишь направляет следствие, давая, как вы тут процитировали, соответствующие указания полиции.

И тут выяснилось, что Дмитрий Данилович не так и прост.

– Да, согласен! Но только до окончания расследования. Когда же оно закрыто, а прокурор подписал обвинительный акт, разве имеете вы право кого-то допрашивать?

Крутилин крякнул от неожиданности: ну и дела, провел его профессор! Ну погоди, мы тоже не лыком шиты!

– Вынужден признать: вы правы! Не должен я был Муравкину допрашивать.

В зале вдруг сделалось тихо, публика даже обертками от конфект перестала шуршать. Надежды на интересное зрелище начинали оправдываться.

– Однако, господа присяжные заседатели, – продолжил Крутилин, – имелось некое чрезвычайное обстоятельство, которое если не оправдывает, то, во всяком случае, объясняет мой проступок. Дело в том, что госпожа Муравкина после ареста мужа скрылась!

– Что значит скрылась, Иван Дмитриевич? Поясните присяжным, – перебил Крутилина защитник.

– То и значит. Исчезла! Испарилась! Как в воду канула! Шо вызвало у меня сурьезные подозрения…

– Разве Муравкина исчезла? Цитирую по написанному вами протоколу: «После ареста мужа я переменила место жительства». Только и всего! Она не испарялась, господа присяжные, просто сыскная полиция не удосужилась ее найти.

Крутилин сдержался с трудом. Где он должен был искать Муравкину? В столице найти человека – все равно что в стоге сена иголку.

– Опишите-ка нам этот допрос поподробней, – попросил его Тарусов. – Когда и при каких обстоятельствах он состоялся?

– В прошлое воскресенье, – глядя исподлобья, буркнул Крутилин. – Марию Муравкину задержали на свидании у мужа и препроводили в сыскное.

– Почему вы не вызвали судебного следователя?

– Я вошел в ее положение. У Муравкиной ребенок грудной, она его соседке на часок оставила, а тут ее и арестовали.

– Преклоняюсь перед вашим гуманизмом, господин коллежский асессор! Вместо того чтобы извиниться и отпустить ни в чем не повинную женщину, вы принялись ее допрашивать.

– У нее шо, на лбу невиновность нарисована? – взорвался Крутилин. – А вдруг она соучастница? Вдруг он, – Иван Дмитриевич по-деревенски показал на подсудимого пальцем, – ее вину на себя принял?

– Когда, когда вы Муравкину допрашивали? – быстро переспросил Тарусов.

– Сколько можно повторять! В это воскресенье!

– Запомните это, господа заседатели, – Дмитрий Данилович поднял палец вверх. – Еще в прошлое воскресенье, три дня назад, начальник сыскной полиции сомневался в виновности моего подзащитного!

Иван Дмитриевич прикрыл глаза. Как он опростоволосился! Его, матерого волка, словно щенка, загнали в хорошо продуманную ловушку.

Дитцвальда же оплошность Крутилина не взволновала. Когда после его выступления присяжные убедятся в виновности Антипа, они забудут процессуальные нарушения, простят следствию оплошности и упущения. Речь Фердинанд Эдуардович подготовил яркую, образную, вещественные доказательства устрашающие. А показания свидетелей, в том числе жены, полностью изобличают злодея. Расстраивало товарища прокурора одно: если Тарусов будет каждого свидетеля с таким остервенением допрашивать, он, Фердинанд Эдуардович, опоздает на двухчасовой поезд.

– Господин защитник! – Якоб решился прервать затянувшееся молчание. – У вас есть еще вопросы к свидетелю?

– Конечно, – улыбнулся Тарусов. – Иван Дмитриевич, а вы Муравкину сразу узнали?

– Шо? – не понял вопроса Крутилин.

Здесь даже Дитцвальд возмутился. Если выяснять такие подробности, он и к четырехчасовому поезду не управится.

– Господин председательствующий, я протестую! Все вопросы защитника касаются второстепенных, ничего не значащих деталей и преследуют единственную цель: затянуть дело. Предлагаю вызвать следующего свидетеля!

– Ваше высокоблагородие, – тут же возразил Тарусов, – как станет понятно в дальнейшем, все мои вопросы архиважны. – И, чуть подумав, прибавил: – И абсолютно необходимы для полного оправдания моего подзащитного!

Зал ахнул. Дитцвальд выпучил глаза. С ума, что ли, сошел Тарусов?

– Господа присяжные, – продолжал присяжный поверенный, – вам уже понятно: следствие велось небрежно, с серьезными нарушениями. Из-за этого на скамью подсудимых угодил невиновный.

Якоб размышлял. Первоначальное его впечатление о Тарусове вышло отвратительным, однако удачные выпады князя на допросе Крутилина мнение это поколебали. По всему выходит, дурачком экс-профессор лишь прикидывался, чтобы бдительность противника усыпить. И это ему удалось! Теперь же князь рвется в бой. Что ж, к лучшему. Все одно сидеть в этой парной, так хоть скучно не будет.

– Протест отклонен! Задавайте свои вопросы, князь, – сказал Якоб.

– Итак, Иван Дмитриевич, – продолжил Тарусов, – вы встречались с Муравкиной раньше, до этого допроса?

– Да, во время обыска. – Теперь Крутилин отвечал медленно, словно предварительно каждое свое слово пробовал на зуб.

– Отсюда и непонятый вами вопрос: вы Марусю сразу узнали? Сомнений, Муравкина ли перед вами, не имели?

Крутилин пожал плечами. Чуял подвох, но не мог понять какой.

– Да или нет? – настаивал князь.

– Нет, сомнений не имел.

– Вопросы исчерпаны. – Тарусов сел.

Крутилин был слабо образован. Главным его оружием была интуиция, или, как выразился Выговский, чуйка. И она сейчас вдруг подсказала ему, что первый зал Окружного суда начальник сыскной полиции должен покинуть немедленно. Иначе завтра неминуемо попадет на все первые полосы, и отнюдь не героем!

Крутилин обратился к судье:

– Осмелюсь просить ваше высокоблагородие разрешить мне покинуть залу в связи с неотложными сыскными делами.

– Ну, если стороны не возражают… – Но разрешить Якоб не успел, его громко перебил Тарусов:

– Возражают!

Дурные предчувствия Крутилина оправдались. Худшее, похоже, еще впереди.

– Но вы, кажется, заявили, что вопросов более не имеете? – предпринял он попытку настоять на своем.

– Пока не имею! – с ударением на первом слове сказал князь.

Дитцвальд приехал в Окружной суд заранее – мало ли, вдруг поезд задержится? Потому успел в своей камере[52] не только в сотый раз пролистать дело Муравкина, но и ознакомиться со сводкой ночных происшествий. Ах, какой он нашел там козырь! И сейчас выпал шанс его предъявить.

– Ваше высокоблагородие! – встал Фердинанд Эдуардович. – Я хотел бы пояснить присяжным, по какому именно делу торопится Иван Дмитриевич.

Крутилин удивленно на него посмотрел. Что сие значит? Откуда Дитцвальду знать? Они даже не разговаривали сегодня.

Якоб кивнул.

Фердинанд Эдуардович повернулся к присяжным:

– Сегодня ночью был застрелен Василий Мордасов, беглый каторжник и безжалостный убийца. Знаете, господа[53], где он скрывался от полиции?

– Я проте…

Дитцвальд криком заглушил князя:

– В квартире присяжного поверенного Тарусова!

– Господин председательствующий. – Дмитрий Данилович был взбешен. – К слушаемому делу это ужасное происшествие никакого отношения не имеет.

– Протест принят! Тихо! Тихо! – судья призвал взбудораженный зал к порядку. Ему срочно надо было принимать решение: отпускать Крутилина или нет. – Господин присяжный поверенный, правильно ли я вас понял, что в ходе слушания может возникнуть необходимость передопросить господина начальника сыскной полиции?

– Правильно, ваше высокоблагородие!

– Хорошо. Коллежский асессор Крутилин, я запрещаю вам покидать зал суда до окончания разбирательства. А товарища прокурора я прошу воздержаться от заявлений, не относящихся к делу! Следующий свидетель – прошу…

Нет никакой необходимости приводить полную стенограмму процесса Муравкина. Остановимся лишь на отдельных, наиболее любопытных эпизодах.

Свидетель Макар Басяткин, половой в трактире «Дедушка».

– Во что был одет Сидор Муравкин? – задал вопрос Тарусов.

– Рубаха синяя, штаны серые, сапоги грязные!

– Почему вы связали Муравкина?

– Он, с розочкой, на купца вятского двинулся, – плечистый здоровяк Макар изобразил руками, как Сидор разбил бутылку о край стола. – Мы с Федькой, это товарищ мой, тоже половой, его скрутили, а потом руки за спиной связали и отвели на второй этаж, там у нас нумера.

– Странно, обычно дебоширов просто выкидывают за дверь. Вы к каждому нарушителю полицию зовете?

– Нет, но Сидор уж больно разошелся! Выкинешь такого, а он, не дай бог, у входа кого прирежет. Вот хозяин и велел Сидора в часть сдать, пусть проспится…

– Итак, вы отвели господина Муравкина на второй этаж и заперли на ключ. Ключ в замке оставили?

– Нет! В карман положил, чтоб не искать, когда полиция явится.

– Но когда прибыли полицейские…

– Полицейский, – поправил Дмитрия Даниловича половой Басяткин. – Климент Сильвестрович в одиночку пришли-с.

– Но когда прибыл полицейский, в нумере никого не было. Так?

– Ну не совсем! Мыши там сновали!

Смех в зале.

Якоб затряс колокольчик:

– Тихо! Свидетель Басяткин, вы в суде находитесь! Шуточки свои приберегите для трактира.

– Веревки, которыми Сидору руки связали, лежали на полу?

– Нет, ваше благородие! Ни веревок, ни мешка…

– Какого мешка?

– Так Сидор со всеми пожитками в трактир пришел. И с жалованием за целый год. Его, бедолагу, со службы выгнали.

– Дверь в нумер была сломана?

– Нет!

– Как так? Вы ж ее на ключ закрывали?

– Да у нас такие ключи, что бабской шпилькой можно открыть.

– Получается, кто-то открыл дверь и Сидора вместе с мешком вывел из трактира.

– Ну да!

– А вы ничего не видели?

– Так я из кухни на чистую половину ношусь, а Федька из кухни на грязную. Что там в нумерах делается, нас не касается.

– Господа присяжные, – в очередной раз обратился к заседателям Дмитрий Данилович, – прошу запомнить вас несколько обстоятельств. Первое – при себе потерпевший имел крупную сумму денег, и все посетители трактира об этом знали. Что стоило кому-то из них подняться на второй этаж, открыть шпилькой дверь и вывести оттуда потерпевшего, а потом в тихом месте убить и ограбить? Второе – в день убийства потерпевший набросился с острым предметом на некого купца. Подчеркиваю, некоего! Потому что следствие не удосужилось ни допросить, ни даже установить его личность. А ведь исключать вятича из списка подозреваемых никак невозможно! Сидор Муравкин имел намерение его покалечить, и вполне вероятно, что неизвестный нам доныне купец не стерпел такое оскорбление. Поднялся на второй этаж, вывел и убил!

Крутилин ерзал на скамье. Прав адвокат, ох прав! Версия с купцом была поначалу главной. Но найти его по горячим следам не удалось, а после обнаружения головы о вятиче попросту забыли.

– И третье: пропавший мешок с вещами потерпевшего. В доме Антипа Муравкина его не нашли. Запомните это!

Тарусов сел, а Дитцвальд встал:

– Да, не нашли! На признательном допросе подсудимый заявил, что утопил вещи брата вместе с телом.

– Фердинанд Эдуардович, а вы не задавались простым вопросом: почему от вещей мой подсудимый избавился, а вот голову оставил на вешалке висеть?

– Он про нее забыл.

Свидетель Пафнутий Щериля, по прозвищу Кутузов, дворник дома, где проживали Муравкины.

– В своих показаниях, повторенных и здесь, вы утверждаете, что видели Сидора Муравкина в день исчезновения. – Дмитрий Данилович уже освоился и больше не прятался за столик для присяжных поверенных, а прохаживался по залу.

– Да, ваше благородие, так и есть!

– Который час был?

– Да кто ж знает? Нам хрунометры не положены!

– Ну давайте попытаемся припомнить вместе. Сидор днем зашел? А может, утром?

Щериля наморщил лоб:

– Вечером! Точно! Хозяйка только-только в церковь ушла.

– Во что был одет?

– Во что? – Кутузов снова задумался. – Дай бог памяти… Рубаха красная, портки черные, а кушак лиловый.

– Одежда на нем чистой была?

– Да!

– Следов грязи на лице не заметили?

– Никаких. Будто после бани!

– Трезвый, пьяный?

– Как обычно. Он завсегда по воскресеньям…

– Так ведь мы про понедельник толкуем! – громко воскликнул Тарусов.

– А в понедельник тем более! Я потом узнал, его в тот день с лавки погнали. Вот и нарезался, скотина…

– А как вы объясните мне такой факт: половой Басяткин видел Сидора примерно за час до вас, однако уверяет, что одет тот был в синюю рубаху и серые штаны, а кушака не имел вовсе.

– Ну не знаю, что там вам Макарка наговорил, только Сидор в красной рубахе был. Точно!

– А мешок за его плечами заметили?

– Не помню…

– Ваше высокоблагородие, – Тарусов обратился к Якобу, – разрешите вопрос к обвиняемому?

– Разрешаю!

– Как был одет ваш брат в воскресенье, на крестинах?

– По-праздничному! Красная рубаха, черные штаны. Синюю-то он только по будням надевал.

– Что скажете, свидетель? Может, вы дни перепутали? Может, видели вы Сидора не в понедельник, а в воскресенье?

– Я, ваше благородие, не мальчишка, чтобы путать. Мне, ежели хотите знать, семьдесят пятый годок пошел. В понедельник дело было. Вошел Сидор к ним в квартиру, и больше я его не видал.

– Ладно, спрошу про другое: мы с вами когда-нибудь встречались?

– Ну конечно, ваше благородие! Неужели позабыли?

– Здесь вопросы задаю я. Где именно?

– В моем дворе, я больше нигде и не бываю…

– Когда?

– Давеча! Вы про Муравкиных спрашивали, полтину мне дали…

– Все верно! Вот только давеча – это когда?

Кутузов задумался, даже в затылке почесал, потом брякнул наудачу:

– В этот понедельник!

– А вот и нет! Днем раньше. – Тарусов обернулся к присяжным: – Это засвидетельствует господин Прыжов, с которым мы были вместе, его показания впереди.

– Ваше высокоблагородие! – подпрыгнул Дитцвальд. – Защита в который раз уводит дело в сторону. Какая разница, когда господин Тарусов посещал двор господина Щериля?

– Господин председательствующий! Согласно статьи 721-й Устава уголовного судопроизводства, стороны имеют право предложить свидетелю вопросы не только о том, что он видел или слышал, но также о тех обстоятельствах, которые доказывают, что он не мог показанного им видеть или слышать. Свидетель, как я только что продемонстрировал, не способен сопоставить дни с произошедшими событиями.

Свидетель Осетров, купец второй гильдии.

– Покойный вас шантажировал? – неожиданно, после ничего не значивших вопросов, атакует Тарусов.

– Нет! С чего так решили?

– На крестинах он набивался вам в компаньоны. Так?

– Да!

– С какой, простите, стати?

– Я и сам не знаю. По дурости, наверно.

– Для подобных желаний должны быть веские основания. Или нет?

– Понимаете, я прежнего своего старшего приказчика, когда тот задумал к другому купцу переметнуться, пытался всячески удержать. Разные блага сулил! В том числе и компаньонство предлагал. Вот Сидору и запало…

– Как звали предыдущего старшего приказчика?

– Павел Фокин.

– Он, так понимаю, ваше предложение не принял.

– К сожалению!

– И у кого теперь служит?

– Ни у кого! Поехал в деревню, женился…

– Откуда знаете? В переписке с Фокиным состоите?

– Ваше высокоблагородие, ваше высокоблагородие! – закричал Дитцвальд. – Защита над нами издевается! Какое нам дело до работников господина Осетрова?

– Это очень важный вопрос, – попытался объяснить Якобу Дмитрий Данилович.

– А следующий важный вопрос: сколько детей у этого Фокина, а потом, как звали его бабушку… – издевательски усмехаясь, предположил Дитцвальд.

– Протест принят, – решил судья.

– Господин Осетров, – Дмитрий Данилович двинулся дальше, – вы ведь неоднократно отказывали Сидору Муравкину в желании стать вашим компаньоном?

– Да!

– Но почему за столь непозволительные предложения не гнали со службы?

– Потому что работником Муравкин был хорошим. Внимательный, аккуратный, товар хорошо знал, с покупателями говорить умел. Я надеялся, что выветрится эта дурь…

– А почему таки уволили?

– Да надоело мне. Сколько можно увещевать…

– И утром в понедельник восьмого июня дали Сидору расчет?

– Да, именно тогда. Петров пост как раз начался.

– И больше Сидора не видели?

– Нет!

– А подсудимого? Когда вы видели Антипа в последний раз?

– На поминках. Когда его арестовали.

– Но он же ваш кум! Разве не навещали его в тюрьме?

Осетров закусил губу, кинул взгляд на Антипа – тот по-прежнему глядел вниз.

– Вопрос вам понятен? – поторопил Осетрова судья.

– Нет, не навещал! И до сих пор кляну себя последними словами, что согласился на кумовство. Это ж надо, каков негодяй! Родного брата сгубил!

– Сей факт судом еще не установлен, господин Осетров, – оборвал купца Тарусов. – А куму свою, Марию Муравкину? Когда ее в последний раз видели?

– Тогда же, – быстро, без запинки ответил Осетров.

– То есть на поминках?

– То есть – да!

– А вам известно, Осетров, что свидетель несет ответственность за дачу ложных показаний?

– Протестую! – напомнил о себе Дитцвальд.

– Да я крест животворящий целовал! – возмутился Осетров. – Вы что, князь, не видели?

Протокол допроса Маруси Муравкиной был оглашен Дитцвальдом. Тарусов, против ожидания публики, не протестовал.

Глава четырнадцатая

Настала очередь свидетелей защиты. Первым вызвали Прыжова.

В этот момент в зал, вернее на хоры, зашла Сашенька. Дмитрий Данилович очень ждал ее, а заметив, приветливо улыбнулся. Она в ответ качнула веером, мол, все в порядке, и огляделась.

Ба! Сколько знакомых лиц, даже Илья Игнатьевич пожаловал! Конечно же, сидит на почетных местах вместе с другими важными птицами – позади судейского стола был установлен ряд кресел. Так, так, так… Где Осетров? Сашенька достала театральный бинокль. Вот он, паскудник, в последнем ряду, а рядом супруга. Отлично! Не подвел Прошка.

Еще кто здесь? Михнов, Живолупова, Кутузов… А это кто? Сашенька не поверила глазам – неужели Будницкий? Он-то какого рожна притащился? Неужели лже-Марусю караулит? Значит, надо быть поосторожней, шею ведь свернуть обещал. Боже, Ципцин! Ему-то что здесь надо?! И вообще, откуда взялся этот мастеровой с безупречным французским? И что ему надобно от Сашеньки?

– Господин коллежский асессор! Я правильно расслышал? Вы утверждаете, что голова покойного испачкана в грязи? – с тоской в голосе спросил тем временем Дитцвальд.

Когда же эта ерунда закончится? Сколько можно обсуждать всякую чушь?

– Да, – подтвердил Прыжов.

– Почему тогда сей факт не был установлен при первичном осмотре?

– Я на нем не присутствовал, его проводил врач Петербургской части Горский. Мне же голова была передана для консервации. При ее осмотре я обнаружил комки земли в волосах и потеки на лице. После погружения головы в спирт грязь выпала в осадок. Можно, я продемонстрирую?

Якоб кивком разрешил.

Лешич подошел к столику для вещественных доказательств, взял емкость с головой в руку и два раза всколыхнул содержимое. Теперь осадок увидели и публика, и присяжные.

– И что из этого следует? – Дитцвальд зевнул, прикрыв рот ладонью.

– Вероятней всего, голова после декапитации была закопана, потому что отрублена была с единственной целью – сделать невозможным опознание. Так бы и вышло, всплыви Сидор через месяц или полгода. Но из-за гнилой веревки, которой труп был привязан к камню, он явил себя следующим же днем, одежда помогла опознанию, а родимое пятно на ноге сделало его стопроцентным. И вот тут-то истинный убийца, испугавшись разоблачения, выкопал голову, слегка ее обмыл, держа за волосы – потому-то и остались потеки грязи на щеках, – и принес на поминки, полагая, что Антип Муравкин из-за ссоры на крестинах в больших подозрениях у полиции.

– Надо же, какая у вас фантазия, господин коллежский асессор! – воскликнул с сарказмом Дитцвальд. – Теперь мне понятно, зачем Тарусов вас вызвал. Непонятно, однако, почему такие вот субъекты состоят у нас в штате Губернского правления? Вы только вдумайтесь, господа присяжные, вдумайтесь над абсурдными выводами, которые изложил этот, с позволения сказать, эксперт! Раз на голове грязь, значит, она была закопана, а раз была закопана, значит, убийца не Муравкин. Ну как тут не расхохотаться?!

– Действительно, господа присяжные, – сказал с места Дмитрий Данилович, – вдумайтесь! И вслед за доктором Прыжовым придете к тем же выводам.

– Нет, князь, – парировал Дитцвальд, – сии выводы беспочвенны!

– Почему же беспочвенны? Вон она почва, на дне банки болтается! (Смех в зале.) А вот обвинительный акт о ней молчит.

Хоть такие спонтанные перебранки между сторонами и были против правил, Якоб не возражал. И присяжным понятней, и сидеть не скучно.

– Конечно, молчит! Потому что грязь эта к преступлению никакого отношения не имеет.

– Вот как?

– Вспомните – Сидор был пьян. Вероятно, упал по дороге из трактира, вымазался!

– Это ж как надо упасть, чтобы в волосах остались комки земли? – вслух удивился Прыжов.

– Упал, говорите? Вымазался? – продолжил нападение после его реплики Тарусов. – А вот свидетель Щериля утверждает, что в понедельник Сидор был чист, будто после бани.

– Ой, князь, – отмахнулся Дитцвальд, – ну вы же сами только что доказали, что Щериля – великий путаник.

– Господа присяжные! Внимание! – громко обратился к ним Дмитрий Данилович. – Только что обвинение признало, что у него нет свидетелей, видевших Сидора Муравкина возле дома своего брата в день убийства.

– Э-э! Не передергивайте, я такого не говорил! – завопил Дитцвальд.

– Значит, Щериля видел Сидора? Тогда вопрос: чистого или грязного?

Фердинанд Дитцвальд уже клял себя за глупую импровизацию с падением Сидора. А как иначе поступить? Присяжные судят эмоционально, неувязки трактуют в пользу обвиняемого, потому Дитцвальд и рискнул с предположением. Оказалось, зря! Теперь придется отступать, но надо сделать это достойно, красиво.

– Обвинение не готово сейчас ответить на этот вопрос, – признал Дитцвальд. – Но не по своей вине. Коллежский асессор Прыжов утаил этот важнейший факт от следствия. И ему придется за это ответить!

– Ничего я не утаивал! – Лешич по-прежнему занимал свидетельское место. – Сразу после осмотра и консервации я подал рапорт на имя обер-полицмейстера.

Крутилин громко хлопнул себя по лбу. Точно! Бумага была спущена к нему, но по запарке он не придал ей должного внимания. Ну грязь на голове, ну и шо?

– А почему вы свидетельствуете на стороне защиты? Забыли, где служите? – сорвался Дитцвальд.

– Вовсе нет! Присяжный поверенный Тарусов после опроса предложил мне выступить на суде. Мне официально прислали повестку.

– Напомню товарищу прокурора, – вступился Тарусов, – что присяжным поверенным разрешен предварительный опрос свидетелей. Даже если они служат во Врачебном отделении Губернского правления.

– Вопросы к свидетелю еще есть? – спросил после возникшей паузы Якоб.

– Нет, – ответил Тарусов.

– Нет, – мрачно согласился Дитцвальд.

Как он недооценил Тарусова! Как был убаюкан мнимой легкостью дела! Процесс, по представлению Фердинанда Эдуардовича, должен был свестись к единственному вопросу – получит ли Муравкин ну хоть какое-то снисхождение или обвинение добьется бессрочной каторги. Дитцвальд очень внимательно изучил все бумаги и был уверен в победе: убийца брата не сможет вызвать у присяжных даже каплю жалости.

Откуда взялась эта чертова грязь?

– Подсудимый, вам все понятно? – спросил председательствующий.

Антип кивнул.

– А вот мне не все, – признался Якоб. – Господин Прыжов, сядьте. А вы, господин Крутилин, пожалуйте на передопрос!

Иван Дмитриевич поднялся со скамьи. Он обладал редким для чиновников качеством – умением признавать свои ошибки не только тогда, когда начальство в них пальцем тычет. И, внимательно выслушав сейчас свидетелей и стороны, начальник сыскной полиции понял: дело им провалено! Конечно, не со зла и не из-за корысти. Исключительно из-за спешки, будь она неладна. Петербург огромен, преступлений и мазуриков много, а сотрудников – кот наплакал.

