Eкатерина Островская

Не расстанусь с Ван Гогом

© Островская Е., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Татьяна Устинова

Кто придумал и напророчил любовь

«Не расстанусь с Ван Гогом» Екатерины Островской – по-настоящему новый роман. Великолепный и легкий детектив с закрученным, невероятно стремительным, но вполне логичным сюжетом, изысканной и тонкой любовной линией и совсем уж неожиданной развязкой. Нет-нет, все заканчивается, безусловно, хорошо, именно так, как мы любим, – сейчас я не выдаю тайну и не пытаюсь пересказать роман, я просто следом за автором обещаю: все будет хорошо!

А все-таки одну тайну я вам открою: в новом детективе Екатерины Островской развернулась охота за неизвестной картиной самого Ван Гога, и столько всего там произошло… И это мне тоже безумно нравится! Сразу вспоминается чудесный фильм «Как украсть миллион», где Николь Бонне строго допрашивала своего отца Шарля Бонне – гениального копииста и азартного мошенника: «Это был твой Ван Гог или Ван Гог Ван Гога, папа?» И отец, глядя в пол, отвечал: «Мой, натурально!»

Великие произведения искусства самим фактом своего существования вдохновляют человечество. Их изучают в школах, они притягивают коллекционеров, за ними гоняются аукционные дома, ими любуются обыватели. О них спорят, снимают фильмы, их подделывают, похищают и разыскивают.

Но конечно же, особенной притягательностью для любого автора детективов обладают картины великих мастеров. Здесь открывается небывалый простор для маневра, какого-нибудь восхитительно неожиданного поворота сюжета. Еще бы! Гениальную картину может вожделеть каждый. А где страсть – там и преступление. Круг подозреваемых невероятно расширяется: здесь и помешавшийся знаток, и проигравшийся племянник, и скучающий эксцентричный богатей, и даже незаслуженно обойденный наследством старый дворецкий. А потом вдруг выяснится, что картина поддельная, и все вновь переворачивается с ног на голову.

«Не расстанусь с Ван Гогом» Екатерины Островской – не просто детектив, а настоящий мир, в котором есть место страсти, холодной логике, предательству и любви. Здесь лист старого холста хранит несметные богатства. На него как мотыльки на огонь слетаются прохвосты, негодяи и настоящие злодеи. Но в конце концов шедевр – если он настоящий! – обязательно обретет настоящего хозяина.

Героиня романа Надя оказывается владелицей шедевра Ван Гога совершенно случайно, так сложились обстоятельства, что картину ей завещала очень милая и почти посторонняя старушка. И Надя – самая обыкновенная девушка, сотрудница никому не нужного журнала, который вот-вот отдаст концы, – оказывается втянутой в череду странных и загадочных событий. Бывший муж, которого давно и след простыл, вдруг является и клянется ей в любви – не угасла, мол, а возгорелась вновь; подозрительный тип, назвавшись экспертом, уверяет Надю, что картина краденая, ее должно вернуть, пока новую владелицу не обвинили в краже; какой-то подозрительный тип, то ли банкир, то ли бандит, мечтает заполучить Ван Гога всеми возможными способами. Как тут разобраться?.. Как узнать, подлинный шедевр или поддельный?.. Как определить, кто друг, кто враг? И – самое главное! – все эти коллизии начались с появлением в Надиной жизни Ван Гога!..

До самой последней страницы я все гадала, как-то они разберутся – Надя и Ван Гог?.. И мне так хотелось, чтобы разобрались правильно, вовремя и без потерь!..

Екатерина Островская не подвела. Ван Гог остался цел и невредим и обрел настоящего владельца, который уж точно не даст его в обиду!

И любовь, конечно!.. Любовь к неподходящему и странному человеку, который оказался вполне подходящим – как и положено. И неизвестно, кто эту самую любовь придумал и напророчил: то ли автор романа Екатерина Островская, то ли посторонняя старушка, завещавшая героине шедевр, то ли сам Ван Гог!..

Часть первая

Глава 1

Домой она вернулась поздно. Прошел еще один день – суматошный и пустой, как и все последние дни убегающей куда-то жизни. И хотя жизнь еще вся впереди, Надя прекрасно понимала это, но думать, что вся она будет такой же суматошной и жестокой в своей бессмысленности, не хотелось. И делать по дому ничего не хотелось. В мойке скучала посуда, не мытая со вчерашнего вечера, – притрагиваться к ней не находилось желания. А есть не хотелось по нескольким причинам сразу: во-первых, надо было что-то готовить, но ведь на это уйдет время, потом, во-вторых, опять же посуду придется мыть, однако главное, в-третьих, поздно уже ужинать – начало девятого.

Надя пила чай с сухариками, без всякой мысли уставившись в экран телевизора, с которого похожие на стриптизерш размалеванные девчонки, крутя едва прикрытыми задницами, вопили о своей огромной и бескорыстной любви.

Зазвонил телефон. Брать трубку не хотелось, но телефон продолжал настаивать. Надя протянула руку, не зная, что сделать сейчас: взять пульт и усилить звук телевизора, чтобы больше не слышать звонка, или все же ответить на вызов.

Ты пришел ко мне-е, ко мне-е

Со своим больши-им, больши-им,

Большим и чистым,

Чистым чувством…

– орали с экрана девчонки.

Надя подняла пульт и переключила приемник на другой канал, где шла перестрелка. А потом подняла трубку.

– Я уж думала, тебя дома нет, – донесся голос Татьяны, – хотела уж на мобильник тебе звонить.

– Я дома, – подтвердила Надя и поразилась глупости собственной фразы: зачем объяснять, если Татьяна и так звонит на домашний номер? – Кстати, мобильник у меня еще днем разрядился.

Батарейка и в самом деле села, надо не забыть поставить телефон на зарядку.

– Можно я к тебе приеду? – попросила Татьяна. И, словно понимая, что может услышать отказ, как-то уж очень быстро включила грусть в голосе: – Дело в том, что у меня несчастье случилось. Можно сказать, горе. Ивана Семеновича нет. – Татьяна вздохнула и всхлипнула.

– Поздно уже, – попыталась отговориться Надя. – А завтра у меня…

– Ты не поняла, – перебила подруга, – Ивана Семеновича совсем нет: его убили.

– Ка-ак? – не поверила Надя.

– Очень просто. В конце дня поехал в комитет по управлению инвестициями, а когда выходил из машины, упал. Водитель выскочил, чтобы помочь ему подняться, а он уже, оказывается, мертвый. Ему прямо в сердце попала пуля…

Надя молчала, потому что не знала, как выражают соболезнование в подобных случаях. И Татьяна быстро воспользовалась паузой:

– Теперь я вдова. А горем мне не с кем поделиться. Я так переживаю – ты даже представить не можешь! Через полчаса я подскочу к тебе, вместе Ивана Семеновича и помянем.

Глава 2

Семь лет назад Надя получила диплом. Всем курсом отметили окончание вуза грандиозной пьянкой в арендованном на ночь кафе. Веселья было больше, чем настоящей радости: крики, вопли, танцы с падениями и битьем посуды. Домой она возвращалась под утро на такси. Рядом сидел нетрезвый Вася Горелов, который поначалу попытался ее обнять, потом обижался всю дорогу, а когда машина остановилась у подъезда, сделал еще одну попытку, спросил:

– В гости не пригласишь… вроде того, что кофе попить?

– Вася! – тихо возмутилась Надя, чтобы не слышал водитель. – Я же замужем!

– Ну да, у тебя же твой Сашка, – будто бы только теперь вспомнил сокурсник. – Но ты учти: актеры – народ непостоянный.

Надя промолчала – не спорить же с пьяным дураком. Про актерскую жизнь она знала многое и могла бы Горелову наговорить с три короба.

У нее ведь и отец, и мать служили в театре. Правда, им пришлось перебраться в провинцию, где ставки были немного меньше столичных, зато при распределении ролей о них не забывали, так как художественный руководитель провинциального театра был их сокурсником и другом. Родители очень быстро получили служебную квартиру, а Надя осталась одна в Питере, в двухкомнатной. Она как раз первый курс закончила, когда отец с матерью спешно собрались и уехали, стараясь успеть обосноваться на новом месте до открытия театрального сезона.

Родители присылали ей деньги, не так чтобы много, но благодарная дочь понимала – ей отправляют последние. Но иногда папе с мамой предлагали эпизодические роли в сериалах, и тогда они подкидывали дочке немногим больше обычных выплат. Работу свою они не просто любили – обожали. Однако мама давным-давно взяла с дочери слово, что та не пойдет в актрисы. Отец не запрещал, но Надя и так знала, что он полностью согласен с мамой, так как соглашался с ней во всем. Узнав, что дочь собирается на театроведческий факультет, скривился уголком рта, а потом махнул рукой.

– Ладно уж! Только замуж за актера не выходи никогда – даже под угрозой смертной казни.

– Я и не собираюсь, – ответила Надя твердо.

И обманула. А может, просчиталась. Но это только потом выяснилось, что просчиталась. Когда же выходила замуж за Сашу Холмогорова, была счастлива. Пугало только одно – как сообщить об этом родителям. Потом, конечно, все образовалось: Саша был не просто красавцем, но и очень обаятельным – понравиться тестю с тещей ему труда не составило. Вот только почему он выбрал именно Надю, она и сама не могла понять: по коридорам театрального института красавицы ходили толпами, а самые красивые – поодиночке. Надя была самой обыкновенной.

Домой после лекций она возвращалась пешком. Полчаса прогулки, как ни странно, снимали накопившуюся за день усталость, так что вечером хватало сил просмотреть конспекты лекций, полистать театральные журналы или почитать какую-нибудь книгу из серии «Жизнь замечательных людей» или из серии «Жизнь в искусстве». Родители долгие годы собирали эти книги, покупали или обменивались с другими поклонниками замечательных людей.

Чтение очень увлекало Надю, хотя на личную жизнь время все же оставалось. На первом курсе она встречалась как раз с Васей Гореловым. Однако недолго: однокашник оказался слишком нетерпеливым, а Надя не могла не подумать о том, стоит ли ей заводить близкие отношения с человеком, которого она не любит всей душой. Вася был веселым и щедрым, часто занимал деньги у сокурсников, чтобы сводить Надю в кафе. Потом ему одалживать перестали, но к тому времени они уже перестали встречаться, и Горелов стал отлавливать девушек с актерского. В конце первого курса в ее жизни появился будущий режиссер Решетов, и Надя уже почти решилась, но тут, как-то некстати, закончилась летняя сессия, Решетов умотал к родителям в Нижний Новгород, оттуда он позвонил пару раз. В первый спросил, чем Надя занимается, но разговор долгим не получился, а позвонив во второй раз, произнес с удивлением: «Ой, это ты?» После чего помолчал несколько секунд и признался: «Я, кажется, в своем мобильнике не ту кнопку нажал». После чего отключился. Осенью он сам подошел к ней в институтском коридоре. Говорил ни о чем и так спокойно, словно до этого не было поцелуев и его признаний. Надя не столько расстроилась, сколько обиделась. Чуть не расплакалась даже. Но в институте рыдать было не очень удобно, а потому она решила отложить слезы на вечер, чтобы дать волю чувствам в непринужденной обстановке при отсутствии родителей.

И как раз в этот день к ней подошел поджидавший ее возле институтского крыльца Саша Холмогоров. Подошел и предложил:

– Давай домой провожу? Если ты не против, конечно.

Надя пожала плечами. Но тут же поняла, что это не слишком учтиво, а потому, кивнув, произнесла с грустью:

– Путь не близкий.

– Это хорошо, – обрадовался Холмогоров, – значит, будет время пообщаться.

Они не спеша прошли вдоль стен старого здания, мимо строя хмыкающих им вслед девушек с актерского. В свой помятый ржавеющий «Опель» садился будущий режиссер Решетов, за машиной которого прятался от кредиторов Вася Горелов, с тополей медленно слетали начинающие желтеть листья. А над пыльными кронами, над обшарпанными крышами, над людскими проблемами целеустремленно тянулся к югу косяк журавлей. Осенний день светился все понимающей улыбкой, окружающее таяло в нем и стихало. Лишь какой-то перестук слегка будоражил вселенную, словно где-то далеко-далеко мчался в неизвестность скорый поезд. Надя попыталась понять, что означает этот звук, почему нет ничего в мире, кроме него, и не сумела. И откуда он вдруг появился, тоже было непонятно. Холмогоров что-то рассказывал, но его слова не доходили до сознания Нади. Она, правда, кивала ему и улыбалась даже.

– В десятом классе я чуть не вылетел из школы за прогулы, – говорил Саша. – В наш городок приехала съемочная группа, и я устроился рабочим на площадку. Естественно, и в массовку попадал, что для меня уже было величайшим счастьем. Потом дали мне эпизод со словами. Накануне я целый вечер разучивал текст, произносил его с разными интонациями: «Мужик, у тебя закурить не найдется?» или «Мужик, у тебя закурить найдется?». Вот таким дураком был: надеялся, что режиссер заметит мой талант и предложит мне главную роль в следующем своем фильме.

Только сейчас Надя поняла, что стучит в центре мирозданья, – это колотилось ее собственное сердце.

– А помог мне не талант, а случай, – продолжал Саша. – Фильм был о детском доме в захолустном местечке, каковым мой родной город и является до сих пор в полной мере. Исполнителя главной роли, как и всех артистов, привезли из Москвы. И вдруг выяснилось, что паренек этот, очень типажный, кстати, сам сидит на таблетках, а когда их нет, нюхает клей. С мешком на голове, в отключке, его и застукали. Ладно бы режиссер застукал, а то ведь поймал какой-то проверявший ход съемочного процесса представитель из Министерства образования: фильм ставился на бюджетные деньги.

Пацана кое-как привели в чувство, а дальше случился скандал – проект хотели закрыть. Тогда режиссер сообщил, что у него есть запасной вариант, и показал меня. Сценарий кое-как переписали. Любителя нюхать клей оставили на пару дней, пересняли пару-тройку эпизодов, досняли другие – по новому сценарию бывший главный герой бросался под поезд. А потом уж стали снимать меня: как я переживаю смерть друга и восстаю против существующих в детском доме порядков.

– Я смотрела фильм, ты был очень убедителен, – признала Надя. – Мы с мамой вместе ходили в кинотеатр. Ты ей тоже понравился.

– Нина Черкашина ведь твоя мать? – спросил Холмогоров, хотя наверняка и знал это.

Надя кивнула.

– На первом курсе я был на спектакле с ее участием, – сообщил Саша. – Она прекрасная актриса, жаль, что из театра ушла.

– Мама не ушла, а перешла в другой. Там у нее все главные роли. И отец занят почти во всех постановках.

Саша промолчал. Вероятно, он знал и об этом.

Они почти час шли вдвоем, но дорога до парадного ее дома показалась Наде в этот день удивительно короткой.

– Завтра позволишь сопровождать тебя? – спросил Холмогоров.

– Буду рада, – согласилась Надя.

Она вошла в квартиру. Плакать по потерянному Решетову уже не хотелось, наоборот, хотелось смеяться и петь. На месте не сиделось. Подойдя к книжной полке, Надя не глядя вытащила книгу и сама удивилась тому, что взяла ее, ведь не собиралась читать. Закрыла глаза и загадала, что откроет и посмотрит на обложку: если книга об актере, то Холмогоров до конца года сделает ей предложение. Открыла и посмотрела. Сомерсет Моэм, «Луна и грош». Поставила книгу обратно на полку, повернулась к стеллажу спиной и, стараясь не оборачиваться, взяла другую. Посмотрела: «Театр» того же Моэма.

– Ну что ж, – произнесла она вслух, – значит, до конца года не успеет, осталось-то всего три месяца с небольшим, а вот после Нового года…

Но Саша успел.

Месяц он провожал ее. Недели две просто так – до парадного, потом до лестничной площадки, потом… Потом она сама пригласила его пообедать. Раз, другой… Вечером пили чай, и Холмогоров спешил к себе в общагу. А еще встречались во время перерывов между занятиями. И болтали, болтали, болтали. О всякой ерунде, но более всего о театре.

Однажды она не увидела его в институте. Подошла к двери, за которой шло занятие по актерскому мастерству, чуть приоткрыла дверь и услышала голос мастера:

– Ну, кто так двигается, милочка? Девочки на трассе более элегантны, чем ты. Кто ты у нас сегодня, Нина Заречная, кажется? Не слышу!

– Да, Нина Заречная, – тихо подтвердил дрожащий голосок какой-то студентки.

– О! – согласился педагог. – Значит, мы все-таки готовим к постановке чеховскую «Чайку», а не пьесу какого-нибудь нынешнего Пупкина о жизни вокзальных шлюх… Кто там за дверью? А ну закрыть быстро!

Надя захлопнула дверь и понеслась прочь.

Как оказалось, Холмогоров простудился и на занятия не пошел. Тогда она купила лимоны, соки, выгребла из домашней аптечки лекарства и помчалась к нему.

В комнате было сильно накурено. Из-под треснутого потолочного плафона слабо пробивался тусклый электрический свет. За столом сидели трое парней – соседи Холмогорова по комнате и две незнакомые девицы. Перед ними толпой стояли бутылки с вином и пивом. Надя вошла внутрь и задохнулась от разъедающего глаза дыма.

– А где Саша? – спросила она, потому что разглядеть что-либо было невозможно.

Один из студентов взял со стола бутылку, стал наполнять стаканы и, не глядя на вошедшую, бросил:

– Вы по какому вопросу?

А второй мотнул головой в сторону кровати.

– Вон он лежит. Только не подходите к нему, держитесь на порядочном расстоянии – звезда экрана может быть заразной… То есть заразным.

Девицы разглядывали Надю и курили, мощно, как паровозы, выпуская клубы дыма.

Она подошла к кровати. Холмогоров лежал тихо, накрывшись одеялом с головой. Надя отогнула одеяло и коснулась ладонью его лба. Тот был очень горячим. Саша осторожно снял со лба ее ладонь и поднес к своим губам, прошептал:

– Прости…

– Подняться можешь? – тихо спросила она. – Тебе нельзя здесь оставаться.

Потом Надя помогла ему спуститься по лестнице, усадила в холле, а сама выскочила на улицу. Как назло, долго не удавалось поймать такси. Когда наконец она подвела Сашу к автомобилю, водитель хотел тут же уехать прочь, заявив:

– Пьяных не вожу.

– Он болен, – объяснила Надя.

– Тем более, – покачал головой таксист.

И все же согласился – за двойной тариф. Пока ехали домой, Надя прижимала Холмогорова к себе и тихо говорила:

– А я тебе бульончик куриный в термосе принесла. Ну, ничего, дома съешь. Еще у меня есть малиновое варенье, лимончики…

– Я вишневое больше люблю, – шепнул Саша и закашлялся.

Так он остался у нее жить. Неделю Надя выхаживала его. А когда Холмогоров поправился, вдвоем поехали в институт. Вернулись днем, и больше он уже не уходил.

Новый год решили встретить дома. Накануне готовили вместе закуски. Саша вдруг произнес:

– Давно хочу тебя попросить кое о чем.

– Попроси, – отозвалась Надя, нарезая колбасу для оливье.

Холмогоров снял фартук, опустился на одно колено возле кухонного стола, взял Надину руку, вынул из нее нож и, положив его на столешницу, тихо, но проникновенно произнес:

– Я прошу тебя быть моей женой.

Конечно, он понравился ее родителям. А может, те промолчали, потому что видели, что их дочь счастлива…

Семь лет назад Надя закончила институт. Поучаствовала в общей пьянке, вернулась домой, отшив Васю Горелова, и сразу легла спать. Днем она должна была лететь в Ялту, где шли съемки фильма, в котором был занят Саша. На самом деле приглашение на картину получила мама Нина, но она уговорила ассистента по подбору актеров включить в состав съемочной группы мужа и зятя. Отцу Нади досталась роль второго плана, а Саше предложили участвовать в нескольких эпизодах. Он должен был отсняться и вернуться еще до защиты Надей диплома, но его работа понравилась режиссеру, и количество эпизодов с его участием решили увеличить. Холмогоров позвонил из Ялты, долго рассказывал о съемках, а перед тем как попрощаться, вспомнил:

– Я заказал тебе билет на самолет. Прилетай, а то без тебя совсем невмоготу.

Глава 3

Две недели Надя провела в Крыму. Саша возвращался в гостиницу поздно, от ужина отказывался. Вдвоем они устраивались на балконе возле маленького столика, на котором едва умещалось блюдо с виноградом и бутылка местного сухого вина. С балкона было видно море и уходящее за горизонт солнце. Море постепенно исчезало во мраке, а на небе появлялись звезды.

В одну из ночей предполагалось снимать эпизод с участием Саши. Надя пошла, разумеется, на площадку, а потом пожалела. По сценарию персонаж Холмогорова был брачным аферистом, который знакомился с богатыми девушками на отдыхе, заводил с ними романы со всеми полагающимися эпизодами, а потом разводил легковерных возлюбленных на крупные суммы. Ночью он должен был участвовать в сцене купания с очередной подружкой под звездами. Причем исполнительница главной роли и Саша должны были купаться голышом. Но в сценарии-то стояло, что курортный город накрыла темная ночь, а на съемочной площадке оказалось светлее, чем днем. Глаза слепили прожектора и софиты, Надя прикрывала глаза рукой, а потом и вовсе отвернулась, потому что смотреть, как голый Саша прижимает к себе голую исполнительницу главной роли, целует ее и увлекает в набегающую волну, было невыносимо. Режиссер просматривал на мониторе отснятый материал, а потом кричал:

– Снимаем еще раз – море бликует, ни хрена не разобрать.

Эпизод повторили раз пять. Потом оператор наконец догадался направить пару прожекторов поверх волны.

Голый Холмогоров вышел из моря, ведя за руку стройную девушку, которая даже не пыталась прикрыть хоть как-то свою наготу. Актриса подняла с пляжного лежака уставшее от ожидания полотенце, начала растирать свое тело, а потом крикнула в спину уходящему Надиному мужу:

– А ты меня убедил! Еще немного, и я бы тебе и в самом деле отдалась…

Слышать это было неприятно.

Отец подошел к Наде и шепнул, чтобы никто не слышал:

– Оборотная сторона профессии. Придется терпеть.

Через две недели Надя уехала. Саша проводил ее до вокзала, поцеловал и не стал дожидаться отправления поезда, сказав, что отпросился всего на пару часиков. Она смотрела ему вслед, смотрела пристально, надеясь, что муж обернется, увидит ее глаза и останется, хотя бы для того, чтобы сказать ей те слова, которые говорят друг другу при расставании только самые близкие люди, не умеющие жить в разлуке. Но Холмогоров лишь ускорил шаг, пробиваясь сквозь толпу провожающих и отъезжающих, – высокий и стройный. На него оборачивались женщины, молодые и не очень.

Рядом армянин прощался с молоденькой девушкой. Держал ее за руку и пристально глядел в глаза.

– Я тебе вот что скажу, – говорил армянин. – Когда ты уедешь, у меня другого такого женщина не будет. У меня, может, теперь совсем женщина не будет. Ты поскорее делай свои дела и приезжай сюда опять. Ты ведь хочешь этого делать?

– Да, – кивнула девушка, – мне очень тяжело с тобой расставаться. Здесь столько солнца и моря.

– Эх, – покачал головой армянин, – ты еще озера Севан не видела. Там такой солнце – смотреть на него не надо, ослепнуть можно. Будешь потом всю жизнь с черными очками ходить.

Надя повернулась, чтобы войти в вагон, и услышала, как провожающий армянин деловым голосом напомнил девушке:

– Ты, как приедешь, сразу… Понял меня? Сразу, не надо ждать, а моментально пришли мне деньги, что я давал тебе в долг. Я тебя умоляю…

– Я помню, – ответила та, – как приеду, сразу вышлю.

Поезд уже тронулся, когда в купе, в котором должна была ехать Надя, вошла та самая девушка. Поставила на полку чемодан и спросила:

– А мы вдвоем поедем?

– Еще бабушка с внуком, сейчас они в коридоре в окно смотрят.

– Это ладно, можно потерпеть. Главное, что мужиков нет, надоели уже своими приставаниями.

И засмеялась.

Так Надя познакомилась с Таней Бровкиной.

Попутчице было восемнадцать. Год назад она закончила школу и отправилась в Москву поступать в театральный. И, конечно, потерпела фиаско. Теперь Бровкина трезво смотрела на жизнь, рассчитывая поступить на экономический факультет Технологического университета.

– В театральный я больше ни ногой, – покачав головой, заявила Татьяна. – Не скажу, что у меня полное отсутствие таланта, даже наоборот, в той студии, которую я посещала, все главные роли были моими, и наш руководитель Максим Исакович меня особо отмечал. В театральный поступают не обязательно по способностям, чаще или через постель, или за большие деньги, а я не такая. Буду лучше работать экономистом, специальность хорошая. Вон их сейчас сколько, экономистов-то, и никто из них вроде на жизнь не жалуется. И, главное, без всякой постели абы с кем ради карьеры.

Услышав ее слова, пожилая женщина, соседка по купе, снова повела внука в коридор – показывать вид на горы.

– Столько сейчас наглых девиц, готовых на все, чтобы в жизни пристроиться, – продолжала, вздохнув, Бровкина. – Как жить в таком мире, просто не знаю!

Она ездила в Крым отдыхать. У матери нашлась там какая-то подруга, обещавшая предоставить Тане комнату с видом на море.