– Вы осматривали голову? – спросил его председательствующий.

– Ну как сказать, ваше высокоблагородие… Подняли мы ее за волосы, подсудимый ее опознал и сразу за сердце схватился, мы ее обратно в мешок и засунули.

Сашенька заметила, что репортеры быстро-быстро застрочили что-то в своих блокнотах, а рисовальщики, закрыв лист с портретом подсудимого, вовсю набрасывают Дмитрия Даниловича. Зрела сенсация! Но только Сашенька знала, каких масштабов.

Околоточный Челышков.

– Как быстро вы прибыли в трактир «Дедушка»?

– Сразу, как Глебка прибежал.

– Глебка?

– Мальчишка. Разносчик. Он от того трактира калачами торгует. Вот хозяин и отправил его в участок.

– Почему пришли один?

– Так день был суматошный! Перед Глебкой баба заявилась, мужа ее возле самого дома какая-то шайка избила, пристав всех подчасков[54] туда и отправил, и господина помощника в придачу. В участке лишь я да письмоводитель остались. Потому-то пристав[55] меня одного и отрядил. Мол, ничего сложного, сам справишься.

– Дверь в нумер была сломана?

– Да там такая дверь, что и ломать не надо!

– Веревки, которым половые связали Сидора, на полу лежали?

– Нет, веревок не было.

Простуженный сквозняками делопроизводитель гнусавым от насморка голосом сообщил, что в комнату для свидетелей явилась Мария Муравкина. Дитцвальд, демонстративно посмотрев на часы, заявил, что ее показания уже заслушаны. Товарищ прокурора страховался – а вдруг новый сюрприз? После отказа Антипа от первоначальных показаний и фиаско со Щерилей Муравкина оставалась единственной свидетельницей, подтвердившей вину подсудимого.

Дмитрий Данилович настаивал.

Якоб давно уже сменил гнев к Тарусову на милость. Поверенный, как и говорили о нем, был умен, хитер и с блеском использовал промахи обвинения. Но вот незадача – возражения защиты пока что вертелись вокруг косвенных улик, суть обвинений была не опровергнута. Надо дать шанс!

– Пригласите свидетельницу Муравкину.

Маруся вошла в зал. Тарусов внимательно следил за Крутилиным, но его реакция оказалась для него все равно неожиданной. Разглядев лицо свидетельницы, Иван Дмитриевич подскочил с места:

– Шо за барышня? Ваше высокоблагородие, это не Муравкина!

Публика зашумела.

– Тихо! Тихо! – Якоб позвенел колокольчиком. – Свидетель Крутилин! Желаете сделать заявление?

– Да!

– Займите место свидетеля. Помните: вы находитесь под присягой!

– Эта женщина, – Крутилин обернулся и вытянул в сторону Маруси указательный палец, – самозванка! Я ее не допрашивал.

– А кого вы допрашивали? – не спрашивая дозволения судьи, спросил Тарусов. – Чьи это показания, полностью подтверждающие виновность моего подзащитного, мы недавно заслушали?

– Протестую! – воскликнул Дитцвальд, хотя ровным счетом ничего уже не понимал.

– Против чего протестуете? – спросил с раздражением Якоб.

Фердинанд Эдуардович пожал плечами.

– Тогда лучше воздержитесь от выступлений. Кто может удостоверить личность этой женщины? – Якоб указал на Марусю, которая после крика Крутилина остановилась в центре зала.

– В зале находится муж этой женщины, ее кум, а также околоточный участка, где она проживала, – подсказал судье князь Тарусов.

– Свидетель Челышков! Отвечайте с места – знаете эту женщину?

– Знаю, ваше благородие. Мария Муравкина, жена подсудимого.

– Свидетель Осетров!

– Подтверждаю, Муравкина! – Калина Фомич пошел пятнами. Сверху Сашеньке было отлично видно, как у него дрожат руки.

– Подсудимый? Это ваша жена?

– Да. – На устах Антипа впервые за процесс забрезжила улыбка.

Стоявший на свидетельском месте Крутилин задал ему вопрос:

– А кто ж к тебе на свидание приходил? Гулящая с Сенной?

– Протестую! – заявил Дмитрий Данилович.

– Обвинение поддерживает вопрос свидетеля, – сказал в пику Дитцвальд.

– Протест отклонен, – заявил заинтригованный председатель суда. – Отвечайте, подсудимый!

Антип в который раз разглядывал затылок Тарусова и молчал. Вчера на радостях он позабыл про визит дамы-репортера, потому адвокату о нем и не рассказал.

Судья повторил вопрос.

– Баба из газеты приходила, – наконец сказал правду Антип. – Законник фамилия.

Владимир Артурович Михнов, услышав литературный псевдоним князя Тарусова, громко закашлялся. А Дмитрия Даниловича пронзила страшная догадка. Он быстро обернулся и посмотрел на хоры. От его ужасного взгляда Сашенькино сердце стало биться раза в два быстрей. Не выдержав, она отвела глаза в сторону и испугалась еще больше. На нее с ухмылочкой взирал штабс-капитан Будницкий! После явления настоящей Маруси он принялся методично рассматривать женщин в зале и быстро нашел коварную обманщицу.

Эх, надо было оставаться дома!

– А почему эта Законник женой вашей назвалась? – спросил у подсудимого судья.

– Чтоб пустили ко мне, – объяснил Антип.

– Понятно. Муравкина! Займите место для свидетелей.

К присяге близких родственников не приводили.

– Вы имеете право не свидетельствовать против мужа, – напомнил ей Якоб. – Желаете воспользоваться?

– Нет, нечего мне скрывать, – Маруся сказала так, как научил ее Дмитрий Данилович.

– Тогда расскажите поподробней о событиях вечера, когда исчез Сидор Муравкин, – велел ей Якоб.

– Я с ребеночком гуляла, к фельдшеру ходила, потом домой пришла, Антип уже ждал нас. Повечеряли и спать легли.

– Труп в квартире видели?

– Нет, не видала.

– А могли не заметить? – Председатель вел допрос сам, показав знаком, что Дитцвальду и Тарусову он предоставит возможность задать вопросы позже.

– Я ж не слепая, а ночи у вас белые, без лучины все видать!

– Муж в убийстве брата признавался?

– Нет! Да мы и не знали, что Сидор пропал, думали – на службе, как обычно.

– Как ваш муж отреагировал, узнав о смерти брата?

– Чего сделал?

– Он был расстроен или наоборот?

– Убивался Антип, сильно убивался. Дык, а как же иначе – Сидор ведь ему вместо отца был!

– А вражда меж ними имелась?

– Да что вы, грех ведь!..

– Однако свидетели утверждают, что Сидор неоднократно к вам приставал!

– То по пьянке. А по трезвости всегда прощения просил. И у меня, и у Антипки!

– У обвинения есть вопросы?

Растерянный Фердинанд Эдуардович покачал головой.

– Защита, приступайте.

– Свидетельница, расскажите суду о событиях, которые с вами произошли после ареста мужа.

– Протестую! – по привычке воскликнул Дитцвальд. – Защита тянет время.

– Протест отклонен, – не раздумывая, заявил Якоб.

Что-то нашептывало судье, что вот сейчас и произойдет самое интересное.

– Следующим утром заехал кум, Калина Фомич, и сказал, что мне нельзя больше на фатере оставаться, потому что Антипка признался в убийстве и полиция хочет меня арестовать, мол, помогала я ему.

– Вы поверили Осетрову?

– Нет!

– А почему уехали с ним?

– Живолупова, хозяйка наша, еще до Осетрова приказала мне выметаться. Сказала, что убийцам квартиру сдавать не желает!

– И где вы проживали с того времени?

– На Ваське…

– Кто такой Васька? – удивился Якоб.

– Свидетельница так называет Васильевский остров, – пояснил суду Дмитрий Данилович.

– Адрес?

– 17-я линяя, меблированные комнаты Златкиной.

– На какие деньги существовали?

– Калина Фомич давал. Немного, чтоб с голоду не померла.

– Он действовал из благородных побуждений или преследовал корыстные цели?

– Он спать с ним принуждал…

В глубине зала раздался пронзительный крик:

– Опять за свое!

Публика дружно развернулась, а влиятельные господа, сидевшие за креслами, повскакали с мест.

Зрелище было пикантным! На последнем ряду дородная Осетрова наотмашь лупила мужа зонтиком.

– Тихо! Тихо! – тщетно кричал председатель. – Приставы, что смотрите? Разнять!

– Я тебе покажу! Я сейчас все суду расскажу!

Двое судебных приставов с трудом пытались удержать разъяренную купчиху, третий заслонил Осетрова, который трусливо пробирался к проходу.

– Ты у меня получишь! – не унималась Аграфена Минична.

– Вывести из зала! – распорядился Якоб.

– Не надо! Я хотел бы допросить Аграфену Осетрову, – попросил Дмитрий Данилович.

– Осетрова! Защита желает допросить вас в качестве свидетеля! Не возражаете?

– С удовольствием!

– Принимайте присягу!

Сашенька видела, как Калина Фомич под шумок покинул зал, но поделать ничего не могла.

– В день, когда обыск случился, примерно за час до него, кхе-кхе, – рассказ Аграфены Миничны часто прерывал кашель, – муж ко мне в спальню зашел. Давай, говорит, я книги конторские в твоей постели спрячу, чует-де мое сердце, полиция скоро нагрянет.

– Вас, конечно, удивило, что муж заранее был осведомлен об обыске? – задал вопрос с подковыркой Тарусов.

– Нет, не удивило. В воскресенье Калина с Сидором поругались. Немудрено, что полиция его подозревала.

– Вы позволили спрятать документы в вашей постели?

– А как я могу не дозволить? Муж он мне!

– Что было дальше?

– А дальше лежу я себе, вспоминаю вдруг, что в зале-то украшения мои припрятаны! В шкапу под постельным бельем. Решила я их на себя надеть, чтоб не сперли при обыске. Встала, кой-как дошла, сами видите, больная я, смертный час близок, открыла шкап, а там мешок холщовый. Откуда, думаю, взялся? Я тесемочки туды-сюды развязала, заглянула и осела на пол. Голова там человечья лежала!

– Эта? – Тарусов указал на стол с вещественными доказательствами.

– Эта! – не глядя, подтвердила Аграфена Минична. – Сидора! Ну, заорала я! Стала мужа звать. Он прибежал. Ты что, говорю, очумел? Тело утопил, а голову домой приволок? Он в мешок заглянул и обмер.

– То есть сомнений в вине мужа у вас не было?

– А какие ж тут сомнения? Я ж сказала: в зале я украшения прячу. Потому туды мы никого без себя не пускаем. Даже Нюрка моет пол там при мне. Никто, кроме Калины, голову положить не мог.

– А причина? За что Калина Фомич убил Сидора?

– Да вы сами, ваша милость, причину называли, когда мужа допрашивали. Сидор про Калину что-то секретное знал, потому и в сотоварищи набивался. Муж поначалу отнекивался, завтраками кормил, но потом ему это надоело. Для отвода глаз он Сидора уволил, а вечером подкараулил и убил. Чтоб мерзавец тайну его не разболтал!

– А вы знаете эту тайну?

– Нет, ваша милость, где уж… Мы не дружно живем. Калина не на мне – на деньгах моих женился, только поздно я это поняла. Больно ухаживал красиво, не по-купечески: серенады под окном пел, цветы дарил, стихи на аглицком декламировал. Вот и поверила, что любит. Дура!

– Вернемся в тот день. Калина Фомич вам в убийстве признался?

– Поначалу отнекивался. Но я ему сказала: «Не боись, не выдам. Хоть и хлебнула я горюшка с тобой, все одно, муж ты мой законный навек!» Он сразу на колени. Прости, мол, что хошь, требуй, все для тебя сделаю. Как было такой радостью не воспользоваться! Повелела я Анютку, что в содержанках у Калины год была, немедля бросить и новых сучек не заводить до моей смерти. Стыдно ж мне перед людями за это! А заведешь, сказала, – пеняй на себя… Ну а он вот как… Икону ж, ирод, целовал. А сам…

Аграфена Минична заплакала. Якоб велел секретарю подать ей воды. Осушив стакан, Осетрова продолжила:

– Калина обещал голову по дороге выкинуть. На помойку или в Карповку…

– А почему не выкинул? – спросил Дмитрий Данилович – Как-то он это объяснил?

– Якобы от самого дома полицейские за ним ехали. Побоялся! Мешок под кафтан спрятал, так к Муравкиным и зашел. И на вешалку повесил. Только сели за стол, полиция нагрянула. Теперь-то я знаю, что соврал. Он на эту Маруську, видать, давно зарился. Иначе зачем к нищете такой в кумовья записался? Хитер мой Калина. Одним махом и муженька в тюрьму отправил, и женушку в такое положение поставил, что хоть в омут головой!

– У меня вопросов больше нет, – сказал князь Тарусов.

Усталый, но безмерно счастливый, он опустился на скамью.

– А у вас, Фердинанд Эдуардович? – с участием спросил Якоб.

Дитцвальд помотал головой. Николай Борисович тут же задал ему другой вопрос:

– Прения открывать будем или вы отказываетесь от обвинения?

– Я… Я… Мне надо посоветоваться!

Якоб усмехнулся:

– Перерыв полчаса!

И тут раздались аплодисменты.

Глава пятнадцатая

В прежние годы праздная публика по утрам скучала: театры и рестораны еще закрыты, приемы с балами тоже почему-то ближе к ночи начинаются. Приходилось туда-сюда фланировать по Невскому да наносить друг другу визиты. Однако после судебной реформы проблема, куда деть себя утром, счастливо разрешилась. В суде оказалось куда интересней, чем в театре, где всегда знаешь, чем окончится пьеса. На Литейном страсти кипели всамделишные, а финалы были непредсказуемые. Злодей мог за решетку отправиться, а мог и вслед за публикой – в ресторан.

Ходить в суд вошло в моду, а на постоянных участников процессов – адвокатов, прокуроров и судей – обрушилось бремя славы. Им аплодировали и свистели, брали автографы и признавались в тайной любви, с ними искали знакомства!

Дмитрий Данилович Тарусов стал кумиром публики еще до окончания первого своего дела. Сразу после объявления перерыва его плотным кольцом окружила стайка дамочек пестрого возраста. Поздравляли, хвалили, строили глазки, а одна совсем наглая схватила князя за локоток и заверещала:

– Браво! Браво, Тарусов!

«Прямо театр! Разве что на бис не вызывают», – порадовалась за мужа Сашенька и снова поймала взгляд Будницкого. Штабс-капитан пробирался к дверям зала номер один спиной, стараясь не потерять княгиню из виду. Как же хорошо, что Сашенька слушала процесс с хоров! Пока Будницкий поднимется наверх, ее и след простынет. Громадное здание с множеством выходов, внутренним двором, переходами и лесенками позволяло легко затеряться. Прикинув, что штабс-капитан, не перехватив ее на хорах, кинется к центральному входу, Сашенька отправилась искать выход на Шпалерную.

По широким коридорам сновали судейские и чиновники Министерства юстиции, разок-другой пришлось уступить дорогу конвою с подсудимым. А вот и нужная дверь! Несмотря на солнце, палившее который день, дышать на улице было много легче, чем в душном здании. На выходе ее сразу окликнули:

– Сашич!

Голос отца! Тарусова поискала его в разъезжавшейся толпе. А вот и он, возле казенной кареты с гербом, прощается с кем-то очень важным.

– Дочь моя, Александра! – представил ее Стрельцов собеседнику.

– Очень, очень приятно, – граф Павен элегантно склонился к ручке. – А мужа вашего, княгиня, я еще по университету помню.

– Вы однокурсники? – удивилась Сашенька.

– Нет, Дмитрий годом позже учился. Но выделялся! Даже тогда выделялся умом и способностями.

– Согласен, Константин Иванович, зять у меня толковый! – к немалому удивлению Сашеньки, воскликнул Илья Игнатьевич.

– Не то слово! Уел нас с потрохами, и правильно сделал. Сами виноваты! Выставили против светила юридической мысли недоучку, ничтожество, фанфарона. «Как мне поступить, ваше превосходительство?» – словно озорной мальчишка, граф Павен, министр юстиции, передразнил Дитцвальда. – Знаете, что я ответил? «Пойди, любезный, мышьяк скушай!» Тоже мне, товарищ прокурора…

– Надеюсь, огрехи Фердинанда Эдуардовича не умалят заслуг моего мужа? – кокетливо вопросила Сашенька.

– Нисколько. Дмитрий – умница! Искренне жаль, что всяческие обстоятельства не позволили мне призвать его в наши ряды.

– Можно спросить, граф? – насторожился Илья Игнатьевич. – Что за обстоятельства такие?

– Ну вы же знаете нашу бюрократию, – увернулся от ответа Павен.

Не скрывая, что очарован Сашенькой, министр принялся обстоятельно расспрашивать ее про детей, про то, где они с мужем бывают, и прочее…

Княгиня, когда хотела, могла вскружить голову любому, однако, на счастье Дмитрия Даниловича, хотела она этого редко. Но для графа Павена, от которого многое, если не все, зависело в юридических сферах, сделала исключение.

Илья Игнатьевич, торопившийся на важную встречу, несколько раз демонстративно доставал из жилета золотые часы, открывал, смотрел на циферблат, сокрушенно поцокивал, но Павен с Сашенькой столь же демонстративно его переминаний не замечали.

Наконец, по истечении получаса, Павен приложился к ручке княгини и сел в карету, напомнив на прощание Илье Игнатьевичу, что завтра ждет того у себя на Малой Садовой.

– Ну ладно… Внуков целуй, Диди мои поздравления, – скороговоркой попрощался Илья Игнатьевич с дочкой.

Княгиня повернулась чмокнуть его в щечку и – о ужас! – увидела Будницкого, который, отчаявшись подловить ее у центрального входа, бросился на поиски и как раз поворачивал с Литейного на Шпалерную.

– Ты разве меня не подбросишь? – скрывая волнение, попыталась как можно небрежней улыбнуться Сашенька.

Отказывать единственной дочери купец первой гильдии Стрельцов никогда не умел.

– Так и быть, полезай в карету!

Княгиня поспешила воспользоваться спасительным предложением.

– Трогай, Пафнутий! – скомандовал кучеру Илья Игнатьевич.

Растерявшийся Будницкий проводил упорхнувшую Сашеньку тяжелым взглядом.

Ехали молча. Стрельцов обдумывал предстоящий разговор с тверским вице-губернатором, от благорасположения которого зависел важный подряд, княгиня с раздражением перебирала в уме хозяйственные проблемы: что на обед купить? А что на ужин? Решение пришло вдруг: а собственно, зачем? Кто готовить будет, Клаша ведь в лечебнице? Что ж, значит, сегодня они питаются в кухмистерской. Нет! Днем в кухмистерской, а вечером в ресторане. Победу Диди надо отпраздновать!

Отцовская карета подкатила к ее дому. Сашенька чмокнула папеньку, поставила ногу на ступеньку, и тут ее словно электричеством дернуло. Как она могла забыть?! Хотела ведь переговорить с папенькой про Дондрыкину!

– А ты куда направляешься?

– В контору! – буркнул опаздывавший Стрельцов.

– А можно с тобой? Разговор есть!

– За дорогу управишься? – уточнил отец.

Сашенька кивнула.

– Пафнутий, трогай, – велел Илья Игнатьевич.

Княгиня задумалась: как начать неприятный разговор?

– Слушаю, – поторопил дочку Стрельцов.

– Папенька, я вчера встретила Матрену Иванову, дочку Ипатия Ивановича.

Несмотря на немолодые годы и обширный круг знакомств, Илья Игнатьевич память имел превосходную. Лишь несколько секунд понадобилось ему, чтобы мысленно пролистнуть пожелтевшие страницы прошедших лет и найти нужную запись.

– Как же, как же, помню. На Рождество приходила. Ты такой маленькой тогда была!

Сашенька кивнула. На поворотах все пыталась высмотреть, не увязался ли Будницкий, но из-за скорости – а Пафнутий гнал во весь опор – разглядеть седоков в пролетках и экипажах не успевала.

– Надеюсь, в добром здравии пребывает? Замужем? – осторожно спросил Илья Игнатьевич, догадавшись, что разговор предстоит не из легких.

– Нет, увы.

– Чем занимается?

– До недавнего времени – проституцией. – Здесь Сашенька заметила, что от таких ее слов Илья Игнатьевич помрачнел.

– Прости Господи душу мою грешную, – перекрестился он.

– Но с год назад лавку открыла, тканями теперь торгует.

– Ну, слава богу! Выбралась, стало быть, из трясины.

– Выбраться-то выбралась, только вот кто ее туда толкнул, не расскажешь?

Илья Игнатьевич в волнении дернул щекой:

– Думаешь, я?

– Я пока ничего не думаю. А вот Матрена винит тебя.

– Нет, я тут ни при чем. Каждый сам себе дорогу выбирает! И швеей Матрена могла стать, и прачкой…

– А могла ведь в купеческих дочках остаться, – парировала Сашенька. – Образование получить, замуж выйти. Только вот беда с ней приключилась. Некий Илья Игнатьевич Стрельцов разорил ее отца!

– Разорил, и не раскаиваюсь! – с нескрываемой злостью подтвердил Илья Игнатьевич. – Ипатий обманул меня, вокруг пальца обвел. Вернее, пытался! Предложил он как-то прожект. Весьма доходный, надо сказать, но столь же и рисковый, мог запросто не выгореть. Я сие отлично понимал, потому долго мучился, прикидывал так и сяк, но в итоге алчность моя одержала викторию – вложил деньги! Ну а прожект, конечно, накрылся медным тазом.

– То есть Ипатия Ивановича ты наказал за собственную ошибку?

– Не перебивай отца, слушай! Выяснил я нечаянным образом, что к прожекту Ипатий и не думал приступать. Истратил все мои деньги по собственным нуждам: долги раздал, у помещика себя с семьей выкупил, на воды скатался, а передо мной через полгода руками развел. Извини, мол, неудача нас постигла! Такой вот прохиндей. Простить его никак было нельзя! В мирке нашем купеческом репутация дороже денег, сама знаешь. Если прознают, что позволил себя обмануть, пиши пропало. Приказчики примутся воровать, покупатели расчеты прекратят, поставщики в кредите откажут. И все! Был Стрельцов мильонщик, стал нуль без палочки. Потому и наказал я Ипатия примерно, чтоб другим неповадно было. Ох, и нелегко это далось! Нелегко и недешево! Ведь договор меж нами устным был. Потратил я на разорение Иванова-Дондрыкина (он, негодяй, пытаясь скрыться, фамилию сменил) раза в два больше, чем он украл. Зато с тех пор никто больше со мной таких шуточек не выкидывал.

– Но ведь вы дружили! В гости друг к другу ходили!

– Запомни, дочка, худшие должники – это друзья.

– Но Дондрыкин руки на себя наложил!

– Да, согласен, переборщил я малость. Да кто ж знал, что Ипатий грех такой на душу возьмет, слабину проявит? Да-с, слабину! И не смотри на меня удивленно. Веревку намылить не мужество, мужество – это когда ты жизнь с пустого места начать способен. Вот, скажем, твой Диди. Достиг уже однажды вершины мечт своих, а потом вдруг кубарем под откос полетел. Но ведь не запил и за приданым ко мне не пришел! Стиснул зубы и искал себе применение. Потому что мужик, хоть и князь! И нашел себя, да как нашел! Завтра, нет, сегодня же его имя во всех газетах аршинными буквами наберут!

Во всех газетах! Сашенька аж подскочила от этих слов. Дондрыкина вчера грозилась либо в суд прийти, либо на страницы газет попасть! Ну-ка…

Княгиня громко крикнула:

– Эй, Пафнутий, дружок, останови-ка у газетчика!

Состоятельные люди прессу выписывали, прочие покупали на улицах. Число газетных разносчиков власти строго регламентировали (дабы излишняя конкуренция не привела их к разорению), поэтому каждый из них имел бляху с номером.

– Все сегодняшние газеты, – торопливо попросила Сашенька продавца, возле которого остановилась карета.

– Да рано еще, дочка, – с пониманием улыбнулся Илья Игнатьевич. – Не успели еще про Дмитрия напечатать!

Карета снова тронулась. Княгиня быстро просмотрела заголовки в криминальных разделах. Про ночное убийство Васютки Мордасова сообщили все газеты. А вот про Дондрыкину нигде ни слова.

– Сашич! А что это за убийство в вашей квартире? – вспомнил вдруг реплику Дитцвальда Илья Игнатьевич. – Кто это у вас скрывался?

Пришлось рассказать про Клашу.

Илья Игнатьевич анализировал быстро, а решения принимал еще быстрее.

– Значит, так! Сейчас пошлю записку домой. С сегодняшнего вечера в вашем полном распоряжении наша вторая кухарка, нечего им вдвоем баклуши бить, а также лакей и две горничные. Не маши руками! Теперь и вы можете себе такую прислугу позволить. Помяни мое слово, завтра у ваших дверей очередь из клиентов выстроится!