– Если бы я знала, сколько эта хапуга сдерет с меня за крошечную каморку, никогда бы не поехала. И, кстати, до моря оказалось три остановки на автобусе. За проезд плати, за жилье плати, за питание отдельно. Деньги быстро кончились, пришлось у соседа-армянина на обратный билет занимать…

Обеих никто не встречал. Бровкина надеялась, что на вокзале увидит старшую сестру, которая училась как раз в технологическом и жила в общежитии. Но той что-то, видимо, помешало прибыть на вокзал, и Таня сама потащила свой чемодан к метро, болтая обо всем подряд и крутя головой по сторонам. Надя шла рядом, слушала попутчицу, но думала о Саше. При расставании она продиктовала новой знакомой номер своего телефона, подумав, что никогда уже не увидит девушку.

Однако Татьяна позвонила поздним вечером того же дня.

– У меня неприятности, – сообщила она. – В общежитии для меня не нашлось свободной койки, и мне не у кого попросить о помощи – я никого здесь не знаю. Можно приеду к тебе переночевать? С утра пойду искать себе жилье. Ты же мне не откажешь…

Приехала Бровкина на удивление быстро, словно звонила из соседнего двора. Влезла в чужие тапочки, которые едва не треснули от подобной наглости, и вошла в гостиную. Старая мебель ее не восхитила, а вот фотографии на стенах новая знакомая рассматривала с большим интересом. Остановилась перед большим портретом моложавой дамы в пышном платье и в шляпке с вуалью.

– Это твоя прабабушка? – спросила равнодушно.

– Нет, моя мама в роли Кручининой в пьесе «Без вины виноватые» Островского, – объяснила Надя.

– А-а-а… – так же равнодушно отреагировала гостья.

Перед фотографией отца Татьяна задержалась несколько дольше.

– Солидный мужчина. Только почему в бане сфотографировался?

– Это он в роли Ксанфа. Ему как раз Эзоп говорит: «Ксанф, выпей море!»

– Так у тебя родители артисты, что ли?

Надя удивилась, как можно интересоваться очевидным, и все же тихо подтвердила:

– Ну да.

Гостья сделала еще шаг, и глаза у нее округлились. Татьяна чуть не взвизгнула, но голос тут же у нее пропал.

– Александр Холмогоров… – выдохнула она.

Теперь уже удивилась Надя.

– Ты его знаешь?

– Кто ж его не знает! Я еще в школе смотрела фильм про детский дом. И каждый раз ревела. Сестра тоже ревела, с мамой истерика была, а соседка наша, такая, я тебе скажу, прожженная тетка, вообще… – Умолкнув на секунду, Бровкина обернулась к хозяйке квартиры: – Ты на нем тоже зависаешь?

– В некотором роде.

– Еще бы! Потом был фильм про чеченскую войну, где он в одиночку перевал держал, а его девушка в тот момент в ночном клубе зажигала. Перед смертью ей звонил, но та из-за музыки звонка не слышала. За ней там один парень как раз увивался…

– Я в курсе, – сказала Надя, едва сдерживая улыбку.

– А откуда у тебя этот снимок? – спросила Татьяна.

– Вообще-то Саша мой муж, – призналась Надя, – мы уже больше трех лет женаты.

Бровкина побледнела, потом начала багроветь. Снова взглянула на портрет Холмогорова, после чего начала рассматривать хозяйку квартиры, словно не зная, верить той или нет.

– И ты молчала столько времени! Тоже мне, подруга называется…

Подругами они тогда еще не были.

Ночью Татьяна вышла на кухню и, увидев сидящую с книгой Надю, вздохнула:

– Я тоже уснуть не могу: столько впечатлений! Разве я могла представить, какие у тебя связи?

У Бровкиной связей не было никаких. Отца своего она помнила плохо – мужчина замерз на зимней рыбалке, когда младшей дочери едва исполнилось шесть лет. Ранней весной лед на озере подтаял, все рыбаки ушли, а он остался сидеть возле своей лунки. Ночью ударил мороз. Следующим утром на лед пришли новые рыбаки, которые сначала не обратили внимания на неподвижного человека, а когда все же подошли, увидели, что тот мертв, весь заледенел. У него даже валенки ко льду примерзли – пришлось весь низ отрезать. После этого мать пыталась еще пару раз сходить замуж. Но один муж сбежал, прихватив семейные накопления и кое-что из вещей; а второй сильно пил и в отсутствие жены приставал к обеим падчерицам. Таня спокойно рассказывала об этом, хлопала пышными ресницами и поправляла вырез на старенькой блузке, под которым едва умещалась большая грудь.

Вполне вероятно, Бровкина догадывалась, что она не красавица. Но обаяние в ней, вне всякого сомнения, присутствовало – обаяние молодости и наивности. Таня была среднего роста, однако носила обувь на высоком каблуке, а потому воспринималась окружающими высокой. Бедра у нее были немного широковаты, и значительная часть мужчин именно потому и оборачивалась ей вслед. Бровкина знала об этом и умела своими бедрами правильно управлять. К тому же и талия у нее присутствовала. Еще девушка очень искренне наивно хлопала ресницами.

– Без образования сейчас никуда, – вздыхала Бровкина. – В моем родном городе никаких перспектив. Сестра даже на каникулы домой не приезжает. Да и чего у нас делать? Грязь одна, никакой культуры. Парни все поголовно дебилы и алкаши, а девочки такие, что… И тоже алкашки.

Надя с гостьей сидели на кухне. Книга, разумеется, была отодвинута в сторону. Сначала девушки пили чай, потом Надя вспомнила, что в доме есть литровая бутылка мартини.

– Культурной жизни никакой, – печально повторила Татьяна, – а без нее мне…

Она осушила рюмку и отломила кусочек шоколадки.

– Но театральная студия у вас все-таки имеется? – вспомнила Надя.

– Ага, – согласилась Бровкина, – для дебилов.

Утром встали поздно. После обеда Бровкина отправилась искать жилье. Но вскоре вернулась растерянная: как выяснилось, ей не по средствам снимать не то что квартиру, но и комнату в самой убитой коммуналке. Оставалось лишь надеяться на то, что ей, как абитуриенту, предложат место в студенческом общежитии. Девушка стала собирать свои вещи, но Надя вдруг предложила пожить у нее. Вот когда Таня поступит на учебу, вопрос с местом проживания решится сам собой, а пока…Предложила и сама удивилась своей доброте. Бровкина осталась.

Через неделю вернулся Саша. Посмотрел на Татьяну и шепнул жене: «Пусть поживет пока, раз ей негде сейчас». Уж он-то хорошо знал, как нелегко приезжим в общежитии. А Татьяна словно хотела угодить хозяевам: наводила порядок в квартире, бегала по магазинам, готовила еду. Готовила, кстати, лучше Нади. Вероятно, потому что мать ее была не актрисой, а поваром. И надоедать она не хотела – убегала по утрам на консультации и подготовительные занятия.

То, что новая подруга взяла на себя всю работу по дому, Надю в общем-то обрадовало, правда, ей было немного неудобно – вроде как она заставляет батрачить на себя девочку, у которой и без того забот полон рот. И все-таки жить стало немного проще. Теперь, когда Надя начала работать, ей не надо было спешить домой, забегать в магазины и тащить набитые провизией пакеты домой, чтобы встать у плиты. Она возвращалась с работы, где ее уже ждали приготовленный подругой ужин и Саша.

За стол садились втроем, не торопясь ели и разговаривали о всякой всячине.

Саша почти всегда интересовался у Татьяны, какой конкурс в технологический, на какие предметы ей стоит обратить особое внимание. Таня отвечала подробно и говорила: «Думаю, с поступлением проблем не будет, я уже познакомилась с преподавателем, который будет экзамены принимать. Он так на меня смотрит!»

Вскоре Холмогорову пришел вызов на очередную картину. А перед самым его отъездом у Бровкиной был первый экзамен, который девушка успешно… завалила.

Татьяна сидела на кухне, парализованная несправедливостью жизни, смотрела прямо перед собой на кафельную плитку на стене над мойкой и не могла даже плакать. Надя пыталась успокоить ее, говорила, что не все потеряно, надо верить в себя и в свои силы, необходимо работать, готовиться, биться за свое место в жизни, и тогда удача придет. Но Бровкина не слышала ее слов.

Тут на кухню вошел Холмогоров и пообещал чем-то помочь, сказал, что с утра съездит в приемную комиссию и постарается договориться о пересдаче. Он погладил Таню по плечу, потом наклонился и коснулся губами ее волос. И тогда Бровкина… Нет, не заплакала, не зарыдала – завыла. Громко и страшно завыла, как загнанный зверь, который понял, что бежать уже некуда, спасения нет – еще секунда, раздастся выстрел, и все оборвется…

Татьяна подняла лицо и, закрыв глаза, чтобы не видеть серый в трещинках потолок, сквозь хрип раздираемого страданием горла, выдавливая из себя всю боль и весь ужас происходящего, заорала:

– Ы-ы-ы-ы-ы!!!!!

Саша сделал все, как и обещал. О пересдаче экзамена, правда, не договорился, зато познакомился с какой-то дамой из ректората, поговорил с ней в служебном кабинете, потом пригласил пообедать в артистический подвальчик на Моховой. Он едва успел к своему рейсу. Даже домой не заскочил. Позвонил из аэропорта и сообщил, что Бровкину обещали зачислить на заочное отделение. Только надо заявление переписать и снова сдать экзамены, которые у нее обязательно примут.

Глава 4

Надя работала в редакции журнала «Театральная жизнь». В основном, конечно, приходилось писать рецензии на театральные постановки. Много времени это не отнимало, однако приходилось посещать премьеры и заезжие антрепризы. Иногда она брала с собой в театр и Татьяну. Встречая знакомых, представляла им Бровкину:

– Моя подруга Таня.

Говорила так искренне, потому что тайн друг от друга у них не было. Да и какие могут быть тайны, если они живут в одной квартире, вместе садятся за стол и даже спят рядом, пусть в разных комнатах, но разделенные лишь тонкой стенкой.

Бровкина училась заочно, что не отнимало у нее много времени. Работать она устроилась офис-менеджером в фирму по продаже строительных материалов и получала больше Нади. Саша почти все время находился на съемках, приезжал или прилетал на пару дней, а потом мог на месяц исчезнуть. Или на две недели. Но все равно без него Наде было немного тоскливо.

Хотя Татьяна скучать ей не давала. Девушка постепенно осваивалась в городе, заводила знакомства и каждый вечер подробно рассказывала о том, что с ней происходило днем. Как ни странно, но Надю эти рассказы увлекали, она внимательно слушала, иногда смеялась, а иногда сочувствовала. У Бровкиной уже появились поклонники, некоторые из них даже делали предложения, не всегда пристойные, правда. В близком общении Татьяна отказывала всем. Могла, конечно, сходить с кем-то в ресторан, в ночной клуб или в кегельбан, но на том все и заканчивалось. Почти все ее поклонники были женатыми, а те, что оставались свободными, Бровкину как-то не вдохновляли.

Надя иногда и сама удивлялась, как она так легко сошлась с девушкой, с которой у нее все было разным: воспитание, образование, взгляды на жизнь и на мужчин. Но других близких подруг у Нади не было. За пять лет учебы в институте она ни с кем не подружилась. Общалась, конечно, ни с кем не ссорилась, и некоторые девушки ей даже казались добрыми, приятными в общении, но у них была своя жизнь – имелись мужья, а порой уже и дети. А вот дружбы не получилось, значит, не притягивало сердце к ним. Раньше, в школе, были две девочки-подружки, с которыми, казалось, связывало все. И после окончания школы Надя общалась с ними – благо, что те жили неподалеку. Позже одна из них, учась на третьем курсе, вышла за выпускника Морского корпуса и уехала с ним в Североморск, а вторая замуж не вышла, только почему-то стала от Нади скрываться. По слухам, она сильно растолстела и не желала, чтобы ее видели такую. Если бы не было новой подруги, Татьяны, Надя наверняка разыскала бы ее, но все было недосуг: работа, походы в театр и вечерние посиделки с Бровкиной.

А еще по выходным они вдвоем ходили по модным магазинам. Правда, Надя почти ничего себе не покупала, а вот Таня решила полностью сменить свой гардероб. В том, что девушка привезла с собой из родного города, по ее мнению, в офисе лучше не появляться. Впрочем, это стало сразу понятно, едва она устроилась на работу, а потому Надя давала ей что-нибудь из своего гардероба. Потом у Бровкиной появились собственные деньги, и она узнала о распродажах. Пару раз сходила одна, купила кучу всякой ерунды, вернулась домой и сама поняла это, а потому в набеги на магазины приглашала с собой Надю. Раза два с ними отправлялся и Саша. Но ходить с ним вдоль прилавков было не очень легко, потому что Холмогоров начинал набирать популярность, его узнавали, смотрели на него и разглядывали, да еще приставали, выпрашивая автографы. На подобные случаи у Нади имелась верная подруга, которая, видя, что Сашу окружают девчонки со сверкающими глазами, брала его под руку и уводила, плавно повиливая бедрами.

Естественно, ни Надя, ни Холмогоров Бровкиной даже не намекали, мол, пора бы той съехать, не задавали вопросов о том, когда девушка подыщет себе жилье. Даже когда звонили родители Нади и трубку снимала Бровкина, папа или мама интересовались у нее, как дела, как работа, и только потом просили пригласить к телефону свою дочь. Конечно, могло оказаться, что оба они воспринимают Татьяну как домработницу, но все равно были очень вежливы с ней.

Как-то незаметно прошел год.

Весной Холмогорову предложили роль российского разведчика-нелегала в полнометражном шпионском триллере, действие которого происходит в Мексике. Продюсеры выбрали место для съемок в Хорватии, и в июне съемочная группа отправилась туда. Саша должен был прилететь отдельно и не один: ему удалось уговорить продюсеров взять Надю ассистентом режиссера по работе с актерами. Она должна была проверять, как актеры учат текст, и подсказывать, в случае если кто-то что-то забудет. Татьяна отправилась в аэропорт их провожать. Когда объявили посадку на рейс, Бровкина обняла и прижала к себе Надю.

– Мне так хочется поехать с вами, – призналась она, – я никогда не отдыхала за границей.

– Так мы ведь не отдыхать летим, – напомнила Надя.

Таня обернулась и быстро чмокнула Сашу в подставленную щеку.

Супруги миновали таможенный пост и паспортный контроль. Холмогоров в последний раз обернулся, кинул взгляд на Бровкину и посмотрел на жену:

– Вроде Танька изменилась, – сказал он. – Или мне кажется?

– Похорошела?

– Не знаю, – дернул плечом Саша. – Но какая-то уже другая: не похожа на занюханную провинциалку.

За толпой веселых туристов, собирающихся к морю, за головами провожающих, за стойками и столами, шла к выходу Таня – шла не спеша, осторожно ставя ногу и держа спину прямо. Перед ней расступались, освобождая дорогу, на нее оборачивались не только мужчины – девушка как бы плыла на этих взглядах навстречу ласковому солнцу, раскрывшему ей свои теплые объятья.

Глава 5

Месяц оказался очень долгим, потому что был переполнен работой и впечатлениями. Наде уже начинало казаться, что такая жизнь будет длиться вечно. Утром она одна спускалась в ресторанчик маленького отеля, в котором разместилась съемочная группа, проносилась вдоль холодильных прилавков шведского стола, сгребая в тарелки колбаски, салатики и фрукты. Потом поднималась к себе. Саша уже был в душе и по обыкновению что-то напевал.

– Завтрак в номер заказывали? – кричала обычно Надя.

Потом они вместе завтракали на балконе, смотрели на горы, откуда сползали к стареньким расшатанным пирсам красные черепичные крыши рыбачьих деревушек. Над морем висела дымка, сквозь которую едва можно было разглядеть маленькие белые точки отелей Дубровника. Саша еще пил кофе, затягиваясь сигареткой, а Надя уже бежала будить актеров. В коридоре ее останавливал режиссер:

– Черкашина, сводку не слышала?

– Всю неделю солнце.

Режиссер ругался вслух. А потом пытался оправдаться:

– Дождь нужен – кровь из носа! Любой дождик, а уж мы его превратим в проливной.

Надо было снимать пропущенный эпизод из начала фильма – герой Холмогорова убегает с фазенды наркобарона, за ним гонятся головорезы, хлещет ливень, кто-то из преследователей срывается со скалы в пропасть, а герой, скользя по грязи, несется по склону, пока не вылетает на размытую дождем проселочную мексиканскую дорогу, где на обочине увяз джип симпатичной американской журналистки, оказавшейся потом офицером Федерального агентства по борьбе с наркотиками. Эпизод с погоней уже сняли в один из ясных вечеров, так как небо по-прежнему оставалось безоблачным. Двое гостиничных садовников запускали вертикально вверх струи из шлангов, а Надя лила воду из лейки, держа ее перед самым объективом камеры.

Однажды утром Саша произнес:

– Баста, сеньоры! Сегодня мы Надеждой отдыхаем. И маньяна{Маньяна – завтра (исп.). отдыхаем. И после маньяна тоже. Трес диас – полная сиеста с фиестой. Три дня отдыха – какое счастье!

Съемки в Хорватии завершились. После чего надо было вернуться в Россию, немного поснимать там на натуре, затем последуют несколько съемочных дней в павильоне, озвучка и – все, для Холмогорова работа была окончена. Разумеется, не надолго. А для Нади последний съемочный день в Хорватии стал расставанием с миром кино. В России с актерами должен будет работать уже другой ассистент. Всей группе дали три дня на отдых, пляж и шопинг. А Надя с мужем провели это время в гостиничном номере, потому что не могли насладиться друг другом.

И в салоне самолета она сидела, склонив голову на плечо Холмогорова.

Ровно гудели двигатели, за шторкой окна висела газовая пелена невесомых прозрачных облачков. Кто-то рассмеялся у них за спинами…

И тогда Саша шепнул едва слышно:

– Мне обещали полторы тыщи за съемочный день. Выходит, сорок пять тысяч евро за этот месяц только. Может, машину купим?

– Как скажешь, – одними губами ответила Надя.

И сама не услышала своего голоса.

…Спектакль подходил к концу, но перед самым финалом Надя поднялась с приставного стульчика и выскользнула из зала. Ей надо было срочно попасть за кулисы, хотя она даже не знала зачем. Вероятно, по работе. Ей, судя по всему, заказали рецензию. Но какую и о чем? Она не помнила даже названия постановки, не то что действия. Вполне возможно, ставили «Волки и овцы», но и в этом Надя не была уверена. Если в самом деле Островский, то весьма странная интерпретация. В памяти не осталось ни имен персонажей, ни фамилий актеров, и представляемые образы ускользнули от нее, словно она и не была на спектакле вовсе.

Колыхнулась драпировка из пыльного плюша, за занавесом должен быть проход к служебным помещениям, но выбраться из портьеры не удавалось – Надя запуталась в ней и чем больше хваталась за ткань, тем темнее и страшнее ей становилось. Где-то далеко отзвучали аплодисменты и унеслись куда-то. Осталась только пыльная душная тишина. Надя хотела крикнуть, но не знала, кого можно позвать. И внезапно поняла, что бесполезно кого-либо звать, потому что она там, где уже никто не поможет. И от этой простой мысли стало вдруг муторно и жутко, испарина выступила на лбу, холодок пробежал по спине. Захотелось закричать, нет – заорать. Не звать кого-то на помощь, а именно так распрощаться с жизнью, чтобы хоть кто-то услышал ее в последнее мгновенье.

Ткань вдруг начала раскручиваться, и Надю завертело как в водовороте. Наконец она поняла, что ее ничто не стесняет, не держит, и разглядела бледный свет ночника в театральном коридоре, а рядом с собой крупную фигуру какого-то старика. Хотела поблагодарить его, но только тут узнала. Это был народный артист Журавлев.

– Спасибо, Николай Георгиевич, – поблагодарила его Надя.

И вдруг осеклась, вспомнив, что Журавлев уже давно умер. Когда-то он и в самом деле приходил к ним домой, сажал к себе на колени маленькую дочку своих учеников, ставших его коллегами по театру, друзьями, произносил возле ее маленького ушка раскатистым бархатным басом:

У Лукоморья дуб зеленый.

Златая цепь на дубе том…

Он рассказывал так проникновенно и ясно, что Надя видела перед собой огромное дерево с густой кроной, кота, гуляющего по толстой золотой цепи, русалок, царевну в темнице и серого волка… Николай Георгиевич лучше всех читал стихи. Он был учеником самого Качалова, и многие, кто мог их сравнивать воочию, говорили, будто Журавлев в декламации даже превзошел своего великого учителя.

– Зачем ты здесь? – спросил у Нади старый актер, и от его голоса задрожала свеча ночника в пустом и жутком коридоре.

– Заблудилась, – прошептала Надя, замирая сердцем от того, что ей приходится разговаривать с человеком, которого уже давно нет на свете. Промелькнула почти безумная мысль: а вдруг Журавлев не умер, а просто ушел из театра? Сам же инсценировал свои похороны, и панихиду в Доме актера, и прощальные речи друзей и чиновников от искусства, сам написал тексты прощания и сказал, как надо произносить то или иное слово, а в каком месте делать паузу и смахивать платочком слезу…

– Не бойся, святая душа, – улыбнулся Николай Георгиевич и погладил ее по голове, – ступай себе с богом. Только будь осторожна – постарайся не встретить едоков картофеля.

Ночник вспыхнул и приблизился в одно мгновенье. Теперь Надя стояла перед входом на темную лестницу. Она обернулась, чтобы увидеть мастера – человека, которому ее родители поклоняются всю жизнь, но позади была лишь тьма, и ничего больше. Надя вступила на каменные ступени и содрогнулась – те качались, и подниматься по ним было очень трудно. Но она шла и шла вверх. Потом свернула в какой-то коридорчик, затем в другой. И вдруг поняла, что не может найти выход. Надя металась в разные стороны, но везде были одни лишь каменные стены. Наконец блеснул слабый свет, и она пошла на него. Коридор постепенно расширялся, еще несколько шагов, и Надя оказалась на пороге просторного помещения с высокими, теряющимися где-то наверху потолками. Шагах в десяти от входа стоял стол, освещенный висящей в воздухе лампадкой, на столешнице виднелось огромное блюдо с какой-то едой. Люди ужинали. Надя шагнула к ним, чтобы узнать, как выбраться из этого страшного места, и – замерла, потому что поняла: четверо людей, сидящих за столом совсем рядом, – неживые. Они неподвижны, они застыли в вечности. Даже нарисованная в воздухе лампа – предмет более одушевленный, чем эти существа…

Надя стала пятиться, стараясь остаться не замеченной этими людьми. Посмотрела на стол и задрожала от ужаса – по плоской поверхности перекатывались картофелины, и не просто перекатывались, а бегали одна за другой, что-то кричали друг другу и ругались – только слов не было слышно. Надя подняла взгляд и застыла: четверо человек, сидящих за столом, теперь смотрели на нее.

– Простите, – прошептала Надя, – мне надо идти.

После ее слов неживые люди переглянулись, и один из них кивнул. И тут все пространство, весь темный мир, который окружал Надю, затрясся, дрогнула лампа над столом, и в единое мгновенье мир свернулся, как старый ковер, который кто-то смог так ловко сложить, перед тем как вынести во двор и выбить из него пыль…

Ровно работали двигатели, из-за шторки на иллюминаторе пробивалось солнце. По проходу авиалайнера стюардесса катила тележку с прохладительными напитками.

Глава 6

Татьяну они решили не предупреждать о своем приезде. Когда вышли из лифта, сразу услышали громкую музыку, которая неслась из-за двери их квартиры. Холмогоров отпер ключом дверь и вошел первым. Вошел, опустил на пол чемодан и остановился удивленный. Через проем входа в гостиную было видно, как какой-то невысокий темноволосый парень танцует с полной молодой женщиной. Они прижимались друг к другу в танце, рука парня скользила по полной талии все ниже и ниже, а женщина, которой, судя по всему, очень нравились его прикосновения, гладила мужскую ладонь, сжимавшую ее ягодицу, и откидывала голову назад, подставляя лицо для поцелуев.

Саша шагнул в гостиную.

– Добрый вечер, господа.

Взял лежащий на столе пульт от музыкального центра и выключил звук. Надя заглянула из-за спины мужа и увидела Татьяну, которая пыталась вырваться из крепких объятий другого парня. Бровкина попыталась вскочить, но тот, с кем она еще мгновение назад целовалась, удержал ее за шею.

– Сиди, я сказал.

– Так… Никто не хочет здороваться с хозяином дома? – удивленно произнес Холмогоров.

– Проходи и садись за стол, – махнул рукой мужчина, удерживавший Бровкину. – Бери кушать, пить бери, что хочешь. Хочешь коньяк, хочешь вино.

– В своем доме я могу обойтись без вашего приглашения, – тряхнул головой Саша. И посмотрел на Таню: – Что тут вообще происходит?

– Это моя старшая сестра Валя, – начала объяснять Бровкина, – а это ее коллеги по работе.

– Здрасьте, – широко улыбнулась Валя. И показала рукой на парней: – Аслан и Ахмет.

– Вы на овощном рынке трудитесь? – поинтересовался Холмогоров у старшей Бровкиной.

– Почему? – не поняла та. – В фирме работаю…

Оба парня внимательно изучали Холмогорова. Они, видимо, не ожидали, что хозяин квартиры окажется таким высоким и крепким.

– Если бы ты был в моем доме, – сказал приятель Татьяны, – то я бы тебя принял, как полагается.

– Дело в том, что я в чужие дома без приглашения хозяев не хожу. А если бы оказался в ситуации, подобной теперешней, то немедленно извинился бы и постарался поскорее исчезнуть. Чего от вас и жду.

Мужчины переглянулись. У них явно были свои планы на вечер, и уходить они не собирались.

– Ты хоть знаешь, кого гонишь? – поднимаясь с дивана, произнес тот, что сжимал в объятьях Бровкину. – Понимаешь, что оскорбляешь нас? А оскорбления не прощают…

– Надеюсь, минуты вам хватит покинуть мой дом. Девушек можете с собой забрать. Напитки и закуски тоже прихватите, я все равно их выброшу.