На лице Сашеньки блуждала рассеянная улыбка. Не давало ей покоя вчерашнее намерение Дондрыкиной самой поквитаться с убийцей. А вдруг не Немезидой, а жертвой стала? Очередной жертвой Осетрова!

Или не Осетрова? Права, ох права Аграфена Минична! Только круглый идиот прячет отрубленную голову в собственном шкапу…

Неужели Прошка?

Надо ехать к Матрене и попытать, кто у нее в подозреваемых!

Карета подкатила к конторе Стрельцова. Илья Игнатьевич, кряхтя, спустился и подал руку, чтобы помочь Сашеньке. Но та ушла в размышления.

Какого черта она забыла у Дондрыкиной? Диди процесс выиграл, стоит ли тратить время, рисковать репутацией, а может, и жизнью? Лишь чудо спасло Сашеньку от осетровской расправы. Чудо по фамилии Ципцин. Кто он? Еще одна загадка! Загадка, которая знает, как ее зовут и где она живет. Вчера Ципцин целый день провел возле их дома, а ночью на черной лестнице убили Васютку. А вдруг эти события связаны? Нет, нельзя бросать расследование! Чем быстрее Сашенька разгадает все тайны и загадки, тем быстрее они снова спокойно заживут. Но вот счастливо ли? Сможет ли она простить Диди измену? Сможет ли Диди забыть ее выходку с Крутилиным?

Ой, как все сложно…

Стрельцов в который раз достал часы. До важной встречи оставалось две минуты. А дочка сидела и сидела, глядя куда-то сквозь него. И отеческое сердце сжалось: бедная она, несчастная. Сколько у ее Сашича забот с тремя-то детьми!

Княгиня наконец опомнилась:

– Ой, папочка, прости!

– Да сиди уж. Пафнутий тебя отвезет.

– Правда? А можно не домой, а на Петербургскую?

Илья Игнатьевич прикинул. После важной встречи намечался ресторан. Однако за два часа, что до него оставалось, Пафнутий раза три мог съездить со Староневского туда и обратно.

– Конечно!

Телепнев визиту поначалу обрадовался, усадил чайку испить, подробно выспросил про судебное заседание.

– Выходит, ошибался я. Получается, Калина душегуб. Докатился, мерзавец! До чего ж людей алчность доводит… – Козьма Сысоевич прихлебнул из стакана в серебряном подстаканнике, и тотчас мысли его свернули в прагматическое русло: – Но, как говорится, не было бы счастья. Теперь наше с Матреной дело на поправку пойдет. Аграфена-то Минична к купеческому труду непригодна, остатки товара я у ней за полцены скуплю.

– А Прошка?

– Это еще кто? Тот сосунок, что опосля Сидора старшим стал? Не смешите, барышня. Что он в торговле-то понимает? Да и Игнат Спиридонович дел с ним иметь не будет! Я вам говорю.

– Игнат Спиридонович? – Сашеньке вспомнился бородатый хозяин ломового двора, где служил Антип Муравкин. – Он-то здесь при чем?

Козьма Сысоевич сразу навел тень на плетень:

– Да так, ни при чем. Не слушайте старика! Сам иногда не пойму, что болтаю!

И замолчал. Когда Сашенька допила чай, Телепнев стал ее выпроваживать:

– Вы уж простите, дела! Мокий Псоевич с минуты на минуту…

– Понимаю! Да я, собственно, не к вам и приходила. Мне бы Матрену Ипатьевну повидать.

– Где я ее вам возьму? – удивился Телепнев. – Как с вами укатила, так и не появлялась.

– Где же она? – заволновалась Сашенька.

– А бес ее знает! В загул снова пошла, должно. А все из-за вас, княгиня! Расстроили вы Матрену, вот за бутылку и схватилась. А пить ей ни в коем случае нельзя. Если вино в рот ейный попадает, пиши пропало. Запойная потому что! Ежели поболтать хотите, приходите, значит, дней через десять, аккурат вернется. Даже через пятнадцать, сперва травками буду отпаивать. А по правде, так лучше вообще не приходите! Вдруг опять Мотя расстроится… Эх-эх-эх, сам не рад, что связался!

– Не знали, что запойная?

– Знал! Да ведь тоска меня замучила. Тоска, старость и собственная никчемность. Когда я в силе был, зятья заискивали, за советом ходили, деньги канючили… Уважали, одним словом. А после пожара стесняться стали. Вот как бывает, княгиня. В приживалах пришлось у собственных дочерей жить. А с год назад в одиночку остался, благоверная моя померла от водянки. Даже поговорить стало не с кем, к столу меня давно уже не звали. Чахнуть стал, думал, зиму не переживу. И вдруг Мотя: помоги, мол!

– Козьма Сысоевич, – прервала ненужные ей воспоминания Сашенька. – Вчера, когда мы прощались, Матрена Ипатьевна револьвер достала…

– По пьяни всегда им размахивает. Он у ней с прежней жизни остался. Гулящим-то клиент всякий попадается: и поколотить могут, и не рассчитаться. Вот Мотя оружие и завела.

– Мотя сказала, что к убийце поедет, самосуд хотела учинить!

– К какому убийце?

– Пашкиному…

– Пьяный бред!

– А вдруг нет?

– Бред! Подумайте сами – Осетров ведь жив-здоров, на суде выступал. Значит, не поехала к нему Мотя!

– А вдруг наоборот случилось? Не она Осетрова, а он ее убил?

– Да кабак ей попался по дороге, там и пьет до сих пор…

– Сомневаюсь, у нее такая решимость была во взгляде! Надо в полицию заявить об исчезновении.

– Не надо! – Стариковская мягкость и обходительность внезапно исчезли. Телепнев сказал твердо, а для убедительности кулаком по столу хватил и повторил: – Не надо в полицию! Я уж по всей округе разнес, что Мотя в Вологду отправилась, товар продавать. Завсегда такую пулю пускаю, когда у ней запой. Не дай бог прознают! Что мужику простительно, то бабе – позор…

Сашенька удивилась. Репутация Дондрыкиной и без пьянства давно подмочена. Но возразить не успела. Козьма Сысоевич вывалил еще ворох аргументов против похода в полицию:

– А заодно решат, что Телепнев последний ум потерял. Не знает, где его Матрена! А я знаю: на Старопетергофском где-нибудь, в кабаке. Жива-здорова, пьет как лошадь. Точно, точно – лошадь! Ария же с ней, умнейшая животина. Если бы с Мотей что случилось, Ария бы сама домой пришла.

Какую-то фальшь чувствовала Сашенька в словах Телепнева. Старик что-то недоговаривал, что-то скрывал. И тут, откуда ни возьмись, закралась мыслишка: а вдруг Козьма Сысоевич и есть искомый убийца? Почему нет? Разорившийся после пожара купец неожиданно узнает, что его бывший поставщик готов прервать многолетнюю монополию Осетрова и продать партию товара Дондрыкиной. Та располагает средствами, но не умеет продавать. Зато умеет ее ухажер, Пашка Фо. Козьма Сысоевич его убивает, и Дондрыкина в отчаянии нанимает Телепнева старшим приказчиком. Вот только незадача: Сидор Муравкин, случайный свидетель Пашкиной гибели, хочет за свое молчание кругленькую сумму. Однако замолкает бесплатно, причем навсегда. Тело Сидора Телепнев топит в Малой Невке, а голову закапывает. И вновь незадача – гнилая веревка обрывается, безголовый Сидор всплывает. Но и эту досадную неприятность Телепнев оборачивает в свою пользу. Его посещает новая идея: подвести под подозрение главного своего конкурента, Осетрова. Он заходит к нему якобы поговорить и, пользуясь минутной отлучкой, прячет в шкапу голову Муравкина.

Уф! Сашенька восхитилась безукоризненностью собственной логики. На этот раз детали головоломки сошлись без изъянов. Вернее, почти без изъянов. Оставалось выяснить, заходил ли Телепнев к Осетрову в день обыска. Как бы это узнать? Спросить Прошку? А вдруг не Телепнев, вдруг Прошка убийца? Смерть старших приказчиков вознесла его на недостижимое для двадцатипятилетнего место, а устранив Осетрова, Прошка станет хозяином его лавки.

Нет, надо в полицию! Так, так, так… С Крутилиным сталкиваться нельзя, с Выговским тоже, значит, остается одна дорога – в полицейскую часть Петербургской стороны.

– Мне, пожалуй, пора, – Сашенька поднялась из-за стола.

– Может, еще чашечку? – предложил Телепнев с какой-то настороженностью и угрозой. Так, во всяком случае, показалось Сашеньке, которая попробовала ответить беззаботно:

– Нет, спасибочки…

– Я колбаски щас подрежу… – Козьма Сысоевич схватился за нож и стал кромсать кружок пахнущего чесноком деликатеса. – Хочу, знаете-с, быть уверенным, что переубедил. Что не побежите сломя голову в полицию.

Тут сомнения у Сашеньки исчезли окончательно. Он, Телепнев, – убийца! Только сможет ли Сашенька кому-нибудь рассказать о своей догадке? На пути к спасительной двери преступник с ножом. Что делать? Как остаться в живых? В доме никого – Аграфена, прислуга дондрыкинская, подав чай, на базар пошла.

– Не побегу, – вымолвила Сашенька, не в силах отвести взгляд от поблескивающего ножа. – Мне к деткам пора. Трое их у меня!

– Правильно говорите, княгиня. Займитесь лучше детьми. Муж ваш подзащитного своего выгородил, а убийцу без вас найдут.

Сашеньке казалось, что по устам Телепнева скользит ухмылочка. Как же ему, старику, удалось справиться с Матреной? У той ведь был револьвер.

Жаль Дондрыкину… А себя еще больше!

В эту секунду спасительно зазвенел колокольчик. Кто-то зашел в лавку. Телепнев вздрогнул.

– К вам пришли! – не смогла скрыть радости Сашенька.

Теперь и закричать можно. На помощь позвать.

– Слышу, – прошипел Телепнев. – Чаю попить не дают. Мы точно договорились?

– Точнее не бывает, – очаровательно улыбнувшись, соврала Сашенька.

Козьма Сысоевич положил нож. Тарусова вышла из-за стола и вслед за опасным старикашкой спустилась в лавку.

– Мокий Псоевич! Дорогой! – воскликнул Телепнев, разглядев посетителя.

У щупленького, с козлиной бородкой, Псоевича при виде Сашеньки загорелись глаза:

– Компаньонка ваша?

Ого! Дондрыкина Козьму Сысоевича старшим приказчиком держит, а он себя за компаньона выдает!

– Нет, покупательница. Ждем вас снова, ваше сиятельство! И про уговор не забудьте…

Уже выйдя на улицу, Сашенька услышала, как Мокий Псоевич присвистнул ей вслед:

– Неужто графиня?

– Выше бери – княгиня![56] – поправил его Телепнев.

Немедля в полицию!

Глава шестнадцатая

Однако полиция сама уже поджидала Сашеньку. Как только княгиня свернула на Малый проспект Петербургской стороны (а в Петербурге, кто не знает, два Больших и два Малых проспекта, а вот Средний, увы, один на двоих), ее обхватили сзади чьи-то очень сильные руки:

– Вот и попалась, Марусенька!

Будницкий! Таки выследил…

Штабс-капитан развернул ее и вжал в забор.

– Отпустите! – сверкнула глазами Тарусова. – Я – дворянка, мой муж адвокат…

– Я догадался! А вот Крутилин пока нет. Что, сделаем ему сюрприз? Вот он обрадуется! Твой муженек Ивана Дмитрича уж так по стеночке размазал, что к бабке не ходи, мечтает Крутилин теперь поквитаться. Это ж надо учудить – собственную жену свидетельницей приодеть. Хе, боюсь, вам самим теперь адвокат понадобится!

– Муж мой тут ни при чем…

– На Большой Морской эту байку расскажешь!

Будницкий свистнул, и с Большой Гребецкой[57] завернул экипаж, с которого штабс-капитан выслеживал Сашеньку.

Та, хоть и была вжата в забор, возмутилась:

– Не смейте мне тыкать!

– Привыкай, сиятельство. У преступников сословий нет! Давай, садись!

Будницкий рассчитывал, что Сашенька сейчас упадет на колени, станет молить о пощаде, однако жестоко просчитался. Гордая княгиня пресмыкаться перед этакой рептилией не желала. Будь что будет! И вообще… За последние дни столько спасительных поворотов случилось, что Сашенька надеялась еще на один. Потому решительно сделала шаг к экипажу.

Штабс-капитан схватил ее за руку:

– Но ежели на Морскую не желаешь, можем по-иному договориться.

Сашенька посмотрела надменно:

– Интересно как?

– А сама не знаешь? – Будницкий сально подмигнул. – В душу ты мне запала, княгиня Маруся! Часок любви – и, клянусь, забуду про Крутилина. С превеликим удовольствием забуду. Он, паскуда, рапорт на меня накатал! Дядя еле уладил. Ну что? В нумера?

В ответ просвистела пощечина. Глаза поручика налились, он с силой толкнул Сашеньку на забор:

– Ты горько пожалеешь! Ух!

Поручик замахнулся, Сашенька прикрыла лицо руками.

– Что здесь происходит? – услышала она вдруг знакомый голос.

Спасительный поворот?

Говорившего закрывала мощная спина Будницкого. Сам же штабс-капитан сразу обернулся на окрик и смерил взглядом незнакомца. Первым порывом было ударить, но, во-первых, визави штабс-капитана был хорошо сложен, а во-вторых, и это главное, Будницкий ощутил вдруг опасность. Словно собака, он всегда чуял ее загодя. Потому кулак опустил и ответил спокойно, миролюбиво:

– Опасная преступница. При задержании оказала сопротивление!

Ципцин (а это был он) сделал шаг в сторону, якобы увидеть лицо опасной преступницы, а разглядев, радостно воскликнул:

– Я ее знаю! Княгиня Тарусова, жена известного адвоката. Разве она преступница?

Будницкий, выкатив грудь, двинулся на мастерового:

– А сам-то ты кто?

– Позвольте представиться: титулярный советник Раздуваев-Сеньков Юрий Петрович. Третье отделение Его Величества канцелярии. На костюм внимания не обращайте, выполняю секретное задание. Документы предъявить?

Будницкий, похвалив себя за ум и сдержанность (ведь мог и в ухо заехать!), вытянулся во фрунт и помотал головой – не надо, мол, а потом, набрав воздуха, выпалил:

– Помощник пристава Первого участка Адмиралтейской части…

– Не важно! – отмахнулся Раздуваев-Сеньков, отклеивая надоевшие усы. – Доложите-ка лучше, в каком преступлении подозреваете княгиню?

Штабс-капитан, стараясь не оскорбить перегаром особу из всесильного ведомства, коротко, по-военному доложил. Внимательно выслушав, Раздуваев-Сеньков похлопал его по плечу:

– А вы молодец, Будницкий!

Штабс-капитан вздрогнул. Откуда он его знает? Представиться ведь не позволил! Раздуваев-Сеньков не обратил на его изумление ни грана внимания.

– Однако вынужден вас огорчить: в то злополучное воскресенье, о котором идет речь, княгиня Тарусова выполняла мое задание по выявлению группы опасных бомбистов-нигилистов. С этой целью она переоделась крестьянкой и направилась, как вы уже знаете, в съезжий дом Литейной части, где неожиданно была задержана. Не имея полномочий открыть свою личность, княгиня назвалась женой одного из заключенных. Верно рассказываю, Александра Ильинична?

От неожиданности княгиня скорчила неописуемую гримасу, расценить которую можно было и утверждением, и отрицанием, и даже симптомом слабоумия.

– Ну что, Будницкий? Теперь ясно, какую операцию сорвали ваши безмозглые коллеги?

Будницкому ясно было одно: завалиться с княгиней Тарусовой в нумера ему не суждено. Однако понимающе кивнул.

Раздуваев-Сеньков продолжил:

– До завершения операции по обезвреживанию бомбистов-нигилистов все мною сказанное является государственной тайной. Вам ясно, Будницкий?

– Да! – кратко ответил штабс-капитан, решив сегодня же навести справки об этом Сенькове-Раздуваеве. Нет, не так – Раздуваеве-Сенькове.

– Если вдруг проболтаетесь, службу продолжите на Чукотке. И никакой дядя вас не спасет.

У штабс-капитана задергался глаз. Этот Раздуваев-Сеньков что, ясновидящий? Да ну его к бесу! Лучше и вправду все позабыть.

– Все, штабс-капитан, – свернул разговор титулярный советник. – Я вас более не задерживаю!

Будницкий на всякий случай козырнул мастеровому и опрометью кинулся к коляске.

Раздуваев-Сеньков подошел к Сашеньке. Та поприветствовала его с ехидцей:

– И снова здравствуйте, господин мастеровой! Только, оказывается, вы не стеариновых, а заплечных дел мастер.

К благодарности за спасение примешивалось раздражение, понятное всякому, кто обнаруживал интерес к себе тайной полиции.

– Позвольте, я вас провожу?

– Не позволю!

Раздуваев-Сеньков широко улыбнулся:

– Не боитесь? Вдруг за углом вас еще кто-то поджидает?

Бывший Ципцин сунул ей локоток. Пришлось взять его под руку, а то ведь не отстанет! Да и выяснить надо, что Третьему отделению от нее понадобилось. Они двинулись по Малому проспекту.

– Дмитрий Данилович знает о вашем расследовании?

– Нет, – смутилась Сашенька. – Честное слово – нет. Он бы не позволил!

– Верю, – сказал Юрий Петрович. – Что ж, восхищен, Александра Ильинична! Вашей самоотверженной любовью восхищен, смелостью, умом, решительностью. Вдобавок вы и на язычок остры. Мечта, а не женщина! Искренне завидую вашему мужу.

– Ну слава богу! А то я уже забеспокоилась, вдруг и вы в нумера позовете!

– Что? Что-о-о? – Раздуваев-Сеньков обернулся вослед Будницкому. Но тот вместе с пролеткой уже испарился с горизонта. – Жаль, не знал. Каков негодяй! Однако кое в чем штабс-капитан прав. Ваша игра в барышню-крестьянку может дорого обойтись Дмитрию Даниловичу. Не думали об этом?

– Вы разве не заметили? Будницкий в стельку пьян! Уверяю вас, я никогда не бывала в сыскной полиции. И Крутилина сегодня первый раз в жизни увидела, – вдохновенно импровизировала Сашенька.

– Очную ставку с ним желаете?

Пришлось прикусить губу.

– Тогда перейдем к делу, – улыбнулся Раздуваев-Сеньков. – Этой весной мы лишились осведомителя в вашей семье.

Княгиня возмутилась:

– И вы так вот спокойно, цинично признаетесь, что шпионите за моим мужем?

– Шпионят, Александра Ильинична, шпионы. Вдали от Родины, ежесекундно рискуя жизнью. А мы – негласно наблюдаем! И хочу напомнить, что это наблюдение позавчера спасло вам жизнь, а сегодня честь.

Позднее, много раз прокручивая в уме этот разговор, Сашенька буквально на каждую реплику, на каждое слово Раздуваева-Сенькова нашла разящий ответ. Но, видимо, жандармов специально учат обволакивать словами, путать, запугивать, лишать воли, ломать через колено, дабы превратить нас в слепое, лишенное чести орудие.

Ругала себя Сашенька за этот разговор!

– Вы лишили Дмитрия любимого дела…

– Не передергивайте – не мы. Он сам! Дмитрий Данилович вступил в тайную переписку с господином Герценом и не раз публиковался в «Колоколе». Под псевдонимом, конечно. Не знали?

– Нет… – с ужасом прошептала Сашенька.

– Вот видите! Муж с вами не откровенен. Он вам не доверяет! А может, просто откровенничает с другой?

– Замолчите! Он, верно, хотел оградить меня…

– Да, конечно, князь замечательный человек. Поэтому мы искренне хотели Дмитрию Даниловичу помочь. Его верные друзья много раз пытались объяснить ему, на чью, собственно, мельницу льет он воду. Однако князь до сих пор упорствует в своих заблуждениях.

– Вы хотите сказать, в убеждениях?

– Нет, Александра Ильинична, я прекрасно умею формулировать. Князь упорствует именно в заблуждениях! Судите сами: ну разве может какой-то парламент спасти от нищеты и невежества? Избавить от взяток и очковтирательства? Взгляните на эту чертову Англию! Разве там отсутствует нищета? Или взяток не берут? Еще как берут! Так зачем нам отвергать собственный путь развития, многовековые традиции, отвергать эволюцию, то бишь постепенно-последовательное искоренение несправедливостей всем миром, и бросаться в хаос революций? Надо не болтать, надо дела делать. А князь, вместо того чтобы встать в общий строй, где, между прочим, все его однокашники, сослуживцы, родственники, примкнул к врагам, к отщепенцам, выполняющим заказ враждебных держав, а именно: устроить бунт, расчленить Россию и превратить ее в колонию. Вот истинная цель всех этих анархистов, нигилистов, социалистов, народников, поляков и горцев.

– Вы бредите, Юрий Петрович!

Где-то она это имя-отчество уже слышала. Совсем недавно! Дай бог памяти, где?

– Ох уж эта интеллигенция! Доверчива и близорука! Словно институтка, очарована болтовней про счастье, свободу и справедливое общество. Потому вместо служения Государю кличет революцию, позабыв, сколько голов, лучших голов, отрубила, к примеру, Великая французская. Вы действительно ее повторения желаете? Здесь, у нас? Тогда заклинаю, подумайте. Кто, кто остался в выигрыше от французской революции? А? Тот, кто ее финансировал, – Британская империя. Нам это доподлинно известно!

– Спасибо за лекцию, господин титулярный советник, но мне, пожалуй, пора! – Запас Сашенькиного терпения иссяк.

Она боялась вспыхнуть, нагрубить, надерзить, обозвать! Очень хотелось отправить этого обаятельного красавца вслед за Клашкой в приют для душевнобольных.

– Простите, я не закончил. Может, по чашке чая?

– Мне некогда, Юрий Петрович. Спасибо, что проводили.

– Боюсь, у вас нет выбора, Александра Ильинична. – У Сашеньки засосало под ложечкой. Она давно догадалась, к чему ее станут склонять. – Я ведь признался: у нас нет осведомителя в вашей семье. Пойдемте, пойдемте, на нас оборачиваются!

Скрепя сердце княгиня снова взяла Раздуваева-Сенькова под ручку. Они свернули с Малого на Большую Спасскую и пошли в сторону Большого проспекта.

– Раньше Софья Николаевна доносила? – догадалась Сашенька.

Раз информатора лишились с лета, значит, испарился он с бывшей гувернанткой.

– Фу, как грубо! Повторяю: мы пока не считаем Дмитрия Даниловича врагом. С врагами мы так не церемонимся. Князь человек искренний, с болью и горечью переживает имеющиеся, увы, недостатки и несправедливости. А Софья Николаевна просто помогала нам уберечь его от непоправимых ошибок. Жаль, что вот жениха нашла во Пскове. Подлец наотрез отказался от повышения в Петербург. Ну не убивать же дурака? – Сделав паузу, Раздуваев-Сеньков хихикнул: – Не пугайтесь – шутка!

Тут-то и вспомнился Сашеньке еще один обладатель имени-отчества Юрий Петрович.

– Так это вы за Наташей ухаживали? Под фамилией Кондратов?

– Да, – нехотя признался титулярный советник.

– Как вы могли, как посмели издеваться над чувствами невинной девушки?

Раздуваев-Сеньков вовсе не смутился:

– А в этом виноваты вы, Александра Ильинична. Сидите на миллионах, а прислуги кот наплакал. Выбора-то никакого. Клаша ваша из дома не выходит…

– Уж простите!

– Но как вы догадались, что Кондратов – это я?

– Имена меняйте вместе с фамилиями. А то и Ципцин у вас Юрий, и Кондратов.

– Знаете, – серьезно отнесся к совету Раздуваев-Сеньков, – пробовал. Забываю, понимаете, откликаться на чужое имя! А насчет Наташи не кипятитесь. Пальцем ее не тронул. Задумка другой была.

– Какой, если не секрет?

– Вот именно – секрет!

– Какой же вы мерзавец!

– Все? Высказались? – оборвал Сашеньку Раздуваев-Сеньков. – А теперь слушайте меня. Раз в неделю по средам вы будете приезжать ко мне и рассказывать: кто к вам приходил, о чем говорили и так далее и тому подобное. Особое внимание прошу уделить подготовке к политическому процессу, к которому Спасов планирует привлечь Дмитрия Даниловича.

Если бы Сашенька не держала Раздуваева-Сенькова под руку, точно упала бы в обморок. Хоть и ожидала, хоть и догадывалась, но все равно – как обухом по голове! Словно узнать, что неизлечимо больна. Хотелось остановиться, закричать в голос! Но сдержалась. Негромко, но твердо ответила:

– Нет.

– Да, Александра Ильинична! Да! – с нажимом повторил Юрий Петрович. – Лучшей кандидатуры мы не найдем.

– Я не могу… – У Сашеньки эмоции редко брали вверх над разумом, но сейчас она собой управляла плохо. – Я умоляю!.. Вы же дворянин! Он мой муж!

– Княгиня, – отеческим тоном отказал Юрий Петрович, – я уже объяснил. Вашего мужа надо спасать. Рано или поздно он образумится, ум и таланты выведут Дмитрия Даниловича на правильный путь. И вот тогда наша с вами миссия будет считаться выполненной.