Парни снова переглянулись. А Холмогоров снял пиджак, чтобы соперники увидели, какие у него накачанные руки.

– Время пошло. Через пятьдесят секунд я выбрасываю вас лично или приглашу для этого специально обученных людей в бронежилетах и с автоматами.

Саша взял за руку Надю и повел на кухню. Посадил ее на стул, а сам остался стоять. Отсюда было слышно, как собирают со стола, как звякает посуда и как, упав на пол, разбился бокал. Оба парня шепотом возмущались, но слов было не разобрать.

– Минута прошла! – крикнул Холмогоров в пространство коридора. – Вызываю ОМОН!

В прихожей прозвучали шаги. К входной двери подошла сестра Татьяны, отодвинула защелку и распахнула дверь. Тут же мимо нее проскочили оба парня, нагруженные полиэтиленовыми пакетами.

– Нашего ничего не прихватили? – крикнул им вслед Саша.

Таня не появлялась. А сестра ждала именно ее.

– Одну секундочку, – обратилась Бровкина-старшая к сидящим на кухне хозяевам, – последний штрих, как говорится. – И крикнула в сторону гостиной: – Ты скоро? Семеро одного не ждут.

Что ответила Татьяна, слышно не было, но ее сестра махнула рукой:

– Ну, как знаешь, расхлебывай все сама.

Дверь в квартиру захлопнулась. Холмогоров подошел и запер ее на задвижку. Не торопясь разулся, сунул ноги в домашние тапочки. В коридор вышла заплаканная Бровкина.

– Спасибо тебе, Саша, – прошептала она, – ты меня спас. Еще немного, и меня бы изнасиловали.

Холмогоров посмотрел на нее и покачал головой:

– Мне показалось…

– Тебе показалось, что я веселая? Так не кричать же! А вдруг бы ты полез в драку… Они страшные люди, у них ножи, могли ударить в спину. Я бы себе этого не простила.

Наде надоело просто присутствовать, сидя на кухне и делая вид, будто ничего не слышит и не понимает. Она тоже вышла в коридор.

– Здравствуй, Наденька, – прошептала Татьяна, – прости меня.

– Зачем ты их привела?

– Я? – возмутилась Бровкина. – Да я никогда бы не сделала такое! Все Валька придумала. Позвонила и сказала, что у нее для меня важное сообщение по поводу аренды квартиры. Я сказала: «Заходи». А она, гадина, привела этих…

Татьяна закрыла глаза руками, и плечи ее затряслись.

– Простите, простите, простите…

– Да ладно, – махнул рукой Саша, – сама хороша.

На том все и закончилось. Хотя нет, может быть, с этого все началось.

За балконной стеной гостиничного номера сияли звезды, а где-то внизу надрывались ночные цикады. Холмогоров поцеловал плечо жены, и она засмеялась.

– Щекотно? – спросил он. – Прости, но у меня по роли трехдневная щетина.

– Какая разница, есть у тебя щетина или нет, – ответила Надя. – Это я от счастья. Страшно даже подумать, что было бы, если б ты тогда не решился меня проводить.

– Решился бы в другой раз. Кстати, та попытка тоже была не первой.

– А почему ты выбрал именно меня? Ведь у нас столько красивых девушек училось?

– Причин много. Во-первых, ты красива, обаятельна, изысканна. Ты – вишенка в шампанском, а все другие рядом с тобой – шелуха подсолнечника в стакане дешевого портвейна. Ты умна, но не это самое важное. Причин очень много, а главное то, что я люблю тебя…

Это было в Хорватии. Вот и сейчас, проснувшись среди ночи, Надя подумала, что они еще там. Потому что хорошо и просто было на ее душе. Она обняла Сашу и прижалась к нему.

– Завтра надо съездить на студию, – сказал тот, не открывая глаз. – Решетов, если помнишь такого, позвонил и сообщил, что для меня имеется серьезное предложение.

Надя выскочила из метро и увидела стоящий на остановке автобус. Побежала к нему, хотела уже прыгнуть на ступеньку, но дверь захлопнулась перед самым ее носом. Автобус тронулся и – тут же остановился. Надя осторожно вошла внутрь.

– Спасибо! – крикнула она водителю.

– Меня благодари, – произнес женский голос за спиной. – Если бы я не завопила, этот нехристь так бы и уехал без тебя.

Надя обернулась и увидела Радецкую.

– Добрый день, Елена Юрьевна.

Пожилая дама подвинулась, освобождая часть сиденья, на котором сидела сама.

– Рассказывай, как устроилась.

Радецкая вела в институте историю театра и была очень требовательным преподавателем. Ей было за семьдесят, но выглядела женщина очень хорошо, а двигалась так грациозно и с таким достоинством, что многие студентки смотрели ей вслед с завистью. Елену Юрьевну уважали и боялись: сдать у нее экзамен с первого раза удавалось немногим. Надя была как раз из числа таких прилежных студентов. И, вероятно, поэтому Радецкая ее помнила хорошо. А может, еще и потому, что они жили поблизости и не так чтобы часто, но встречались в транспорте или в магазинах.

Встретив сейчас бывшую преподавательницу в автобусе, Надя рассказала о своей работе в журнале и еще кое-что по мелочам. Так увлеклась, что даже проехала две лишних остановки, пришлось возвращаться пешком, потеряв минут пятнадцать. Как потом выяснилось, именно эти пятнадцать минут сделали ее несчастной.

Она вошла в квартиру и услышала, как в открытые окна вливается стрекотание газонокосилки.

«Саша спешил на студию и не закрыл створки», – подумала Надя и хотела прикрыть окно на кухне, шагнула туда. Но тут же услышала какой-то иной звук и даже не поняла, что услышала, только это «что-то» долетело в ее сознание не из окна. В доме еще кто-то находился.

Надя заглянула в гостиную, посмотрела в сторону спальни. Быстро прошла по ковру, распахнула дверь. Распахнула и зажмурилась от того, что увидела. Через мгновение, открыв глаза, столкнулась взглядом с Бровкиной. Таня спокойно смотрела на нее поверх мускулистого плеча Саши и молчала. При этом продолжала двигаться всем телом, но уже молча, хотя за несколько секунд до этого стонала от страсти.

– Хватит! – крикнула Надя и выскочила из комнаты.

Перестало скрипеть супружеское ложе. Что-то шепнул Холмогоров, но не было слышно, какие слова он сказал Бровкиной. Только Надя и не хотела ничего слышать. Она прижала ладони к ушам, в которых продолжали звучать неискренние Танькины стоны. Все расплывалось перед глазами. По стеклу портрета мамы в роле Кручининой ползла муха. Газонокосилка под окном смолкла, и мир накрыло тишиной, от которой стало еще страшнее.

– Надя, – прозвучал за спиной голос мужа, – это не то, что ты думаешь…

– Саша попросил меня для роли с ним поработать, – пришла на помощь Холмогорову Татьяна.

Надя обернулась и увидела мужа, застегивающего на груди белую рубашку. Бровкина в шифоновом платье стояла в шаге от него и делала вид, будто ничего особенного не произошло. Платье она, видимо, в спешке снимала через голову и в спешке снова влезла в него, не заметив, что надевает изнаночной стороной наружу.

– Для роли, – повторила Танька. – Это же имитация была, а не на самом деле.

Холмогоров скривился от ее лжи, но промолчал.

Надя посмотрела на мужа, и тот отвернулся.

– Хорошо, – кивнула Надя, – продолжайте репетировать. Только не в этом доме. Собирайте свои вещи и подыскивайте себе другую сцену…

Холмогоров наконец посмотрел на нее и все понял. Сжался как-то весь и вернулся в спальню к гардеробу.

Зато Бровкина не шевельнулась.

– Ты что, обиделась? – удивилась она. – Но мы же подруги! Ну, да, признаю, мне не надо было ложиться на эту репетицию топлес. Но Саша сказал, что в сценарии…

Надя посмотрела за спину Бровкиной и увидела, как Холмогоров упаковывает свои вещи в тот самый чемодан, с которым они летали в Хорватию.

– Тебя, Таня, это тоже касается, – с неожиданным спокойствием напомнила она недавней подруге, – так что забирай свои топлесы и катись…

Бровкина всплеснула руками и покачала головой.

– Наденька, я ж не хотела! А Саша уговорил, дескать, для искусства требуется. Я же такая доверчивая, когда у кого-то что-то не ладится…

Холмогоров дернул плечами, замер, вероятно, хотел обернуться, но не стал. А Надя ждала, потому что решительности у нее уже никакой не осталось.

Слезы кончились, и сил рыдать больше не было. Ломило все тело, и Надя не могла пошевелиться, чтобы не причинить себе новой боли. А боль внезапно возникала в самых неожиданных местах: могла выстрелить в висок, в сердце или в спину. Каждый из этих «выстрелов» не был смертельным, но приносил новую муку и не давал забыть о том, что произошло днем. Она не хотела об этом вспоминать, но и думать о чем-то ином не могла. Причем думала вроде и не сама Надя, а чье-то сознание, может быть, даже ее собственное, но существующее отдельно от нее и в каком-то другом измерении, где нет ничего, кроме мыслей о Саше. Надя лежала с пустой головой, из которой непонятным образом вылетели всякие мысли о будущем, о добре, о ней самой, о газонокосилке, удалившей с земли вместе с травой ростки всего лучшего, что было в мироздании…

Надя продолжала лежать, когда за окном начало светлеть небо. И потом, когда проснулись птицы и по улице поползли первые троллейбусы, все так же лежала неподвижно, уткнувшись взглядом в потертую обшивку старенького дивана. Спала ли она вообще?

Глава 7

Семь лет назад Надя получила диплом, а в памяти о радостном событии осталась только пьянка. Почти шесть лет назад она развелась, и подробностей развода не помнит вовсе. Осталось только ощущение глупости и бессмысленности всего происходившего, да еще фраза, брошенная вскользь Холмогоровым: «Хочешь всю жизнь быть дураком – женись на умной».

Это было очень обидно. В чем ее вина? В том, что не простила? Так ведь Саша сам подал на развод. Вернее, подавали оба, но Надя надеялась, что он в самый последний момент разорвет свое заявление, прижмет ее к себе и не отпустит никогда. Даже представляла, как будет сопротивляться, вырываться, плакать и кричать, что ненавидит его. Но ничего этого не случилось. Холмогоров не только не разорвал злосчастную бумажку, но и написал новую – с просьбой развести их побыстрее и без его присутствия, так как очень занят на работе, которая связана с постоянными разъездами. Дама, принимавшая заявления в загсе, с восторгом смотрела на него и бросала осуждающие взгляды на Надю, словно не сомневалась в истинном виновнике, то есть виновнице разрушения молодой семьи. Развели Надю в гордом одиночестве.

Холмогоров к тому времени уже перебрался в Москву, и дела его быстро шли в гору. Саша много снимался, у него брали интервью, а в журналах рассказывали, что он любит есть, у какого модельера одевается и с кем спит. О последнем, правда, в интервью не спрашивали, но намекали о его знакомствах с гламурными красотками.

Тогда же, в день развода, когда Надя возвращалась из загса, моросил нудный дождик, мелкий и равнодушный. На душе у нее тоже была сырость. Теперь в ее жизни не осталось никого, ради кого стоит жить. Мужа нет – плохо, друзей нет – беда. Хотя, если честно, вряд ли она считала Бровкину настоящей подругой. И все же было обидно, что Холмогоров именно с ней совершил эту подлость. Прикидываясь невинной овечкой, Татьяна несколько раз звонила, но Надя бросала трубку. Потом Бровкина заявилась в квартиру – якобы за оставленными вещами. Вещи ее и в самом деле там оставались, но Таня пришла не только за ними: она снова попыталась все объяснить. Правда, версию о репетиции какой-то Сашиной роли уже отбросила и честно сказала, что не устояла: «Он ведь такой сильный!» И в этот раз собиралась включить вариант об изнасиловании. Только Надя ее вещи заранее собрала и упаковала, так что Бровкина ненадолго задержалась в квартире и развить тему не успела.

На работе все было плохо: журнал разорялся, зарплату задерживали, сотрудники разбегались. Наде приходилось работать больше, причем как раз тогда, когда делать что-либо не хотелось вовсе, да и сил не было.

А теперь еще и этот дождик…

Она вошла в магазин, свернула зонтик, стряхнула с него капли. И тут же увидела Радецкую. Елена Юрьевна помахала ей рукой, Надя подошла и поздоровалась.

– Почему такая грустная? – спросила пожилая дама.

Надя пожала плечами.

– Обыкновенная.

– Это ты-то сейчас обыкновенная? – рассмеялась старушка. – Рассказывай, что у тебя стряслось.

– С мужем только что развелась.

– Так это он должен горевать, что тебя потерял, – продолжала радоваться Радецкая. – Я, например, трижды была замужем, и каждый раз счастливо. Первый муж бросил меня и потом локти кусал. Второй бросил не меня, а Родину – эмигрировал во Францию, я отказалась с ним ехать. Там он стал весьма известным художником. А третий муж два года назад умер. Так что не стоит отчаиваться: только у мужчин жизнь делится на две половины – одна до брака, вторая после развода. А женщинам…

Елена Юрьевна заглянула Наде в лицо.

– Ты что, голубушка, плакать собралась?

– Это дождь, – объяснила Надя.

– Ну, и правильно, – согласилась старушка, – так что готовься ко второму браку.

– Два раза в одну реку?

– Почему в одну и ту же? Ты всяких там Гераклитов слушай, они потому и вымерли все, что забивали свои головы философской ахинеей. Семейная жизнь – счастье, когда оба любят. А если нет взаимной любви, зачем тогда такой брак? Семья ведь не игра, в которую один играет, а второй подыгрывает. Это ж дело такое – все вместе, все пополам, все на двоих: и любовь, и дружба, и страсть, когда ласковые и нежные слова произносишь не по обязанности или по привычке, а от всего сердца и от души, которая переполнена любовью… Ты зачем в магазин пришла?

Надя пожала плечами.

– Ну, тогда ничего не покупай. Я вот тут тортик взяла, а разделить его было не с кем. Так что пойдем ко мне чай пить.

Квартира Радецкой оказалась огромной. Три большие комнаты и еще маленькая, возле кухни, которая, вероятно, когда-то планировалась как жилплощадь для прислуги. В этой комнатушке Елена Юрьевна и оборудовала свою спальню. Впрочем, именно ее она Наде и не показала. Махнула рукой и сказала: «Вон там я ночую». Зато другие покои демонстрировала с явным удовольствием. Мебель была старой, с резьбой на фасадах, но Надя лишь бросила беглый взгляд на шкафы и горки, потому что нашлось еще куда посмотреть – все стены были увешаны картинами.

– В моей семье никто целенаправленно не коллекционировал живопись, – объясняла Радецкая, – но прадед кое-что приобрел в подарок прабабке, потом дед купил пару этюдов Шишкина, вот они висят, а отец был знаком с Ларионовым, и тот подарил ему небольшую работу.

– Тут же, наверное, целое состояние! – поразилась Надя.

– Думаю, так и есть. Если бы продать все это, то можно обогатиться, без сомнений. Но я ни с одной из картин расставаться не собираюсь. Каждое из полотен что-то для меня значит, навевает какие-то воспоминания. А как отказаться от своей памяти? И если в трудные годы никто из моих предков ничего не продал, то почему я должна это делать? Кстати, тут много работ моего второго мужа. Было больше, но большую часть я ему отвезла, когда он на Западе в фавор вошел. Михаил тут же их на продажу выставил. Что ж, его право: он автор, хочет – продает, хочет – печку своими холстами топит.

Надя остановилась у небольшого полотна в темных тонах, стала разглядывать его, а потом обернулась и посмотрела на хозяйку.

– Эту копию сделал ваш муж?

Радецкая помялась, а затем покачала головой.

– Хотя нет, это не копия, – сказала Надя, продолжая разглядывать холст. – У Ван Гога за столом сидят пятеро, три женщины и двое мужчин, а здесь только четверо, и позы у них другие… Лампа вроде такая же, хотя я не очень хорошо помню.

– Ты права, – кивнула Елена Юрьевна. – Ладно, пойдем чай пить.

В чем она права, Надя так и не поняла – в том, что картина не копия, или в том, что не помнит хорошо? А хозяйка быстро перевела разговор на другое:

– У меня внук тоже художник. Очень талантливый мальчик, но безалаберный. Хочет – рисует, а нет – ерундой какой-то занимается. Я как-то прихожу к нему в мастерскую, гляжу – на стене висит полотно Караваджо. Но поскольку это не мог быть Караваджо, пригляделась получше. «Павлик, – спрашиваю, – ты что, копии начал делать?» Он молчит, стоит и улыбается. Ясно, что не копия, потому что такой работы Караваджо я не знаю. Сюжет понятен – «Отречение Петра»: стражники схватили Петра и показывают на Христа, а тот руки в стороны разводит. Я подошла ближе – Караваджо чистой воды! Подрамник проверила – старый, на холст с обратной стороны глянула – современный. «Павлик, – говорю, – если ты решил подделками заняться…» Тогда он объяснил, что какой-то нынешний нувориш «завис», как внук выразился, на Караваджо и хочет иметь у себя в доме. А где ж Караваджо купишь? На аукционах его не бывает. Рубенс или Тициан – пожалуйста. Даже Рембрандт как-то в «Кристи» или в «Сотбис» выставлялся на торги. А подлинный Караваджо – никогда. С такими шедеврами владельцы не расстаются. Они скорее всю остальную коллекцию продадут и дом в придачу, нищими станут, но что бы такое полотно потерять…

– То есть вы хотите сказать, что даже вы, когда увидели в мастерской своего внука…

– Именно, – гордо произнесла Радецкая, – купилась как последняя лохушка.

Бывшая преподавательница и бывшая студентка пили чай, долго разговаривали, потом еще раз смотрели картины. И Надя снова остановилась возле «Едоков картофеля». Она уже не задавала вопросов, потому что догадалась, что это творение не Ван Гога, а внука Радецкой. Поразилась про себя мастерству воспроизведения манеры великого художника, глубине темных красок, сочетаниям лиловых и желтых тонов.

Так у Нади появилась новая подруга. Они встречались часто, а перезванивались по несколько раз на дню. Елена Юрьевна была одиноким человеком – о внуке своем она вспоминала часто, но тот пропадал неизвестно где. Вполне возможно, Радецкая что-то знала о его местонахождении, но молчала по какой-то причине. А Надя и не расспрашивала. Сама она хотела лишь одного – спокойствия.

Жизнь без Холмогорова не то чтобы наладилась – как раз наоборот: каждый день становился лишним подтверждением тому, что ничего уже не вернуть, однако кое-что положительное все же случалось. У журнала, в котором работала Надя, появился новый владелец, увеличивший, пусть даже немного, оклады сотрудникам. А еще он сменил название: теперь издание носило громкое имя «Подмостки». Оставшиеся в штате соревновались в остроумии, придумывая и другие «звучные» названия: «Подметки», «Подмышки» и тому подобное, которые, понятно, произносились с оглядкой и шепотом. Так же тихо все хихикали. Все, кроме Нади. Она приходила в редакцию работать, и только.

Все шло своим чередом – чередом серым и унылым. Пока снова на ее горизонте не появилась Бровкина.

Глава 8

Новый год Надя и Елена Юрьевна решили встретить вместе. Конечно, Наде хотелось, чтобы и родители приехали, но у отца с матерью была золотая пора заработков. Папа – вечный Дед Мороз, а мама, много лет радовавшая детвору в образе Снегурочки, теперь представляла сказочную Фею. Впрочем, Надя сама не хотела оказаться в шумной компании – общество Радецкой ее вполне устраивало.

Пришлось, правда, настоять, чтобы Елена Юрьевна пришла праздновать к ней, чтобы не вынуждать пожилого человека торчать в предпраздничные часы на кухне в ожидании гостьи. Надя собиралась наготовить побольше, да и посидеть, отмечая наступление нового года, подольше. Но старушка, словно почувствовав подвох, явилась намного раньше назначенного времени. Вместе они не спеша готовили салаты и разговаривали. Вскоре Надя поняла, что по части кулинарии ей за Радецкой не угнаться.

– Как же вас первый муж бросил? – удивилась она. – Красавица, образованная, да еще и готовите так, что только за это муж должен был вас ценить.

– Так и ценил. Ну, глупость сделал, а я не простила. Прибегал потом, обратно просился. И даже, когда снова женился, а я замуж вышла, все равно приходил к нам, поболтать будто. Мне жалко его было. И к тому же я уважала его. Большой ведь талант.

– О ком вы говорите?

– Моим первым мужем был Николай Георгиевич Журавлев, артист, к сожалению, не только на сцене, но и в жизни. Каждый его выход – мизансцена. И всегда блестящая. А если что-то спрашивал меня, то тут же повторял вопрос, но уже с другой интонацией: ему хотелось быть убедительным даже в мелочах. До самой своей смерти оставался большим ребенком, наивным и чистым. Квартира ведь мне от него досталась, он ушел от меня к своей студентке, а потом уж получил, как народный артист и лауреат, другую.

– Ну, ему хоть тратиться на новое жилье не пришлось.

– Даром и тогда ничего не давали, – заметила Елена Юрьевна. – Какому талантливому человеку охота читать в Кремлевском дворце съездов стихи о советском паспорте или отрывки из поэмы «Ленин»? Хотя нет, были такие, что от всей души рвались на эту сцену и там в исступлении орали: «Партия и Ленин – близнецы-братья! Кто более матери-истории ценен…»

Радецкая рассмеялась. А Надя вдруг вспомнила, как на втором курсе они с Холмогоровым готовили оливье, и Саша неожиданно опустился возле стола на колено и попросил стать его женой. Может, и ее муж большой талант, а она, плохая жена, этого не разглядела?

Надя отложила в сторону нож и опустила руку: ладонь абсолютно явственно ощутила прикосновение Сашиных губ. И в то самое мгновенье раздалась трель квартирного звонка. Надя вдруг подумала, что это может быть только Холмогоров, и бросилась к двери. Распахнула…

На пороге стояла Татьяна Бровкина, забормотавшая:

– Прости… Пришла просто поздравить…

– Я не одна.

– Я на минуточку только. Не помешаю. Вот…

Бровкина протянула пакетик.

– Это подарок от меня.

Надя спрятала руки за спину.

– Мне от тебя ничего не надо.

И тут подошедшая Радецкая взяла сверток.

– Проходите, барышня. Не знаю, какая кошка пробежала между вами, но все обиды следует оставить в уходящем году.

– Но… – попыталась возразить Надя.

Елена Юрьевна погладила ее по спине.

– Прости ее, и тебе самой легче станет.

Спорить не имело смысла.

Так втроем и встретили Новый год. На удивление, Бровкина вела себя спокойно и говорила мало. Рассказала только, что нашла себе другую работу. Зарплата, правда, небольшая, зато есть хорошие перспективы для карьерного роста. Как выяснилось, Татьяна стала трудиться в районном КУГИ{КУГИ – Комитет по управлению городским имуществом.}. Надя слушала, что та говорит, и делала вид, будто ее это очень мало интересует, а потом поняла: а все же слушает. Неужели уже простила? Хотя, собственно, прощать-то за что? В чем провинилась девушка? Во всем виноват Саша! Как он там, кстати…

Часть вторая

Глава 1

Холмогоров прошел за кулисы и прислонился к стене. Рядом притоптывал ногами и прищелкивал пальцами человек в шароварах с блестками и с испитым лицом – популярный некогда эстрадный певец. Саша не мог вспомнить ни его имени, ни фамилии. Крутилось что-то в голове и не всплывало. Но в голове сейчас все крутилось.

А на сцене клуба гремели гитары, и какие-то мальчики орали:

Будем пить водку и есть оливье

С первого и по тринадцатое…

Холмогоров обратился к человеку в блестящих шароварах:

– Пацаны через пять минут закончат, я вас уже объявил, так что выходите на сцену и работаете. Только у меня просьба: у вас по программе две песни – постарайтесь растянуть их. Поговорите с залом, поздравьте с Новым годом, анекдотец расскажите…

– А я че, похож на артиста разговорного жанра? Щас, ага, разбежался! А не пошел бы ты…

Это было уже хамством, и Холмогоров убрал с лица всю доброжелательность.

– Послушай, ты, звезда девяностых! У меня седьмой корпоратив за неделю, и если я сейчас не полежу полчаса, то вырублюсь. Короче, ты эти полчаса делаешь то, что тебя просят и за что лично от меня получаешь пятьсот баксов.

– Тысячу!

Саша достал из кармана бумажник, вытащил из него пять банкнот и протянул немолодому человеку со словами:

– И так переплачиваю. Постарайтесь увлечь их своими хитами хотя бы на тридцать минут.

Затем вышел в коридор. И тут же рядом с ним вырос какой-то работник клуба со съехавшим набок галстуком-бабочкой.

– Саша, не обессудьте, но дочка, узнав, что вы у нас сегодня будете, просила для нее автограф. Она коллекционирует.

Мужчина держал в руках раскрытый блокнотик и «паркер» с золотым пером.

– Как дочку зовут? – устало спросил Саша.

– Кристина. Кристина Петрова. Жена ее так назвала, – извиняющимся тоном добавил человек со съехавшей бабочкой.

Пришлось взять блокнот и написать. «Александр Холмогоров желает Кристине Петровой большой и чистой любви».

– То, что нужно! – обрадовался работник клуба. – А то она…

– Где у вас комната отдыха?

– Прямо по коридору. Только там сейчас… В общем, занято помещение. Но на втором этаже есть номер с кроватью и душевой.

– Мне бы на полчасика просто ноги вытянуть, а то гудят – еле стою.

Собеседник поднялся с Сашей по лестнице и подвел актера к двери.

– Располагайтесь.

Холмогоров кивнул, поправил галстук на шее сопровождавшего и попросил:

– Через двадцать пять минут проверьте, чтобы я не заснул.

В номере было тихо. Почти в самом центре комнаты стояла огромная круглая кровать, возле которой примостились две квадратные вазы с орхидеями. Саша скинул пиджак и положил его на кресло, лег на постель и посмотрел наверх. В стеклянном потолке отражались белые орхидеи и он сам, лежащий на кровати. Холмогоров закрыл глаза и подумал: как хорошо было бы сейчас заснуть и проснуться уже дома. Потом подумал о двадцати тысячах евро, которые ему обещали за этот вечер. За двадцать тысяч, конечно, можно было бы и дотерпеть до конца, тем более что на завтра никаких корпоративов не намечается. Следующий только на Рождество, а потом на Старый Новый год.

Скрипнула дверь. Или показалось? Потом щелкнул замок. Холмогоров открыл глаза и увидел девушку – нет, молодую женщину, очень стройную, в коротком серебристом платье с открытой спиной. Александр скинул ноги на пол, садясь на постели со словами:

– Место уже занято.

– А я не буду мешать, – промяукала вошедшая, сбрасывая туфельки. И тут же опустила с плеч бретельки платья, которое соскользнуло вниз. Незнакомка осталась в трусиках-стрингах и в чулочках.

– Мой муж оплачивает этот корпоратив, это его банк гуляет сегодня, – объяснила она. – Я сказала, что хочу, чтобы ведущим вечера был ты, тебя и пригласили. А сейчас сообщила мужу, что ты устал, и я тебя отправила домой. Все же видят, что ты из последних сил держишься.

Девушка залезла на кровать и обхватила Сашу за шею.

– Если я, как все видят, держусь из последних сил, то на что вы сейчас рассчитываете? – слегка отодвинулся тот.

– Хочешь отдохнуть и выспаться или на сцену сразу пойдешь?

Холмогоров задумался. Желания возвращаться на сцену, чтобы и дальше веселить и без того разгоряченную алкоголем пьяную толпу, не было.

– Хочешь взбодриться? – спросила девушка.

Незнакомка соскочила с постели и подошла к креслу, на котором оставила свою сумочку.

– Тебе одной достаточно, или ты уже плотно сидишь?

– Не надо мне ничего.

– А я приму, а то тоже совсем сил нет.

Холмогоров посмотрел на девушку. Как та изогнулась красиво, а потом, выпрямившись, погладила увеличенную силиконом грудь.

– Может, половинку приму, – произнес он неожиданно для себя самого.

– Ну и правильно, – улыбнулась девушка, – для первого раза больше и не следует. Кстати, тебе уже не нужно никуда спешить, все равно через час все разъезжаться начнут.

– А муж?

– Так он уже давно лыка не вяжет. Я охранникам велела тащить его в загородный дом и спать укладывать. А утром приеду и скажу, что в городской квартире ночевала. Да он и не ревнивый. Для него главное, чтоб я в его бизнес не лезла. Меня Илона зовут.

– А я – Саша, – представился Холмогоров.

Девушка хихикнула, подошла к нему, держа на ладони половинку маленькой таблетки. В другой руке у нее была пластиковая бутылочка минералки. Она сама вложила таблетку ему на язык, дала запить. А потом прижалась губами к его рту. Поцелуй был долгим.

– Я так долго ждала этого… – зашептала Илона, переводя дыхание и попутно расстегивая рубашку на груди Александра. – Я так тебя хочу… ты самый сексуальный из всех, кого я видела в жизни…

– Дверь закрыта? – поинтересовался Саша.

Она кивнула, продолжая ласкать его губами.

– Я в душ, – попытался подняться с кровати Холмогоров.

Но девушка уперлась руками в его грудь и не дала встать. И вдруг он почувствовал, что тело уже не такое тяжелое и что оно становится легким и невесомым – таким, каким бывает в море, когда лежишь на поверхности воды, подставив лицо солнцу и покачиваясь на едва ощущаемой спиной волне утреннего прилива. Мимо проплыло какое-то воспоминание, но он не повернул головы, чтобы разглядеть его получше. Да и не стоило этого делать, ведь то, что происходило сейчас, здесь, было значительнее и важнее того, что было прежде. Не было зимы, не было выпавшего накануне снега, не было ничего, что могло бы сделать Сашу слабым и нерешительным. Пахло цветами, чайки слетались к рыбачьим судам, которые, звеня леерами, возвращались к деревянным, черным от вечности пирсам.

Время ушло куда-то, и пространство сжалось, цепко обхватив Сашу, отрывая от повседневности и страхов, оставляя во мраке то, что еще совсем недавно окружало его – зал ресторана, разговоры, смех, бряканье посуды, нелепая музыка, мысли о гонораре, о следующем празднике, который будет вести он – величайший актер и колосс, удерживающий на своих плечах мироздание. Александр поразился этой простой и ясной мысли и тому, что она не приходила к нему прежде. Нет, конечно, ему прекрасно известно, что он – гений. Знали это и другие, но другие завидовали, а он стеснялся объявить им о своем величии… Но теперь – зачем быть скромным?

Саша освободился от чужих губ и рассмеялся.

– Не останавливайся! – приказала Илона.

Мир очень прост. Почему же раньше казался таким необъятным и непостижимым? Хотя… На самом деле никакого мира и нет, все, что существует, находится внутри Саши, достаточно о чем-то подумать, и это явится, главное, чтобы была ясность мысли. Что ж, отныне его голова всегда будет ясной, и вселенная, подвластная ей, будет организованной; ничего не будет, кроме того, что желает он, и все мироздание сожмется в одну точку между существующим и желанным, весь мир замрет, готовый служить его удовольствию. Не будет ничего случайного, только запах орхидей, отблеск лампы на потолке, звук далеких шагов, спешащих к вечности, поворот ключа, чужие взгляды…

Неожиданно Холмогоров понял, что они с Илоной не одни в комнате, какие-то тени пробираются вдоль стен и замирают. Вспыхнул свет, и Саша вздрогнул, ослепленный. Прикрыл глаза ладонью и отстранил от себя девушку. Сел в постели, спросил:

– Вы кто? И по какому вообще праву врываетесь в помещение без приглашения?

Илона подняла сползшее на ковер одеяло и прикрылась. Саша постарался спрятать ее за своей спиной.

– Вы разве не видите, что я с дамой?

– Заткнись! – приказал плотный человек, развалившийся в кресле.

Еще трое или четверо мужчин стояли у стены и возле двери.

– А ты собирайся и вали домой, – приказал сидящий в кресле Илоне, – там с тобой разберемся.

– Вы что, ее муж? – удивился Холмогоров. – Надо же, а мне говорили…

Человек в кресле достал из кармана сигару и сорвал с нее целлофановую оболочку. Скомкал и бросил комок в Илону.

– Так вы – банкир! – вспомнил Саша.

– Тебе приказали заткнуться, – сказал кто-то из стоящих у стены.

Прикрываясь одеялом, Илона попыталась надеть платье через голову. Не получилось. Тогда она без всякого стеснения поднялась с кровати.

Телохранители ее мужа предупредительно отвернулись.

Облачившись наконец в платье, девушка наклонилась и подняла чулок. Стала искать второй, посмотрела по сторонам, а потом махнула рукой:

– В другой раз.

Надела туфельки. На Холмогорова она не смотрела, словно его не было вовсе. Оказавшись возле двери, не оборачиваясь, помахала ему ладошкой:

– Пока, пока… Чмоки, чмоки…

Затем вышла. Двое мужчин последовали за ней.

– Позвольте мне одеться, – снова подал голос Холмогоров.

Человек в кресле раскуривал сигару, а другие молчали.

– Не могу же я…

Ему не дали договорить: один из мужчин шагнул к кровати и ударил Сашу ногой в лицо.

– Если бы ты в банк мой забрался, – задумчиво заговорил банкир, – я бы понял. Ну, приперло, с кем не бывает. Может, работа у парня такая – сейфы брать. А ты в дом ко мне, в мою постель забрался…

Саша снова сел и потрогал заплывающую скулу. Голова гудела.

Сидящий в кресле выпустил кольцо дыма и поглядел, как оно тает в воздухе. После продолжил так же размеренно:

– По идее, мне надо тебя в мешок упаковать и на помойку выбросить. Но это слишком просто. За любую глупость нужно расплачиваться. Не скажу, что хочу нажиться на тебе, но моя честь все-таки чего-то стоит. Нехорошо, конечно, все отношения баблом мерить, но мочить тебя действительно самый простой выход. Даже кошку, которая мясо со стола стащит, нет резона сразу резать – она еще может мышку поймать.

– Я так понимаю, гонорар мне сегодня не светит.

– Не-а, – помотал головой муж Илоны, – и не надейся.

Холмогоров поднялся, начал натягивать брюки. Мужчины рассматривали его без всякого интереса.

– Может, на том и остановимся? – предложил Саша. – Двадцать тысяч евро за случайный секс и так слишком высокая цена.

– А я с тобой и не торгуюсь. К тому же не тебе решать, что и сколько стоит. Может, у меня по поводу тебя другие планы.

– Какие? – поинтересовался Холмогоров, надевая рубашку.

– Я еще думаю, – усмехнулся банкир.

Он смотрел, как Холмогоров зашнуровывает ботинки, как повязывает галстук.

– Убить тебя, помучить перед смертью, отрезать кое-что и Илонке скормить, конечно, можно, но этим я свою душу не спасу. Мне вообще глубоко плевать, что там, после смерти. Но – вдруг? Отправлю тебя туда, а ты ведь не вернешься и не поделишься информацией. Кстати, не ты первый. А потому – слушай мое решение. Сделаешь, как я велел, – прощу и забуду о тебе навсегда. Обманешь или не получится у тебя – жить тебе недолго останется. Ты же человек публичный, не скроешься. Не таких доставали… А то один решил меня кинуть и свалил в эту… как ее…

– В Тегусигальпу, – подсказал кто-то из телохранителей.

– Ну и чего? Нашли, приехали к нему. Деньги со счетов он все до последнего цента снял, домик свой продал. Надеялся, что откупился от меня. Хотя зачем ему жизнь нищая? Короче, его крокодилам отдали: все польза от него какая-то.

– В каком смысле – крокодилам? – не понял Холмогоров.

Телохранители банкира ухмыльнулись и переглянулись, довольные.

– На корм, – объяснил муж Илоны. – Не самая тяжелая смерть, между прочим.

– Это шутка?

– Хочешь проверить? Могу устроить.

Холмогоров попытался застегнуть пуговицу на пиджаке – не получилось. Тогда он потрогал распухшую скулу и почувствовал, как трясется его рука.

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Я ничего не хочу, просто предлагаю. А вот ты очень и очень скоро сам захочешь реализовать мое предложение. Но если нет, то…

– Хватит запугивать, говорите уж.

Банкир перестал дымить, посмотрел на сигару в своей руке и протянул окурок через плечо. Один из телохранителей взял его и начал гасить о подошву своего башмака.

– Пепельницу забыли в номер поставить, – отметил, глядя на него, муж Илоны. – Одним словом, предложение мое таково. Ты отправляешься в Питер, приходишь к своей бывшей жене, говоришь, что не можешь без нее жить, умоляешь простить, на колени встанешь… Да не мне тебя учить, что делать. Ты артист, придумаешь, как все обставить убедительно. В общем, попросишь Надиной руки и снова женишься на ней. Вот вроде в целом и все…

– Все? – не поверил Холмогоров. – А в чем наказание для меня?

– Я разве говорил о наказании? – удивился банкир. – Я сделал тебе предложение, от которого ни один мужик в мире не отказался бы: мало того, что ему дарят жизнь, так еще предлагают в жены красивую и обаятельную, образованную и чуткую девушку. Таких, если признаться, не столь уж и много на свете. Но если ты категорически против, то скажи сразу, тогда мы тебе купим билет до Гондураса.

– Предположим, я согласен. И на этом все, что ли?

– Я же сказал – в основном. Только со свадьбой не тяни. Как праздники закончатся, так сразу и распишитесь.

Холмогоров ничего не понимал. Все происходящее скорее походило на розыгрыш. Ему даже показалось, что сейчас распахнется дверь, и в номер ввалятся люди с букетами цветов, начнут аплодировать и кричать: «Вас снимала скрытая камера! Это программа «Розыгрыш»! Вы стали ее участником!»

Но скула саднила, челюсть работала через боль – говорить и то было трудно.

Плотный человек наблюдал за ним с равнодушием, смотрел, как на таракана. И кивнул тоже как-то отрешенно.

– Я, уж так и быть, сделаю вам на свадьбу подарок, – произнес он, – тачку крутую или новую квартиру. Да-да, оставь тестю с тещей их жилплощадь, а сами в какой-нибудь пентхаус перебирайтесь.

«Вряд ли это розыгрыш, – пронеслось в голове Холмогорова. – Он знает имя моей бывшей жены, представляет, как она выглядит. И про Надиных родителей осведомлен. Может, знаком с ними? А вдруг все-таки Надя так разыграла меня, попросила кого-то… Нет, не может быть!»

– И на этом ваше предложение заканчивается? – спросил он.

Банкир задумался на мгновение, потом кивнул. Встал из кресла и сделал шаг к двери. Потом остановился, покачал головой.

– Хотя – нет.

Саша внутренне сжался, подумав, что муж Илоны передумал и сейчас прикажет своим головорезам расправиться с ним.

– Как-то все слишком уж сладко выходит, – произнес банкир. – Давай для равновесия вот о чем договоримся. У твоей бывшей, а теперь и будущей жены в доме хранится одна вещь, не представляющая для нее никакой ценности. Ты передашь эту вещь мне. Но передашь не просто так, а предварительно получив на нее нотариально заверенную дарственную от Надежды Черкашиной.

Глава 2

Елена Юрьевна посмотрела на часы и поднялась из-за стола.

– Шестой час уже, пора и честь знать. Давно так не засиживалась за столом, – сказала она, – надо идти.

– Мы вас проводим, – вызвалась Бровкина.

– Спасибо, – кивнула Радецкая, направляясь в прихожую. Остановившись возле входной двери, обернулась и взглянула на Надю: – Я не сделала тебе никакого подарка.

– Да мне…

– Погоди! – не дала ей договорить Елена Юрьевна. – Подарок есть. Только дай слово, что не откажешься от него.

– Как можно от подарка отказаться? – встряла Татьяна. – Тем более, если он от чистого сердца.

– От чистого, – подтвердила старушка.

И Надя, не подумав, кивнула.

Раздался звонок, прозвучавший так неожиданно, что Бровкина вздрогнула.

Надя отодвинула задвижку. На пороге стоял молодой человек в кожаной куртке с наброшенным на голову капюшоном, отороченным волчьим мехом. Перед собой он держал большой плоский пластиковый футляр.

– Почему с опозданием? – строго произнесла Радецкая.

Незнакомец вошел в квартиру и поставил футляр на пол, прислонив его к стене.

– Вот мой подарок, – сказала старушка – Самой-то мне не донести было, вот я и попросила доставить.

– Погодите, – сообразила Надя, – вероятно, следует оплатить доставку.

– Не надо, – остановила ее Елена Юрьевна, – это мой внук. – И обратилась к молодому человеку: – Капюшон-то сними!

Тот, кого Надя, приняла за посыльного, выполнил приказ и представился:

– Я – Павел.

Затем улыбнулся широко и весело.

– А меня Таней зовут, – тоже поспешила расплыться в улыбке Бровкина.

– Что в футляре? – спросила Надя.

– Мой подарок, – повторила Радецкая и подставила руки – внук помог ей надеть шубу. – Когда уйду, можешь посмотреть.

Теперь улыбнулась и Надя. Можно было и не спрашивать, и так понятно, что добрая старушка решила преподнести в подарок молодой подруге на Новый год какую-нибудь картину из своего собрания. Тем не менее Надежда объявила, что посмотрит прямо сейчас. Даже наклонилась, желая открыть футляр. Однако Елена Юрьевна поспешила выйти, подхватив внука под руку.

– Провожать нас не надо, мы все равно на машине.

Напоследок она обняла и поцеловала Надю, а Бровкиной погрозила пальцем:

– Не ссорьтесь здесь без меня.

Уже возле лифта Радецкая, еще раз обняв Надю, шепнула ей на ухо:

– Хочу, чтобы ты меня не забывала.

Вернувшись в квартиру, Надя, конечно, открыла футляр, достала подарок и растерялась: это были те самые «Едоки картофеля». Только теперь картина была вставлена в раму из дорогого багета.

Татьяна, рассматривая полотно, поморщилась:

– Какие люди страшные – прямо жуть берет! Ничего себе подарочек… Кто ж нарисовал такое убожество?

– Это копия или что-то вроде, – объяснила Надя. – А работа, скорее всего, Павла, он художник.

– Да-а? – удивилась Таня. – А сразу и не скажешь, на вид вполне приличный парень. И парфюм у него дорогой. – Затем Бровкина покосилась на подругу и добавила тоном знатока: – С древесными оттенками.

Про оттенки запаха она, видимо, услышала недавно и теперь проявила свои знания. Упомянула про парфюм тоже не случайно: сама-то принесла в подарок «Шанель № 5». Даже Елена Юрьевна их оценила, сказав, что это любимые духи ее молодости. А вот Надя так и не успела подарить Татьяне что-то в ответ.

– Прости, – сказала она сейчас и вернулась в гостиную.

Там сняла со стены портрет Холмогорова, протянула подруге со словами:

– Чего ему здесь висеть? Мне уже не пригодится, а ты, если захочешь, найдешь ему применение.

Бровкина помялась, но подарок приняла. И вроде тот ей понравился.

– Значит, мир? – спросила Таня.

Надя кивнула. Они обнялись и расцеловались.

– Давай за это выпьем! – предложила Бровкина.

Вообще-то они и без того всю ночь выпивали и произносили тосты, но Татьяне показалось мало: ей очень хотелось закрепить разорванную когда-то дружбу.

Кстати, во время ночных разговоров выяснилось, что Бровкина приобрела не только новую работу, но и жилье, определенный вес в обществе, а в качестве довеска – самоуважение, которого ей, по ее собственному утверждению, прежде сильно не хватало. После того кошмарного случая, когда… Впрочем, возвращаясь к истоку всех своих перемен, Татьяна при Елене Юрьевне не стала вслух говорить о неприятном моменте, когда лучшая подруга выставила из квартиры собственного мужа и ее саму.

Тогда, оказавшись на улице, Холмогоров наотрез отказался куда-либо идти с Таней и разговаривал с ней настолько грубо, что она заплакала. Ей пришлось тащиться к сестре, которая к тому времени уже не жила в студенческом общежитии, а перебралась в другое, где получила квадратные метры, устроившись на работу в районную администрацию. Жилье Валентины ей понравилось, потому что та жила не в комнатке, а практически в настоящей квартире с собственным туалетом и душевой кабиной. Только кухня была на весь блок одна. Между прочим, блок был небольшой, всего на три комнаты. Кроме Вали, там жила еще одна молодая, вроде сестры Татьяны, специалистка, и женщина с ребенком. В комнате женщины обитал еще Ахмет. Ее ребенок, которому, впрочем, было четырнадцать лет, курил и пил приносимое Ахметом пиво. Нельзя сказать, что Валентина очень обрадовалась приходу сестры, но Таня обещала в самом скором времени найти для себя что-нибудь.

И буквально через несколько дней Бровкину ложно обвинили на работе в хищении денег из служебного сейфа. Сумма была небольшой – около сорока тысяч рублей, но Татьяну все равно обыскали. То есть ее сумочку и карманы одежды. Ничего, конечно же, не нашли, но все равно попросили написать заявление об уходе по собственному желанию. Что Бровкина и сделала с легкой душой, поскольку оставаться в коллективе, где атмосфера переполнена подозрительностью и слежкой, ей самой не хотелось. Несколько дней она искала работу, но везде слышала отказ, едва заговаривала о служебном жилье. Как-то так получилось, что Валя предложила сестре пойти работать в районную администрацию, где трудилась сама. Татьяна пришла на собеседование и сразу, непонятно почему, понравилась будущей начальнице. Должность была, конечно, не звучная – всего-навсего «младший специалист», но начальница объяснила, что если Таня все поймет правильно, то в дальнейшем ее ждет карьерный рост. А это уже внушало кое-какие надежды. Очень скоро выяснилось, что начальница на самом деле душевный человек, хотя и очень одинокий. Свою душевность ей приходилось скрывать от подчиненных, а вот Бровкину приглашала в гости, и та помогала ей по хозяйству, потому что у женщины, ввиду ее занятости, руки ни до чего не доходили…

Сказав о руках, Татьяна посмотрела на Надю и объяснила:

– Про нее всякое болтали за спиной, но это была ложь. Просто начальница была совсем одна. Ты даже представить себе не можешь, насколько. Она даже одевалась кое-как. Но я постепенно стала ходить с ней в магазины и советовать, какая одежда ей пойдет. Она была мне так благодарна, что даже выбила для меня служебную квартиру. Настоящую – с кухней и ванной, а не с душевой кабиной. А потом подписала бумаги для перевода квартиры из служебного в муниципальный фонд, чтобы я смогла жилплощадь приватизировать.

– Так у тебя теперь есть квартира? – удивилась Надя.

Таня кивнула.

– Ну да. К тому же мне помогли с ремонтом. А начальница даже свою мебель отдала. Я ей сказала, что теперь модульные секции не в моде, и она купила новый хороший гарнитур, а мне отдала шкафы, которые я посоветовала ей выбросить. Да еще двуспальную кровать и холодильник. А уж телевизор мне потом коллеги подарили на день рождения.

Надя от души поздравила подругу. Но это были еще не все новости. Оказалось, что начальница назначила Таню своим помощником, поручив курировать различные направления деятельности, чтобы самой не тратить все силы. Бровкина должна инструктировать сотрудников, проверять их отчеты, а также возить в городское управление документы на согласование. В городском управлении Татьяна познакомилась с заместителем начальника Иваном Семеновичем, на которого произвела впечатление.

– Так ты многого добилась! – удивилась Надя.

– Погоди, это тоже еще не все. Давай дорасскажу про Ивана Семеновича. Я принесла ему документы на подпись, а он начал выговаривать мне: надо, мол, в канцелярии их оставлять, а не врываться в чужие кабинеты. Я так расстроилась! Чуть было не заплакала. И чиновник обещал ознакомиться со всеми бумагами. Тогда я уселась ждать в его приемной. Он раз вышел – я сижу. Обратно идет в кабинет – я все на том же месте. Потом еще выходит, снова меня видит. Спрашивает: «Что вы здесь делаете?» Отвечаю: «Жду, когда вы с документами ознакомитесь». Иван Семенович сердито говорит: «Через неделю, раньше не приходите. А лучше позвоните моему секретарю». Тут я не выдержала и заявила ему, что от таких вот проволочек и задержек страдают дела, за которыми стоят реальные люди, их надежды и чаяния. А так как я пришла на госслужбу именно для того, чтобы заботиться о простом народе, то буду теперь ждать, когда он сможет выполнить свои обязанности. Иван Семенович посмотрел на меня внимательно и, видимо, понял, какая я ответственная. А потом спросил, сколько мне лет и хочу ли я есть. Рабочий день как раз заканчивался, и мужчина пригласил меня поужинать. Это было в начале прошлого года. А три месяца назад он предложил мне должность в городском управлении – у них там одна сотрудница на пенсию ушла. Моя начальница, когда узнала, что я увольняюсь, такой скандал закатила, ты не представляешь. Жутко орала и даже в меня телефонным аппаратом запустила…

Бровкина сделала короткую паузу и усмехнулась:

– Привыкла, разумеется, что я всю работу за нее делала. И на службе, и по дому. Не хотела меня отпускать, дрянь такая. Но что она против Ивана Семеновича! Тот позвонил и приказал, чтобы меня по переводу без отработки отпустили. Он такой заботливый…

Надя начала догадываться и поэтому в лоб спросила:

– Ты с ним спишь?

И сама испугалась прямолинейности своего вопроса.

– Дело не в этом, – попыталась вывернуться Бровкина, – Иван Семенович мне как личность очень нравится. Можно сказать, я его безмерно уважаю. И потом, я у него сама ничего не просила. К тому же Иван Семенович в возрасте, дети давно выросли. У сына уже внучка его… то есть у сына дочка недавно родилась. А жена Ивана Семеновича ревнует его непонятно с чего, по любой ерунде скандалы закатывает. Я как-то позвонила, а она трубку бросила. Я снова номер набираю, говорю: «Вы уж не бросайте трубочку, а то, может, вашего мужа хотят побеспокоить в нерабочее время по государственному вопросу». Так она вообще как с цепи сорвалась…

Надя посмотрела на Татьяну и поняла, что та гордится собой. Наверняка так оно и есть. Разве не столь давно Бровкина могла мечтать, что сможет жить в столичном городе? И не просто жить, а устроиться хорошо, лучше многих, родившихся в Питере и прозябающих в нищете, потому что не умеют так просто прийти в приемную чиновника и прикинуться дурачком, радеющим за дело и готовым ради этого «дела» на любое унижение, на любую низость и подлость. И ведь Татьяна не одна подобная. За что же ее тогда одну осуждать? Может, пришло время именно таких людей? И то, что раньше считалось подлостью, – теперь вполне допустимый поступок, оправдываемый целью, ради которой и существуют эти люди? Но если их цель – деньги и власть, то тогда страшно становится жить. Хотя, вполне вероятно, Татьяна не такая. Да-да, даже наверняка не такая. Просто, попав в мир чиновников, она пытается примерить на себя его порядки и правила, а сейчас больше наговаривает на себя, чем делает что-то предосудительное.