– Я все расскажу мужу, – сорвалась Сашенька. – Он в «Колоколе» про вас пропечатает…

– Нет, не пропечатает. «Колокол» нашими стараниями почил в бозе, – улыбнулся Раздуваев-Сеньков, а потом прибавил с угрозой: – И не расскажете ничего. Вы женщина умная и понимаете: сегодня я приказал Будницкому забыть, а завтра велю вспомнить. И тогда даже Спасов не сможет защитить вас и вашего мужа. Вот, держите, моя карточка. Здесь адрес. В среду в одиннадцать. Прощайте!

Сашенька тупо крутила картонку. Хотелось упасть и умереть. Уж лучше бы ее Будницкий изнасиловал…

– Да, еще одно! – неожиданно возвернулся Раздуваев-Сеньков. – Немедленно прекратите расследование. Там и без вас разберутся, а за вами следят. Паренек один, разносчик.

– Я знаю.

– Думаю, вам грозит смертельная опасность.

– Понимаю ваше беспокойство. Боитесь потерять с таким трудом обретенного осведомителя?

Раздуваев-Сеньков не нашелся с ответом. Сашенька сухо попрощалась, перешла Большой проспект и направилась к углу со Зверинской, где размещалась полицейская часть Петербургской стороны.

Раздуваев-Сеньков махнул рукой, подзывая извозчика. Когда тот подъехал, не спеша залез в пролетку, сказал: «Трогай!» – однако проехал не более десятка шагов.

Юрия Петровича в Третьем отделении ценили за результат, но недолюбливали за методы. Старой гвардии, успевшей поработать с Бенкендорфом и Дубельтом, претили беспринципность и аморальность титулярного советника, потому по служебной лестнице Раздуваев-Сеньков продвигался медленно, задания получал незначительные, наградами его обходили. Но Юрий Петрович, стиснув зубы, ждал перемен в родном ведомстве, совершенно, по его мнению, не готовом к вызовам времени.

Внутренний враг в государстве Российском возмужал и окреп, бороться с ним надо теперь жестко, а если надо, то и жестоко. Слабых духом – перекупать, фанатиков – вешать. Эпоха рыцарства в тайной полиции закончена: белые перчатки бесполезны, когда руки по локоть в крови. Скоро, совсем скоро на первые роли выйдут такие, как он, Раздуваев-Сеньков. Уверенные, безжалостные, решительные, безо всяких предрассудков, способные любое начатое дело довести до конца.

Именно последнее из этих качеств заставило Юрия Петровича сказать «Тпру!» и вылезти из пролетки. Вчера, возвращаясь домой, он заметил за собой слежку. И не поленился выяснить, к кому отправился на доклад Глебка. Сегодняшнее судебное заседание не убедило Раздуваева-Сенькова в вине купца Осетрова. Этот жирный Казанова не тянет на убийцу. Значит…

Терять с таким трудом обретенного агента действительно не хотелось.

Дежурный городовой препроводил княгиню к участковому приставу.

Ротмистр Лябзин сразу дал понять, что человек он занятой: при появлении дамы даже не привстал, только кивнул, спросил сухо:

– Что случилось, сударыня?

Сашенька хотела представиться, но помешал стук в дверь.

– Кто там царапается? – спросил грозно Лябзин.

– Я, господин ротмистр! – раздался знакомый голос.

– А, Челышков? Докладывай!

Климент Сильвестрович бодро зашел в кабинет:

– Лавку и жилые помещения обыскали. Нет там Осетрова. Говорят, после суда не заезжал.

– Описания разошли по городу. А у лавки городовых поставь!

– Уже стоят!

– Тогда свободен.

– Андрей Архипович, мне бы требование подписать…

– Позже, Челышков. Не видишь – посетительница!

– Так бумага в участке закончилась. А склад до четырех…

– Давай сюда! Простите, сударыня.

Сашенька отвернувшись к окну, молчала, надеясь, что Климент Сильвестрович не удосужится разглядеть посетительницу, но тот, подав бумажку, обернулся, а узнав, радостно воскликнул:

– Марья Никитична! Какими судьбами?

– Здрасьте!

– Когда заметочка-то выйдет?

– Что ты мелешь? – изумился Лябзин. – Эй, Челышков, ну-ка фасом повернись. Откуда круги под глазами? Пил небось всю ночь? А ну дыхни!

– Что вы, Андрей Архипович! Это почки! На Кавказе застудил!

– Почки… – Лябзин недоверчиво покрутил пером.

– А насчет Марьи Никитичны… Она с неделю назад ко мне приходила, расспрашивала, вот и интересуюсь, когда напечатает.

Лябзин от полнейшего непонимания головой потряс:

– Где напечатает? Что?

– В газете заметку. Она репортер!

– Боже правый! – Ротмистр, не разделявший идей феминизма, с неприязнью оглядел Сашеньку. – Куда мы катимся? Врачихи, училки, теперь вон – репортерши. Того и гляди, бабы в полицию проберутся!

Сашенька от возмущения кашлянула.

– Простите, вырвалось, – вовсе не извиняющимся тоном произнес Лябзин. – К сожалению, сударыня, очень занят…

– Но…

– И на суде не присутствовал! – Лябзин с ухмылочкой показал пером на околоточного: – Вон, Челышкова допросите, он свидетелем на процессе проходил. Всего доброго!

– Господин ротмистр! – Поняла, что надо сразу переходить к сути, Сашенька. Какой леший принес сюда Челышкова? – Я хочу заявить об исчезновении женщины! Дондрыкина Матрена Ипатьевна. Вчера вечером вышла из дома и не вернулась.

– Дондрыкина? – Лябзин почесал пером за ухом. – Климент Сильвестрович, не с твоего ли околотка?

– С моего! Но я ничего такого не слышал.

– И не услышите, – перебила Сашенька. – Ее убил собственный приказчик. Телепнев!

– Кто-кто? – хором переспросили полицейские.

– Телепнев Козьма Сысоевич! – Сашенька решила изложить версию, ей самой казавшуюся наиболее правдоподобной. – Я вчера у Матрены Ипатьевны в гостях была. Говорили про Пашку – это бывший приказчик Осетрова. Они с Дондрыкиной пожениться хотели, но он поехал в деревню и не вернулся. На самом деле Пашка никуда не ездил. Его убили!

Челышков кашлянул:

– Андрей Архипович, Пашка этот в деревне на другой женился. Дондрыкина, знаете-с, раньше…

– Знаю! – оборвал его Лябзин.

– А Сидор Муравкин видел, как Пашку убивали, – продолжила вываливать факты Сашенька. – За что Телепнев и его убил, а голову подкинул Осетрову. Вчера вечером Дондрыкина про то догадалась и поехала к Телепневу с пистолетом.

– Поехала? – спросил Челышков.

– Да! В «эгоистке».

– Они ведь под одной крышей живут, – напомнил Климент Сильвестрович.

Полицейские многозначительно замолчали. Сашенька и сама поняла, что изложила дело путано и сбивчиво. Попробовала убедить со второй попытки:

– А сегодня, когда я пришла к ней, кинулся на меня с ножом!

– Кто? – не понял Лябзин.

– Телепнев, конечно!

– И как же вы спаслись? – спросил он с ехидцей.

– Мокий Псоевич пришел.

Лябзин с трудом сдержался, чтоб не расхохотаться. Выручил многолетний опыт – ненормальные посещали полицейский участок каждодневно.

– Мокий этот может засвидетельствовать про нож? – спросил Лябзин, чтобы отвязаться.

– Нет, конечно. Он же его не видел…

Сашенька была в отчаянии. Сами знаете, как трудно объяснить, когда: а) нельзя рассказать всю правду; б) событий так много, что не знаешь, с чего начать; в) доказательств никаких; г) к тебе изначально отнеслись с предубеждением.

– Ну что ж, сударыня! Мы непременно проверим вашу историю…

– Умоляю, побыстрее! Телепнев уже троих убил!

– К сожалению, сегодня весь наличный состав брошен на поимку купца Осетрова, но завтра-послезавтра, третьего дня непременно. А теперь попрошу извинить!

Это был не ее день! С таким позором Сашеньку еще ни разу не выставляли за дверь. Нет, надо что-то делать. А вдруг Дондрыкина жива? Еще жива? И на Сашеньку снизошло озарение – конечно же!

– Вы ищете Осетрова? А если сообщу, где он прячется, задержите Телепнева?

– Так-так… Давайте по порядку! – оживился Лябзин. – Откуда знаете местонахождение Осетрова?

– Мы точно договорились?

Лябзину очень хотелось опередить сыскную полицию. А вдруг сумасшедшая вовсе не сумасшедшая и что-то действительно знает?

– Договорились. Диктуйте адрес!

– 5-я линяя, меблированные комнаты Златкиной, нумер двести двадцать восьмой.

– А ведь верно! – воскликнул Челышков. – Девка эта, Маруся Муравкина, там с ребеночком проживала. Как же я сам?.. Разрешите проверить?

– Отставить! Дондрыкина на твоем участке проживает? Туда и отправляйся. Узнай, что случилось. Осетровым сам займусь.

С минуты на минуту с аудиенции у Треплова должен был вернуться полицмейстер, и попадать под горячую руку Лябзину не улыбалось. Тем паче после сегодняшнего суда сомневаться, что рука эта будет даже не горячей, а раскаленной, не приходилось.

Если правы физиологи и наши мысли есть не что иное, как результат химических реакций, катализаторами которых являются чувства и ощущения, значит, в тот момент, когда Сашенька вышла из части и увидела вдалеке вывеску «Дедушка», зрительные ее образы вступили в сложное взаимодействие с памятью, и откуда-то из глубин выстроилась цепочка: лестница, Глебка, Ципцин, задание выяснить адрес. Адрес лежал уже в ридикюле, но обещанный разносчику трактира «Дедушка» рубль надо было выплатить. Купеческая дочь Сашенька обещаниями не разбрасывалась, и если слово давала, всегда его держала.

Она развернулась и с ходу наткнулась на Климента Сильвестровича.

– Что-то забыли? – спросил он участливо.

– Нет! Введенскую улицу как найти, не подскажете?

– Она недалеко. Прямо, прямо, через три встречные улицы направо. Не перепутайте. Налево Введенская Рыбацкой называется.

– Странно как…

Странно, что сторона Петербургской называется. Петербург – город прямых улиц, пересекающихся под прямым углом, а на Петербургской иной раз и проспекты заворачивают!

Глебкино жилище Сашенька нашла не без труда. По Введенской улице бродили гуси с утками, изредка попадались привязанные к колышкам козы, но вот прохожие ни разу не встретились. С трудом не запачкав юбку, прыгая через непросыхающие по полгода лужи, перестукав множество окон с вопросом, не здесь ли живет мещанка Прибабкина, а если не здесь, то где, в самом конце, почти у Кронверского проспекта, Сашенька нашла покосившуюся избу. Открыв калитку, прошла внутрь мимо грядок с овощами и будки с ленивой дворняжкой, даже не тявкнувшей на посетительницу. Сарай оказался позади дома. Открыв дверь из необструганных досок, княгиня зашла внутрь.

Так сладко во втором часу пополудни спят только юноши. Для них ночь – самое ценное время. Всю до капельки надо выжать ее на гулянки, на посиделки с приятелями и юными прелестницами: пить вино, курить папиросы, мечтать о счастливом будущем. И только под утро завалиться спать, чтобы попытаться увидеть его воочию.

Глебка, развалившись на сене, мягко посапывал.

– Эй, добрый вечер! – крикнула Сашенька.

Мальчишка тут же подскочил, с перепуга опрокинув на себя невесть откуда взявшуюся здесь шляпную коробку дорогого модного магазина. Крышка с коробки слетела, и на сено высыпались сокровища, которые Глебка там хранил: огрызок карандаша, фотографическая карточка королевы Виктории, блестящие фантики от конфект…

– Ой! Вы? Я все узнал! Садовая…

– Дом 78 квартира 11.

Юноша растерянно попятился. Сашенька поспешила успокоить расстроившегося Глебку:

– Не бойся! Рубль ты честно заслужил.

И расстегнула ридикюль…

Сашеньке всегда хотелось умереть легко. Но не так рано! Ее тридцать пять, полвека назад пора увядания и первых внуков, теперь считались возрастом средним, впереди маячил бальзаковский, бурный прогресс медицины дарил надежду прожить как минимум до шестидесяти, а то и до преклонных семидесяти лет.

Удар, страшный и сильный, в первый миг отключил зрение, следом подкосились ноги и померкло сознание. Падения собственного тела Сашенька уже не почувствовала…

Глава семнадцатая

Дмитрий Данилович вернулся домой разбитым. После занятий умственных ломота даже сильней, чем от физических: ноги сводило, ныл живот, дрожали руки. Потому против своих правил в неурочный час князь вытащил из заветного ящичка сигару и чиркнул спичкой. Дым приятно обжег горло. Тарусов по-мальчишески выпустил его колечками. Потом подошел к буфету, налил в пузатую, на тоненькой хрустальной ножке рюмку коньячок, чокнулся с зеркалом, с чувством выпил и рухнул на софу, наслаждаясь редкой в их доме гостьей – тишиной. В квартире – никого, лишь он и Обормот, тихо посапывавший на этажерке. Несчастная Клаша в лечебнице, Наталья Ивановна гуляет с детьми. Вероятно, и Лешич с ней, на финал процесса ни он, ни Сашенька почему-то не остались.

А закончился суд быстро.

Дитцвальд, не поднимая глаз от бумаг, протараторил, что обвинения с Муравкина сняты, и Якоб, стукнув молоточком, освободил Антипа из-под стражи. Тот бросился к Марусе, но целоваться-обниматься не полез. Выхватил из ее рук младенца и выскочил из зала. После Тарусов встретил Муравкиных на крылечке: Антип громко выговаривал жене за измену, Маруся закрывала платком заплаканное лицо, чтоб не видно было синяк под глазом, и тихонько скулила. Попрощаться не довелось – поклонницы поднесли Дмитрию Даниловичу огромный букет чайных роз с капельками росы на бутонах и, окружив со всех сторон, препроводили к экипажу.

Ах, эти сладкие минуты славы!

Дмитрий Данилович вытянулся на софе. Хорошо-то как! Словно зимой на тройке летишь. И даже колокольчик где-то вдалеке звенит… Князь не сразу сообразил, что не колокольчик, а в дверь ему звонят! Вышел в коридор и остолбенел. В прихожей озирался по сторонам околоточный Челышков. Увидев князя, смутился:

– Я звонил, ваше сиятельство! Но никто не открыл. Дверь толкнул, а она не заперта. Вот и вошел!

– Все моя проклятая растерянность. С непривычки забыл запереть. Чем обязан, голубчик?

Если быть честным, князь открывал сегодня дверь ключами впервые. Спасибо Сашеньке, что заставила их взять.

– А я испугался – не случилось ли что? – продолжал оправдываться Климент Сильвестрович. – Дворник сказал, дома вы.

– Дома, дома. Наслаждаюсь одиночеством.

– Что дети, гуляют?

– И супруга тоже. Дома только я да кот. Проходите! – Дмитрий Данилович пригласил гостя в кабинет. – Выпьете со мной?

Переполнявшую радость требовалось хоть с кем-нибудь разделить.

Околоточный отказался:

– Благодарствуйте, не могу – служба! Жаль, супруги вашей нет. Не знаете, скоро прибудет?

У Дмитрия Даниловича тревожно заныло под ложечкой. А и вправду, где Сашенька? Почему уехала из суда, не дождавшись? Последние дни жена вела себя странно, очень странно, можно даже сказать – вызывающе. Князь пытался призвать ее к порядку, но не получилось. И вот результат: полиция по ее душу пожаловала! Неужели во что-то вляпалась?

– Понятия не имею! А что случилось? Сашенька что-то натворила?

– Нет, ну что вы! Просто хотел ей вопросик задать…

У Дмитрия Даниловича отлегло с души.

– Может, я смогу помочь?

– Может, и сможете! Ее сиятельство вчера вечером посетила Дондрыкину, купчиху с моего околотка.

– Да, мне об этом известно.

– Часом не знаете, о чем они разговаривали?

Челышков столь испытующе глянул на Дмитрия Даниловича, что тот от неожиданности признался:

– Понимаете, я в свое время хаживал к этой дамочке…

– И?

– Супруга узнала и закатила гранд-скандал!

Челышков хмыкнул, а князь смутился. Зря он это сказал. Поняли его явно превратно, потому что у простых людей и нравы проще. Муж творит, что пожелает, а жена его домашняя рабыня. Современные же отношения, основанные на взаимной любви, доверии и ответственности, простолюдинам пока непонятны.

– Еще что-нибудь?

Челышков не отвечал, и князь шестым чувством догадался, что вопросы к Сашеньке – предлог. А приехал околоточный совсем по иной причине. Но озвучить ее не решается.

И тут вновь зазвенел звонок. Князь с Челышковым, как по команде, вздрогнули.

– Наверное, Сашенька, – улыбнулся Дмитрий Данилович и крикнул: – Открыто!

Оставив гостя в кабинете, он вышел в коридор, но в прихожей увидел не жену, а незнакомую даму. Пахло от нее сладкими духами вперемешку с нафталином (увязавшийся за Тарусовым Обормот даже чихнул).

– Живолупова Поликсена Георгиевна! – отдышавшись, представилась посетительница.

– Очень приятно – князь Тарусов!

Неужели первая клиентка?

Он принял накидку с зонтиком и пригласил в кабинет.

– Поликсена? – изумился Челышков, когда домовладелица туда вошла.

– Климент? – в свою очередь удивилась посетительница и раскрыла объятия: – Какими судьбами!

– Я по службе, – уклонился от объятий околоточный. – Матрена пропала.

– Ты здесь ее ищешь? – Поликсена Георгиевна хихикнула.

Она, несомненно, страдала дальтонизмом. Светло-зеленое платье, красный пояс, фиолетовая шаль.

– Княгиня Тарусова вчера заезжала к Матрене, – с неприкрытым раздражением объяснил Челышков. Странно, почему он оправдывается? – Может статься, даже последней была, кто Матрену видел.

– Будто ты Дондрыкину не знаешь? Пьет где-нибудь, – безаппеляционно заявила Живолупова, усаживаясь в кресло. – В кабаках ищи!

– Полагаю, мы закончили, Климент Сильвестрович? – вежливо уточнил князь.

Хотел побыстрее выпроводить околоточного. После внезапного признания в супружеской измене чувствовал себя с ним неловко.

– Если позволите, подожду, – возразил вдруг Челышков. – У меня и личное дело к вам имеется.

«Значит, я не ошибся, – решил князь. – Разговоры про Дондрыкину – лишь предлог. Где бы его усадить, чтобы не мешал? В детскую? Маловата становится квартира. Приемная нужна!»

– Ты не волнуйся, Климент, я на минуточку, – сказала Живолупова, обосновываясь в кресле. – Только денежку князю верну!

Тарусов изумился:

– Какую еще денежку?

– Как какую? За квартиру! Супруга ваша у меня сняла.

– А я про то почему не знаю? – строго спросил Челышков.

Квартирантов надо было регистрировать в полиции.

– Потому что княгиня паспортов не принесла. Обещала, обещала, завтра, послезавтра, а сегодня прежние жильцы вернулись – Муравкины! У них вперед за полгода уплачено.

– Ничего не понимаю! – признался князь.

– Как не понимаете? – с гадкой улыбочкой спросила Живолупова. – Сами ведь Антипа с каторги вытащили, вот они и вернулись. – Поликсена Георгиевна наслаждалась эффектом: у князя и Челышкова пооткрывались рты. – Я-то в невиновности Антипа ни минуты не сомневалась. Не мог он братца убить! Но все в один голос, а особенно Осетров… Не знала я, что такой он мерзавец!

– Не трынди, Поликсена, – оборвал ее Челышков. – Говори по порядку. Зачем княгине у тебя квартиру снимать? У них вишь какая? А в той, где Муравкины жили, не всякий нищий согласится. Темно и воняет, как в аду!

– Я думала, княгиня решила переехать.

– Задницей, что ли, думала?

– Фу, какой ты невежливый, Климент! Князья теперь всякие попадаются.

– А может, это не Сашенька приходила? Вдруг кто-то именем ее воспользовался? – предположил Тарусов.

– Не сомневайтесь, ваше сиятельство! Она это, Александра Ильинична! – заверила его посетительница.

– Очень странно… Мне она про квартиру не говорила.

– Ничего странного, Дмитрий Данилович. Александра Ильинична ее сняла, чтобы с полюбовником встречаться.

– Как вы смеете?! – вскричал князь.

– Поликсена! – погрозил пальцем Челышков. – Князь засудит тебя за клевету.

– Не засудит! Потому что не клевету, истинную правду говорю! Признаться, не хотела я князю душу разрывать. Вчера пыталась Александре Ильиничне деньги вернуть, а заодно усовестить, от греха отвратить, но она лишь расхохоталась в ответ. А когда я пригрозила рассказать вам, Дмитрий Данилович…

– Постой, Поликсена! Ты что? Опять за старое взялась? – Челышков, хорошо знавший обитателей околотка, догадался, с какой целью Живолупова наносила визит Тарусовой.

Вдова в ответ на обвинение притворно разрыдалась:

– Ну почему, почему мужчины любят порочных? Почему им дела нет до чистых телом и душой богобоязненных женщин?

– А как таких богобоязненных любить-то? Вы же всего боитесь! – усмехнулся, явно припомнив о чем-то, Челышков.

– Ты, Климент, любовь с похотью не путай.

– Все, молчать! – вскипел князь. – Я бы попросил вас не вмешиваться, Климент Сильвестрович!

И почему он его не выставил?

– Прошу вас, сударыня, продолжайте. Что ответила Сашенька, когда вы пригрозили все мне рассказать?

– Ничего, – ответила Живолупова. – Потому что из соседней комнаты выскочил ее муж!

– Кто-кто?! Я вас впервые вижу, сударыня!

– Не слушайте Поликсену, ваше сиятельство, – невзирая на запрет, снова встрял Челышков. – На солнышке она перегрелась!

– Нигде я не грелась! Шел бы ты, Климент, свою Матрену искать. Что было, то и рассказываю. А ты слушай: выскочил мужчина и заорал, что он-де князь Тарусов! И выставил меня за шкирку. А сегодня на суде я вас увидела и поняла – обманули меня, провели. А потом и лжемуженек появился. Не догадываетесь кто? Доктор Прыжов!

Князь в ярости кинул на пол любимую рюмку.

– Больше скажу, – частила довольная Живолупова, – Кутузов мой, ну дворник, вы его знаете, он тоже на суде присутствовал, уверен теперь, что доктор и есть тот полюбовник, с которым княгиня миловалась в понедельник…

Князь достал из буфета другую рюмку, налил до краев и выпил.

– Я что-то должен вам, Поликсена Георгиевна? – спросил Дмитрий Данилович, переведя дух. Руки у него дрожали.

– Что вы, князь! Это я должна вернуть деньги, заработанные вашим нелегким трудом.

С этими словами Поликсена Георгиевна протянула купюры.

Разглядев на суде настоящего Тарусова, она чуть было не пустилась в пляс. Ее не раз выставляли за дверь, но потом все равно приползали на коленях с требуемой суммой в зубах. Однако княгиня платить не пожелала. Вот и получи за упрямство!

– Оставьте себе. И прошу вас, возьмите, – князь вытащил из потайного кармана сто рублей. – За труды, так сказать! Надеюсь, никому об этом больше не расскажете?

Живолупова понимающе опустила глаза:

– Конечно, ваше сиятельство, конечно!

– И вас о том же попрошу, Климент Сильвестрович. А теперь вынужден извиниться, должен идти! – Дмитрий Данилович обвел посетителей потухшим взглядом.

– Я тебя подвезу, Климент, – Поликсена Георгиевна встала с кресла.

– Нет уж, спасибо! – со злостью ответил Челышков. – Нелегкая тебя принесла. Я к князю по важному делу пришел. А теперь из-за тебя…

«А ведь он офицер! – вспомнил князь. – Что ж, отлично, никого посвящать не придется…»

– Останьтесь, Климент Сильвестрович, – сказал Тарусов, а вот с Живолуповой попрощался: – Всего хорошего, мадам.

– Для вас, князь, мадмуазель, – кокетливо поправила Поликсена Георгиевна. Ах, какой же этот Дмитрий Данилович экземпляр! – В вашем присутствии снова чувствую себя девицей. Первый, можно сказать, раз после смерти незабвенного супруга.

– Скорблю о его безвременной кончине, – нашелся с ответом на недвусмысленное предложение Тарусов. – Прощайте!

Когда шаги Живолуповой стихли, князь обратился к Челышкову:

– Прошу вас быть моим секундантом.

Челышков пожал плечами:

– Спасибо, конечно, за честь, однако я не дворянин.

– Прыжов тоже. Если согласны, не будем терять времени.

– А дело мое?

– Обсудим по дороге!

Выйдя на лестницу и заперев дверь, Тарусов сказал:

– Слушаю!

– Осетрова поймали.

– Молодцы, быстро! – похвалил Дмитрий Данилович.

– Понимаете… Мы с Калиной не то чтоб друзья, но… Он в околотке моем проживает, и, стало быть, инспектирую я его. Туды-сюды… Понимаете?

– В общих чертах.

– Когда в камеру Калину заводили, подмигнул он мне, мол, загляни. Хоть и не положено, я зашел. Вдруг поесть хочет или покурить? А Фомич предо мной на колени упал. Выручай, говорит, брат! Клянусь, чем скажешь, не убивал я Сидора!

– В первый момент многие отпираются. Но потом, когда следователь фактами прижмет, начинают каяться. А Осетров – мужик хлипкий. К вечеру сознается.

– Не сознается, – возразил Челышков. – Божится, что голову ему подкинули.

– Почему ему? Почему не мне? Почему не вам?

Челышков словно не слушал:

– Говорит, не виноват!

Беспокойство за судьбу приятеля вызывало уважение, однако Тарусову было не до Осетрова. Хотелось еще раз взвесить, настроиться, подобрать слова. Поступок предстоял непростой, а принятое решение, как знать, могло оказаться последним. Потому Дмитрий Данилович закруглил разговор:

– Не волнуйтесь, Климент Сильвестрович, суд разберется.

– Правильно говорите, – обрадовался околоточный. – Суд! А там Калине адвокат толковый нужен.

– А-а-а! – до князя дошло. – Хотите, чтоб присоветовал? Так, так… Спасов, конечно! Но больно дорого берет. Вот Александрович совсем не хуже, однако не так знаменит. Думаю, с ним сговориться дешевле.

– Калина вас просит.

Князь от неожиданности остановился на проезжей части Таврической улицы, которую они переходили.

– Я ослышался?

– Сказал, раз Антипа вытащили, значит, и его сможете.

– Да это анекдот, причем скверный!

– Давайте двинемся, а то под лошадь угодим.

– Давайте. – Князь перешел улицу, но, вступив на тротуар, снова остановился. – Спасибо за честь, но…

– Предлагает тыщу рублей, – перебил Челышков. – При любом исходе. А если оправдаете, еще пять в придачу.

У Дмитрия Даниловича округлились глаза. Он, безусловно, надеялся, что дела его теперь иначе потекут, но чтоб так, да столь скоро, и мечтать не мог! Вот Сашенька обрадуется…

Сашенька!

Мысли вернулись к дуэли. За этой оградой, в Таврическом саду, гуляют его дети. И человек, с которым Сашенька ему изменила. Надо ли его убивать? Счастья все одно не вернешь. А ведь может статься наоборот: не он, а Лешич продырявит ему грудь. Дети лишатся отца, а воспитывать их будет… Боже!

– Не соблазнились, ваше сиятельство? – напомнил об Осетрове Челышков.

– Я подумаю.

– Некогда, ваше сиятельство! Пока Калина в части сидит, могу вас провести, но вечером его в съезжий дом переведут, туда до окончания следствия не попадете. А Осетров до зарезу хочет посоветоваться.

Тысяча – отличный гонорарий! А на шесть… На шесть можно следующим летом отвезти детей за границу. И самому наконец побывать. Жаль, без Сашеньки! Как они мечтали о поездке… Париж, Рим, Венеция, Флоренция! Увы, теперь и в Петербурге придется жить раздельно.

Черт! Размечтался! Шесть тысяч! Как, интересно, он докажет, что Осетров невиновен, если сам припер его уликами?

– Боюсь, вынужден отказать. По этическим соображениям.

Снова глупость сморозил – откуда околоточному такие слова известны?

Оказалось, знает!

– Неэтично, ежели на Антипа вину свалите! А на кого другого – в самый раз.

– Я кто, по-вашему, сыщик? Это вы, полиция, обязаны убийц ловить.

– Мы университетов не кончали, потому простых мазуриков еще могем, а вот умных да хитрых – пасуем! – хитро прищурился Челышков. – Да и тыща, князь, хорошие деньги, на дороге не валяются.

Прав околоточный, прав! Деньги нужны, особенно в складывающейся ситуации. Рано или поздно заведется другая женщина, а на две семьи денег понадобится вдвое больше.

– Ладно, согласен. Едем!

– А дуэль? – удивился Челышков.

– Не будет дуэли.

Челышков остановился. Князь про себя чертыхнулся – опять опростоволосился! Решит околоточный, что потомок ордынских правителей – трус! Ну, да и пусть…

Но ошибся. Климент Сильвестрович произнес с уважением:

– И правильно, Дмитрий Данилович! Стрелять, да в знакомого, да ежели прежде не убивали, ох и сложно. А вот покалечить друг дружку – запросто. Какая с этого радость? Никакой! С супругой своей вы теперь квиты. Вы ей изменили, она вам. Девицей небось брали? Оно, конечно, приятно, да только что мужик, что баба сперва нагуляться должны.

Докатился! Околоточный его жизни учит…

– Советуете на потаскушках жениться? – бросил в сердцах раздосадованный князь.

И вдруг припустился в глубь сада! Климент Сильвестрович поглядел за решетку: вдалеке по песчаной дорожке шли трое деток с гувернанткой. Под ручку та держала доктора Прыжова.

Какой Лешич подлец, оказывается! Нет, надо хотя бы Наташу от него спасти!

Дети бросились с поздравлениями. Дмитрий Данилович целовал их и плакал.

– Папочка, папочка! Правда, сегодня праздник? – спросил Володя.

Дмитрий Данилович не знал, что ответить. Если праздник, то не его.

– А кто готовить будет? Правда, что Клаша в больнице?

– Маруся сготовит, – выручила с ответом Наталья Ивановна.

– Не хочу, каша у нее липкая!

– В кухмистерскую пойдем, – решил Дмитрий Данилович.

– Ура! – Счастливый Володя тут же побежал с криком по парку, пугая ленивых голубей

– Алексей! Можно вас на минуточку? – Дмитрий Данилович заставил себя посмотреть на соперника.

– Конечно! А мы что, опять на «вы»?

Отошли шагов на десять. У князя чесались кулаки, но он мысленно, словно молитву, повторял доводы, которые пять минут назад его успокоили. По давнему совету Сашеньки Дмитрий Данилович досчитал до десяти и выпалил:

– Как тебе не совестно? Зачем ты обманываешь несчастную девушку?

– Ты пьян? – принюхался Лешич и кивнул Челышкову, который издалека приветственно ему махнул.

Что он тут делает?

– Нет, не пьян. Думаешь, я не знаю?

– Диди…

– Не смей так меня называть! Ты – законченный мерзавец! Но я очень надеюсь, что хоть капля порядочности в тебе осталась. Потому прошу, умоляю, не калечь жизнь Наталье Ивановне.

Прыжов сменил тон:

– Князь! Я отказываюсь вас понимать!

– Прекрасно все понимаешь! Со своей стороны обещаю, что до окончания вакаций[58] мы с Сашенькой разъедемся. Прощай!

Прыжову никогда не нравился финал «Ревизора». Ну разве возможно застыть на пару минут с открытыми ртами? Метафора, без спору, сильная, но абсолютно противоречащая физиологии. Теперь Лешич убедился, что подобные сцены случаются и в жизни. Только когда Наташа коснулась рукой его плеча, он встрепенулся.

– Что случилось? Князь так кричал на тебя! – обеспокоенно спросила гувернантка.

– Он вслед за Клашей сошел с ума…

– Наталья Ивановна! Дядя Леша! – откуда ни возьмись прибежал Володя. – Папу полицейские уводят! Что он натворил?

– Сейчас выясним, – пообещал Лешич, сделал два шага вперед и обернулся: – Меня не ждите. Идите домой!

Нечасто, но бывает: проснулся, но понимаешь, что спишь по-прежнему, и пробуждение тебе тоже снится.

Такое объяснение успокоило и все объяснило: скованность в членах, удушливый до тошноты запах. Будто лошадиный навоз опрыскали дорогим одеколоном.

Надо просыпаться! Иначе ночной кошмар не прекратится.

Но легкое, прежде незаметное движение век отозвалось резкой болью в затылке. А руками-ногами и вовсе не пошевелить, словно все тело сдавили.

Ее разбил паралич? Только не это! Пролежать остаток жизни бессмысленным куском мяса, зависеть от сиделок, понимать, что близкие ждут не дождутся твоего конца… Ждут не от ненависти, а потому что просто устали. Устали ухаживать, устали подчинять себя бесполезному существу, способному лишь на питание и выделение.

Который час? Глаза открыты, но света не видят. Будто тряпку набросили.

Боже, где я? Что со мной?!

Надо вспомнить, попытаться вспомнить, что приключилось! Так: они с Диди бегали в петергофском парке. Невероятно, но одни, а ведь публику пускают туда лишь раз в год, на именины самодержца. Муж был престранно одет: сверху сорочка с бабочкой, а внизу ничего. Совсем ничего! Ее это беспокоило – явится император, а еще хуже императрица… От ужаса и проснулась. Ох, про Петергоф – это был сон! Надо вспомнить, что случилось до него, но в голове пустота, такая же черная, как мрак вокруг. Никаких воспоминаний! Даже как ее зовут, не помнит… Нет, помнит! Благодаря сну. Сашенька – так обращался к ней муж, Диди. Отлично! Когда есть муж, случаются и дети. Их вроде двое. Нет, трое! Володю она родила поздно, в тридцать. Значит, сейчас ей тридцать пять. Все лучше и лучше! С детьми им помогает гувернантка. Звать ее… не важно. Еще есть прислуга, Клаша. Нет, уже нет! Утром ее увезли в лечебницу. Сашенька от радости захлопала ладошками по чему-то мягкому и теплому. Что это? Нет, нельзя отвлекаться, иначе мысль оборвется. На чем она остановилась? Клашу утром увезли… Что потом? Потом был суд, встреча с папенькой, визит к Телепневу…

Вспомнила! Ее ударили! Вот от чего голова раскалывается. Ударили, но не убили, ведь она жива. А может, нет? Вдруг это рай? Или ад?!

Итак, она умерла… Жаль, не видела, как душа отлетает от тела. Ведь рядом стоял убийца. Так она и не узнает, кто…

Нет, она жива! Ее похоронили заживо? О ужас! Нет, лучше уж паралич! Страшней кошмар и представить страшно. Снова нет, не похоронили. Покойникам складывают руки на груди, а у нее они по бокам.

Значит, ее закопал убийца! А мягкое под руками – это земля. Хотя… не похоже. На ощупь – ткань. А под тканью чье-то тело. Почему оно не шевелится, не реагирует на щипки?

Покойник! И сверху тоже покойник. Тяжелый! А что, если выдвинуться вперед?

Сашенька оперлась на колени и неожиданно легко высвободила голову. Посмотрела по сторонам. Сарай! Очень большой, вероятно, склад.

А на улице светло, сквозь щели в досках проникают солнечные лучи.

Сзади послышалось чавканье. Сашенька вздрогнула – убийца обедает? Осторожно повернула голову. Слава богу, всего лишь лошадь жует сено. А сама Сашенька лежит на телеге, в которую та впряжена!

Княгиня вытащила руки, отдышалась (каждое усилие давалось ей с трудом) и только затем принялась вызволять ноги. Не сразу, но получилось – сверху громоздились два трупа, в темноте не разобрать чьи, но скорее всего мужские, уж больно тяжелые.

Сашенька посмотрела вниз, на земляной пол. Голова сразу закружилась. Она прикрыла глаза, отдохнула, преодолела малодушное желание лечь и ждать, пока ее найдут, схватилась за край телеги и перекинула тело на пол.

Ух!

Нос уловил новый запах. Запах реки! Его ни с каким другим не спутаешь. Кому-то он даже приятным кажется, только не Сашеньке. Она попробовала встать на ноги, но тело отказывалось подчиняться, не держало равновесия.

Пришлось ползком. Дверей не видать. Чтоб не ошибиться, решила по периметру сарая. Медленно, вершок за вершком, сажень за саженью, без конца останавливаясь на передышку, взбадривая себя тем, что убийца непременно вернется и ее добьет, Сашенька на четвереньках продвигалась вперед. В конце казавшейся бесконечной стены руки натолкнулись на гладкий, отполированный брусок. Ощупала его, и – о радость! – брусок оказался топором.

Как же Ильфату удается так ловко разрубать поленья? Сашенька аж четыре раза стукнула по трухлявой, гнилой доске и все четыре попала в разные места. От напряжения к горлу поступила тошнота, голова кружилась. А что, если стукнуть обратной стороной? Она, кажется, обухом называется.

От первого же удара доска треснула, от второго вывалилась наружу.

Лошадь перестала чавкать и беспокойно заржала. Сашенька обернулась. Ага! Убийца, по всей видимости, надолго ушел, перед кобылкой целая охапка сена.

Еще доска, еще. Счастье, что сарай старый и доски совсем сгнили. Расширив проход, Сашенька вылезла наружу.

Спасена!

Трава вокруг не кошена, высокая, в человеческий рост. Только вот выгорела на солнце. Но даже в такую Сашенька прилегла с удовольствием. Понежилась самую малость и поднялась. Надо понять, где она находится и далеко ли до жилья.

Напротив, через речку, строения деревянные. Дачи? Каменный остров? Сашенька не могла разобрать. Зрение, прежде четкое, после удара по голове стало мутно-расплывчатым, особенно если вдаль смотреть. С превеликой болью повернула голову. Потрескавшаяся от жары дорога. По ней телега и приехала.

Телега! У нее же есть телега! Можно забраться, хлестануть лошадь, дальше пойдет сама.

Держась за стенки сарая, Сашенька доковыляла до ворот. И тут повезло, они были закрыты не на замок, а на щеколду, которая не сразу, с выворачивающим мозги скрипом, но поддалась.

Сашенька отвязала кобылку, стараясь не смотреть на мертвецов, забралась в телегу, хлестнула из последних сил, прошептала:

– Давай, милая!

Лошадь, будто понимая, как Сашеньке плохо, пошла медленно, плавно. Проплывающий пейзаж не был знаком. И лишь завидев Каменноостровский понтон, Сашенька поняла, где находится. Места эти – самая что ни есть окраина Петербургской стороны. Не освоены они из-за речушки Карповки, которая, впадая в Малую Невку, делится на множество рукавов. В паводок те разливаются и заболачивают почву. Дом Живолуповой отсюда недалеча, но чтобы попасть туда, надо половину острова обойти: по Каменноостровскому тракту добраться до Малого проспекта, по нему дойти-доехать до Большой Зелениной, а потом снова на север.

Только бы сознание не потерять. Кто знает, куда ее лошадь привезет? Вдруг к убийце?

– Эй! Рыбка! Стой! Заснул, что ли, Акинф?

Лошадь, будто ей тпру сказали, встала. Сашенька с ужасом смотрела на мужика, бежавшего со всех ног. Схватив кобылку за уздцы, тот кинул взгляд на княгиню и в лице переменился.

Неужели конец? Неужели этот невзрачный, с рыжими кудрями, мужичок и есть убийца? Выходит, Телепнев не сам. Мужичка на душегубство нанял! Или Осетров? А может-таки, Прошка?

Мужик перекрестился:

– Чур меня! Свят, свят, свят!

Княгиня осмотрела себя. Вся в крови!

– Сударыня! – Мужик, превозмогая страх, рискнул обратиться. – Это моя лошадушка. Ты пересела бы на другую. Вам, нежити, ведь все равно…

Вот дурак!

– Я ранена… – Княгиня не узнала собственного голоса. – В телеге трупы. Вези в полицию.

– А Акинф? – спросил срывающимся голосом мужик. – Где Акинф?

– Не знаю я… Гляди сам, может, тут!

Мужик, крестясь, подошел. Сашенька нашла в себе силы повернуться и тоже посмотрела в телегу. Два мертвеца оказались знакомы: Глебка и Раздуваев-Сеньков. Третьим был крестьянин в вышитой косоворотке.

– Акинф! – закричал мужик. – Братик! За что?

– Не ори! Садись. Я сознание теряю… – призналась Сашенька.

– А ты не ведьма?

Княгиня помотала головой, закашлялалсь и вдруг сообразила, что надо перекреститься! Крест, положенный дрожащей рукой, снял все вопросы. Мужик тут же сел на телегу и схватил поводья.

Ехали быстро, каждая рытвина с колдобиной отзывалась в Сашенькином затылке. Голова не соображала. Вернее, билась в ней одна мысль: она жива, она снова увидит детей и Диди.

Боже, как она их любит!

Поймать экипаж удалось не сразу, но Диди с Челышковым Лешич таки нагнал. Когда князь с околоточным зашли в полицейскую часть, Прыжов подумал-подумал и решил ждать Тарусова снаружи. Скоро он выйдет и, возможно, к тому моменту уже остынет. Какая муха его укусила?

Минут через десять (Лешич успел выкурить одну папиросу и прикурить другую) из остановившейся пролетки вылез Крутилин, а следом Выговский.

– А, Прыжов! И вы здесь? – поприветствовал его Иван Дмитриевич. – Почему не заходите?

– А надо? Я здесь по личному делу. Поджидаю князя Тарусова.

– Наш пострел и сюда поспел? Однако! А правда, шо вы родственники?

– Кумовья.

– Тогда мне все понятно, – не попрощавшись, Крутилин пошел вверх по ступенькам.

– Вы что, обиделись на меня? – крикнул вслед Прыжов.

Сыщик обернулся:

– Не по-товарищески вы поступили! Могли бы подойти, обратить внимание, подсказать, черт возьми!

– Ну не знаю, Иван Дмитриевич… Я вот терпеть не могу, когда дилетанты лезут с советами.

– Понимаю… А ты шо уши греешь? – вдруг заорал Крутилин, но не на Лешича, а на Выговского. – А ну марш Осетрова допрашивать!

– Уже задержали? – удивился Прыжов.

– Угу, – покривился Крутилин. – Молодцы, Петербургская часть. А я вот снова опростоволосился. Мог ведь и сам докумекать, где Осетров прячется. Так ведь некогда, черт побери! Только из суда вернулся, сразу к Треплову вызвали на ковер. Кстати сказать, не только себя пришлось защищать. На вас, господин Прыжов, успели тоже всяких гадостей напеть!

– Спасибо, конечно, Иван Дмитриевич, но, ежели честно, за должность я не держусь.

– Зато я за вас держусь. Таких вот, с башкой, в полиции ты да я да мы с тобой! Эх, кума бы вашего к нам в придачу! Шо? Шо такое?

По Большому проспекту, привлекая всеобщее внимание, с грохотом мчалась телега, в которой сидела окровавленная женщина. Лешич, узнав Сашеньку, бросился навстречу:

– Сашич! Что с тобой?

– Жива… – только и прошептала княгиня Тарусова.

Она спасена! Сознание тут же помутилось.

Лешич, подхватив княгиню на руки, понес ее в полицейскую часть. Крутилин же, осмотрев телегу, присвистнул:

– Три трупа!

– Брат мой, Акинф, – запричитал возница. – Сено вез купцу Климову. На Кронверкском живет…

Крутилин, слушая вполуха, разглядывал покойников:

– И все из револьвера!

Глава восемнадцатая

Свалившаяся как снег на голову прислуга оказалась вышколенной, услужливой и незаметной. После ужина безо всяких напоминаний в кабинет подали коньяк в пузатых бокалах, лимон, нарезанный дольками нужной толщины, дивной крепости ароматный кофе.

Дмитрий Данилович вытянул ноги на тут же подставленную дворецким скамеечку и расслабился. Слава богу, Сашеньке уже ничего не угрожает. По мнению Лешича, ее спасла коса, закрученная кольцами на затылке.

Вот ведь какой карамболь[59] случился! Всего за час до того страшного мига, когда Дмитрий Данилович увидел окровавленную жену на руках Прыжова, готов был с ним стреляться. Сейчас же благодарил Всевышнего, что Тот каким-то чудом направил Лешича на Зверинскую.

Уложив Сашеньку на скамью, Прыжов тут же произвел осмотр и, к великому своему облегчению, кроме синяка на затылке, никаких повреждений не обнаружил. Кровь, которой залито было платье, натекла с убитых. Их после опознания (крестьянина удостоверил брат, у мастерового нашли визитки, парнишку узнали городовые: из местных, разносчиком служил в трактире напротив части) снесли в ледник полицейской части.

– Сотрясение! – озвучил Прыжов предварительный диагноз.

Князь, хоть и считал себя атеистом, перекрестился.

– Не в сознании почему? – спросил Крутилин.

– Удар был очень сильным. Вероятно, поленом шандарахнули! Гематома на полголовы.

Красивое какое слово – «гематома». Это если латынь не знать. В переводе же все ужасно: «кровяная опухоль».

– Сашенька выживет? – спросил князь главное.

– Без сомнения, – твердо ответил Лешич.

– А в сознание ее можно привести? – У Крутилина свои заботы: три трупа!

– Попробую. Лед, нашатырь! – скомандовал Прыжов доктору полицейской части.

От резкого аммиачного запаха Сашенька пришла в чувство, чем тут же воспользовался Иван Дмитриевич:

– Кто на вас напал?

– Не знаю… Сзади…

«Даже голос у любимой изменился. У любимой!» – повторил про себя князь с горечью. Черт с ней, с любовью. Главное, что жива!

– Где напали? – продолжил Иван Дмитриевич.

– Введенская, дом Прибабкиной. В сарае!

– Глебка там проживал, – вставил Челышков и напомнил Крутилину: – Ну, парнишка убитый.

Иван Дмитриевич кивнул и поспешил со следующим вопросом. Кто знает, надолго ли княгиня очухалась?

– Что потом случилось?

– Очнулась я… тоже в сарае, но в другом… на Малой Невке… около моста Каменноостровского… в телеге…

Сашенька говорила отрывисто, короткими фразами. У князя сжалось сердце – как же ей плохо!

– Акинфа Сморчкова знаете? – новый вопрос Крутилина.

Сашенька не отвечала. Прыжов поспешил на помощь:

– Иван Дмитриевич! Княгиня слаба, хватит вопросов!

Но Сашенька нашла силы выдавить из себя:

– А кто это?

– Святой Пантелеймон, молю: даруй ей выздоровление… – прошептал Дмитрий Данилович.

– Крестьянин, владелец телеги, – объяснил пострадавшей Иван Дмитриевич.

– Его не знаю.

– А Раздуваева-Сенькова? Этого знаете? – Крутилин прочел фамилию с визитной карточки, обнаруженный у мастерового.

Поначалу сомневался: его ли? Зачем фабричному визитки? Денег ведь громадных стоят. Шутка ли: глянцевая, с золотыми буквами! Но визиток в карманах обнаружилось аж двадцать три. Не украл же он их, кому они нужны, с чужой фамилией-то?

– Его знаю. – Сашенька облизала потрескавшиеся губы. Диди с Лешичем наперегонки кинулись к графину. – На улице познакомились. За полчаса до пана… до нападения, – язык княгиню слушался плохо.

– С какой целью знакомились?

– А с какой целью мужчина знакомится с женщиной? – вновь ответила вопросом Сашенька.

Диди облегченно улыбнулся. Раз характер стала выказывать, значит, жить будет!

– А мы не встречались с вами ранее, княгиня? – прищурился Крутилин.

– Нет. Не помню…

Сашенька умоляюще посмотрела на Лешича. Тот вновь пришел на помощь:

– Иван Дмитриевич, княгиня слаба! Давайте оставим воспоминания на потом…

– Да, конечно, – вынужден был подчиниться медицине Крутилин. – Еще один, последний вопрос: ваше сиятельство, есть ли у вас враги? Может, кто-нибудь угрожал вам?

Ответить или нет? Мысли разбегались в гудящей голове, словно мыши от кота. Сомнений теперь не осталось – убийца со вчерашнего вечера охотился за ней. И Васютка погиб из-за нее – преступник шел по Сашенькину душу, но в темноте наткнулся на Мордасова и вынужден был выстрелить.

Но кто? Кто из троих?

– Да. Угрожали… Осетров. Приказчик Дондрыкиной Телепнев. А еще Прошка. Это приказчик Осетрова. Этот не угрожал, но подозрителен…

– Что ж, спасибо, очень помогли. Поправляйтесь, княгиня!

– Иван Дмитриевич! Иван Дмитриевич! – к Крутилину тут же подскочил Челышков. – Осетров напасть не мог. Как Марья Никитична отсюда вышла, ротмистр Лябзин с четырьмя городовыми за ним отправились. А ехать здесь пять минут. И сразу задержали!

Крутилин удивился:

– Марья Никитична? Кто это?

– Как кто? Барышня на скамье. Репортерша! Она в обед к ротмистру Лябзину заходила.

Крутилин поискал глазами пристава Петербургской части, тот кивком подтвердил.

– А потом на Введенскую отправилась, – продолжил Челышков. – Дорогу у меня спрашивала.

Крутилин вернулся к пострадавшей:

– Что сие значит, княгиня?

Сашенька предпочла простонать «ах!» и прикрыть глаза.

– Сознание потеряла. Все из-за вас! – выговорил Ивану Дмитриевичу Прыжов.

– Ну тогда, может быть, вы мне все объясните? – накинулся на него Крутилин. – Или ваш кум?

– Климент Сильвестрович ошибся! – с нажимом сказал Лешич.