Глава 3

Днем первого января Надя позвонила Радецкой, но телефон в ее квартире не отвечал. Позже она сделала еще один звонок, а ближе к вечеру опять набрала номер. Елена Юрьевна по-прежнему трубку не брала, и Надежда подумала: вполне возможно, что долгая новогодняя ночь вымотала ее, поэтому старушка просто отключила аппарат. Звонила же она по важному делу – решила отказаться от подарка. Во-первых, слишком дорогой, во-вторых, наверняка имеет для Радецкой какое-то особое значение, раз висел на стене в ее квартире рядом с театральными эскизами Бакста и Коровина.

Надя вошла в спальню, где у стены стояла картина, и стала рассматривать внимательно. Потом сходила к книжному шкафу за альбомом репродукций работ Ван Гога, открыла его на нужной странице и принялась сравнивать. Конечно, полотно не было копией оригинала. На картине Ван Гога едоков картофеля пятеро, а на холсте, стоявшем в ее спальне, – четверо. На переднем плане оригинала спиной к зрителям сидела девушка, а на подарке она отсутствовала. К тому же позы у персонажей несколько иные. Самый старший мужчина смотрел теперь на место, где должна была быть девушка, и смотрел весьма сурово, словно взбешен ее отсутствием и еле сдерживал свое негодование. Но оба холста очень схожи колоритом. Хотя, может быть, на подарке Радецкой чуть ярче светила керосиновая лампа, а потому тени казались темнее, словно Ван Гог не пожалел для них битумной краски. Не Ван Гог, разумеется, а тот, кто писал современную картину. Если перед ней работа внука Елены Юрьевны, то Надя готова была признать в нем необычайный талант копииста или подражателя: по крайней мере, манера великого голландца передана им необычайно точно. И краски подобраны так, словно автор своеобразной реминисценции использовал те самые тюбики, которыми пользовался сам Ван Гог.

На всякий случай Надя осмотрела подрамник и холст с обратной стороны и пришла к выводу: подрамник старый – шляпки гвоздей, которыми натянут холст, потемнели и поржавели от времени, так что, скорее всего, картина написана не год и не два назад, гораздо раньше. Следовательно, Павел никакого отношения к ней не имеет. Правда, подумав так, она испытала нечто вроде сожаления от того, что вовсе не внук Елены Юрьевны оказался таким талантливым, как ей вначале подумалось. Но все же лучше разузнать обо всем подробно у самой Радецкой при возвращении картины.

Связаться со старушкой все не удавалось, Надя уже начала волноваться. И, дабы удостовериться, что с Еленой Юрьевной ничего страшного не случилось, решила навестить ее. Однако сходила туда напрасно. Дверь никто не открыл, хотя она звонила и стояла под дверью более получаса. Хотела разузнать что-нибудь у соседей, но те лишь пожали плечами и сообщили, что видели Елену Юрьевну еще в прошлом году. Вероятно, соседи так пошутили, хотя Наде было не смешно.

Возвращаясь домой, она корила себя за то, что не спросила номер телефона Павла на подобный случай, чтобы можно было позвонить ему и удостовериться в напрасности своих страхов. На улицах и во дворах запускали пиротехнику, гремели и вспыхивали петарды, в небо взлетали огни искродышащих фейерверков. Люди радовались празднику, только Наде было не до веселья: ее терзали неясные предчувствия. Она волновалась за Елену Юрьевну и гнала от себя разные неприятные мысли, стараясь думать о чем-то другом, да только ничего приятного, произошедшего с ней за последнее время, вспомнить не могла.

Дома Надя включила телевизор, но все каналы захлебывались весельем: везде одни и те же лица, которые и без того круглый год неуемно шутили, пели, плясали, аплодировали и расточали комплименты друг другу, сплетничали и врали. Смотреть это было невыносимо.

Не зная, что делать, она набрала номер Бровкиной. Та долго не отзывалась, а потом едва слышно шепнула в трубку:

– Погоди, я сейчас. – А через несколько секунд шепнула снова: – Привет.

– Ты не одна? – догадалась Надя.

– Ну да. У меня Иван Семенович. Кажется, заснул теперь. Новый год решил встретить с семьей, а жена прямо за столом закатила скандал. Да такой! И дети-подлецы тоже на него насели. Короче, несчастный человек из-за стола выскочил, собрался и рванул ко мне. Я как раз от тебя вернулась – поднялась на лифте, а он под дверью. Мы с ним решили, что теперь он с ними контактировать совсем не будет, переезжает ко мне… То есть уже переехал, оставив все жене…

– Если он все оставит жене, зачем тогда…

– Нет, ну кто же бывшим женам совсем все-то оставляет? – не дала договорить Татьяна. – Иван Семенович планирует купить большую квартиру в центре с мебелью. И уже присмотрел подходящую. Ему же по статусу нельзя жить в халупе вроде моей. А я разве могу себе позволить в одной комнате и спать, принимать гостей, а обедать на кухне? Если у меня такой муж, то мне надо соответствовать положению.

– Конечно, – согласилась Надя. – Это пусть твоя сестра кушает пельмени на общей кухне.

– Ты права. Вообще надо перестать с ней общаться, не то она может скомпрометировать меня, а заодно и уважаемого человека. Валька, кстати, отбила у своей соседки Ахмета. Соседка, по словам сестры, полезла в драку, и Валентина ей так двинула…

Слушать это было невыносимо. Но разговор, к счастью, не затянулся.

А телефон Радецкой по-прежнему молчал.

Утром ее разбудил звонок. Хотя, может быть, Надя проснулась за несколько минут до него и лежала какое-то время с закрытыми глазами. Потом решила посмотреть на циферблат светящихся часов, а тут как раз раздался звонок.

Часы показывали ровно восемь.

Надя сняла трубку и услышала незнакомый мужской голос:

– Простите, знаю, что разбудил… Мне нет прощения, но обстоятельства вынуждают…

Голос умолк.

– Я слушаю, говорите.

– Это Павел, внук Елены Юрьевны. Дело в том, что бабушка в больнице.

– Как?!

Надя вскочила с кровати.

– Возраст, сами понимаете. Хотя дело не в возрасте. Дело в том, что бабушка серьезна больна, причем давно.

– Она всегда была такой бодрой и жизнерадостной…

– Так ведь и от меня долгое время свое нездоровье скрывала. Недавно только сказала, когда решила посвятить меня в свои планы… вернее, отдать кое-какие распоряжения.

– Неужели все так плохо?

Павел помолчал, а потом упавшим голосом признался:

– Должен сказать, что да. Она должна была лечь в больницу еще до праздников, но уговорила медиков подождать немного. Сказала, что первого числа сама приедет в клинику. Вчера я ее отвез и пробыл с ней до глубокого вечера.

– И что говорят врачи?

Павел опять помолчал.

– К сожалению, операция, на которую мы надеялись, уже не поможет. Так что в пребывании в больнице нет никакой необходимости. Я хотел еще вчера отвезти бабушку домой, но она воспротивилась, сказала, что там за ней будут следить и помогут уйти без боли…

Надя не могла больше слушать, на глаза наворачивались слезы.

– Вот так, – сказал Павел, – все очень печально.

– Вы сможете меня к ней отвезти?

– За тем и прибыл. Я сейчас внизу возле вашего подъезда. Но вы не торопитесь, успокойтесь и соберитесь. Она-то бодрая и веселая – сильный человек, вряд ли ей будет приятно видеть слезы. А я пока посплю в машине, ночью у меня это не получилось.

Надя поднялась и стала метаться по квартире, не зная, за что хвататься. Потом побежала в ванную комнату. Посмотрела в зеркало, увидела себя, молодую и здоровую, вспомнила, как Радецкая показывала ей семейные фотографии и свои собственные портреты в молодости. Она была такой красивой, такой тонкой! Была… Надя представила Елену Юрьевну сейчас, на больничной койке, поняла, что ничем не может ей помочь, опустилась на край ванны и заплакала.

Павел стоял возле белого внедорожника, подняв лицо к светлеющему утреннему небу. Вокруг не посмотрел, поэтому, скорее всего, почувствовал, что Надя подошла, опустил голову и тихо произнес:

– Поехали.

Надя успела заметить, что лицо его влажно от пронизывающей утренний воздух мороси.

Клиника располагалась за городом, но дорога не заняла больше часа. Правда, большую часть пути ехали молча. Павел сообщил, что у бабушки рак, и уже давно, была уже одна операция, которая лишь немного продлила ей жизнь. Однако трудно сказать, продлила или нет, ведь сколько человеку отведено быть на земле, одному богу известно. Елене Юрьевне семьдесят шесть, что, по ее мнению, вполне достаточно.

Они переговаривались, а не разговаривали, как обычно беседуют знакомые и близкие друг другу люди, Надя же хотела разузнать все подробнее, хоть и боялась услышать что-то очень страшное. Но что может быть страшнее того, когда врачи говорят: осталось совсем немного – неделя, две, в лучшем случае месяц? Периодически она бросала взгляды на Павла и вдруг поймала себя на мысли, что разглядывает спутника. Словно пытается узнать его получше. Художник красив не слащавой киношной красотой, а настоящей мужской: очень похож на своего деда – великого актера. Пожалуй, Николай Георгиевич был крупнее и массивнее, а Павел тонкий в талии, более резкий и стремительный в движениях. Дед, если судить по его ролям в кино, был нетороплив и обстоятелен в каждом своем действии, будто показывал всем: вот так надо поворачивать голову, так грустить, так есть и сидеть за столом, а так пить шампанское, принимая бокал со счастьем в глазах.

– Вы действительно художник? – спросила Надя.

– Недоучка, – усмехнулся Павел, – с третьего курса ушел. Неинтересно стало учиться. Больше пользы приносит, как оказалось, посещение музеев и копирование великих полотен. Если бы меня обучали живописи Леонардо, Караваджо или Репин, согласился бы всю жизнь быть их студентом. А так…

Вдруг Надя поняла: не о том они говорят. И вообще ее интерес выглядит не просто как проявление учтивости и правил обычного знакомства. А что тогда? Но она не хотела об этом думать и стала смотреть в окно на пролетающие мимо заснеженные ели.

В отделении было пусто. Только дежурная медсестра скучала за своей стойкой. «Неужели врачи могут сейчас спокойно отдыхать? – подумала Надя. – Как все люди, отмечать праздник и спокойно пить чай с пирожными в ординаторской, когда в палатах ждут их помощи обреченные на страдания?» Однако и в палатах оказалось немного больных – очевидно, большинство были отпущены на эти дни домой.

Радецкая лежала в двухместной палате одна. Правда, в данный момент не лежала, а сидела у подоконника на больничном стуле и читала книгу. Именно это немного смутило Надю. Разве когда знаешь, что обречен, что осталось совсем немного, хочется читать, узнавать новое о мире, с которым, быть может, завтра расстанешься?

Увидев посетителей, Елена Юрьевна обрадовалась. Поцеловала Надю, погладила ее по плечу. Коснулась губами щеки внука и приказала ему:

– Сходи погуляй, нам поговорить надо, посекретничать. Кстати, сегодня дежурит Юлечка. Очень хорошая, скромная девочка. Девятнадцать лет ей всего, недавно с мужем развелась. Развлеки ее как-нибудь, телефончик возьми.

Послушный внук отправился исполнять приказ бабушки. Радецкая опустилась на кровать и усадила рядом Надю.

– Ну, как ты?

– У меня все хорошо, вы знаете. Только за ваше здоровье волнуюсь. Как вы?

Елена Юрьевна пожала плечами:

– Хочу надеяться, что все пройдет без страданий. Люди же не смерти страшатся. Что такое смерть? Переход из одного состояния в другое. И боятся не его, а боли и неизвестности. Вполне вероятно, что гусеница боится стать коконом, но если бы догадывалась, что станет впоследствии прекрасной бабочкой, ждала бы своего преображения как счастья. И если бы люди знали, что их ждет там…

– Никому не дано знать.

– Знание не есть сила. Сила – в надежде на лучшее и в вере, что добрые станут бабочками, а злые – червями. Одним – бесконечный простор, а другим целую вечность придется копошиться в смраде и захлебываться им.

– Я по поводу вашего подарка, – начала Надя.

– Хорошо, что напомнила, – обрадовалась Радецкая, – я как раз хотела о картине поговорить. Она твоя без всяких разговоров.

– Но…

– Никаких «но»! Если хочешь, чтобы я ушла без мук, не возражай мне. Картина твоя, я оформила все бумаги на сей счет.

– Какие бумаги? – не поняла Надя.

Елена Юрьевна посмотрела на нее с удивлением.

– А ты разве не поняла, что это подлинник Ван Гога?

Надя оторопела и не смогла ничего ответить. И Радецкая осталась, как видно, довольна произведенным впечатлением.

– Тогда слушай историю полотна, откуда оно взялось и как мне досталось.

Надя все не могла успокоиться:

– То есть вы хотите сказать, что у меня дома стоит картина, которую написал гений, а я так запросто прикасаюсь к полотну? Вы ничего не путаете?

Радецкая кивнула с весьма удовлетворенным видом.

– Как ты уже знаешь, мой второй муж укатил в свое время во Францию. Я отказалась с ним ехать, и не жалею. А четверть века назад появилась возможность с ним повидаться. Вернее, это у него появилась такая возможность. Его наконец-то признали и у нас, потому что на Западе он не только стал необычайно популярным, но и во всех своих интервью ни разу не высказался против родины и нашего общественного строя. В Москве с большим успехом прошла выставка его работ, несколько картин он подарил советским музеям. А потому, когда попросил, чтобы меня выпустили погостить к нему, отказа не получил. Я, конечно, тоже не возражала побывать во Франции. Мы с бывшим мужем побродили по Парижу, посетили музеи, как водится. А потом Михаил повез меня в свое поместье на севере Франции – там у него что-то вроде крошечного замка с прудом и виноградниками. Рядом Бельгия, и до Голландии рукой подать. Вот мы и решили смотаться туда, посмотреть места, где творили Питер Брейгель, Рембрандт, Вермейер, Ван Гог, наконец… Путешествовали мы на машине и как-то заночевали в гостинице маленького городка. Утром я встала пораньше, подошла к двери номера, в котором остановился мой бывший муж, думала его разбудить, но пожалела Мишу: тот всю жизнь не любил рано вставать. Тогда я отправилась гулять одна. Ходила по старым улочкам без всякой цели и, когда увидела какой-то открытый магазинчик, завернула в него. Это была лавка древностей, которая больше напоминала сувенирный киоск. Старых вещей там имелось не очень много, да и то в основном предметы домашней утвари: жаровня, мельничка для кофе, браслетики, веера – ничего интересного. А кроме того на стенах висели старые офорты, любительские акварельные пейзажи и несколько картин, написанных маслом. Я бросила на них взгляд, прошла мимо, уже вышла на улицу, но отчего-то вдруг остановилась и вернулась. Меня привлекло одно полотно – темное от пыли, весьма неприглядное. Сначала подумала, что это копия «Едоков картофеля», но потом вспомнила, что на известной картине изображены пять человек, а на этой… Ну, ты сама знаешь. Первая мысль была: кто-то, видать, пытался писать под Ван Гога. Особого интереса эта картина тогда не возбудила, и я ушла бы, но меня задержал хозяин лавки, заметивший мое внимание. У нас состоялся такой разговор…

– Старая картина, – сказал он. – И цена хорошая для нее.

– Сколько просите? – спросила я машинально.

– Для вас будет скидка, – пообещал мужчина. – Потому что вы первый человек, кто зашел сегодня в мой магазин.

На самом деле, я думаю, что в его магазин не каждый день кто-то заходит.

– Так сколько? – повторила я вопрос.

Хозяин подумал и ляпнул:

– Две тысячи гульденов.

Я лишь покачала головой. Не потому, что у меня не было таких денег, а по той причине, что совсем не собиралась здесь ничего покупать.

– Это без скидки, – поспешил сбросить цену продавец. – Вам, мадам, отдам за полторы.

Тогда я стала ему объяснять, что у меня нет таких денег. Даже сумочку открыла и продемонстрировала, что в ней всего семьсот восемьдесят гульденов.

Владелец лавчонки очень расстроился, не стал меня задерживать. Я вышла, двинулась дальше. Завернула в кафе, примостилась за столиком, заказала себе чашечку кофе. И вдруг вижу через окно того антиквара, который тащил это самое полотно и головой крутил, судя по всему, пытаясь найти меня. Наконец заглянул в кафе и вошел, запыхавшись. Пожилой человек сел рядом и, пытаясь перевести дух, сообщил, что согласен отдать картину за семьсот пятьдесят. Я бы вряд ли ее купила, но ведь он бежал, устал… В общем, мне просто жалко стало старичка. Может, поэтому открыла сумочку и рассчиталась с ним. Он тоже заказал себе кофе.

– Откуда у вас это полотно? – спросила я.

Антиквар объяснил, что рядом с городком в прошлом году продали маленькую ферму, вернее, старый дом, в котором до того долгое время жила одинокая старуха. Та умерла несколько лет назад, а наследники только недавно решили избавиться от ненужной им недвижимости. Выставили домик на продажу, предварительно забрав из него все, по их мнению, ценное, а то, что им не подошло, надумали продать. Позвали меня посмотреть и взять что-то на реализацию. Картина валялась на чердаке в куче другого мусора, я притащил ее в свой магазинчик вместе с прочим хламом… Почти все распродал уже, а она все висит, и никто ею не интересуется.

– Но вы не остались внакладе? – поинтересовалась я.

Старик покачал головой. А потом начал рассказывать: у него две дочери, которые если и заезжают к нему, то только после того, как отец настоятельно позовет их; внуков видит редко, и особой радости они ему не приносят…

Мы поговорили на разные темы, а потом антиквар проводил меня до гостиницы, помог донести картину. При расставании я вдруг вспомнила, что забыла узнать главное:

– Как звали ту пожилую женщину, наследники которой продали дом?

– Имя ее Элиса Михолс по мужу. А в девичестве она носила фамилию Де Гроот.

Потом старик достал из кармана какой-то сложенный листок и протянул мне.

Как выяснилось, это была квитанция, выданная некоему Яну Михолсу и свидетельствующая о том, что тот сдал в магазин для реализации картину, хранившуюся в его семье и не представляющую для семьи никакой ценности. Господин Михолс получил за полотно пятьсот гульденов, чему, вероятно, был очень рад. Хозяин лавки, кстати, выдал мне кассовый чек и что-то вроде товарного с описанием картины и упоминанием стоимости. То есть он сразу после моего ухода из его магазинчика подготовил документы и помчался следом, уверенный в том, что я все же куплю полотно.

Я вернулась в номер и стала рассматривать приобретение, с каждым мгновеньем все более и более убеждаясь в своей глупости. Купить неизвестно что, а потом тащить подрамник вместе с чемоданами через всю Европу – ну просто верх безрассудства. Да и денег было жаль.

Вскоре ко мне в номер пришел бывший муж, который, узнав о моем поступке, сначала посмеялся надо мной, а потом вдруг всмотрелся в картину и – побледнел, забормотал: «Если бы не уверенность, что этого не может быть, решил бы, что это рука Ван Гога…» Потом Миша успокоился немного, пообещал, вернувшись в Париж, почистить картину, а там уж сказать точно, что такое я приобрела. Картину он действительно почистил, обследовал, но все же пришел к выводу, что у меня оказалось чье-то гениальное подражание Ван Гогу, причем сделанное давно.

Я вернулась домой. Повесила картину на стену. А потом уж решила узнать все сама. И то, что мне открылось, буквально повергло в шок. В 1885 году Ван Гог находился недолгое время в городке Нюэнене. Он уже тогда не мог жить без живописи, но окружающие, мягко говоря, не ценили его творчество. Из всех местных жителей только семейство Де Гроот как-то воспринимало его. Вернее, не принимало за сумасшедшего. Ван Гог бывал у них в доме и, конечно же, рисовал. На известной картине «Едоки картофеля» как раз изображено семейство Де Гроот: муж, жена, сын и две дочери. Младшую дочь звали Стиин, ей было шестнадцать или пятнадцать лет, и Ван Гог что-то испытывал к ней. Может быть, нечто вроде дружбы. На его картине девочка сидит спиной к зрителям. А на той, что приобрела я, девочки нет. Почему? Может, Ван Гог хотел увезти девочку с собой и еще раз нарисовал семейство в уменьшенном составе, словно Стиин уже покинула его? Сейчас нет смысла гадать, отчего да почему. Но постепенно я узнавала о том периоде жизни Ван Гога все больше, и во мне крепла уверенность: у меня на руках подлинное произведение великого мастера, никому до сей поры не известное. Тем более что в квитанции, данной мне антикваром, некий Ян Михолс указал: полотно досталось его матери от ее родительницы, имя которой было Стинн Де Гроот. И еще. После того как мой бывший муж почистил полотно, он сказал, что тот, кто пытался изобразить манеру Ван Гога, немного перестарался – экспрессии в его творении больше, чем в оригинале художника, – такое ощущение, будто автор спешил.

В конце восьмидесятых в Эрмитаже проходила выставка импрессионистов из собраний французских музеев. Работ Ван Гога на ней не было, видимо, организаторы решили не тратиться на страховку – ведь страховая оценка его полотен невероятно высока. Однако я пошла на вернисаж и там познакомилась с неким господином, который очень переживал от того, что импрессионизм на выставке представлен не во всей широте. Тогда я вдруг сообщила ему, что у меня есть Ван Гог в домашней коллекции. Собеседник, разумеется, посмеялся. И даже после того, как я показала фотографию, все равно упорствовал: «Это не может быть Ван Гог!» Домой он все же ко мне поехал – как сказал, из интереса. Мужчина рассматривал полотно через лупу и просто так. Я показала ему ту самую квитанцию, где указано имя Стинн Де Гроот. Пять часов искусствовед находился в моей квартире, а уходя, попросил разрешения приехать снова, причем с директором музея Ван Гога. Я разрешила. Через месяц они действительно прилетели. И директор музея признал, что картина – подлинный Ван Гог. Да еще сказал, что репродукция полотна теперь будет во всех каталогах.

Расставаясь, он спросил меня, представляю ли я истинную стоимость картины. И уточнил:

– Если сейчас реализовать ее через аукцион, то можно выручить от тридцати до пятидесяти миллионов долларов.

Я сказала, что не собираюсь расставаться со своим Ван Гогом. Мужчины ушли, так сказать, несолоно хлебавши. Потом директор музея Ван Гога звонил несколько раз из Амстердама, спрашивал, в каком состоянии полотно и не появилось ли у меня желания его продать. Последний разговор с ним состоялся лет пять назад. Тогда он как бы между прочим сообщил, что у него есть «прямой» покупатель, то есть человек, который не хочет брать Ван Гога через торги, где начальная цена лота будет не менее пятидесяти пяти миллионов, а окончательная наверняка превысит сотню, а поэтому предлагает мне на руки восемьдесят. Вот такая история…

– Елена Юрьевна, – осторожно заговорила Надя, когда больная старушка умолкла, – может, вы все-таки еще раз как следует подумаете и подарите картину внуку?

– Так Павлику и так остается все, что у меня есть. А я хочу, чтобы и ты меня вспоминала почаще. Если можешь, не расставайся с ней. Хотя ты теперь владелица, делай с картиной, что хочешь – дари, продавай…

Домой Надя и Павел возвращались опять же молча. Внук Елены Юрьевны следил за дорогой, а Надя не хотела обсуждать что-то, когда и так все ясно.

В самом конце пути Павел все же обернулся:

– О чем вы думаете?

– О Елене Юрьевне, о вас.

– И что вы обо мне думаете?

– Желаю, чтобы у вас с той медсестрой, Юлечкой, все получилось.

Внук Радецкой пожал плечами:

– И в самом деле хорошая девушка. Бабушка в людях никогда не ошибается, насквозь каждого видит. А вы ее просто очаровали. Спасибо.

– За что? – не поняла Надя.

– За то, что последние годы ее жизни были наполнены дружбой с вами. Она про болезнь буквально забыла. Да и прожила больше того, на что рассчитывала.

– Дай бог ей еще прожить долго.

Надя опять замолчала, потому только сейчас поняла, что зря вспомнила о медсестре. Вдруг Павел подумает, что она испытывает нечто вроде ревности? Нет, конечно, слова вырвались сами, потому что надо было что-то сказать, вот и ляпнула первое пришедшее на ум. Хотя… Неужели она и правда об этом подумала? И думает ли она о нем вообще? Как она о нем может думать, если второй раз в жизни видит? Конечно, слышала о нем от Елены Юрьевны много, знает, что кроме него у Радецкой никого из родственников нет, не считая преуспевающего теперь уже в Штатах второго мужа, и еще что Павел бросил институт на следующий день после того, когда узнал о гибели в авиакатастрофе родителей. Он занимается живописью, приобрел мастерскую, а выставляется или нет, Елена Юрьевна ничего не говорила.

Надя посмотрела на профиль Павла. Тот почувствовал ее взгляд и снова обернулся.

– Что-то хотите узнать?

– Я не хочу возвращаться домой сейчас. А больше мне ехать некуда. Не могли бы вы показать мне свои работы?

Глава 4

Холмогоров вернулся домой и, не разуваясь, не снимая дубленки, прошел на кухню, открыл холодильник. Достал банку австрийского пива, пошарил рукой, отодвигая контейнеры с провизией, – ничего другого не было. С досады швырнул банку обратно в нутро холодильника. Пришлось идти в гостиную и смотреть в буфете. Начатая бутылка «Балантайна» лежала на боку на верхней полке за чайным сервизом. Как она там оказалась и сколько времени пролежала, Саша не помнил, да и не хотел вспоминать. Просто открутил крышку и потянулся за стаканом, но рука застыла в воздухе. Холмогоров прикрыл дверцу буфета и направился обратно на кухню. Оказавшись в прихожей, сделал глоток из бутылки, затем поставил ее на пол, снял дубленку, повесил на крючок вешалки. Когда снимал ботинки, дубленка сорвалась и упала на пол, опрокинув виски.

Он поднял бутылку, глянул на лужицу и раздраженно пнул дубленку, буркнув:

– Ну и валяйся здесь.

Вернулся к кухонному столу, опустился на стул, сделал еще один глоток и поморщился. Мда, ситуация, в которой он оказался, не из приятных. Непонятно, почему он вообще повелся на эту Илону: ведь сразу понял, что та нимфоманка, избалованная деньгами и считающая, будто ей позволено брать от жизни все, что пожелает, платить-то будет муж. А муж…

О банкире Холмогоров не хотел вспоминать, потому что было не по себе. Может быть, даже страшно. А может, не так уж и страшно, но воспоминание о недавнем инциденте уверенности не добавляло. В конце концов, распухшая скула – совсем не высокая плата за то, что его попугали немного. Ведь только попугали, не убили же. Хотя вряд ли его собирались убить, просто унизить. И унизили. Всякий нормальный человек должен понимать – если на корпоративе исчезнет ведущий, популярный актер, связанный контрактами с киностудиями, его будут искать, причем искать не так, как ищут пропавшего перед праздником сантехника. У полиции много способов, Холмогоров читал сценарии детективных фильмов, в которых ему предлагались роли, и кое-что понимал в подобных делах. Не убили бы, точно. Могли вывезти за город, побить. В конце концов, привязать к дереву. Но привязали бы так, чтобы он сумел развязаться, а потом, проваливаясь в глубоком снегу, выбраться на ночную трассу и остановить проезжающий автомобиль. Но банкир и это сделать не приказал, а зачем-то велел вернуться к Наде. Что ж, не самый плохой вариант. И сильно смахивающий на идиотскую шутку. Только двадцать тысяч евро очень жалко.

А вдруг банкир не шутил? Надя, конечно, пройденный этап жизни, но если отказ угрожает последующим наказанием, можно ненадолго вернуться в прошлое. Надо еще раз все хорошенько обдумать, проанализировать…

Надя была хорошей женой, заботливой и нежной. Она красива, умна и сама не понимает, насколько нравится мужчинам. А может, и в самом деле вернуться к ней? Вернее, забрать ее сюда, в московскую квартиру. Квартира хорошая, гораздо лучше той питерской, в которой они жили. За эту, правда, предстоит выплачивать ипотечный кредит, однако к лету Саша рассчитывал погасить его. Не за каждый корпоратив, разумеется, платят по двадцать тысяч евро, но даже если получать меньше, то три десятка мероприятий – и тема будет закрыта. К тому же остаются еще съемки, а ставку ему должны поднять. Он может потребовать две тысячи евро за съемочный день. Имеет полное право требовать – жизнь дорожает и потребности популярного актера тоже, что продюсеры наверняка понимают.

А с другой стороны, зачем ему теперь Надя? Ясно же, она не останется женщиной всей его жизни, но оказавшись рядом с ней, придется скрывать свои связи, лгать, изворачиваться. Зачем? Впереди столько лет, счастливых, похожих на бесконечный праздник, в котором, разумеется, найдется место и работе, но работе, доставляющей удовольствие. А главное то, что жизнь будет наполнена поклонением людей, которых он даже и знать не будет. Привычное актерское счастье – ходишь по улицам, скрывая лицо под широкополой шляпой и черными очками, а девочки все равно подскакивают, окружают, замирают от близости кумира, выпрашивают автограф, навязывают номера своих телефонов, умоляют о встрече…

Однако банкир неспроста заговорил о Наде. Что-то ему точно надо, раз он даже обещал сделать дорогой подарок на свадьбу. Взамен попросил, вот ведь странность, отдать ему какую-то вещь, принадлежащую Наде. Только что у нее есть такое, чего нет у богатого, вернее, очень богатого человека, имеющего возможность купить походя «пустячок», на который Надя за целую жизнь не заработает? Все, что есть у Надежды Черкашиной, Холмогорову хорошо знакомо, – ничего ценного, кроме историй о дружбе ее родителей с великим Николаем Журавлевым. Хм, с великим… Если разобраться, игра Журавлева не просто старомодна и архаична. Его манера двигаться, произносить фразы и монологи сейчас кажется смешной и ненужной, потому что убивает динамику действия на сцене или на экране. Конечно, у него был неповторимый голос, с переливами, рокочущий, как прибой, набегающий на берег и перекатывающий плоскую гальку. Но кому ныне нужен такой тембр, когда можно играть молча, без мимики и излишней артикуляции, только действием воплощая на экране образ настоящего героя, сводящего с ума женщин и заставляющего мужчин подражать ему? Надя, Надя…

Холмогоров вдруг представил ее рассыпавшиеся по плечам волосы, тонкое и гибкое тело, то, как она может застонать тихо, словно боится проявить свое наслаждение вслух… Нет, конечно, его бывшая жена исключительная женщина, не такая, как все. Александр понял это с первого взгляда, как только заметил ее в институтском коридоре. Но с годами все Надины прелести потускнеют, станут чем-то привычным и пресным, как один и тот же сорт кофе по утрам, который пьешь наскоро, перед тем, как выскочить из дому, – не будет того аромата свежести, бодрости на весь день, когда ждешь вечера, чтобы вернуться к жене и насладиться ею.

Саша все-таки взял стакан, наполнил его виски. Потом снова открыл холодильник, начал выкладывать на стол все подряд – сыр, нарезку колбасы, оливки, лимон… Только банку с груздями сунул обратно.

«Какая свадьба? – подумал он. – На меня наехали, избили, можно сказать, испугали и потребовали сделать то, чего я совсем не хочу делать. А ведь со мной нельзя так!»

– Нельзя! – повторил Холмогоров вслух и несколько раз сильно и зло ударил ладонью по столешнице. – Вот скоты! Скоты! Скоты!..

Бутылка пошатнулась, Александр поймал ее и отодвинул подальше от себя. Только сейчас ему стало ясно, что надо делать. Он актер, а не марионетка, которой можно управлять, дергая за нитки, у него есть связи – влиятельные друзья, поклонники, наконец. Если какой-то банкиришка решил, что может его запугать, приказать что-то, пусть не надеется!

Достав из кармана мобильник, Саша посмотрел на экран – начало девятого утра. Рановато для звонка, но, с другой стороны, именно в такую рань и следует беспокоить людей, чтобы те поняли всю важность обращения к ним.

Холмогоров набрал номер, поднес аппарат к уху и, услышав ответ, спросил:

– Не разбудил? Прости, но дело не терпит отлагательств: на меня наехали, чуть не убили… Что? Нет, не автомобиль наехал, разумеется, иначе мы бы сейчас не беседовали. Какой-то предприниматель прибандиченный натравил своих уродов, и те основательно повредили мне лицо. Потом он меня отпустил, но обещает убить. Давай встретимся… Хотелось бы пораньше… Ну, ладно, можно и вечером… У меня дома, конечно. Мне теперь лишний раз из дома выходить… Короче, сам понимаешь.

Закончив разговор, Александр резко выдохнул, снимая напряжение. Вопрос, кажется, решен. Но почему «кажется»? Решен наверняка! Вряд ли банкир будет ссориться с прокуратурой. Его предупредят: если с популярным актером что-то случится – кирпич там на голову свалится, хулиганы возле дома нападут или ногу он подвернет, – за все будет отвечать тот, кто ему угрожал. Можно попросить, чтобы прокуратура инициировала проверку финансовой деятельности банка – ведь наверняка в нем не все чисто, обязательно обнаружатся отмывание денег, полученных незаконным путем, и уклонение от налогов, и вывоз капиталов за рубеж… Какой российский банк не грешит всем этим? Да банкир сам не рад будет, что связался с Холмогоровым! Вернет ли он двадцать тысяч евро? Вернет, конечно, куда же ему деться! Плохо только, что недели три придется сидеть дома из-за распухшей скулы: корпоративы отпадают, а значит, деньги, на которые Саша рассчитывал, пролетают мимо.

Он снова схватил телефон и нажал кнопку последнего вызова.

– Прости, это снова я. Забыл сообщить, как банк того гада называется – «Российский траст». Проверьте его, пожалуйста. Там гарантированно, на сто процентов, грязными делами занимаются.

– Проверим, – ответил прокурор Разоренов. – К семи подскочу, и поговорим подробно. А к восьми пригласи кого-нибудь разбавить нашу компанию. Но чтобы только девочки без комплексов, не такие, как в прошлый раз. Терпеть не могу слезы, они мне на службе надоели.

Теперь Холмогоров успокоился окончательно: человек, которому он только что позвонил, способен решить и решал многие вопросы. До сих пор Саша обращался к нему только по мелочам: однажды дорожная полиция водительское удостоверение отобрала за управление автомобилем в не очень трезвом виде, в другой раз полусумасшедшая юная поклонница написала заявление, что артист Холмогоров вступил с ней в близость помимо ее воли. В первом случае права доставили на дом, а во втором малолетняя дурочка написала признание, что никакого секса не было и вообще она с популярным артистом не знакома, заявление подала, рассчитывая прославиться, чтобы все девочки в классе ей завидовали.

С Разореновым Александр познакомился в ночном клубе. Тот подошел поговорить и оказался интересным, остроумным человеком. Полночи они просидели в клубе, а потом поехали с небольшой компанией в загородный дом прокурора. Пили виски в просторной в бане, откуда выбегали время от времени, чтобы нырнуть в бассейн, подсвеченный снизу разноцветными огоньками. Над бассейном низко свисали лапы столетних елей, густо усыпанные малиновыми шишками, а переливающаяся радугой вода пахла хвоей…

Вечером Саша проснулся, и то, что произошло накануне, показалось тяжелым сном, оставившим неприятный осадок. Но тяжесть эта продолжала давить на сознание, думать о чем-то другом не получалось. Принимая душ, Саша пытался работать над образом белогвардейского офицера, роль которого ему предложили в новом проекте. Вспомнил даже стихи Набокова, которые читал на вступительных экзаменах. Захлебываясь струями воды, декламировал:

Бывают ночи, только лягу,

В Россию поплывет кровать.

И вот меня ведут к оврагу,

Ведут к оврагу умирать…

Но сердце, как бы ты хотело,

Чтоб это вправду было так:

Россия, звезды, ночь расстрела

И весь в черемухе овраг.

После этих строк стало совсем тошно: ведь его тоже обещали убить. Разоренов, конечно, поможет выкрутиться. А вдруг нет?

Прокурор прибыл ровно в семь. Уселся у сервированного на четверых стола, взял стакан, наполненный виски со льдом, пригубил, поставил обратно, подцепил вилкой белый груздь и, хрустя им, начал говорить:

– Банк проверили. Ты прав, там не все чисто. Владельцы – частные лица. Основной акционер – Багров, он же является председателем правления. На него много чего есть, и дважды заводилось дело, но каждый раз закрывалось. В криминальном мире личность известная, просто так угрожать не будет.

– Ну, и что теперь? – спросил Холмогоров, чувствуя, как быстро тает уверенность.

– Да ничего, – равнодушно пожал плечами Разоренов. – Назначу ему встречу, поговорю, скажу, что проблем у него скоро появится выше крыши – прокуратура займется им самим и, соответственно, его банком. А перед этим к нему придет налоговая, начнет проверку, заморозит счета… Там есть что копать. Поднимем закрытые дела и отправим на доследование. На встречу придется и тебя прихватить, чтобы он не смог отговориться, будто незнаком с тобой. Пусть пообещает не иметь к тебе претензий, а мы закроем глаза на другие его делишки…

– Может, как-нибудь без меня обойдетесь?

Прокурор покачал головой.

– А как мы докажем, что Багров на тебя наехал? Да ты не бойся, дел-то на пять минут. К тому же я возьму с собой группу поддержки.

Холмогоров больше не стал ничего спрашивать.

Разоренов снова взял стакан с виски.

– Хочешь, сказку расскажу?

Зачем-то посмотрел на свои часы и начал:

– Жил-был один человек. Жил хорошо. И вот один раз его вызвали в прокуратуру. Вечером, как ни странно, он вернулся домой живым и невредимым. Но только очень бедным.

Прокурор сделал глоток.

– А дальше-то что? – поинтересовался Холмогоров.

– А все, – широко улыбнулся гость, – это сказочка со счастливым концом.

– Я знаю другую сказку, тоже со счастливым концом, – попытался изобразить веселье Саша. – Один мужик попал под трамвай, и ему отрезало две руки и две ноги. А все остальное у него осталось.

– Типа того, – кивнул Разоренов и расхохотался.

Глава 5

Мастерская Павла располагалась под самой крышей нового дома, который стоял на берегу Финского залива. Когда поднялись на лифте и вошли внутрь, Надя поразилась размерам помещения и стеклянной стене, за которой светило солнце. Она даже не посмотрела на работы, висевшие на других стенах, сразу подошла и посмотрела в заоконное пространство. Увидела похожий на террасу огромный балкон, за которым расстилалась снежная равнина с разбросанными на ней темными точками любителей зимней рыбалки. Вдоль горизонта неслись маленькие треугольники парусов: на льду залива, судя по всему, шли соревнования буеристов.

– Живут же люди… – восхитилась она и только после этого обернулась, чтобы посмотреть на работы хозяина мастерской.

И замерла. То, что открылось взору, поразило. Надя молчала какое-то время, потому что боялась произнести слова неточные, несоответствующие и принижающие ее ощущения, внимательно рассматривала полотна. Но сказать что-то было надо, и она тихо произнесла:

– Мне нравится.

Обернулась к Павлу, увидела его лицо и добавила еще тише:

– Очень.

Уже находясь дома, Надя вспомнила его взгляд и поняла: Павел ждал от нее именно этих слов. Но ведь она могла сказать что-то иное, например, что является специалистом по театру, а не искусствоведом, поэтому не очень хорошо разбирается в живописи. Однако же ей понравилось, зачем тогда скрывать свои чувства? Хотя нет, не чувства – ощущения. Чувство – это нечто большее.

Павел очень талантлив, это стало ей понятно сразу, как только взглянула на его картины. Они все буквально светились авторским отношением к окружающему миру, а тот на работах Павла солнечный и добрый. Оттого и картины хотелось назвать добрыми. Может, доброта картин – проявление основной черты характера самого автора?

Что она вообще знает о нем? Елена Юрьевна не слишком много рассказывала о внуке, а Надя и не расспрашивала. Знает только, что Павел с самого детства тянулся к краскам, очень много рисовал. Талант в нем признали сразу. Он учился, потом бросил, когда родители погибли в авиакатастрофе, и сам поэтому не любит летать, предпочитает поезд. Как-то Радецкая проговорилась, что теперь Павел живописью не занимается постоянно, однако у него огромная квартира-мастерская в дорогом доме, под самой крышей.

И это все, что Наде известно о нем? Вроде да. Кроме того, что Павел очень часто улыбается, глядя на нее, и улыбка у него очень обаятельная. А был ли он женат? Ведь ему явно за тридцать. А может, он и сейчас в браке состоит? От этой мысли почему-то стало не по себе. Нет, этого не может быть. А вдруг… Нет, нет. И вообще, не надо думать о нем. Надо думать о Елене Юрьевне и желать ей полного выздоровления. Почему, собственно, мысли так часто обращаются к нему, человеку, еще совсем недавно незнакомому ей?

Зазвонил телефон. Оказалось, что Бровкина решила поинтересоваться, как себя чувствует ее подруга. Сама она говорила в трубку бодро и весело.

– Ты одна дома? – уточнила Надя.

– Нет. Иван Семенович у себя в комнате говорит по телефону.

– У себя? – удивилась Надя. – То есть вы живете в новой квартире, о которой ты мне рассказывала как о мечте? Значит…

– Просто я очень боялась сглазить, мне и самой пока не верится. И потом, сейчас столько завистников вокруг.

Татьяна продолжала говорить, что-то рассказывала и хихикала, довольная своими шутками и тем, как складывается ее жизнь. Только Надю это мало интересовало, она держала трубку возле уха и смотрела на стену, где висел небольшой квадратик чужого пространства, чужой жизни и чужой боли – картина Ван Гога. Но даже это полотно сейчас не очень волновало. Она вспоминала Павла и то, как он смотрит на нее, как улыбается.

Уже после разговора Надя задумалась о словах Бровкиной про завистников. Не причисляет ли Татьяна к таковым и ее?

Глава 6

Разоренов подошел к «Ренджроверу» Холмогорова вместе с высоким человеком, открыл дверь машины и сел на переднее сиденье. Его спутник расположился на заднем, почти касаясь головой крыши.

– А где группа поддержки? – поинтересовался Александр. – Ты же обещал.

– Так с нами Николай едет, – кивнул прокурор на своего спутника, – он один целой группы стоит. Сколько бы гоблинов Багров с собой ни притащил, Николай их легко… К тому же стреляет как бог. Да они и не подойдут к нам даже. Коля – личность известная, СОБРом в свое время командовал, у него с бандитами разговор короткий.

– Ну, ладно, – согласился Холмогоров. – Теперь говори, куда рулить.

Ехать пришлось за город.

– То, что встреча без посторонних глаз, в лесочке, это хорошо, – рассуждал на заднем сиденье Николай. – На «стрелках» разное бывает, так что лучше без лишних свидетелей, чтобы потом объяснительные не писать, отчего да почему.

– Может, лучше все-таки… – попытался возразить Саша.

– Не-е, – покачал головой бывший собровец. – Все по уму делаем: приедем, поговорим и разбежимся.

– А потом сразу ко мне в баньку, – уточнил Разоренов. – Оттуда до моей фазенды полчаса езды, а из города тащиться и тащиться. Чего уж время терять.

Вскоре выскочили на Кольцевую и некоторое время неслись по ней. Потом съехали на трассу, а через четверть часа Разоренов показал рукой:

– Притормози, сейчас съезд будет. Там поосторожней – дорога начнется неровная. Хотя с такими-то колесами никакой сугроб не страшен.

Вдоль лесной дороги стояли заснеженные кусты, за которыми густо росли сосны. Дорога закончилась тупиком. Вполне вероятно, что летом дальше уходила нахоженная дорожка или тропинка, но зимой все здесь утопало в снегу. Там, где заканчивалась дорога, стояли кремовый «Бентли» и черный «Геленваген», за которым Холмогоров остановил свою машину. Тут же из «Геленвагена» начали выходить люди. Один из охранников Багрова подошел к пассажирской двери «Бентли» и распахнул ее. Но банкир вышел из машины лишь после того, как увидел стоящих на обочине Холмогорова, Разоренова и их спутника.

Он подошел, скользнул взглядом по Саше и обратился к прокурору:

– Мой банк шерстят. Ваша работа?

Разоренов изобразил недоумение:

– Работайте честно, и никто вас шерстить, как вы выразились, не будет. Хотя я могу подключиться в любой момент. Или, наоборот, глаза закрыть, если правильно все поймете.

– Что я должен понять? В толк не возьму.

– Ой ли? – усмехнулся прокурор. – А на уважаемого артиста кто наехал с угрозами?

– Так у него претензий нет, – ухмыльнулся банкир и посмотрел на Холмогорова: – Или не так? Пусть звезда экрана сам свои претензии выскажет.

– Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

– Так тебя и так оставили в покое. А могли…

Багров замолчал и поднял глаза к небу.

Саша почувствовал себя неуютно: судя по всему, разговор затягивался. И вопреки уверениям Разоренова банкир не собирается так уж легко сдаваться. Кажется, он совсем не испугался. Вероятно, рассчитывает на свою охрану. Холмогоров обернулся, чтобы посмотреть, где Николай. Тот стоял позади, засунув руки в карманы куртки. Четверо охранников Багрова находились метрах в пяти от него и ловили каждое движение бывшего собровца.

– Короче, нам нет нужды с тобой болтать, – зло произнес прокурор, – как я скажу, так и будешь делать. Ты забываешь артиста, а если с ним случайно что произойдет – ДТП, допустим, или он по пьянке поскользнется и ногу сломает, – отвечать будешь ты. И по полной! Что на тебя навесить, я даже искать не буду, и так все есть, упакую надолго.

– Угрожаешь? – равнодушно поинтересовался банкир.

– Предупреждаю.

– Так вот, учти, прокурор долбаный, я с такими, как ты, никогда не договариваюсь и не боюсь. Ты что, решил, приехал сюда, погавкал немного, Бобика с собой притащил и решил вопрос? Я вот сейчас глазом моргну, и не будет ни Бобика, ни тебя. А артиста мы сначала на кусочки порежем, потом на кол посадим.

– Ты с кем, бандитская рожа, так разговариваешь?! – закричал Разоренов. – Думаешь, тебе это с рук сойдет?

Багров усмехнулся и вдруг махнул рукой своим людям, стоящим за спиной Холмогорова:

– Давай!

Почти сразу грохнули два выстрела, а потом еще один. Саша вздрогнул, пригнулся и обернулся назад. Николай лежал на спине, откинув в сторону руку. Рядом с ладонью лежал пистолет, и собровец из последних сил пытался нащупать его пальцами. Один из людей банкира подошел к нему и выстрелил Николаю в голову. После чего наклонился, поднял со снега пистолет, вскинул голову и посмотрел на Александра.

Холмогоров попятился. Тот, кто надвигался на него, приподнял руку с пистолетом.

«Все, – подумал Саша, – конец. Как глупо!»

Раздался выстрел, второй.

Не было ни боли, ни удара. Александр продолжал стоять, понимая, что жив. Хотел сорваться с места, убежать, но ноги словно приросли к неплотному насту. Он обернулся и увидел лежащего на спине Разоренова, который хрипел и упирался ногами в снег, как будто хотел отползти в сторону, где уже валялась синяя прокурорская фуражка.

– Зачем ты их притащил? – прозвучал спокойный голос Багрова. – Теперь ты свидетель, тебя мочить надо.

– З-зачем… – эхом, едва слышно прошептал Холмогоров и посмотрел на пистолет в руке остановившегося рядом с ним бандита.

Тот, застрелив Николая и ранив прокурора, теперь спокойно смотрел на него, как будто выбирая, куда лучше выстрелить. Саша, не отводя взгляда от пистолета, попятился.

– Что я вам такого сделал? За что надо убивать меня?

– А почему надо убивать за что-то? – зло произнес банкир. – Я хочу, чтобы тебя не было, и этого достаточно.

Багров кивнул, и пистолет бандита начал медленно подниматься.

– Погодите, погодите! – быстро-быстро заговорил Холмогоров. – Я согласен, что нанес вам оскорбление. Прошу меня, если можно, простить…. Очень прошу! Я человек искусства и далек от всего этого…

Он увидел на уровне своих глаз дуло пистолета и зажмурился, прошептав:

– Я готов сделать все, что вы скажете…

Саша не сомневался, что сейчас прозвучит выстрел, которого, вполне может быть, он и не услышит. Продолжал стоять, чувствуя, как дрожит его челюсть, как ослабли ноги. Прошло несколько секунд.

– Отомри! – приказал банкир.

Холмогоров открыл глаза и увидел зимний лес. Какая-то птица взлетела с ветки сосны, и вниз посыпался снег.

Стонал, продолжая перебирать ногами, Разоренов.

– На! – сказал бандит, протягивая Саше пистолет.

– Зачем? – не понял тот.

– Мочи прокурора, – пристально глядя Холмогорову в глаза, произнес Багров. – Он все равно сдохнет, только страдать будет долго, помоги ему.

– Я не… не хочу этого делать… Я не буду…

– Тогда убьем тебя. А сначала помучаем.

Саша замолчал, понимая, что его и не собирались отпускать живым. Не надо было сюда ехать! Не надо было полагаться на слова Разоренова! Тот уж слишком уверовал в свою безнаказанность, решил, что никто и никогда не сможет поднять на него руку.

– Простите, – прошептал Александр и почувствовал, как по лицу текут слезы.

Все, о чем мечтал, уже не случится: не будет ролей, признания, славы, фестивалей, наград и почестей, все оборвется через мгновенье. Мир расплывался радужными кольцами и исчезал в мутном небытии.

– Ну, чего ты? – долетел до него издалека голос банкира. – Ты же мужик, грохни этого козла и живи сам ради славы отечественного кино.

В Сашину ладонь вложили пистолет, который трудно было удержать, и он увидел скрюченного Разоренова, который уже не хрипел, просто смотрел куда-то в сторону. Рука с пистолетом была направлена на его тело. Сам ли он это сделал или его руку туда направил кто-то? Холмогоров отвернулся и заметил, что один из людей банкира держит видеокамеру. Его снимают? Ну что ж, значит, ничего избежать уже нельзя. Саша нажал на спуск, после чего разжал пальцы, освобождаясь от пистолета.

«Все равно сейчас и меня…» – проскользнула мысль и улетела в лес вместе с выстрелом. Кто это стрелял и в кого? Может, он сам? Теперь уже ничто не имело никакого значения. Мимо прошел Багров и кинул на ходу:

– Иди в машину, а то простудифилис поймаешь.

Холмогоров послушно пошел следом, боясь обернуться. Но перед тем, как сесть в «Геленваген», бросил взгляд туда, откуда только что пришел. Разоренов лежал на боку неподвижно, а рядом валялась его прокурорская фуражка.

В машине было тепло. Кто-то опустился рядом и сказал:

– Ну, с почином тебя.

Ему протянули стакан с водкой, но Саша отодвинул его. Стакан снова поднесли к самому его рту.

– Пей, артист! Сними груз с души.

Он выпил залпом и не почувствовал вкуса водки. Зато все тело внезапно охватила дрожь.