– Она! Точно она! – подтвердил слова околоточного Лябзин. – И лицо, и одежда…

– Поподробнее, – Крутилин уселся за стол. – Рассказывай, зачем эта Марья Никитична – княгиня Тарусова – сюда приходила?

– Заявить об исчезновении купчихи Дондрыкиной! – выпалил Лябзин. – Околоточный Челышков сходил, проверил.

– И?

– Действительно, исчезла.

– Не исчезла! – словно продолжая старый спор, прервал Лябзина Климент Сильвестрович. – Говорю же, запойная она. Гуляет где-то…

– Пусть гуляет, – Крутилину было не до запойных купчих. – С княгиней разберемся позже. Пусть пока подлечится. Вот что скажите: кто-нибудь знает этот сарай на Большой Невке?

– На Малой, – поправил Лябзин. – Все знают.

Потом была карета «Скорой помощи», носилки, на которых санитары поднимали княгиню на третий этаж, испуганные дети, горячая ванная, неожиданно истребованная княгиней. После ванной Лешич дал Сашеньке микстурку, и та заснула. Рядом пристроился с урчаниями Обормот.

– Дмитрий, давай объяснимся! – Лешич в который раз повторил попытку начать разговор.

А Диди не собирался ставить точки над «i». Во всяком случае, сегодня. Пусть все решит Сашенька, когда поправится. Дмитрий Данилович ради ее счастья на все согласен!

– Давай завтра, – предложил князь. – И я устал, и ты. Надо отдохнуть, поспать.

– Думаешь, я смогу заснуть после всего, что ты сегодня днем мне наговорил?

Вот зануда!

– Послушай, главное, что Сашенька жива…

– И пока спит, предлагаю объясниться.

И ведь не отцепится!

– Хорошо, раз настаиваешь, изволь, – с раздражением пошел на поводу Дмитрий Данилович. – Я знал, я всегда знал про ваши с Сашенькой чувства. Знал, что они были, знал, что и после нашей свадьбы они никуда не исчезли. Во всяком случае, у тебя! Но вы оба, оба уверяли, что чувства эти дружеские, вы словно брат и сестра. Что мне оставалось? Оставалось одно – верить в эту чушь, закрыть глаза. Потому что сам виноват! Взрослым и опытным ворвался в жизнь прелестной девушки, очаровал, вскружил, заставил предать первую любовь. Конечно, я самоуверенно надеялся, что наши дети и моя любовь заставят потускнеть детские ваши чувства. Что рано или поздно ты женишься и оставишь Сашу в покое! Но ты оказался терпелив, как вода, тысячелетиями точащая камни, и настойчив, как смертельная болезнь.

Лешич слушал резонера отстраненно, с бокалом в руках, изредка затягиваясь сигарой, что только распаляло князя.

– Убаюкивало меня и то, что любимой героиней Сашеньки была Татьяна Ларина, не позволившая чувствам возобладать над долгом. Как же я ошибался! Кругом ошибался! Ловелас Пушкин никогда не понимал женщин и написал девятую главу в назидание собственной жене. Что не спасло ни его, ни меня! Первая любовь у Сашеньки не исчезла, она лишь на время погрузилась в спячку. И я вынужден теперь констатировать: ты победил. Поздравляю! Я – рогоносец. Рогоносец! Ты наконец счастлив? Нет! Тебе этого мало! Ты жаждешь мести, желаешь растоптать меня, хочешь, чтобы весь Петербург смеялся над князем Тарусовым. Будто это вернет тебе загубленные пятнадцать лет. Что мне остается? Лишь одно: вызвать тебя на дуэль! Не случись сегодня покушения на Сашеньку, я дрался бы с тобой. Но теперь поступлю, как та настоящая мать из Ветхого Завета[60]. Потому что люблю Александру! Слышишь? И не стану разрывать ей душу на половинки. Я просто уйду. Будьте вы счастливы!..

Князь налил себе до краев. Лешич накрыл его рюмку ладонью:

– Э-э, постой!

– Я сказал все, что хотел, точка.

– Значит, закончил? Тогда выслушай меня. Молча! Я ведь молчал…

Лешич собрался с мыслями и заговорил:

– Да! Я не скрывал и не скрываю своих чувств к Александре. Однако я чист перед тобой. А все потому, что Сашенька меня не любит. Ты заблуждаешься! У нее ко мне не любовь, а всего лишь чувство собственности. Я вещь, ей принадлежащая. Преданный друг, бескорыстный рыцарь. И вправду, кому охота такого терять? Сашенька, словно дитя, не хочет выпускать из рук ненужную игрушку. Но любит она, увы, тебя!

– Не крутись, как уж на сковородке! Я душу твою темную насквозь вижу! Ты отомстил мне, теперь, так понимаю, будешь мстить Сашеньке? Ведь ты совсем не просто так волочишься за Натальей Ивановной!

– Дмитрий, а с чего ты решил, что мы с Сашенькой любовники?

– Господи! Да наберись ты мужества! Хватит врать и юлить! Неужели тебе нравится, когда припирают к стенке? Ладно, изволь! Я знаю про квартиру на Резной, знаю, что вчера домовладелица пыталась отказать вам, но ты, представившись мной, ее выгнал.

– Господи, ах вот, оказывается, в чем дело! Знаешь, зачем Живолупова эта вчера приходила? Деньги с Сашеньки стрясти за свое молчание.

– Я тебе не верю! – помотал головой Диди.

– А Сашичу поверишь? На, прочти сам!

Лешич протянул князю ученическую тетрадку.

– Что это?

– Ее дневник! В отрочестве я очень любил его читать. А вчера вдруг заметил, что Сашич снова пописывает…

– Ты хуже, чем я предполагал!

– Сейчас ты ко мне подтянешься.

– Я не буду читать. Ни за что!

– Будешь! Сразу узнаешь ответы на все свои вопросы.

– Никогда!

– Читай, Диди, читай! Сашич такого накуролесила…

Дмитрий Данилович протрезвел сразу. Пока читал, вскакивал с места, несколько раз воскликнул: «Да она с ума сошла!», а однажды в сердцах: «Задушу своими руками!» На его лице промелькнула вся палитра чувств: радость, что Сашенька верна, возмущение ее маскарадами и расследованием, ненависть к Осетрову и Будницкому. Ближе к концу эмоции сменились задумчивостью. Дочитав, Дмитрий Данилович вновь начал с первой страницы, дошел до третьей – и здесь со словами: «Так и знал!» захлопнул тетрадь.

– Что скажешь? – поинтересовался Лешич.

– Ты понял, кто убийца? – неожиданно спросил князь.

– Нет? А ты?

– Первой же фразой себя выдал!

– И кто же?

Тарусов промолчал. Сегодняшний день научил его не спешить. Надо еще раз, а может, и не один, все хорошенько обдумать. Вместо ответа спросил сам:

– У тебя оружие есть?

– Скальпель!

– А у меня шпага от мундира. Маловато! Придется двери забаррикадировать.

– Какие двери?

– В квартиру!

– Зачем?

– Убийца знает, что проговорился. Потому и пытался Сашеньку убить! Зови-ка Женю и дворецкого! Шкапы будем двигать.

– Давай я в полицию сбегаю…

– А вдруг убийца на улице караулит?

Через полчаса титаническими усилиями четырех мужчин дубовые шкафы надежно закрыли оба входа в жилище.

И тут раздался звонок в дверь.

– Тсс! Тсс! – велел всем Дмитрий Данилович и на цыпочках двинулся в кабинет.

Звонок продолжал верещать.

– Эй, заснули, что ли? – из-за двери послышался голос Выговского. – Ильфат! Ильфат, черт тебя побери! Тарусовы дома?

– Неужели Антон и есть убийца? – в волнении спросил князя Лешич.

– Нет, конечно. Черт! Придется мебель растаскивать!

Антон Семенович уплетал в кабинете остатки ужина.

– Ух, Алексей Иванович, счастье, что Крутилин с вами на крылечке заговорился. Было бы всей части на орехи!

– За что? – поинтересовался Лешич.

– Как за что? У Осетрова в камере Дмитрий Данилович сидел. Ну а я по дружбе не заметил.

– Антон Семенович, расскажите-ка о ходе следствия! – попросил Дмитрий Данилович.

– Не могу! Крутилин строго-настрого запретил.

– Так вы поесть зашли? – поддернул его Тарусов.

Выговский покраснел:

– Нет, по делу, касающемуся лично вас, – Антон Семенович покосился на Прыжова.

– Лешич из тех друзей, что ближе всяких родственников. Говорите!

– Знаете, где служил Раздуваев-Сеньков?

– Третье отделение?

– Как вы догадались? – опешил Выговский.

– Мастеровых с визитками покамест не встречал – это раз. Предыдущий их информатор летом вышла замуж – это два. Простецкая логика подсказывает, что жандармы ищут нового. Наталья Ивановна, так понимаю, с негодованием отказалась, оставались Клаша и Сашенька.

– Увы, не только! Но давайте по порядку. Мне повезло: дворник в доме на Сенной, где проживал Сеньков, давно подозревал этого господина в преступном промысле. Судите сами – четыре раза в неделю покойный ходил на службу, но никогда в мундире или в партикулярном платье. То кучером приоденется, то гусаром, а то и дворником. А по средам целый день принимал дома, и очень странных гостей! Каждые полчаса в его квартиру являлась сначала барышня, потом замужняя дама, затем кухарка, следом горничная, после прачка, а в самом конце проститутка. Дворник решил: наводчицы, а сам Раздуваев-Сеньков – грабитель.

– Дворник ваш не лишен логики! – заметил Прыжов.

– Потому и разрешил мне осмотреться в квартире, когда в полшестого слуга покойного отправился в починку за сапогами. Вот результат, – Выговский вытащил из кармана смятый листок и связку писем. – Записка, где Раздуваев-Сеньков докладывает начальству про фиаско с Натальей Ивановной, но обещает исправиться. На примете у него ваша новая кухарка. Кстати, жаль, если уволите, очень вкусно готовит. Нельзя ли добавки? А если и кухарка откажет, просит разрешение использовать, так и написано, Дмитрий Данилович, «использовать», вашу дочь Татьяну. Отроковица де влюблена в него по уши, доказательством чему эти письма. Держите!

– Спасибо, Антон Семенович! Вовек не забуду, – князь с чувством пожал Антону Семеновичу руку.

– Непонятно только, зачем он за женой вашей увязался?

– По секрету скажу: и с кухаркой не получилось! Так что не беспокойтесь, приходите всегда, когда проголодаетесь.

– Спасибо, – рассмеявшись, поблагодарил Выговский.

– Антон Семенович, и все-таки о расследовании!

– Крутилин запретил, особенно вашему сиятельству. Помилосердствуйте, вылечу со службы!

– Ничего, мне скоро помощники понадобятся.

– Ну, если обещаете…

– Я знаю, кто убийца, – вдруг признался князь. – Потому мне важно знать, сколь далеко продвинулись вы. И числится ли он в подозреваемых.

– На кого вы думаете? – спросил Антон Семенович.

– Сначала вы!

– Неужели не доверяете?

– Как я могу? Вы только что для меня письма выкрали. Просто пока что сомневаюсь, уж больно на поверхности! Телепнева, кстати, допросили?

Выговский махнул рукой. Все равно князь обо всем узнает.

– Не удалось! Уехал незадолго до нас вместе со старинным приятелем. Оставили у дома пост.

– Дондрыкина не нашлась?

– Нет!

– Плохо! Что рассказал Прошка?

– У того крепкое инобытие![61] Весь день провел с падчерицей Осетрова и ее матерью.

– Тоже мне инобытие! – воскликнул Тарусов. – Влюбленная девица и ее мать. А Осетров что? Запирается?

– Он на вашу супругу не нападал. В то время уже в участке сидел! – напомнил Антон Семнович.

– Это и без вас ясно. В убийстве Сидора, случаем, не признался?

– Нет! Говорит, голову ему Телепнев подкинул.

– Да ну? Мне о том не упомянул. Что ж, все теплее и теплее… Сарай на Малой Невке осмотрели?

– Сарай как сарай, – пожал плечами Выговский. – Пустой. Принадлежит хозяину ломового двора Игнату Буваеву. Интересно другое! Буваев его купил… Не догадываетесь у кого?

– Вряд ли у барона Штиглица, Антон Семенович, – с раздражением пробормотал Дмитрий Данилович. – Вы театральные приемчики покамест оставьте в покое, вот станете моим помощником, тогда их и потренируем. Итак, у кого?

– У Телепнева. У того в 1858 году сгорел склад…

– Что? – подскочил Тарусов. – Я-то все мучаюсь, откуда фамилия Телепнев мне знакома. Точно!

Подставив табурет, князь стал рыться в бумагах на верхних полках книжного шкапа, занимавшего большую часть его кабинета. Выдернув из стопки нужную папку, Дмитрий Данилович быстро ее пролистнул.

– Вот! Занимался я этим делом, когда служил в Сенате. Страховое общество «Русь» против купца первой гильдии Телепнева. Истец подозревал ответчика в умышленном поджоге склада с товаром на триста тысяч рублей. Ба! Знакомые все лица! Павел Фокин, Осетров Калина Фомич, околоточный Челышков.

– Подозреваемые? – уточнил Выговский.

– Свидетелями проходили! В апелляции было отказано. На редкость сухая погода стояла, самовозгорания случались часто, – быстро пересказал суть решения Дмитрий Данилович. – Сарай обыскали?

– А что там искать? Говорю – пустой. Буваев раньше в нем мебель летом хранил, а в этом году, говорит, другой склад купил, поближе.

Летом горожане уезжали на дачи и, чтоб сэкономить, отказывались от квартир, которые по новой арендовали ближе к осени. Мебель же сдавали на хранение.

– Засаду у сарая выставили? – поинтересовался Тарусов.

Антон Семенович вновь смутился:

– Нет, без толку же. Про убийства уже весь город знает. Преступник туда не вернется.

– Зря, ох зря!

– Да понимаем мы, Дмитрий Данилович! Только территория там большая, двумя городовыми не обойтись. Резерв надо привлекать. А резерв занят, государь нынче в театр надумал.

Князь не нашелся от возмущения. Когда же успокоился, спросил:

– У Прибабкиной были?

– Вам бы в следователи, Дмитрий Данилович, – сказал Выговский.

– Сам знаю, но не взяли. Рожей не вышел! Что там нашли? Не тяните!

– Кровь на полу. Никаких следов, никаких свидетелей. Все пули совпали по калибру с той, которая Васютку Мордасова убила.

– Значит, баррикадировались мы не зря! – отметил Тарусов.

– Вы нападения опасаетесь? – забеспокоился Выговский – Если хотите, могу на ночь остаться. У меня оружие при себе!

– Оружие? Отлично! Тогда мы с вами прокатимся, – поднялся из кресла Дмитрий Данилович.

– Куда?

– Сперва к Телепневу, потом на Малую Невку. Голову Павла Фокина надо откопать.

– Я с вами! – вскочил Лешич.

– Э нет! Ты у нас верный рыцарь, вот и защищай этой шпагой прекрасную даму. Вперед, Антон Семенович, вперед!

Заспанная Авдотья побожилась, что Козьма Сысоевич как ушел, так и не было. Дондрыкина тоже не появлялась.

Дмитрий Данилович очень расстроился:

– Плохо! Чует мое сердце, будут еще жертвы. Скорей! Надо опередить этого нелюдя!

– Вы на нелюдя с лопатой собрались? На них вернее осиновый кол, – пошутил Выговский.

Князь и впрямь выглядел комично: в широких рукавицах (Ильфат сунул, чтобы Дмитрий Данилович заноз не насажал), с лопатой наперевес и фонарем в руках.

Изложенная по дороге версия разочаровала Антона Семеновича. Без единого доказательства, одни догадки и предположения.

Подъезжая к сараю, Выговский на всякий случай вытащил револьвер и взвел курок.

– Глядите! – толкнул его Дмитрий Данилович.

Из-за щелей пробивался свет.

– Мы тут сойдем, – как можно тише сказал вознице Выговский. – Не уезжай никуда. Я из сыскной. И тихо чтоб!

Они слезли.

– Может, возницу за подмогой отправить? А сами пока покараулим? – предложил Выговский, имевший опыт подобных вылазок.

Пытаться с одним стволом задержать безжалостного убийцу – может статься, что себе на погибель.

– Я думал, Дондрыкина мертва. Выходит, ошибался. Скорей туда!

Расстояние до сарая преодолели за несколько секунд.

– Рывком распахиваете дверь, я врываюсь, а дальше по обстоятельствам, – придумал план Антон Семенович. – Если станет стрелять, падайте на землю и молитесь.

– Черт! – Дмитрий Данилович осознал, как рискует Выговский. – Давайте лучше я!

– Стрелять-то умеете?

– Как-то пару раз, – соврал Диди.

– У вас семья, дети. Пусть лучше меня!

Стрелять не пришлось. В сарае все было кончено. На полу корчился раненный в ногу Челышков, рядом, с револьвером в руке, валялся Телепнев с разрубленной саблей головой…

Глава девятнадцатая

Судебный следователь Пискунов встал, прокашлялся, пригладил давно редевшие волосы, нацепил очки, снова прокашлялся и забубнил:

– Проведенное следствие пришло к следующим выводам: Телепнев Козьма Сысоевич, год рождения одна тысяча восемьсот первый, русский, вероисповедание – православный, происхождение из купцов, в ночь с 29 на 30 июня одна тысяча восемьсот шестьдесят девятого года убил Фокина Павла Константиновича. С большой долей вероятности можно утверждать, что причиной данного злодеяния послужила боязнь Телепнева, что вышеназванный Фокин располагает сведениями, полностью изобличавшими Козьму Сысоевича в поджоге его собственных складов, случившемся в одна тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году. Целью поджога являлось получение страховых выплат от общества «Русь».

В ночь с 08 на 09 июня одна тысяча восемьсот семидесятого года Телепнев совершил новое убийство. На сей раз Муравкина Сидора Петровича, из крестьян, вероисповедание православное, русский. С большой долей вероятности можно утверждать, что причиной второго злодеяния послужила боязнь, что вышеназванный Муравкин был свидетелем первого…

Пискунов прервался, налил себе воды, жадно выпил. Заметив, что репортеры строчат вслед за ним в блокнотики, терпеливо подождал, пока закончат.

Мероприятие, на которое и самого-то Пискунова пригласили в последний момент, было беспрецедентным: полиция созвала газетчиков, чтобы огласить результаты расследования вчерашних убийств. Из лиц официальных, кроме Пискунова, присутствовали: полицмейстер Третьего отделения[62] полковник Мозжухин, начальник сыскной полиции Крутилин, эксперт по анатомо-патологическим и анатомическим исследованиям Врачебного отделения Губернского правления Прыжов, участковый пристав Петербургской части ротмистр Лябзин, околоточный той же части Челышков.

Последний пришел на костылях и был встречен как герой. Начальство жало руку, фотографы пытались при помощи магния запечатлеть его мужественный профиль.

Кроме лиц официальных репортерами был сразу замечен князь Тарусов. Всех удивило, как по-приятельски он болтает с Крутилиным, которого вчера буквально растоптал на судебном заседании. Почти к самому началу в кабинет Лябзина, где проходила встреча, вошла княгиня Тарусова, что тоже стало сенсацией.

Ее здоровье еще утром вызывало опасения. Так, во всяком случае, сказал репортерам доктор Прыжов. Но, видимо, к вечеру состояние княгини улучшилось, и под присмотром того же доктора она прибыла в полицейскую часть Петербургской стороны.

С Диди они не виделись со вчерашнего вечера, с того момента, как Сашенька заснула. Всю ночь и весь сегодняшний день Дмитрий Данилович провел с Крутилиным. Вместе допрашивали свидетелей, вместе давали задания агентам, вместе анализировали добытую ими информацию. Вместе же отправились к Треплову. После долгих обдумываний обер-полицмейстер утвердил план, предложенный Крутилиным и Тарусовым, и даже обещался приехать на встречу с газетчиками, но в последний момент передумал и прислал Мозжухина.

– Федя приболел. Мне поручил присутствовать, – объяснил свое появление полковник.

Федей за глаза называли Треплова подчиненные.

– Ну-ну, – шепнул князю Иван Дмитриевич. – Похоже, испугался. Значит, в правоте нашей не уверен.

О состоянии Сашеньки Тарусову сообщали через посыльного, которого каждые два часа Крутилин отправлял извозчиком на Сергеевскую. Здоровье княгини улучшалось с каждым часом, в полдень она поела бульону, в два часа захотела оладушек со сметаной, в шесть написала, что ждет мужа с нетерпением, чтобы погулять. В ответ Дмитрий Данилович пригласил их с Прыжовым приехать в Петербургскую часть. Сашенька, как никто другой, достойна была увидеть финал!

Дмитрий Данилович бросился к ней, обнял:

– Осторожней… – прошептала Александра Ильинична.

– Я так люблю тебя, – в ответ еле слышно признался князь.

– Ну здравствуй, проказница! – прозвучал голос Ивана Дмитриевича.

– Ой, Крутилин! – вырвалось у Сашеньки.

– Не бойся, – прошептал Диди. – Иван Дмитриевич все знает.

– Все-все? – уточнила супруга.

– Даже дневник читал.

– Ой, мамочки! – Княгиня на миг зажмурилась, а потом развернулась к Крутилину с обворожительной улыбкой: – Здравствуйте, Иван Дмитриевич!

– Как ваше самочувствие?

– Отлично! Скажите честно, вы сердитесь?

– Уже нет. Кабы не вы… Впрочем, сами услышите!

Чем сильно княгиню заинтриговал.

Пискунов продолжил:

– После всплытия обезглавленного тела Телепнев с целью отвести от себя подозрение в злодеянии подкинул голову убитого Сидора Муравкина его брату Антипу.

Сашенька чуть не подскочила. Да что ж такое? Пономарь этот чушь несет, а Диди с Крутилиным сидят и улыбаются. Инфекционное слабоумие подхватили?

Возмущение княгини разделили репортеры. Сразу загалдели, а самый наглый, из «Вестника», прокричал вопрос:

– Разве не Осетров подкинул голову?

Пискунов был готов к каверзе. Схватив другой листок, все так же без выражения зачел:

– Следствие не нашло доказательств версии, что голова Сидора Муравкина была подкинута купцом Осетровым Калиной Фомичом, одна тысяча восемьсот тридцатого года рождения, русским, православным.

– Да как же? Ведь жена его свидетельствовала! – спросили с места.

– С большой степенью вероятности можно утверждать, что супруга Осетрова Аграфена Минична, в девичестве Саморокова, фамилия по первому браку Полуянова, оговорила мужа из ревности.

«С большой степенью вероятности…» был любимейший оборот Пискунова.

Судебный следователь снова испил воды и вернулся к первой из бумаг. Поручить Пискунову доклад было идеей Треплова, который при неблагоприятном исходе надеялся переложить ответственность на ненавистное Министерство юстиции.

– Два дня назад, то есть двадцать восьмого июля одна тысяча восемьсот семидесятого года, Дондрыкина Матрена Ипатьевна, одна тысяча восемьсот тридцать седьмого года рождения, русская, православная, из купцов, у которой Телепнев Козьма Сысоевич последний год служил старшим приказчиком…

Тут Пискунов отвлекся от бумаги и заговорил от себя:

– Кстати, сыскная полиция придерживается иной, нежели я, версии. И считает, что Фокин был убит Телепневым с целью занять эту должность. Однако мне она кажется смехотворной.

Оглядев победоносно Ивана Дмитриевича, Пискунов вернулся к чтению акта:

– Так вот, двадцать восьмого июля одна тысяча восемьсот семидесятого года вышеназванная Дондрыкина путем умозаключений пришла к выводу, что убийцей ее жениха, не раз здесь упомянутого Фокина, является Телепнев. С большой степенью вероятности можно утверждать, что между Телепневым и Дондрыкиной завязалась борьба, в ходе которой последняя была застрелена из принадлежащего ей огнестрельного оружия. После чего Телепнев решил расправиться с княгиней Тарусовой Александрой Ильничной, с которой, по его мнению, Дондрыкина поделилась подозрениями…

Сашенька подумала, что, не участвуй она в расследовании, ничего из канцелярщины этой бы не поняла.

– …для чего Телепнев прошлой ночью проник через черный ход в дом Тарусовых. Однако на его пути встал Василий Мордасов, там ночевавший. Убив его, Козьма Сысоевич был вынужден ретироваться, но от мысли расправиться с княгиней Тарусовой не избавился и следующим днем попытался ее осуществить, проникнув вслед за Тарусовой Александрой Ильиничной, одна тысяча восемьсот тридцать пятого года рождения, русской, православной, в девичестве Стрельцовой, дворянкой по мужу, в дом мещанки Прибабкиной, улица Введенская. Ударив вышеназванную Тарусову по голове поленом, Телепнев вынужден был также расправиться со случайными свидетелями его злодеяния. Неким Глебом…. неразборчиво как записал, не важно, и титулярным советником Раздуваевым-Сеньковым. Потом, наняв для перевозки тел подводу у Акинфа… да что ж такое, опять неразборчиво. В общем, его тоже убил! Собственно, все. Ах нет! – Пискунов перевернул листок. – Еще вот на другой стороне. Вчера вечером околоточный Челышков из окна собственного дома заметил разыскиваемого полицией Телепнева и тайно проследил за ним до склада на Малой Невке, некогда Телепневу принадлежавшего. Дальше заслушаем Челышкова. Так, Иван Дмитриевич?