– Еще! – почти крикнул он, чувствуя, как громко и противно стучат зубы.

Александр выпил и второй стакан. Взял появившийся из чьей-то руки бутерброд с семгой. Откусил, и еще раз, еще, начал жевать… Но проглотить не смог, успел лишь толкнуть дверь и высунуться наружу. Его вывернуло, а потом снова и снова.

Затем его куда-то везли. Рядом сидели веселые незнакомые парни со страшными рожами, которые хохотали и называли его киллером. Затащили в какую-то баню и опять заставили пить. В бане было жарко, но Сашу продолжало колотить. Голые парни хлестали его вениками. Потом появились проститутки, вероятно, их привезли с трассы. Девицы ничего не боялись, пили водку и визжали, когда их щипали за грудь. Холмогоров смотрел на всю окружающую мерзость и захлебывался отвращением к себе и жалостью к той жизни, которая ушла навсегда. Отныне он такой же, как эти подонки. Да, такой же, если не хуже. Потому что ему было обещано судьбой больше того, с чем придется оставаться теперь до конца своих дней. Он не должен был быть таким, как ничтожные, злобные, подлые и тупые мерзавцы рядом, потому что он талантлив и мог стать великим. Но все провалилось и исчезло в грязном стоке вместе с мечтами о том, что ожидало его прежде.

– Ну че, киллер, заказы принимаешь? – произнес один из парней.

Девчонки хихикнули, и Александру захотелось ударить кого-то, ударить сильно. Но вместо этого он засмеялся. Засмеялся и не мог остановиться. Хохотал до слез, задыхаясь, до боли и колик в животе. Понимал, что у него истерика, но не мог успокоиться. Все остальные тоже понимали. Ему в рот насильно влили еще стакан водки, после чего мир вокруг стал кружиться и переворачиваться. Холмогоров почувствовал, что его подхватили под руки, потащили куда-то.

«Сейчас убьют», – подумал он с полным равнодушием.

Его бросили на постель, холодную и пахнущую стиральным порошком. Накрыли чем-то и оставили в тишине.

Саша открыл глаза, увидел сумрачный вечерний потолок, повернул голову и понял, что он дома. Сразу вспомнился страшный сон, и по телу прошла дрожь. Ему не верилось, что все так просто объясняется. Потом до слуха донеслись шаги и какой-то шорох. Незнакомая девушка поднимала с пола свою одежду и медленно одевалась.

– Далеко собралась? – спросил Александр, не понимая, кто она такая, как оказалась в его квартире.

Но он не мог понять и как сам очутился здесь. Хотя… Наверное, пришел сюда, ведь квартира-то его, и за нее, кстати, нужно выплачивать кредит.

– Мне домой надо, – шепнула девушка, – очень устала. С тебя, между прочим, еще пара сотен.

– Хорошо, – не стал спорить Холмогоров. – А то, может, останешься до вечера? Отдохнешь здесь заодно.

Незнакомка кивнула и начала снимать с себя только что натянутую одежду.

Около полуночи он вышел ее провожать лишь потому, что не хотелось оставаться одному. У подъезда стоял его «Ренджровер». Саша сунул руку в карман дубленки и обнаружил в нем автомобильные ключи.

– Может, поедем поужинаем где-нибудь? – предложил он спутнице.

И тут же сообразил, что ехать с ней нельзя никуда – кто он, а кто она? Его узнают и потом будут рассказывать направо-налево, что популярный актер якшается с проститутками. Уж очень характерно девушка выглядела – коротенькая юбка и чулочки в сеточку.

Холмогоров достал из внутреннего кармана бумажник, заглянул в него: пусто. А ведь когда рассчитывался с ней, что-то еще оставалось. Значит, она же и вытащила. Девица смотрела в сторону и даже отступила, не сомневаясь, что ее сейчас ударят.

– Значит, не судьба, – вздохнул Саша. – Ну, пока, стало быть.

Девушка побежала через двор, он глянул ей вслед, а потом направился к своей машине. Кто-то перегородил дорогу. Холмогоров поднял глаза, увидел мужчину лет сорока и услышал:

– Багров приказал тебе ехать в Питер к жене и сделать то, что ты обещал сделать.

– Хорошо, – согласился Саша, – сделаю. Закончу кое-какие дела и на следующей неделе отправлюсь.

– Завтра поедешь, – скривился посланец банкира. – Там с тобой свяжутся и скажут, что и как. Телефон не отключай: все равно ведь найдут.

В квартире было накурено и пахло какой-то кислятиной. Холмогоров прошел на кухню и открыл окно. Не снимая полушубка, стал собирать со стола посуду и ставить в мойку. Потом вспомнил, что вряд ли в ближайшее время ему придется пользоваться всем этим. Достал ведро для мусора и, держа его на весу, рукавом дубленки смел туда все, что оставалось на столе: стаканы, тарелки с нарезанной колбасой, сыром, кружками лимона, банку маринованных оливок, вилки и переполненную окурками пепельницу.

До отправления оставалось несколько минут, но Саша не торопил поезд – уезжать не хотелось. Холмогорова не оставляло ощущение, что он покидает Москву навсегда: теперь уже никогда не будет просторной и уютной квартиры, интересных ролей и приглашений поучаствовать в каком-нибудь ток-шоу. Папарацци не будут отлавливать его в клубах и у подъезда, чтобы запечатлеть для журналов, как артист проводит вечера и с кем возвращается домой. Этого, правда, пока не было, но в том, что могло бы быть очень скоро, Александр не сомневался. А теперь не будет вовсе, как и многого другого. Словно он возвращался в прежнюю жизнь, где, может быть, и не было особой нищеты, но все равно приходилось рассчитывать каждый рубль.

Мир оказался узким, сжатым до одной маленькой точки бытия, в которой было все, что его радовало и наполняло непонятным спокойным счастьем. И эта горошина закатилась куда-то – так далеко, что не найти. Да и отыскивать особой нужды уже нет. Откинувшись в кресле «Невского экспресса», Холмогоров не хотел вспоминать о том времени, поскольку понимал: все, бывшее тогда центром мира, что он ценил более всего и любил, звалось простым именем – Надя. Только возвращаться в тот мир желания не имелось. Однако приходится мчаться туда. Против воли, оставив все – беззаботную жизнь, надежды, планы, ипотечный кредит и не убранную после беспросветной пьянки квартиру.

В вагон заходили люди, Холмогоров старался не замечать их. Надвинул на глаза широкий козырек замшевого кепи, чтобы не разглядывали и его. Какой-то пассажир подошел и опустился рядом. От мужчины разило кремом после бритья. Саша отодвинулся к окну и выглянул на перрон. Совсем рядом, отделенная от него тонким стеклом, стояла немолодая пара. Вероятно, женщина провожала мужа. Она молчала, слушала, что говорит супруг, и осторожно гладила его по щеке, причем делала это со щемящей душу нежностью, словно провожает любимого навсегда. Потом муж поцеловал ее, хотел отойти, шагнул уже в сторону двери вагона, но вернулся и поцеловал еще раз.

Поезд тронулся. Мужчина подхватил за ремень небольшую дорожную сумку, побежал, обернулся.

– За неделю управлюсь, – приглушенно долетели до Саши его слова.

«Человек уезжает всего на неделю, – удивился Холмогоров, – а прощаются так, будто на всю жизнь расстаются. А ведь обоим под пятьдесят, не меньше».

Александр закрыл глаза и коснулся виском стекла. Вагон тихо дрожал, словно ждал, когда поезд разгонится. Откуда-то донесся женский смех, потом мелодия звонка мобильного телефона – писклявая и противная. Попутчик шуршал бумагами, что тоже раздражало. Скорее бы заснуть! Хотя и это ничего не даст. Неожиданно перед глазами встал зимний лес. И Разоренов, распростертый на снегу, дергающий ногой.

– Гады… – прошептал Саша.

Открыл глаза и покосился на соседа. Тот читал компьютерную распечатку. Холмогоров взглянул на текст и понял, что это текст сценария.

«Лестничная площадка. К квартире Веры подходит Славский. Оглядывается, поднимает руку, чтобы нажать на кнопку звонка, задумывается. Дверь квартиры открывается, и выходит улыбающаяся Вера, за ней следует Пепеляев. Увидев Славского, Вера хочет проскочить мимо, словно ей тот незнаком.

Славский. Я вернулся.

Вера (Пепеляеву). Любимый, ты сигнализацию не забыл включить?

Пепеляев смотрит на Славского.

Пепеляев (Славскому). Ты чего приперся?

Славский (Вере). Нам надо погово…»

Александр поднял глаза и взглянул на попутчика. Потом снова повернул голову к окну, подумал: «Знакомое лицо, где-то я с ним встречался. Продюсер, режиссер?» Но вспомнить так и не смог, хотя показалось, что видел этого человека не один раз, разговаривал с ним.

– Холмогоров! – тихо окликнул его сосед.

Саша обернулся и теперь сообразил: когда-то вместе учились в институте, только на разных факультетах. Особо не общались, просто иногда разговаривали в курилке. Имя у парня было какое-то очень простое. Иван, Федор? Нет, другое…

– Привет, – отозвался он.

– Что со скулой?

– На съемках повредил, – объяснил Холмогоров. – Я же без дублеров работаю, все сам стараюсь делать.

– Хорошо приложился, – радостно констатировал бывший однокашник. – Или тебя хорошо приложили. А мы все больше мелодрамами занимаемся. Мыло, конечно, но заказчику того и надо. Никаких натурных съемок, павильоны тоже не арендуем, все эпизоды в квартирах снимаем.

– Или на лестничных площадках, – кивнул Холмогоров, показывая на листы, лежащие на коленях попутчика.

– Ну да, – согласился тот. – Строгаем, как можем, еле успеваю сценарии читать. Даже в поездах приходится.

– Ты режиссер?

– Нет. Режиссер у нас Решетов. Он же и генеральный директор компании. Я при нем главным редактором. А больше редакторов нет. Надо бы взять, только Решето на всем экономит.

Решетова Саша помнил хорошо.

– Послушай, Иван…

– Я Василий, – поправил попутчик. – Вася Горелов. С твоей женой в одной группе учился. Забыл, что ли?

– Прости, оговорился.

Теперь Холмогоров сообразил: рядом с ним был тот, кто в студенческие годы вечно занимал деньги и не всегда отдавал.

Они проговорили до самого прибытия. Посидели даже в баре вагона-ресторана, где выпили по паре кружек пива. Когда расставались на вокзале, Горелов спросил:

– Ты сейчас сразу домой к жене, или еще дела какие-то?

Саша пожал плечами, раздумывая, стоит ли говорить правду, и все же признался:

– Так мы в разводе. Поеду в какую-нибудь гостиницу.

– Зачем? – удивился Василий. – На фига тебе деньги выбрасывать, поживи у меня. Квартира не в центре, правда, но зато место тихое и комната отдельная тебе обеспечена.

Район и в самом деле оказался тихим и был застроен хрущевскими пятиэтажками. Квартира Горелова была крохотной, зато трехкомнатной, и Горелов обитал здесь в одиночестве. Холмогорову он выделил шестиметровую клетушку, в которой едва умещались раскладной диван, узкий платяной шкаф, рабочее кресло и стол, похожий на располневшую к старости тумбочку.

– Повезло мне, – рассказывал хозяин, – у меня была однушка, а потом случайно узнал, что некая старушенция меняет свою, вот эту, на меньшую с доплатой. Доплату она попросила копеечную и все боялась, что я не отдам ей деньги. Так переживала, бедная… А я ведь всегда отдаю, если ты помнишь. Перезайму, но долг верну обязательно.

– Помню, конечно, – неконфликтно согласился Саша, оглядывая тесное пространство.

Жить в такой комнате, конечно, нельзя. Прийти поздним вечером, бухнуться спать, утром выпить кофе и умчаться – это возможно, а проводить здесь все время… Но пришлось лежать на диване, потому что пойти было некуда. Горелов вычитывал сценарий в другой комнате. Диван был жесткий, и от него пахло пылью. Холмогоров вышел на малюсенькую кухню, заглянул в холодильник и обнаружил – внутри пусто. Тогда оделся, осторожно прикрыл за собой входную дверь и отправился искать магазин.

Когда уже подходил с тележкой к кассе универсама, услышал звонок своего мобильного. Достал аппарат и посмотрел на экран – номер вызывающего абонента был скрыт. И все же Саша ответил на вызов.

– Как Питер? – спросил незнакомый мужской голос. – Как жена встретила?

– Пока не видел ее, – ответил Холмогоров. – Сегодня вечером рассчитываю навестить. Или завтра.

– Не тяни. А то мы поручим это дело другому, и любительское видео на известную тебе тему отправится в прокуратуру.

После чего пошли гудки. Александр сунул телефон обратно в карман и выругался.

Кассирша осуждающе вскинула голову:

– Молодой человек, вы в общественном месте, а не в лесу.

К концу дня к Горелову приехал его начальник – режиссер и генеральный директор студии «Рашен филм компани» Рудольф Решетов. Втроем сели за стол, чтобы отметить встречу. Впрочем, Холмогоров сразу понял, зачем Рудик нагрянул к подчиненному так внезапно: скорее всего, Вася доложил ему, кого приютил у себя дома. После второго тоста режиссер спросил:

– У тебя свободное время есть? А то мы тут новый проект запускаем. В принципе, роли распределены, но если у тебя есть желание, то главная роль твоя. Очень интересная, кстати.

– Цена вопроса?

Решетов помялся, посмотрел на Горелова, потом на телевизор.

– Сколько ты сейчас получаешь?

– Две тысячи евро за съемочный день.

Рудольф присвистнул.

– В Москве все с ума посходили. Но тысячу я смогу тебе выплачивать. Всего запланировано двадцать четыре серии. Сколько эпизодов с твоим участием будет, сейчас сказать не смогу, но если начнем снимать только их, то за три недели, может, за месяц, управимся.

– Тридцатник, значит? – быстро подсчитал Холмогоров. Затем кивнул. – Договоримся так: тридцать пять тысяч, и я отработаю все за двадцать дней. Кого хоть играть придется?

– Киллера, – включился в разговор Горелов. – Сюжет – весьма и весьма. Киллеру поручают убрать девушку, на которую свалилось огромное наследство. Он принимает заказ, идет на встречу, чтобы получить аванс, фотографию жертвы, адрес. А по дороге случайно знакомится с той самой девушкой, спасая ее от напавших хулиганов. Короче, возникает любовь. Затем парень берет у заказчика снимок. А отказаться уже не может, иначе его самого грохнут. И тут начинаются приключения…

– Мало попросил, – перебил Холмогоров. – Я даже догадываюсь, на каком канале сериал пойдет. Но раз уж слово дал, значит, отработаю, а надо было все-таки подумать.

– Если будешь у Васи жить, мы сможем сэкономить на оплате гостиницы и доплатим к гонорару, скажем, три тысячи, – поспешил заверить Решетов. Тут же подумал, вздохнул: – Ладно, пять тысяч доплатим, вот и получится тридцать пять. Только ты уж отработай по полной.

– И еще одна просьба, – вспомнил Саша. – Главный редактор с работой не справляется. То есть справляется, конечно, но с трудом успевает.

– Да я, – попытался возразить Вася, – в некотором смысле только…

– Ну вот, он даже отрицать боится. Короче, ему нужен помощник.

Рудольф побагровел, но Холмогоров сделал вид, будто не замечает.

– Есть хороший работник, очень ценный.

Решетов потряс головой.

– Я думаю…

– Это моя жена – Надя Черкашина.

Режиссер посмотрел на Васю и, продолжая разглядывать своего подчиненного, кивнул.

– Считай, что договорились. Завтра же подготовим договор с тобой и с ней. Вместе и подъезжайте.

Сидели за столом до позднего вечера, обсуждали будущий проект. Потом Горелов пошел провожать начальника. Холмогоров тоже вышел – подышать воздухом. Усадили Рудика в такси, повернули к дому, и Вася произнес с грустью:

– Видишь, он какой – даже водителя себе не хочет нанять, на всем экономит. А прибыль-то у нас приличная. Куда он только…

Горелов не успел договорить – в кармане Холмогорова затренькал мобильник. Опять звонили со скрытого номера.

– Долго ты еще прохлаждаться будешь? Смотри, а то терпение уважаемого человека лопнет!

– Я же обещал завтра, – ответил Саша, – значит, завтра. Чего теребить меня лишний раз?

Затем посмотрел на Васю и объяснил:

– Первый канал меня на один проект напрягает, но там телероман, а значит, целый год ничем другим не будет возможности заниматься.

– Ну да, – согласился Горелов, – деньги-то хорошие.

Глава 7

Надя вернулась домой, переполненная ощущениями. Печально, конечно, что с Еленой Юрьевной такое случилось. Но пожилая дама воспринимает приближающийся конец спокойно, словно долгие годы жила ожиданием этого момента. Сегодня при расставании она шепнула Наде:

– Жизнь – самое неизлечимое заболевание, которое, как ни крути, всегда кончается смертью.

– Человек жив, пока его помнят, – сказал услышавший слова бабушки, Павел. – Примитивно звучит, но если разобраться, люди, оставившие после себя великолепные здания или картины, от которых не оторвать взгляда, или музыку, снимающую боль и усталость, бессмертны. Они будут жить вечно, даже если их имена забудут.

Теперь Надя понимала, что внук Елены Юрьевны имел право так говорить. Глядя на его картины, нельзя было оставаться спокойным. Она смотрела на созданный им морской пейзаж и видела даль, которая едва угадывалась за волнами, набегающими на берег. Может, Павел ничего не изобразил за этой дымкой, а ей, зрительнице, казалось, что где-то там, среди облаков и морской пыли, скользят бледные силуэты парусников.

– Как так получается? – спросила Надя тихо.

Но Павел не понял, о чем она говорит, пояснил с улыбкой:

– Да я и сам удивляюсь, как при такой пастозной живописи мазок выходит прозрачным. Хотя нет, знаю. Просто я мастехином писал, кистью так краску не положишь. Можно, конечно, безопасной бритвой, но у меня тогда лезвия под рукой не было.

– Бритвой? – удивилась Надя.

Впрочем, неважно, чем художник работал, важен результат. Все работы у Павла были прекрасны.

– Вы ведь еще и копии делаете? – спросила она.

А внук Елены Юрьевны, не отвечая, неожиданно задал свой вопрос:

– Может, перейдем на «ты», вы не против?

Вскоре общение стало совсем непринужденным. Павел показывал работы, объяснял, когда и где он их писал. Надя слушала внимательно, переспрашивала иногда. Вдруг вспомнила о Радецкой и подумала: как-то нехорошо интересоваться чем-то иным, рассуждать о прекрасном, отмечая, какой приятный собеседник Павел, когда Елена Юрьевна одна в больнице.

– Жаль бабушку, – произнес ее собеседник именно в тот момент, словно угадал, какая мысль возникла у Нади, – но она предвидела, точно знала, что будет именно так, что мы будем разговаривать с вами… с тобой. Здесь или в другом месте. Бабушка даже оформила на тебя дарственную и сообщила в Амстердам в музей Ван Гога, что у картины теперь другой владелец.

– Когда Елена Юрьевна это сделала?

– Полгода назад или около того. Меня не предупредила, вероятно, опасалась, что я постараюсь ее отговорить. Я узнал об этом не так давно. А во всех каталогах уже наверняка указано, что полотно принадлежит именно тебе.

– И ты не расстроился?

– Так ее же вещь. Как я могу возразить? Раз она так решила, значит, знала, что делает. К тому же я теперь полностью поддерживаю ее решение.

Слышать такие слова было чрезвычайно приятно.

Обо всем этом Надя вспоминала, когда вернулась домой. А позже, уже лежа в постели, поняла, что именно сегодня стало окончательно ясно: Холмогоров не вернется к ней никогда. И сейчас подумала об этом спокойно, словно всегда знала это.

Утром она проснулась с ощущением каких-то перемен. Словно ход времени изменился и внезапно наступила весна, но не слякотная, а самый ее разгар, когда начинает вылезать трава, по утрам светит солнце и поют птицы. Надя посмотрела на шторы и увидела за ними серые сумерки, а возле рам искрились в свете уличных фонарей разводы морозного дыхания, отчего в душе возникло легкое разочарование. Потом пришла мысль: в мире вряд ли что может измениться к лучшему так внезапно. Как и в ее собственной жизни.

Журнал «Подмостки», где она работала, умирал. Правда, умирал давно, а теперь наступила агония: почти все сотрудники разбежались, остались главный редактор, главный бухгалтер, Надя и пенсионер Ключников, совмещающий работу в трех редакциях (старичок трудился еще обозревателем в журнале «Ночная жизнь» и вахтером в «Высокой моде»). Ввиду такой занятости и потому, что занимался поиском рекламодателей, в «Подмостках» Ключников появлялся редко, а Надя была вынуждена приходить в редакцию каждый день и просиживать там до вечера. Только она не просиживала, а работала. Вот и сегодня надо подниматься и идти, хотя очень хочется поваляться в постели подольше.

Собираясь на работу, она включила телевизор, желая послушать городские новости, потом фен, чтобы высушить волосы, а потому не услышала телефонный звонок. Вернее, услышала, но подумала, что звук доносится с экрана, а когда поняла, что надрывается ее аппарат, удивилась, кто может ей звонить в такую рань. Сняла трубку с надеждой: вот сейчас раздастся голос главного редактора, который сообщит о кончине журнала и о том, что на работу можно больше не приходить. Мысль пронеслась сквозь сознание в одно мгновенье, Надя даже успела представить, как трудно будет найти новую работу.

– Ну, слава богу! – прозвучал в трубке знакомый голос, однако не шефа «Подмостков», непонятно чей. – А то я уже волноваться начал: утро, ты не снимаешь трубку, не случилось ли чего… Что ты молчишь? У тебя все в порядке?

Только после этих слов она сообразила, кто говорит, и еще больше удивилась. Саша? Почему? Зачем?

– Все в порядке, – ответила Надя, – собираюсь на работу.

– Прости, что давно не звонил. Мотаюсь по площадкам, даже дома в Москве редко бываю. Много раз хотел позвонить, но каждый раз не решался.

Хотел позвонить? А разве он не знал, что бывшая жена не желает с ним разговаривать и даже слышать о нем, мечтает его забыть? Ну, может, не сразу забыть, и если бы Саша и правда позвонил…

– Тебе что-то надо? – спросила Надя. – Извини, у меня нет времени на разговоры, и так уже на работу опаздываю.

На самом деле время было. Да и спешить в редакцию тоже нужды не имелось.

– Если честно, мне тебя не хватает, – с грустью в голосе произнес Холмогоров, – но речь не о том. У меня к тебе предложение. То есть я хочу спросить: ты не думала работу сменить? Дело в том, что одной кинопроизводящей компании срочно требуется редактор. Зарплату предлагают неплохую. Только надо срочно решать, потому что желающих много. Им нужен квалифицированный, образованный человек, а среди всех моих знакомых только ты полностью соответствуешь их требованиям.

– Спасибо, но…

– Не отказывайся сразу, подумай, – не дал договорить Саша, – подумай лучше, что тебе по душе. Я позже перезвоню, а лучше подъеду, и мы поговорим.

– Ты разве в Питере? – удивилась Надя.

– Ну да, – признался Холмогоров. – Давно хотел вернуться сюда, потому что меня с этим городом многое связывает. Лучшее время моей жизни, лучшие годы прошли здесь. И самые светлые воспоминания тоже связаны с ним, единственная девушка…

Александр помолчал. Потом вздохнул и спросил:

– Когда мне позвонить, чтобы условиться о встрече?

Надежда растерялась и сказала первое, что пришло в голову:

– Вечером.

– Тогда я подъеду, чего зря по телефону болтать. Приду, расскажу все подробно… Тогда до вечера.

Холмогоров закончил разговор, раздались гудки, а Надя продолжала стоять возле аппарата с трубкой в руке. Наконец положила ее на рычаг и опустилась в рядом стоящее кресло. Рада ли она тому, что бывший муж позвонил? А ведь когда-то вздрагивала от каждого звонка, надеясь, что это он вспомнил о ней… Но Саша не звонил. А сегодня как ни в чем не бывало объявился. Вдруг предложение работы – только повод для того, чтобы увидеться с ней и возобновить отношения? Нет, последнее вряд ли – у него наверняка кто-то есть. Но работа, новая работа, ей нужна. Даже очень нужна. А Саша? Может, Холмогоров и вправду хочет вернуться? Иначе зачем бы он стал петь дифирамбы городу, в котором у него осталось все…

Надя продолжала думать об этом и в вагоне метро, и позже, когда открывала своим ключом дверь редакции, когда просматривала материалы, подготовленные в очередной выпуск. Почти все было написано ею, и теперь она читала статьи и рецензии, не вникая в текст, словно это были чужие строки, чужие суждения, мысли незнакомого ей человека. «Театр как вид искусства не умрет никогда, потому что имеет перед кино одно преимущество – преимущество живого общения, соприкосновения с подлинной, хотя и выдуманной жизнью, которое ощущается во всем: в тембре не искаженного записью голоса актера, в скрипе кресел в зале, в запахе цветов и тепле собственных ладоней, рождающих аплодисменты. Да, у кино есть свои преимущества: из десятков дублей можно выбрать лучшие, а потом смонтировать из них фильм. В кино может быть настоящий ветер, и льющийся с неба дождь, и молния не бутафорская, а самая взаправдашняя, и крупный план имеется. Но в фильме никогда не найдется места единению зрителей и актеров, никогда не будет взглядов глаза в глаза, счастья зрителей дышать одним воздухом со своими кумирами. Нет в кино и счастья творцов – возможности выйти в последний раз на подмостки, чтобы умереть на любимой, истертой собственными подошвами сцене…» Неужели это она написала?