– Да, репортерам будет интересно узнать из первых уст.

Челышков попробовал подняться.

– Сиди, сиди, Климент Сильвестрович! – замахал руками Лябзин.

– Не привык! – Челышков хоть и с трудом, но встал, опираясь на костыли. – Вбежал я вслед за Телепневым в сарай. Так и так, мол, сдавайся, Козьма Сысоевич. А он револьвер на меня наставил. Э, думаю, нет, еще не время мне в могилу, я даже ни разу женат не был!

Репортеры дружно рассмеялись.

– Разговор завожу: «Старый ты человек, Козьма! Зачем перед смертью души губишь?» Знал я, что даже извергам хочется иногда похвастаться. Потому Телепнев мне все и рассказал. И как Пашку убивал, и как Сидора, и про Матрену, и за княгиню! А я знай по вершку сближаюсь. Сократил максимально дистанцию, саблю выхватил! Я ею, саблей то есть, с отрочества упражняюсь, лозу рублю да кавуны, так что… Телепнев, правда, выстрелить успел. Но ничего, до свадьбы заживет!

– Похлопаем герою! – вскочил Лябзин.

Все встали. На лице Челышкова выступили слезы. Когда аплодисменты смолкли, слово взял Крутилин:

– Хочу также выразить благодарность княгине Тарусовой! Оно сделала больше всех для изобличения преступника. Пожелаем Александре Ильиничне скорейшего выздоровления. Спасибо!

Опять аплодисменты. Репортеры, правда, переглянулись меж собой. О чем это Иван Дмитриевич?

– Можно вопрос? – опять нагло-настырный из «Вестника».

– Валяй! – позволил не жаловавший прессу Крутилин.

– Зачем Телепнев отправился ночью в сарай?

– Головы жертвам отрубить. Сморчкову, Раздуваеву-Сенькову и т. д.

– Зачем?

– Затем, чтобы сделать невозможным их опознание, разумеется. Еще вопросы?

Но репортеры уже опаздывали в редакции. Утренний номер вот-вот подпишут в печать.

– Значит, встреча закончена, – сказал после паузы Крутилин.

– А можно вопрос господину Осетрову? – опять настырный.

Сашенька встрепенулась. Как? И он здесь? Оказывается, да! В самом заднем ряду. По бокам двое городовых. Вероятно, в зал его ввели последним, потому и не заметила.

– Только один!

– Калина Фомич! Почему вчера вы убежали из зала суда?

Осетров за прошедшие сутки изменился. Спесь исчезла, глаза потухшие, даже похудел малость.

– Дела были.

– Встреча закончена. А полицейских прошу задержаться! – Крутилин, подумав, добавил: – И вас, княгиня.

Прыжова толкнули в бок. Повернув голову, он увидел настырного репортера из «Вестника»:

– Плачу сто рублей, если расскажете, о чем пойдет речь.

– С чего интерес такой?

– Чуйка мне подсказывает: полиция что-то не договаривает!

– А чуйка не подсказывает тебе, что излишнее знание умножает скорбь?

– Что? Что? – репортер привстал.

Прыжов – тоже:

– Много будешь знать, попадешь ко мне на стол. Прозекторский!

Репортер, пятясь задом, покинул зал.

Крутилин пожал руку Пискунову, а когда тот вышел, обратился к Осетрову:

– Ну а теперь, Калина Фомич, примемся за вас!

Купец со вздохом поднялся.

Тут следует поведать о разговоре, случившемся в четыре часа пополудни.

Осетрова привезли на Большую Морскую и завели в кабинет Крутилина. Однако вместо Ивана Дмитриевича в его кресле восседал князь Тарусов.

– Присаживайтесь, – пригласил Дмитрий Данилович. – У меня две новости. Начну с хорошей: ваша жена призналась, что оговорила вас.

– Ловкий вы человек, князь!

– Не я. Вашу жену усовестил поп на исповеди. Мол, не должно жене супротив мужа идти.

– Дорого обошлось?

– Бесплатно. Повторяю: я ни при чем. Сам голову ломал, пока ваша падчерица не объяснила. С ней, кстати, связана новость номер два. Плохая! Стеша видела, как вы, Калина Фомич, отрубленную голову Степана вытаскивали из шкапа.

– Врет, не видала! Не было ее в гостиной. Я же вам вчера как на духу… Только я и Аграфена!

– Комната Стефании примыкает к гостиной, – объяснил Тарусов. – Агенты Крутилина съездили к вам домой и удостоверились, что слышимость между двумя помещениями превосходная, а если встать на табурет, то через щель можно наблюдать, что происходит в гостиной.

– Вот сучка! Я ее, как родную, растил, денег не жалел… И что теперь?

– Придется все-таки вспомнить, кто в то утро к вам заходил.

– А я вчера как раз и вспомнил. Телепнев!

– Телепнев? – разыграл удивление князь.

– А вы что, не слышали? Даже в съезжем доме знают, что Телепнев убийца. Вот бы не подумал! Говорят, уже задержали Сысоича.

– Убили, а не задержали. И вас убьют, если ваньку валять не перестанете.

– Я что-то не пойму, Дмитрий Данилович. Вы защитник мне или следователь? Почему в словах моих сомневаетесь? И с чего вдруг в кабинете Крутилина расселись?

– Мою жену вчера пытались убить, – снизошел до объяснений Тарусов. – Я помогаю полиции изобличить преступника. А заодно пытаюсь вас от каторги избавить. Убеждаю полицию, что не в их интересах отдавать вас под суд.

– И как? Получается?

– Пока нет. Но обязательно получится, если, конечно, согласитесь на ряд условий.

– Каких это?

– Первое: наше с вами соглашение остается в силе. Если с вас снимут обвинения, платите шесть тысяч.

– Ух и жадный вы народ, адвокатишки!

– Стало быть, принято. Второе: Антип Муравкин желает засудить вас за поругание жены. Я, как ваш адвокат, предлагаю уладить с ним во внесудебном порядке.

– Сколько?

– Пять тысяч.

– Итого – одиннадцать! Или что-то еще?

– Третье: вы должны извиниться перед моей супругой. Вы знаете ее под именем Марии Никитичны Законник. За недвусмысленные предложения извиниться, за удар по лицу…

– Ваше сиятельство! Бес попутал! Я же не знал… Так и быть, еще тыщонку накину.

– Не надо! Достаточно извинений. И четвертое: ваша падчерица просит благословления на брак с вашим старшим приказчиком, Прохором.

– Вот дура-то, прости господи. Нашла за кого… Ни за что!

– Вовсе не дура, очень даже умная девица! Отлично понимая степень имущественного неравенства, она просит вас взять ее жениха в компаньоны. Пятьдесят на пятьдесят.

Осетров сделал неприличный жест:

– Нате, выкусите-ка!

– Калина Фомич, пораскиньте мозгами: даже если Иван Дмитриевич сожжет показания вашей падчерицы и отпустит вас на четыре стороны, никто не сможет помешать Стефании пойти завтра в газету и все рассказать.

– Никто не сможет?! Еще как сможет! Убью обоих – и ее, и Прохора! Ишь, чего удумали…

– В этом случае каторгу вам присудят бессрочную, и потеряете вы не пятьдесят процентов, а все сто! Лишат вас прав состояния.

Осетров заметался по кабинету, будто затравленный зверь. Слышно было, как скрипят суставы в сжатых кулаках:

– Ну хорошо… Согласен!

– Следствие желает узнать, кто все-таки подкинул вам голову. Не бойтесь, Калина Фомич…

– Русским языком вам повторяю – Телепнев!

Князь помолчал, подумал – и отложил этот вопрос до вечера.

– И последнее. Иван Дмитриевич желает узнать про контрабанду.

– Про какую контрабанду?

– Которой вас шантажировал Сидор.

– Не знаю я ничего! – закричал Осетров.

Князь словно не слушал:

– Прошка, зять ваш будущий, передал следствию ваши учетные книги. Все!

– Читайте на здоровье. Подати плачу исправно!

– Я повторю: все книги. В их числе и ту, что ведете лично вы и храните под замком в особой кладовой.

У Осетрова подкосились ноги. Чуть не упал от неожиданности.

– Так что о контрабанде прошу поподробнее.

Калина Фомич вытер испарину со лба и помотал головой:

– Значит, вы все знаете?

– Знаю! Доказательства нужны.

Глава двадцатая

– Ну-с, слушаем! – сказал Крутилин.

Калина Фомич вздрогнул, начал нерешительно:

– Началось с того, что Сидор Антипа в Петербург перетащил. Стал просить взять его на службу. А куда? Я в тот момент расходы сокращал. Раньше то в одиночку ричардсовскими тканями торговал, а тут откуда ни возьмись – Дондрыкина! Самое обидное, сам же я с Ричардсом ее и свел. Он хоть и в летах, а по бабской части ходок! Вот Матрена, стервь, из его постели ко мне в карман и задумала залезть. Захотел я ее проучить, разорить дотла, чтобы навсегда о моих тканях забыла. Тут умные люди и свели меня с Игнатом Спиридонычем.

– «Игнат Буваев, ломовые перевозки любой сложности», – процитировал Крутилин поднадоевшую всем читателям «Ведомостей» рекламу.

– Именно так, любой, – подтвердил Калина Фомич. – Игнат Спиридоныч – сурьезнейший человек.

Околоточный Челышков зашелся вдруг грудным кашлем, да так, что Осетров вынужденно замолчал. Не перекрикивать же!

– Принесите околоточному воды! – скомандовал городовым, по-прежнему стоявшим за спиной Осетрова, Иван Дмитриевич.

Когда кашель Климента Сильвестровича успокоился, задал следующий вопрос:

– Ну и чем Буваев так сурьезен?

– Говорят, на каторге сидел, – доверительно поделился Калина Фомич. – Еще говорят, человека ему убить – раз плюнуть.

– А поконкретней? Зачем вас умные люди свели? Ну?

Осетров нехотя признался:

– Игнат Спиридонович товар мимо таможни возит…

Версия о контрабанде возникла после подробной беседы с Антипом Муравкиным. Тот пересказал сыщикам все, что в свое время сообщил Сидору, но вот своими выводами старший брат с ним не поделился. Берег, видно, младшего!

– Как так – мимо таможни? – не понял полицмейстер Мозжухин.

– Очень просто, ваше высокоблагородие, – шмыгнул носом Осетров. – По правилам, с кораблей импортный товар в Кронштадте перегружают на лодки, оттуда те плывут на таможенные пакгаузы, где купцы платят пошлины и забирают свой товар.

– Без вас знаю!

– А пошлины, ваше высокоблагородие, платить никто не хочет! Если лодка вдруг заблудится и в пакгауз не приплывет, можно сэкономить, – объяснил Осетров высоко сидевшему и потому оторванному от жизни Мозжухину. – Но, чтоб лодку никто не искал, свои люди нужны на таможне. А у Игната Спиридоныча там свояк служит. Вот они сообща и придумали, как купцам пособить. У Буваева не только телеги, но и лодки имеются. Ночью товар по реке завозят на известный вам склад, а утречком развозят по довольным владельцам.

– А при чем тут Сидор Муравкин? Он ведь не извозчиком, приказчиком у вас служил? – спросил заинтригованный Мозжухин

– Вот при чем: пока я с Игнатом Спиридонычем свои переговоры вел, Сидор затеял свои. Брата ему надо было пристроить, смекаете? Вот и пристроил, на мою голову. Антип то ночью гребцом работал, то днем возницей. Товар мне несколько раз привозил, мы к тому времени с Игнатом как раз по рукам ударили. А по воскресеньям братья Муравкины вместе обедали, водку жрали, калякали о том о сем… Видать, Антип про работу свою рассказал с подробностями, а у Сидора в голове все связалось, он ведь дураком-то не был. Совсем наоборот! Вдобавок хитер был и осторожен. Кабы не болтал лишнего, когда выпьет, далеко б пошел… Шантажировал он меня искусно! В первых числах ноября получил я письмо: так, мол, и так, если в тюрьму не торопишься, отошли, будь любезен, в Барнаул, улица Рождественская, дом Лопарева, Храмихину Сазону Валерьяновичу, пятьдесят рублей. А в конце приписка: «Ежели сообщишь кому или денег пожадничаешь, пеняй на себя!»

– И как поступили? – поинтересовался Крутилин.

– Сначала Игнату Спиридонычу хотел пожалиться: пущай, мол, разбирается. А потом на карту глянул: батюшки-светы, Барнаул тот – самый что ни есть конец географии! Чем людей туда посылать, Буваеву дешевле меня прирезать.

– И заплатили?

– Да! Через месяц снова письмо: «Очень издержался. Пришлите опять. Храмихин». На Пасху сто рублей затребовал, в остальные месяцы удовлетворялся полтишком.

– А когда догадались, что за Храмихиным Сидор проступает?

– На крестинах. Будто просветление снизошло! Антип телеграммой из Барнаула похвастался, от дяди. Вот я два с двумя и сложил.

– И следующим утром шантажиста уволили?

– А что, целовать его прикажете? Аль в компаньоны пригласить?

– Не боялись, что в полицию побежит?

Калина Фомич замялся, попробовал выкрутиться:

– С похмелья был. Злой как черт! Море мне было по колено!

– А может, заранее знали, что сгинет Сидор?

– Что вы? Откуда? Я про Телепнева и не догадывался.

– А может, вам подсказал кто-то уволить Сидора? – не снижал напор Крутилин.

– Иван Дмитриевич, я же на допросе поклялся вам, – поспешил разуверить Осетров. – Уволил по собственной дурости, из-за которой, собственно, здесь и нахожусь…

Крутилин взглянул на Тарусова. Что делать? Осетров снова только половину правды рассказал, вторую же по-прежнему огласить боится. Видать, убийца – зверь пострашнее Игната Спиридоновича!

Дмитрий Данилович поднялся со стула:

– Калина Фомич! Мы ведь с вами существа мыслящие. Не так ли?

Осетров робко кивнул, понимая, что вот сейчас-то душу и вывернут.

– Посмотрите, какой интересный факт вскрыл один из агентов Ивана Дмитриевича, – Дмитрий Данилович достал из портфеля кипу листочков. – Вот квитанции на отправленные вами денежные пакеты. Вы, Калина Фомич, ежемесячно посылали Храмихину по пятьдесят рублей, а на Пасху сто.

– Я так и сказал.

– А вот обратные квитанции, от Храмихина Муравкину. Каждый месяц по восемьдесят, а в пасхальном апреле сто шестьдесят. Что из этого следует?

– Не знаю, – искренне признался Осетров.

– А следует вот что: Сидор Муравкин шантажировал не только вас, кого-то еще. А если точнее, то убийцу Пашки Фо, – уверенно сказал князь.

Полицмейстер Мозжухин постучал по графину с водой карандашиком: что за ерунда? Почему здесь Тарусов? Присяжные поверенные не допускаются на предварительное следствие!

– Князь, а что, собственно, вы здесь делаете? – строго спросил полковник.

– Князь Тарусов изложил мне сегодня свои соображения, которые, в общем-то, и помогли раскрыть дело, – вступился Крутилин. – Обер-полицмейстер не возражал против его участия.

– Сядьте, князь! А вы, Крутилин, встаньте и ответьте мне: удалось ли выяснить, кто, кроме Осетрова, отправлял деньги в Барнаул? Полагаю, Телепнев? – предположил Мозжухин.

– Увы, ваше высокоблагородие. Глеб Егоров! Мальчонка, которого убили.

– Жаль, не допросишь, – вздохнул полковник и вдруг воскликнул: – Эврика! Храмихина надо допросить! Запрос в Барнаул послали?

– Послали, – так же грустно, как Мозжухин, вздохнул в ответ Иван Дмитриевич. – Ужо и ответ пришел. Храмихин действительно дядя Муравкиных. Пятый год находится в услужении у инженера Клинцевича. Однако с месяц назад последнего перевели в военное поселение Хабаровку. Туда телеграф пока только прокладывают, ответа же на письменный запрос придется ждать месяца два. И запросто может статься, что Храмихин толком ничего и не знает. Упремся мы в этого Глеба Егорова! Мальчонка, видать, часто исполнял поручения нашего убийцы. Посылал денежные пакеты, следил за княгиней Тарусовой…

Теперь Сашенька вслушивалась в каждое слово, ловила каждую интонацию. Дело, которому она посвятила последнюю неделю, из-за которого чуть не погибла, приближалось к завершению. Еще немного – и убийца будет назван!

– Соседей Телепнева допросили? Мещанку эту Прибабкину? Я уверен, что Егоров отсылал деньги по поручению Телепнева. Надо искать этому доказательства, Иван Дмитриевич, – посоветовал сыщику полицмейстер Мозжухин.

– Ищем. Но пока безрезультатно… Если не возражаете, господин полковник, я закончу допрос. Итак, Осетров, вы выяснили, кто шантажист, на крестинах. Но ведь Телепнева на крестинах не было? Если версия Пискунова верна и убийца – Телепнев, возникает вопрос: как он вычислил шантажиста?

– А я откуда знаю? – удивился вопросу Калина Фомич.

– Телепневу про дядюшку из Барнаула рассказал кто-то из гостей, – опять вмешался в допрос Мозжухин. – Их допросили?

– Пока что нет, – признался Иван Дмитриевич.

– Но хоть список-то у вас имеется? Ах, и списка нет! – воскликнул полковник. – Осетров, ну-ка припомните всех, кто присутствовал!

– Да я и половину их не знаю. Ломовики разные, грузчики…

– Позвольте помочь! – Челышков попытался подняться.

– Сиди, сиди! Тебе, герой, ногу надо щадить, – запротестовал Мозжухин.

– Я-то их всех знаю, господин полковник, всех помню! – похвастался околоточный. – Итак: Муравкин Антип, Муравкина Мария…

– Лучше бы письменно, Климент Сильвестрович, – оборвал его Крутилин. – Садись к нам за стол, вот тебе перо, бумага, чернильница. Пиши! А мы пока с Калиной Фомичем закончим. Скажите, Осетров, а может, это вы Телепневу про барнаульского дядюшку рассказали? А?

– Что вы, Иван Дмитриевич, я Телепнева лет пять не видал!

– Да неужто? – обрадовался Иван Дмитриевич. – А кто вчерась клялся, что это Телепнев ему голову подкинул?

– Ничего не понимаю! – опять встрял Мозжухин. – Так была голова в шкапу или нет?

– Нет! Не было! Я себя оговорил! – закричал Калина Фомич.

– А заодно и Телепнева. Пора правду говорить, Калина Фомич! Итак: кто к тебе перед обыском заходил? – Крутилин незаметно для себя стал Осетрову тыкать.

– Не помню… Ей-богу, не помню! Никто!

– Как никто? Ты ж про обыск заранее знал. Значит, кто-то предупредил. Кто?

Осетров побледнел.

– Ну же! Фамилия! – поторопил его Крутилин.

Калина Фомич открыл рот, словно додумался до страшной тайны. Потом поднял глаза на Крутилина и вымолвил:

– Неужели? А ведь и правда… Челышков!

– Ты что-то путаешь, Калина! – спокойно, не отрываясь от бумаг, произнес Климент Сильвестрович.

– Ничего я не путаю! Ты заходил, а потом вдруг закашлялся…

– Я часто кашляю. Легкие на Кавказе застудил!

– Я за водой побежал!..

– То в другой раз было!

– Нет, тогда! Когда про обыск зашел шепнуть.

Дмитрий Данилович повернулся к жене и сказал на ухо:

– Эх, жаль, что Стешка поспать любит. Не видела она посетителя!

– Климент Сильвестрович, я жду объяснений, – строго сказал Крутилин.

– Да кого вы слушаете, Иван Дмитриевич? – разозлился Челышков. – Калина разум от страха потерял! Вчера руки лизал, умолял спасти. Сегодня вон всех собак на меня вешает!

– Саблю отстегните, – неожиданно приказал Крутилин. – Уж больно ловко вы ею орудуете…

– Да вы чего? Взаправду подозреваете? Он ведь, – Челышков пальцем указал на Осетрова, – врет! Весь вечер врет!

– Саблю!

Челышков нехотя повиновался и отдал оружие городовым, которые встали за спиной околоточного.

– А вы, Калина Фомич, – продолжил начальник сыскной полиции, перейдя с Осетровым снова на «вы», – постарайтесь припомнить, не заметили ли тем утром чего-то необычного? Например, этого…

Крутилин вытащил из-под стола навсегда запомнившуюся Сашеньке шляпную коробку, которую она видела перед тем страшным ударом по голове. Глебка хранил в ней нехитрые свои сокровища. Иван Дмитриевич снял верхнюю крышку. Коробка внутри была запачкана землей и бурыми пятнами!

– Точно, видел! Глебка в то утро с ней на улице стоял! – воскликнул Осетров. – Я еще удивился, откуда у него коробка.

Дмитрий Данилович довольно потер руки. Долго они с Крутилиным мучились над вопросом, как Челышков пронес в дом Осетрова отрубленную голову. Не под шинелью же! А потом Крутилин вспомнил странную коробку.

– Итак, вы пошли за водой, Калина Фомич, – сказал тоже повеселевший Иван Дмитриевич, – окно из-за жары было раскрыто….

– Да-да, верно. Я теперь уверен: это Челышков! Он же, мерзавец, и с Бугаевым меня свел! И Сидора велел уволить. Мол, не беспокойся, Игнат сам с ним разберется.

– То есть вы все-таки рассказали Челышкову, что вас шантажировал Сидор?

– Да, на следующий же день после крестин. Вцепился он в меня, как клещ…

– Кого вы слушаете, господин Крутилин? – скривился околоточный. Сашенька поразилась его самообладанию. – Этот навозный кусок готов сейчас родную мать оболгать!

Осетрова же прорвало:

– И в тюрьму к Антипу Климент велел сходить. Скажи, мол, пусть не запирается, мол, позаботимся и о сыне, и о жене.

– А Марусю? Марусю кто тебе велел насиловать? Тоже я? – зло спросил Челышков.

Осетров не слушал:

– А вчера на Телепнева приказал валить! Мол, скажи, что это Козьма голову подкинул.

– Дурак ты, Калина. Ох и дурак! – покачал головой околоточный.

– Садитесь, Осетров, с вами все ясно, – разрешил Крутилин. – Челышков, так понимаю, признаваться ты не намерен?

– Иван Дмитриевич! Вы что, умом тронулись? – забыл о субординации Челышков. – Верите лжецу, уличенному в контрабанде и лжесвидетельстве?

– Верю, потому что уверен: ты убил семь человек.

– Ошибаетесь, не семь. Сто двадцать шесть! И все враги Отечества. Французики, англикашки, горцы разные…

– Не у горцев ли научился головы жертвам отрубать? Они их имамам своим в доказательство привозят. Мол, покончили мы с очередным врагом!

– Спасибо, что про доказательства напомнили, Крутилин, – язвительно поблагодарил сыщика Мозжухин. – Кстати, о них: вы выдвинули архисерьезные обвинения. Но, кроме утверждений весьма ненадежного э-э-э… свидетеля, фактов никаких не представили.

Крутилин покачал головой. Задуманный им с Тарусовым спектакль призван был обмануть прессу и убаюкать преступника в надежде, что, когда карты будут сброшены на стол, он от неожиданности сознается или проговорится. Но Челышков в расставленную ловушку не попался.

Что делать? Улики только косвенные! Ответ из Хабаровки ждать и ждать…

– Мы опросили городовых Петербургской части. Выяснилось, что именно Челышков устроил Глеба Егорова в трактир «Дедушка», помог ему снять жилье…

Климент Сильвестрович рассмеялся:

– Ну и что? Да, я принимал участие в судьбе несчастного сироты. Хотел вырвать его из криминального мира. Но, видать, мир тот слишком заманчив!

– Ваше высокоблагородие! – заскрипел зубами Крутилин. Вот ведь изверг! – Мои люди роют землю, рано или поздно…

Мозжухин его оборвал:

– Пусть лучше Буваевым займутся. Какая дерзость – пошлины не платить!

– Ваше высокоблагородие…

– Я не закончил! Вы удивились, Крутилин, когда вместо обер-полицмейстера сюда прибыл я. Что ж, дам тому объяснение. Треплов после аудиенции с вами пребывал в смятении и смущении. Предложенная вами версия показалась ему невероятной, невозможной! Потому он поручил мне поприсутствовать, составить свое мнение и доложить. Итак, господа. – Вспомнив про Сашеньку, Мозжухин добавил: – И дамы. Обвинения в адрес околоточного Челышкова – клевета! А вот версия с Телепневым логична и убедительна. Дело закрыто!

– Саблю верните, – поманил городовых Челышков.

И тут случилось чудо.

Дверь в кабинет Лябзина распахнулась, в проеме появился Выговский:

– Нашел, Иван Дмитриевич! И лошадь, и «эгоистку»!

Но вслед за ним в кабинет вошла вовсе не кобыла, а щуплый цыган:

– Иван Дмитриевич! Такой час, а вы на службе!

– Здорово, Еремей! – широко улыбнулся Крутилин. – Опять краденым торгуешь?

– Что вы? Честно приобретенным! Продавец мамой клялся, что продулся в карты, потому столь дешево.

– А ну-ка осмотрись! Не здесь ли картежник?

– Так рядом с вами сидит!

– Саблю забрать! – крикнул Крутилин городовым – и очень вовремя. Еще секунда, и Челышков выдернул бы ее из ножен.

– Ну вот и все. Пора каяться, Климент! – выдохнул начальник сыскной полиции. – Пора начистоту!

– Чего каяться? У вас в акте все правильно написано. Фамилию только поменяйте: Телепнев на Челышков.

– И все же уточним детали… – Иван Дмитриевич сел. – Мотив убийства Павла Фокина?

Околоточный усмехнулся:

– Обычный – любовь. Любил я Мотю больше отца с матерью! – Климент Сильвестрович прикрыл глаза руками, всхлипнул пару раз, потом вытер лицо обшлагом, достал папироску, чиркнул спичкой, затянулся крепко и начал исповедь: – Лет семь назад сняла Матрена у Живолуповой квартиру, чтоб клиентов там принимать. Безо всякого желтого билета, разумеется. Государству платить никто не хочет, не только Осетров. А я по службе безобразие такое обязан пресекать. Или за мзду глаза прикрыть. Мотя мне очень понравилась, посему деньгами не брал, исключительно лаской. И такую страсть она во мне возжигала – ни одна барышня сравниться не могла. Вот мыслишка и закралась: не жениться ли? Что падшая она, не смущало, скорей наоборот. Ежели такой прожженной бабе Господь вдруг мужа пошлет, изменять ему она не станет. Ужо нагулялась! Вот и начал обхаживать. И мыслишку покончить с развратом, жизнь круто поменять, в ней заронил. Да только Пашка проклятущий дорожку перебежал. Где они только познакомились?

– А я Пашку за Ричардсом посылал, когда тот у Матрены ночевал, – объяснил Осетров.

– Получил я от ворот поворот. Ночами не спал, думал, как же заполучить Мотю. И придумал. Подкараулил Пашку на вокзале, когда он в деревню ехал, сказал, что с документами у него непорядок, предложил в участок прокатиться. Завел в сарай, оглушил топориком и отрубил башку, чтоб опознать не смогли, ежели всплыть приспичит. Когда же Мотя обеспокоилась, почему Пашка ее обратно не едет, письмишко состряпал, якобы от его имени.

– Сам писал? – Крутилин помахал листком, который Сашенька видела у Дондрыкиной.

– Я ж не дурак – человечка нанял. У Гостинки, в трактире, где спившиеся стряпчие собираются. Те за стакан хошь чего напишут. Стал опять к Матрене наведываться, умасливать. Мол, за предыдущий отказ не в обиде, а человек я в отличие от Пашки основательный, в сторону не вильну. Только Мотя опять отказала. Заявила, что мужа ищет, способного с торговлей помочь. Думаю, ладно, погоди! Через год-другой сама приползешь, никуда не денешься. Никто у тебя не появится, за этим я прослежу. А в торговле уж как-нибудь разберусь.

– А зачем тогда Осетрова с Буваевым свели? – спросил Дмитрий Данилович. – Такую свинью любимой подсунули! Дондрыкина-то ведь пошлины платила.

– Злой был! Мотя как раз объявила, что за Пашку выходит. Потом, конечно, клял себя, да поздно было. А когда Сидор всплыл, решил я голову Калине подкинуть. Конкурента в Сибирь спровадить – разве не помощь?

– Не перескакивай! – приказал Крутилин. – Объясни-ка фокус: как связанный Сидор из трактира исчез?

– Правильно вы сказали: на крестинах я вычислил шантажиста. Сидор как раз на кухню отлучился за водкой, а Антип телеграммой от дяди стал хвастать. Про шантаж, получается, не знал. Осетров чуть в обморок не упал… Понял я, что не одного меня щиплют! Эх, жаль, в голову не пришло, что деньги обратно из Барнаула возвертаются. Глебку бы у почтамта в караул поставил или подкупил бы кого-нибудь. Ну а дальше вы знаете. Сидор с Калиной поскандалил, потом на Марусю полез. В общем, скрутил я гадину, вывел во двор. Руки ох и чесались, не пойму, как сдержался. А Сидор с ухмылочкой: «Знаешь, где ты у меня? Вот где!» – и кулак к моему носу поднес. Отвел я его в съезжий дом, запер в холодной. Нельзя было тогда убивать, все видели, как я его вывел.

На следующее утро сперва к Калине пошел. Тот похмельем маялся. Сам про шантаж рассказал. Спросил, что делать. Я велел уволить, а что в полицию может пойти, не пугаться. «Я и есть полиция» – так и сказал. Потом в съезжий дом направился, выпустил Сидора. Он, гнида, извиняться полез. Мол, в голову не бери, если лишнего наговорил, завсегда так после стакана. Я ему: «Брысь!», а сам следом за ним. Через час выскочил он от Осетрова, расстроенный, злой, и прямиком в трактир «Дедушка». На то я и рассчитывал. Двор мой к черному ходу трактира примыкает. Решил, что вечером, когда наберется Сидор хорошенечко, с помощью Глебки оттуда его выманю, огрею по башке – и в подвал. Получилось, правда, иначе – Сидор и в трактире драчку затеял, связали его, а Глебка, молодец, за полицией сбегать вызвался. Я сперва Сидора через черный ход выволок, а потом, вроде по вызову, в трактир явился. А скандалиста-то и след простыл! Вечером взял у Игната подводу, отвез в сарай, там и порешил. Жаль, веревку недосмотрел…

– Буваев знает про убийства? – удивился Крутилин.

– Откуда? Я у Игната в доле, прикрываю контрабанду от любопытства городовых. Потому всегда знаю, когда выгрузка. А когда выгрузки нет, на складе никого, твори что хочешь!

– Теперь про Дондрыкину! – велел Иван Дмитриевич.

– Явилась ночью пьяная, стала револьвером махать, кричать, что я Пашку убил. Попробовал отобрать оружие, бороться начали, а Мотя вдруг раз и стрельни. Прямо в сердце себе попала, – у Климента Сильвестровича на щеке опять появились слезы. – Подводу сей раз не брал, на ее же «эгоистке» отвез. Рыдал дорогой! Из-за княгини проклятой все сикось-накось пошло… Сразу, как увидал Тарусову, понял: быть беде! Потому и Глебку к ней приставил. Каждый день все калачи у него выкупал, только чтобы следил в оба глаза. А он, подлец, переметнулся, за рубль княгине продался. А заливал мне – дескать, целыми днями у дома стою, ни разу не выходила. Как же, говорю, не выходила, коли я ее у Николы Мокрого встретил?

– Значит, вы узнали меня тогда, в понедельник? – удивилась Сашенька. – А ведь виду не подали!

– Чтоб я кого не узнал, надо паранджу напялить!

– Получается, играли со мной, как кошка с мышкой?

– О чем это они? – спросил Мозжухин у Крутилина.

– Так, несущественные подробности! – отмахнулся Иван Дмитриевич.

– Это вы со мной играли, ваше сиятельство. Бутербродницей прикинулись. Эх, надо было сразу вас прикончить. Пожалел! Понадеялся, что про Осетрова раскопаете. Хотелось, чтобы не Антип – Калина на каторгу пошел. Мы бы тогда с Матреной по дешевке товар у Аграфены скупили и зажили бы счастливо.

– Мордасова ты убил? – спросил Крутилин.

Увы, увы, в ту пору экспертиза пуль и гильз пребывала в зачаточном состоянии. Определить, из одного ли оружия выпущены пули, не представлялось возможным.

– Ну а кто? Глебка доложил, что Мотя княгиню домой подвезла. А вдруг сболтнула, кто убийца?

– Но в квартире кроме княгини находились ее муж, дети, служанка, гувернантка! – перечислил Крутилин. – Вы их всех собирались застрелить?

– Патронов бы не хватило. Княгиню хотел и мужа. Вдруг она с ним поделилась? Ну а дети… Кабы проснулись, и их бы пришлось… А куда деваться – свидетели!

Сашеньку поразило, как буднично, как спокойно Челышков признался, что был готов убить ее детей.

– Теперь я понимаю, зачем Иван Дмитриевич этот спектакль устроил. Ты, Челышков, – оборотень, вервольф, ошибка природы. Какой позор на мое отделение! – сокрушался полицмейстер Мозжухин.

– Вне себя я был, господин полковник. Сами представьте, каково это – любимой женщине голову отрубить!

– Помешательство пытаетесь изобразить? Не выйдет! – вскипел Тарусов. – После убийства Мордасова вы вполне разумно отправились к цыганам продавать лошадь и «эгоистку».

– Ну да, очухался малость… Решил, что дальше надо жить, слезами горю не поможешь, Мотю не вернешь! Даже в суд рискнул пойти по вашей повестке. Боялся, конечно… Вдруг-таки Мотя озарением своим с вашей супругой поделилась? Однако обошлось. Вернулся я на службу, доложился, господин ротмистр меня сразу к Осетрову домой отправил. Вдруг он в подвале спрятался? Однако Калину я в лавке не нашел, пошел обратно в часть. Смотрю, Александра Ильинична туда заходит! Я за ней, ворвался к Лябзину в кабинет, и не зря – княгиня с заявлением о пропаже Дондрыкиной пожаловала. Хорошо хоть Телепнева, а не меня заподозрила. Понял, что вишу на волоске. День-другой, и ко мне подберется. Увязался следом, а княгиня вдруг назад повернула. Нос к носу столкнулись. Струхнул я! На Большом проспекте народу много, по башке не стукнешь, рот кляпом не заткнешь. Если закричит – все, пропал Челышков! Но опять обошлось. Спросила она, как на Введенскую пройти. Я догадался, к кому идет, и огородами угол срезал. Зашла Александра Ильинична к Глебке, а я следом с поленом. Приложил от души, а за спиной вдруг: «Руки вверх!» Глупый жандарм, лучше меня в полку никто не стрелял. Потом сбегал на Кронверский, остановил телегу, сказал, что трупы надо в морг перевезти. Крестьянин худого не заподозрил, я ж в полицейской форме! С Глебкой вдвоем погрузили они тела и поехали. Я сзади шел. Ну а в сарае обоих того самого… И потом уж побежал к Телепневу, меня же к нему направили.

– А я думал, сразу ко мне! – с ненавистью сказал Тарусов.

– Про вас вспомнил, когда Осетров решил, что только вы его от каторги можете спасти. А ведь верно, подумал я, умен князь, прокурорского на суде под орех разделал, да и Крутилина тоже. А вдруг княгиня не сама, а по его поручению расспросами занималась? В общем, решил не рисковать. Жаль, предлог не сразу придумал. Если бы меня действительно Лябзин послал, уложил бы я ваше сиятельство прямо в коридоре. Дома ведь никого, дверь нараспашку. Приехал околоточный Челышков по заданию участкового пристава – и вот вам пожалте труп.

– Я видел, что вы размышляете, что никак не можете решиться, – вспомнил Дмитрий Данилович. – Но истолковал ваши сомнения иначе!

– А я прикидывал: поверят ли мне? В служебное время поехал вдруг в чужую часть, нашел труп. Подозрительно! А выстрелить и убежать было нельзя: дворник меня видел, швейцар, старьевщик на улице. Но когда, князь, вы признались, что с Мотей спали, вдруг вскипело, уже и револьвер в кармане нащупал. И тут Живолупова приперлась!

– Телепнева за что убили? – задал Крутилин последний вопрос.

– Когда княгиня воскресла, решил я его козлом отпущения сделать. Почему? Княгиня на него пальцем указала – раз, склад ему когда-то принадлежал – два. Заглянул к Осетрову, велел на Телепнева все валить. Помните, Иван Дмитриевич? Я ведь сам вызвался Телепнева у лавки караулить. А он, бесова душа, с Псоевичем сделку обмывал. В одиннадцать вечера меня сменили. Побрел я, расстроенный, что делать дальше, не знал. И тут слышу: Козьма едет, песни в пролетке поет. Уговорить пьяного добавить – дело пустяковое. На том же извозчике поехали к мосту Каменноостровскому, я сказал, мол, кабак хороший там знаю. Дальше пешком пошли. В сарае саблей его рубанул, в ногу себе выстрелил, револьвер ему в руку вложил. Все!

Эпилог

– Игната Спиридоныча сегодня задержали. Покамест запирается, но купцы, с ним сотрудничавшие, показания дают хором. – Крутилин потянулся к вазочке за шоколадной конфетой.

– Знаю, – небрежно махнул рукой Тарусов.

– Откуда?

– Жена Буваева приходила. Хочет, чтобы я защищал его в суде.

– А вы?

– Пока торгуюсь!

Теплая компания собралась после ужина в кабинете князя. Пили водку, настоянную на кедровых орешках и корице (Иван Дмитриевич коньяка не признавал), закусывали икрой и расстегаями с вязигой.

– Если Буваев арестован, значит, Антип работу потерял, – сделала вывод Сашенька и расстроилась: – Как же они, горемычные, теперь будут жить?

– Антип деньги от Осетрова получил, – сообщил Выговский. – Компенсацию за пользование Марусей.

– Откуда знаешь? – удивился Иван Дмитриевич.

– Маруся жаловаться приходила, – Антон Семенович затушил сигару. – Бьет ее теперь Антип каждый день. За то, что Осетрову уступила. Говорит, лучше бы померла!

– Каков мерзавец! – воскликнула Сашенька. – Чем Маруся виновата? Осетрова бы лучше избил!

– Тогда пролетел бы мимо денег, – развел руки Прыжов.

– Вы сможете ей помочь, Антон Семенович? – Сашенька посмотрела на Выговского умоляющим взглядом.

– А как? – тот пожал плечами. – Антип – муж! Имеет полное право.

– Почему у нас всегда страдают невинные? – с пафосом вопросила Сашенька.

– А шо? Кто-то еще пострадал? – встрепенулся Крутилин.

Диди тщетно пытался дернуть его за рукав – мол, лучше не надо!

– А то вы не знаете? – понесло Сашеньку. – Телепнев пострадал. Человека зверски убили, а после смерти обвинили в ужасных преступлениях. Убийца обвинил, между прочим! Но полиции честь мундира дороже истины. И нате, вот результат! – Сашенька схватила со стола сегодняшнюю газету: – «Император пожертвовал пятьдесят рублей на памятник погибшему от ран околоточному Челышкову». Какой позор!

– Александра Ильинична! – Крутилин опустил глаза. – Решение было политическим, вы сами слышали. Нельзя нам из-за одного душегуба тень бросать на всю полицию. Общественность и без того нас недолюбливает.

– И правильно делает!

– Главное, шо преступник не ушел от возмездия.

– А почему императору правду не сказали?

– Кто их знает, княгиня, что они там докладывают, – Крутилин кивнул на потолок. – Кажется, нам пора.

– Посидите еще! – Сашенька почувствовала неловкость.

Решение не предавать огласке истинного виновника выручало не только полицию. В противном случае неминуемо всплыли бы Сашенькины похождения. Тогда позор на всю семью, а князя погнали бы из поверенных. А так все шито-крыто, все будут молчать. Осетров – потому что не хочет в тюрьму; Прыжов – потому что верный рыцарь; Треплов, Мозжухин, Лябзин, Крутилин и Выговский – потому что спасают от бесчестья родное ведомство. Кстати, городовые, сопровождавшие Осетрова, были вовсе не городовые, а переодетые агенты Крутилина. С Будницким же Иван Дмитриевич побеседовал отдельно. Тихим шепотом сообщил, что, хоть бомбисты-террористы и сумели разделаться с Раздуваевым-Сеньковым, тайная операция Третьего отделения продолжается.

– Не могу, ей-богу, не могу, – отклонил предложение остаться Крутилин, – обещал супруге вернуться к десяти. А то обижается, что я все время на службе.

– В следующий раз приводите ее с собой, – Сашенька одарила Ивана Дмитриевича очаровательной улыбкой.

А кот Обормот нежно потерся об его штанину.

– Непременно! – пообещал Крутилин.

– Всего хорошего, княгиня, спасибо за прекрасный вечер, – раскланялся и Выговский.

– Антон Семенович, с вами, говорят, будем теперь видеться чаще? – ляпнула вдруг Сашенька.

Выговский от ужаса зажмурился.

– Шо? Шо такое? – напрягся Крутилин.

– Я… Я прошение собираюсь подать. Об отставке! – признался Антон Семенович.

– Ну слава богу, камень снял с души! Треплов который день требует тебя выгнать. У жандарма этого бумаги какие-то пропали. Тебя подозревают! Я, конечно, отбиваюсь, как могу, но терпение Феди на исходе. Так что благословляю – пиши рапорт. Рад был потрудиться вместе!

Иван Дмитриевич прослезился, растроганный Выговский полез целоваться.

– Ну а вы, доктор? С нами? – спросил Антон Семенович Прыжова после объятий.

– Увы! Обещал Наташе, как уложит Володю, немного прогуляться. Погоды-то какие стоят!

– Тогда торопитесь, – посоветовал Крутилин. – Мой ревматизм обещал грядущей ночью дождь.

Танечка смерть возлюбленного оплакивала долго и очень горько. Про истинный характер занятий Юрия Петровича ей так и не сказали, злосчастные письма тайком от нее сожгли в камине.

С Евгением разговор начистоту не получился. Главный Сашенькин аргумент, что Наталья Ивановна старше его на пять лет, юноша отмел как смехотворный и всерьез готовился к дуэли с Лешичем (поднимал раз в час на вытянутой руке утюг и удерживал его на весу сколько мог). Спасла, как всегда, случайность. В гостях у деда, Ильи Игнатьевича, Евгений был представлен прелестной дочурке тверского вице-губернатора. Чувства к Наталье Ивановне испарились в одночасье.

Сашенька под ручку с Диди прошла в спальню:

– Дорогой, я уже раз двадцать перечла дневник, но так и не поняла!

– Думай.

– Ну хватит меня мучить! Немедленно расскажи про ключик, который все открыл, – заныла княгиня.

– Сколько можно повторять: нельзя читать так быстро. Две секунды – и уже перелистываешь.

– Я же сама писала, и так все помню.

– Ты главное помнишь, а мелочи ускользают. Вот, к примеру: когда к Осетрову ты в первый раз пришла, куда он приказчиков отослал, чтоб с тобой полюбезничать?

Сашенька наморщила лоб:

– В трактир! Нет… На склад!

– Калачей купить. А у кого?

– У разносчика, у кого ж еще! – надула губки Сашенька.

– Осетров имя назвал! Ну?

– У Глебки?

– То-то и оно.

– Получается, Глебка уже тогда следил за мной?

– Точно!

– А перед Осетровым я к Живолуповой заходила и к Челышкову. А, поняла! Поликсену ты отмел, потому что головы рубить не бабье дело…

– Не поэтому. Рубить мог и сообщник. Просто Челышков проговорился.

– Как проговорился? – Сашенька была в отчаянии от собственной тупости.

– Он попросил сообщить, когда статья выйдет. Чтобы своей Матрене Ипатьевне похвастаться.

– Верно! Невесте! – вскрикнула Сашенька. – А у меня в голове и не связалось. Какой же ты умный!

– Умный-то умный, но кабы не ты…. Господи! Как хорошо, что я женился именно на тебе! Что б я без тебя делал?

– Все то же самое, только в одиночку, – озорно стрельнула глазками Сашенька, нежно прильнула и тихонько напела: – «О, милый Дмитрий! Я так люблю тебя!»

– «Мне будь верна и так, как я, люби, отдавши сердце раз – не измени!» – закончил арию из «Травиаты» Дмитрий Данилович и склонился, чтобы поцеловать жену.

Примечания

1

Судебная реформа началась раньше, в 1864 году, когда был утвержден новый судебный устав. Однако судопроизводство по новым правилам началось лишь в 1866 году, тогда же был избран первый в России Совет присяжных поверенных (в Петербурге), и они смогли приступить к защите обвиняемых в суде. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

«Вдова Клико» (фр.).

3

Так называли рабочих в 60–70х гг. XIX в.

4

Декапитация (лат.) – обезглавливание.

5

С образованием в 1873 году Градоначальство было преобразовано во Врачебное присутствие. Функция осталась прежней – разрешение споров по судебномедицинским вопросам.

6

Карфаген должен быть разрушен (лат.).

7

Седьмой от Пасхи четверг, в 1870 году пришелся на 4 июня.

8

Или Пятидесятница, отмечается на пятидесятый день после Пасхи, в 1870 году пришлась на 7 июня.

9

Здание полицейской части, где имелись камеры для задержанных.

10

15й том Свода законов Российской империи – «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных».

11

Ныне Хельсинки.

12

В 1933 году храм был взорван.

13

С 1923 года – улица Красного Курсанта.

14

Начинающим репортерам платили так мало, что хватало лишь на бутерброд и рюмку водки в трактире.

15

От латинского «civilis» (гражданский) – гражданское право.

16

То есть привезенного по суше.

17

Досрочные купоны процентных обязательств обращались наравне с ассигнациями.

18

Ткань из шелковых нитей. Очень дорогая в начале XIX века, во второй половине стала доступной всем слоям населения, потому что для изготовления барежа стали использовать не полноценную шелковую нить, а отходы шелкопрядения.

19

Хлопчатобумажная ткань полотняного переплетения, чаще всего красилась в синий цвет.

20

Суббота в Российской империи была рабочим днем.

21

Стрелка Васильевского острова, где располагалась биржа.

22

То есть заместитель.

23

Ныне улица Чайковского.

24

Сосуд для кваса, имел дисковидную форму, широкое горло и ручку.

25

Ныне Фурштатская, 26.

26

По правилам свидания проходили в присутствии надзирателя.

27

Шерстяная ткань тоньше сукна.

28

В уголовном жаргоне лярвой могут назвать воровкупредательницу, выдавшую своих подельников, то есть предательницу, скрывавшуюся под личиной «своей».

29

Воры низших разрядов.

30

Жены каторжников имели право сопровождать своих мужей по этапу.

31

Высшая каста преступников.

32

Тюрьма (жарг.).

33

Публичный дом (устар.).

34

Эту должность в 1866 году сократили.

35

Хотя приказ о создании сыскной полиции датирован 31 декабря 1866 года, фактически она приступила к работе в октябре сего года.

36

Развратная, распутная женщина; потаскуха.

37

Повестки доставляли судебные приставы, за что им полагалось вознаграждение.

38

Дети, кухня, церковь (нем.).

39

В 1858 году Охтинская часть была присоединена к Выборгской.

40

Адресный стол помещался в здании Спасской части на Большой Садовой улице.

41

До 1855 года при производстве спичек использовался ядовитый белый фосфор. Шведский химик Йохан Лундстрем заменил его на красный, отравиться которым намного сложнее. Такие спички получили название шведских.

42

0,6 литра.

43

Около 54 см.

44

Очень хорошая, красивая девушка (тат.).

45

Ныне улица Корпусная.

46

«Призывать экспертов, а равно производить осмотры, обыски, или выемки, или же отбирать показания под присягою и давать очные ставки, полиция может только в тех случаях, когда есть опасение, что доказательства преступления могут быть уничтожены, если обряды сии не будут исполнены своевременно».

47

Водка.

48

Обитое (включая деревянные части) стеганой тканью.

49

В романе Александра Дюмаотца «Граф МонтеКристо» главный герой, опасаясь, что мачеха Валентины отравит ее мышьяком, приучает организм девушки к приему яда.

50

Легкая коляска на одного седока с кучером.

51

Убийц (воровское арго).

52

Так именовался кабинет.

53

Присяжными могли быть только мужчины.

54

Городовые дежурили на постах по шесть часов. Ожидавший начала своей смены городовой назывался подчаском, был обязан находиться в участке.

55

В участке всегда должен был присутствовать либо пристав, либо его помощник.

56

К обладателям княжеского и графского титула обращение было одинаковым: «ваше сиятельство».

57

С 1932 года именуется Пионерской.

58

Каникулы, время отдыха.

59

В бильярде – рикошетный удар шара, отскочившего от другого шара, по третьему; иносказательно – шум, суета, неразбериха.

60

Тарусов вспомнил притчу о двух женщинах, которые жили в одном доме. Однажды ночью одна из них случайно задавила своего младенца и подложила его труп другой женщине, взамен забрав ее ребенка. Утром матери принялись спорить за оставшееся в живых дитя и спор этот продолжили перед царем Соломоном. Тот приказал принести меч и рассечь младенца пополам, чтобы каждой женщине досталось по его половине. Одна из матерей воскликнула: «Отдайте лучше младенца другой, но не убивайте его!» Другая же твердила: «Рубите, пусть не достанется ни ей, ни мне». Тогда Соломон решил: «Не убивайте ребенка, а отдайте его первой женщине: она его мать» (подробнее: 3Цар. 3:1628).

61

Алиби (устар.).

62

Полицейские части были объединены в три отделения, каждая под начальством полицмейстера. В состав 1го отделения входили Адмиралтейская, Казанская, Спасская, Коломенская и Нарвская части. Ко 2му отделению относились Московская, АлександроНевская, Рождественская и Литейная части; к 3му – Васильевская, Петербургская и Выборгская.

Content

Валерий Введенский
Приказчик без головы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Эпилог

Примечания