С Надей случилось какое-то раздвоение личности. Одна ее часть пробегала глазами строки статей, а другая размышляла совсем об ином.

Если Холмогоров не обманул и какой-то студии в самом деле требуется редактор, то она готова пойти туда. Но не потому, что работа обозревателя театральных постановок ей не нравится. Просто то, что нравилось ей, умерло само по себе. Не в ней умерло, а вообще, как скончался журнал «Подмостки», отчего попытки его реанимировать сродни попыткам сделать искусственное дыхание трупу.

Чьи-то шаги прозвучали в коридоре. Вероятно, это пришла бухгалтер – дверь ее кабинета скрипнула, потом хлопнула закрываемая форточка. И снова в редакции наступила тишина. Надя работала, читала и не понимала, зачем она это делает. Потом поняла, что изображает работу, чтобы избавиться от других мыслей, которые стучатся в ее сознании. Сегодня позвонил Холмогоров, набивающийся на встречу и придумавший мифическое предложение вакантного места. А если предложение о работе ложь, значит ли это, что он просто прощупывает почву для своего возвращения? Если бывший муж хочет вернуться, то что делать ей? В смысле, хочет ли она этого?..

Сразу после полудня появился Ключников. Пенсионер воткнул в розетку электрический чайник и достал пакет с бутербродами, от которого пахло вареной колбасой.

– Не хочешь чайку? – спросил Ключников и показал на свой сверток.

Увидев, что Надя покачала головой, задал еще один вопрос:

– Ближайший номер уже сверстан?

– Место для рекламы оставлено.

– Это хорошо, я как раз ее принес.

Коллега кинул в стакан пакетик с чаем и залил его кипятком.

– Реклама ночного клуба подойдет?

– Нам сейчас все сгодится, – ответила Надя.

– Там текст и фотографии. Они просили побольше снимков дать. Правда, на всех запечатлены стриптизерши возле шестов.

– Если снято красиво, то…

Надя замолчала, поняв, что чуть было не сказала глупость.

А Ключников усмехнулся:

– Люди, то есть мужики, собираются на голых девиц посмотреть, деньги за это платят, причем не маленькие, я полагаю. Явно они больные. Какой здоровый ночью от семьи, от жены и детей помчится на посторонних баб глазеть? А мы, стало быть, пропагандируем гадость. Так ведь?

Не дождавшись ответа, пенсионер продолжил:

– Ну, скажем, девочки зарабатывают своим телом, потому что головой не могут. И уж побольше нашего, вероятно, получают. Но почему так сложилось, что умные и порядочные живут в нищете, а те, у кого из всех достоинств только титьки большие, в шоколаде? Ты-то ладно, ты еще устроишь свою жизнь, у тебя временные трудности…

– У меня нет никаких трудностей, – возразила Надя, – я своей жизнью довольна.

Ключников посмотрел на нее и не стал спорить. Развернул пакет, в котором и в самом деле оказались бутерброды с маслом и тонко нарезанной докторской колбасой.

– Ты, может, и довольна, а вот я… Мне шестьдесят два, и что я в жизни видел? Закончил Литературный институт, и когда поступал, самым счастливым на свете человеком был. Там ведь такие люди учились! Поэт Николай Рубцов, например. Он карандашом в институтском мужском туалете написал на стене стихотворение, и годы шли, а надпись оставалась – ее студенты сохраняли, обводили постоянно. Почерк, правда, менялся, хотя строки были четкими.

– Что хоть за стихотворение? – усмехнулась Надя.

– Сейчас, – махнул рукой Ключников, – прожую только.

Он запил бутерброд чаем и продекламировал:

Когда я буду умирать,

А умирать я точно буду,

Ты загляни мне под кровать

И сдай порожнюю посуду.

– И в самом деле Рубцов написал? – не поверила Надежда.

– А то! Мы же все тогда веселыми были, счастливыми, знали, что каждого ждет слава, изданные книги, поклонники с цветами. Когда у меня вышла первая тоненькая книжечка тиражом в три тысячи экземпляров, я не ходил – летал. Думал – вот оно, признание. Появления второй ждал десять лет. Все писал, писал, сочинял стихи, работал завлитом в театре, в котором никогда не было полного зала. А зал-то был маленький, и театр был маленький, и мечты у меня тоже были маленькими – как бы на квартиру денег накопить, как бы дочку приодеть, чтобы не хуже других выглядела. А теперь вот жизнь прошла, словно и не было ее вовсе. Жена пилит постоянно, дочка истеричка, чуть что – сразу в крик, зять бездельник, внук в компьютер уткнулся в свои стрелялки. Хоть домой не возвращайся! Вот и делаю вид, что работаю.

– Но вы же работаете.

– Работаю, – согласился Ключников, – а работодатели делают вид, будто платят мне. Мой приятель по институту был поэтом, как и я, но потом в прозаики подался. Одну или две книжки издал, а после не принимают у него рукописи, и все. Так он в литературные негры подался – сочиняет теперь за одного раскрученного детективиста и живет очень неплохо. Тот даже не читает, что за него создает мой приятель. Сам писать не умеет, читать, вероятно, тоже, но богатый и популярный – как телик ни включишь, он с экрана учит всех, как жить. А приятель говорит, что сочиняет за этого, мягко говоря, писателя, не включая голову вообще: стакан примет – и за компьютер, строчить. Так в месяц по роману у него получается. Машину купил недавно иностранную, женился на женщине, которая младше моей дочки, и счастлив. Ребенок родился у него. Первый, кстати. Конечно, счастлив: ему же на вахте, как мне, не стоять, пропуска не проверять, и он не бегает в поисках рекламы для дохлого журнала…

Хлопнула входная дверь, шаги вошедшего были неторопливы, звучали уверенно.

– Главный пришел, – догадался Ключников и начал прятать бутерброды. Сам удивился своей поспешности и шепнул Наде: – Рабская привычка, словно у кого-то украл… Теперь-то уж что, раньше надо было раба по капле из себя выдавливать…

Отворилась дверь, вошел главный редактор. Обвел помещение взглядом. Наде показалось, что мужчина принюхивается.

– Зайдите ко мне, Черкашина, – произнес шеф, – обсудим, что давать в следующий номер.

Надя кивнула было и тут же сообщила:

– Я хочу уволиться, нашла себе другую работу.

Сказала и подумала, что, вероятно, зря поторопилась. Ведь Холмогоров не предложил ничего определенного. К тому же после собеседования, которое наверняка будет, ей могут отказать.

– А я заказ на размещение рекламы принес, – доложил Ключников.

Но главный даже головы не повернул в его сторону, по-прежнему обращался к Наде:

– Тогда ко мне не заходите, но две положенных недели отработайте.

Вечером Надя ждала звонка Холмогорова. Но позвонил Павел:

– Бабушку обследовали еще раз… Увы, все плохо. Как-то уж внезапно она сдала. Но держится, вида не показывает, шутила даже. Но мне сказали, что и встает она с трудом. Очень жалко, если…

– Поедем к ней прямо сейчас, – предложила Надя.

– Пусть она отдохнет: я только что оттуда. Но если хотите встретиться….

– Очень хочу! Только сейчас жду одного звонка. Дело в том, что я ухожу из журнала. То есть мне кажется, что ухожу. Предложили работу, то есть не совсем еще предложили…

Она поняла, что запуталась. К тому же, зачем много говорить о себе, когда с Еленой Юрьевной такое.

Тут раздался звонок в дверь.

– Ко мне пришли, – сообщила Надя Павлу, – я перезвоню.

Открыв дверь, она увидела Холмогорова с букетом и почему-то в солнцезащитных очках. Саша протянул ей цветы.

– Прости, что не предупредил о визите, трубка разрядилась. Я постараюсь не задержать тебя.

Надя отнесла цветы на кухню, чтобы поставить их в вазу. Повернула кран смесителя и почувствовала, как учащенно забилось сердце. Неужели она все прошедшее после развода время ждала этого момента? И даже когда поняла, что Холмогоров не вернется никогда, продолжала надеяться?

– Наивный я человек, – рассмеялся в прихожей бывший муж. – Понимаешь, ищу на полочке для обуви свои тапочки, словно…

Он не договорил. Просунул голову в дверной проем, подойдя тихо – вероятно, шел в носках, и вздохнул:

– Все на своих местах, никаких перемен.

– А ты надеялся, что все тут рухнет с твоим уходом? – ответила Надя. И удивилась спокойствию своего голоса.

Саша снял очки, и она заметила распухшую скулу.

– На съемках повредил, – объяснил Холмогоров. – Решил один трюк сам выполнить. Десять раз попробовал – все нормально, на одиннадцатый неудачно приземлился.

Она поставила цветы на стол, включила чайник и осталась стоять. Бывший муж, усевшийся было за стол, посмотрел на нее и тут же встал.

– Прости, кажется, размечтался. Я и в самом деле ненадолго, уверяю тебя.

– Могу и потерпеть, если расскажешь, что за работу мне предлагают.

Надя слушала, не перебивая, и вдруг поняла: Александр специально договорился о том, чтобы ее взяли на эту должность. Вероятно, долго уламывать работодателей ему не пришлось, она же хорошо знает и Решетова, и уж тем более Васю Горелова, который подкатывал к ней когда-то. Не стоит, конечно, говорить об этом Холмогорову. Хотя почему не стоит? Ведь тот не муж ей теперь.

– Рудольф хочет поскорее встретиться с тобой, чтобы обо всем договориться, – завершил свою речь Саша.

– Мне надо отработать две недели.

– Одно другому не мешает.

– Тогда на следующей неделе в любой день.

Холмогоров не стал спорить. Допил чай, а потом, отодвинув пустую чашку, произнес, как бы размышляя:

– Тогда я пока в Москву смотаюсь на денек. Соберу кое-какие вещи и вернусь на машине. А то я свой «Рендж» во дворе оставил. Поехал сюда просто оттого, что невыносимо было там одному…

– Так ли?

Она сказала это и пожалела: еще подумает, что бывшая жена интересуется его личной жизнью.

– Представь себе, живу один. Пока не встретил никого, да и времени нет заниматься поисками. Если честно, даже желания нет. И потом, если смотрю на кого-то – просто смотрю, без всякой мысли, – всегда сравниваю с тобой. Сравнение всегда оказывается не в пользу других. – Холмогоров поднялся: – Хотелось бы посидеть еще, но вижу, что ты не в настроении разговаривать со мной. Понимаю тебя и виню только себя за ту глупость.

– Я все забыла, – солгала Надя. – А настроение у меня плохое, потому что один очень хороший человек сейчас в больнице и ему уже вряд ли кто-то сможет помочь.

– Печально, – посочувствовал Саша.

Затем вышел в прихожую, наклонился, чтобы взять свои ботинки, но передумал:

– Можно, хоть в гостиную загляну? Чтобы просто как бы заглянуть в прошлое… Хочется освежить в памяти то, что дает мне силы преодолевать неприятности и трудности.

Не дожидаясь ответа, он вошел в комнату и вдохнул глубоко.

– Все тот же аромат книжной пыли и еще чего-то сладостного, чего мне сейчас так недостает!

Она прошла следом и наблюдала, как Холмогоров осматривает мебель, фотографии на стенах.

– Здесь когда-то висел мой портрет, – вспомнил Саша. – Но, вижу, ты от него избавилась. И правильно сделала.

– Подарила одной знакомой.

– Хм, теперь на том месте копия картины Гогена…

– Ван Гога, – поправила Надя.

– Ну да, я оговорился. Конечно же, Ван Гога. «Любители картошки», кажется. Мрачная вещь, но все равно моя рожа так эту стену не украшала.

Холмогоров ушел. Надя решила помыть чашки и вдруг поняла: Саше вовсе не хотелось уходить отсюда. Он намекал, практически открыто признался в совершенной когда-то глупости. А она сделала вид, будто не поняла, чего бывший муж хочет. Хотя стоп, ведь и в самом деле не поняла. Только хочется ли ей, чтобы Саша вернулся? Слов о том, что тот невольно всех сравнивает с ней, явно недостаточно… Но недостаточно не только этих слов.

Кстати! Между прочим, теперь и у нее есть с кем сравнивать. Тогда стоит ли ждать сейчас каких-то особенных слов или действий от Холмогорова? Вообще-то она готова поверить в его искренность. Да, готова. Если только его искренность нужна ей. А нужна ли?

Саша сел в такси, назвал адрес, потрогал скулу – когда же пройдет наконец?

Надя не прогнала его, и это радовало: даже не потому, что он кому-то пообещал встретиться с ней. Бывшая жена нисколько не изменилась за прошедшее время. Разве что улыбается реже, чем когда-то. А с чего ей быть веселой? «Значит, у нее точно никого нет, – догадался Холмогоров. – Если бы кто-то появился, то остался бы рядом. От таких девушек не уходят просто так. Только по глупости».

Кто знал, что Надя тогда не вовремя вернется с работы? Они просто разговаривали с Татьяной, потом Саша зачем-то предложил выпить немного мартини, и Бровкина вроде бы сразу запьянела, стала вешаться ему на шею, шептать, как хочет его. Но он-то не сопротивлялся особенно. Сказал, правда, что подруги Нади для него табу. И как оказались вместе в постели?

Раздался звонок мобильника. Номер был скрыт.

– Я знаю, вы только что с ней встречались, – произнес голос, который Александр уже не раз слышал. – Что можешь сообщить по этому факту?

– Все нормально, – ответил Холмогоров. – Сразу остаться не получилось, но дело сдвинулось. Хочу сгонять на день в Москву за вещами и рассчитываю, что вернусь уже к ней.

– Лады, – произнес голос, – на один день можно. Но не тяни больше.

В Москве Саша заскочил в банк, оплатил проценты по кредиту за три месяца вперед, сказав, что уезжает на съемки нового фильма. Зашел к соседям попросить присматривать за квартирой. Отдал комплект ключей, вернулся к себе, начал собирать вещи. Вскоре в дверь позвонил сосед. Заскочил в квартиру и сразу перешел на шепот.

– Ты на сколько уезжаешь?

Холмогоров пожал плечами:

– Не знаю, но может получиться, что надолго.

Сосед помялся и спросил:

– Не хочешь сдать квартиру на это время? Не для постоянного проживания, а так, на время, если понадобится. Платить я… то есть не я, а мой хороший приятель будет как за постоянное жилье. Он человек женатый, но у него есть девушка. По гостиницам мыкаться, сам понимаешь, рискованно, рано или поздно все раскроется, а так пришли, посидели, навели порядок и ушли. Они тихо будут тут сидеть, никакой музыки или компаний.

– Если только посидеть, то я готов помочь.

– Спасибо огромное! – обрадовался сосед. – Приятель в долгу не останется. Будет платить, сколько скажешь. Кроме того, ежели что, сможет в суде помочь, он же адвокат известный.

– Хотелось бы, чтобы не было нужды в его помощи, – отмахнулся Саша.

Но сердце его сдавило – а вдруг придется обратиться?

Перед дорогой он выспался, чтобы выехать сразу после полуночи. Багажное отделение «Ренджровера» и заднее сиденье были забиты чемоданами и сумками. Может, поэтому Саше на мгновенье почудилось, что он уезжает из Москвы навсегда, но это уже не представлялось ему трагедией. А то, что его вещи не уместятся в шестиметровой комнатенке, предоставленной ему Гореловым, и вовсе вызвало улыбку.

В последний раз он оглядел двор, не предполагая даже, на какое время прощается с ним. Хотел уже тронуться с места и тут увидел в зеркале въезжающий во двор «Бентли», прикрываемый с тыла «Геленвагеном». Что-то екнуло внутри, потому что ошибки быть не могло. И возможности исчезнуть тоже.

Обе машины остановились, из «Геленвагена» выскочил накачанный парень, подошел к окошку, за которым, положив голову на руль, ждал своей участи Холмогоров, и постучал по стеклу. После чего дернул за ручку двери и, просунувшись в салон, сказал:

– Вылезай, киллер! С тобой поговорить хотят.

В салоне «Бентли» висел полумрак. Если бы не фонари за тонированными стеклами, было бы не разглядеть, с кем Саше придется разговаривать. Хотя он и без того не сомневался, что приехал сам Багров.

– Что у тебя нового? – спросил банкир, после того как его водитель вышел.

– Был у Нади.

– Мне об этом уже доложили. А дальше-то что? Сколько раз ты ей позвонил из Москвы?

Холмогоров лишь пожал плечами.

– Ни разу, – констатировал Багров. И повторил: – Ни разу! Чего ты тянешь?

– Я не тяну. Просто нельзя нахрапом действовать, можно все испортить. И потом, я же не знаю, что вам нужно.

– Мне? – переспросил банкир.

– Просто если бы я знал конечную цель…

– Значит, так, – произнес банкир, – ты должен забрать у нее одну вещь. А если твоя жена не хранит ее у себя дома, то должен разузнать, где она.

– О какой вещи речь?

– Меня интересует одна картинка.

– У Нади нет никаких картин… Есть только копия Гогена… простите, Ван Гога.

– Копия, – подтвердил Багров, – ну да, именно копия. Она-то мне и нужна.

– Тогда я без труда смогу принести ее вам в ближайшее время.

– Без труда любой дурак может, а ты должен потрудиться. Нужно, чтобы она сама подарила ее тебе и документ дала, то есть обязательно у нотариуса заверила дарственную.

– Так это настоящий Ван Гог? – не поверил Холмогоров.

– Настоящий, не настоящий! – разозлился банкир. – Гог-Магог! Плевать мне на них всех вместе взятых! У меня есть покупатель на эту мазню, который готов платить, но только не за ворованную вещь. Потому что он солидный человек и не хочет, чтобы его считали барыгой, скупающим краденое. Теперь понял, кому ты обязан жизнью?

– Ван Гогу? – растерялся Саша.

– Дурак же ты, артист…

Даже в сумраке было видно, с какой брезгливостью скривился Багров.

– Мне ты жизнью обязан, урод!

Банкир даже ладони о брюки вытер, словно только что ему подсунули в руки червяка или жабу.

– Я понял, – послушно кивнул Холмогоров.

– Ну а если понял, то кати, куда намылился. Только не забудь: картину ты должен мне принести как можно скорее. Я обычно никогда никого не прошу и тебя умолять не собираюсь. Сделаешь – получишь мое прощение. Нет – тогда уж не взыщи. А если при этом пострадает твоя бывшая жена, весь грех на тебе будет.

– Я понял, – повторил Александр.

– Тогда все. Езжай осторожно, не гони и правила не нарушай.

Глава 8

Радецкая умерла через неделю.

Каждый вечер до печального события Павел с Надей бывали у Елены Юрьевны. Художник ожидал Черкашину возле офиса редакции, и они вдвоем ехали в больницу. Пожилой даме становилось все хуже, больная даже говорила с трудом. Но однажды посетители застали ее на ногах – старушка шутила, что-то рассказывала о своей молодости.

Наде даже показалось, что бывшая преподавательница поправляется. Поэтому, увидев на лестничной площадке возле дверей отделения врача, вышедшего сюда покурить, спросила:

– Возможно, вы ошиблись и Елена Юрьевна проживет еще долго?

Доктор пожал плечами, посмотрел на Павла, словно искал поддержки именно у него, и еще раз пожал плечами.

– Возможно все. Только чудес в этой жизни не бывает.

Но все равно Надя возвращалась домой, чувствуя, что с души свалился тяжелый груз. Вспомнилось, как старушка провожала их с Павлом, как обняла ее и шепнула на ухо:

– Будьте счастливы оба.

Надя ощутила даже пожатие ее ладони на своем плече. От Радецкой пахло духами, а на лице был легкий, молодящий макияж. «Раз у нее появились желание и силы следить за своей внешностью, значит, смерть отступила, видя такое желание жить», – подумала Надя.

Она вышла у подъезда своего дома, увидела поджидающего ее Холмогорова и попрощалась с Павлом:

– Завтра подъезжай пораньше, я постараюсь освободиться.

Когда поднимались по лестнице, Саша поинтересовался здоровьем Радецкой, и Надя подробно рассказала ему обо всем. Войдя в квартиру, Холмогоров вдруг предложил:

– Возьмите меня завтра с собой.

– Зачем тебе? Ведь ты даже не был знаком с Еленой Юрьевной.

– Как это? – удивился Холмогоров. – Я ей экзамен с третьего раза сдал. Она меня так гоняла! Мне попался вопрос о Шекспире, и я заявил, что наш уважаемый драматург писал не сам. «Ну-ка, ну-ка…» – сказала мне Радецкая. И тогда я стал перечислять: предполагаемых авторов много – Френсис Бэкон, граф Оксфорд Кристофер Марло, Бен Джонсон, однако настоящим автором точно является граф Роджер Мэннерс, пятый граф Рэтленд. Я был так доволен своими познаниями! Но Елена Юрьевна тут же добавила: «Еще называются Генри Ризли, граф Дерби, лорд Хандсон, граф Саутгемптон, графиня Мэри Пембрук и ее сыновья». А затем спросила: «Почему вы считаете автором именно графа Рэтленда?» Я начал объяснять и сбился. А Елена Юрьевна сама подсказала: «Вероятно, оттого, что граф Рэтленд был ярым театралом своего времени, учеником Френсиса Бэкона и самым образованным человеком Англии, например, в совершенстве знал французский, испанский, итальянский, древнегреческий языки и латынь. К тому же тщательно изучил военное дело, судовождение, юриспруденцию и философию. А Шекспир, настоящая фамилия которого неизвестна, потому что в родном городе драматурга, Стратфорде-на-Эйвоне, не было ни одной семьи с такой фамилией, был третьеразрядным актером и едва ли грамотным. Зато ссужал деньги под проценты своим знакомым и преследовал их за просрочку платежей. Кстати, заявление в суд на должников за Шекспира писали другие люди. Граф Рэтленд бывал в Европе, посетил замок Эльсинор, где происходит действие трагедии «Гамлет», жил в Вероне, где разворачивается трагедия Ромео и Джульетты. Он учился в Падуанском университете, и его сокурсниками были два датчанина, Розенкранц и Гильдестерн, и эти имена драматург дал потом друзьям Гамлета. Кроме того, фамилия «Шекспир» обозначает «потрясающий копьем», а на гербе Рэтлендов изображен лев, потрясающий копьем. И когда еще совсем молоденький граф учился в колледже, его ученическое прозвище было именно «Шекспир». А настоящая фамилия актера из Стратфорда-на-Эйвоне была Шакспер, с ударением на первый слог…» Кстати, Радецкая мне тогда «отлично» поставила, – закончил рассказ Холмогоров, – так что должна меня хорошо помнить. Она только добавила, что ее личное и, может быть, ошибочное мнение, что авторами были двое – Френсис Бэкон, как наставник, и граф Рэтленд, продолживший его дело. Елена Юрьевна так думает потому, что в 1624 году вышла книга Густавуса Селенуса «Криптография», в которой была помещена гравюра, изображающая Френсиса Бэкона, держащего венок над графом Рэтлендом, передающим свиток актеру Шаксперу, а тот скачет на лошади к театру.

Надя с удивлением посмотрела на бывшего мужа – она даже не предполагала, что тот знает такие вещи. Поэтому и сказала:

– У меня возникло ощущение, что ты специально готовился к этому вечеру. Просто не верится, что ты запомнил все это, услышав лишь однажды в студенческие годы.

– А зачем мне выдумывать? Разве я могу тебя чем-то удивить?

– Считай, что удивил. Лично я считала творцами всех пьес и сонетов графа Оксфордского и Филипа Сидни, которые вынуждены были скрывать не только свое авторство, но и то, что живы, потому что оба являлись раскрытыми агентами английской разведки при дворе римского папы. Филип Сидни был внебрачным сыном королевы Елизаветы и испанского короля Филиппа Второго, а Эдуард де Вер, семнадцатый граф Оксфорд, был первенцем Елизаветы и Роберта Дадли, графа Лестера, ее тайного супруга. А поэт Бен Джонсон, которого некоторые также считают автором пьес, являлся внебрачным сыном самого графа Оксфорда. Именно Бен Джонсон приехал в Стратфорд-на-Эйвон будто бы на венчание дочери Шекспира Джудит и организовал пирушку, на которой присутствовал и другой приехавший из Лондона драматург, Майкл Дрейтен. Во время пирушки Шекспир стал вдруг задыхаться, его охватила горячка, от которой он скончался, несмотря на настой фиалок, которым его пытались привести в чувство. По всей вероятности, Шекспира отравили, чтобы убрать ненужного свидетеля, психически неуравновешенного и беспробудно пившего.

– Вот видишь, – обрадовался Холмогоров, – у нас есть о чем поговорить завтра с Еленой Юрьевной и даже поспорить…

Саша приходил к бывшей жене на протяжении этой недели каждый вечер. Дожидался, когда та подъедет, вручал ей цветы. Павел наверняка видел его, но вопросов не задавал.

На третий день Надя, видя такую настойчивость, сказала внуку Радецкой:

– Это Холмогоров, за которым я была замужем.

– И который, судя по всему, хочет сделать тебе новое предложение, – заметил Павел.

– Второй раз я уже не ошибусь, – усмехнулась в ответ Надежда.

На самом деле она не думала об этом. Саша приходил, час или полтора они проводили вместе, пили чай, потом говорили о чем-то. Не о любви, конечно. И старое не вспоминали. А когда Холмогоров заводил что-нибудь вроде: «А помнишь, как в Хорватии, когда мы…» – Надя прерывала его: «Прошу, не надо о прошлом».

Конечно, более всего Александр говорил о новом проекте, который запускает Решетов, о сценарии и о своей роли. Всякий раз напоминал: «Тебя очень ждут на студии – Вася Горелов не справляется один».

И на сей раз он засиживаться не стал. Уходя, напомнил:

– Завтра я еду с вами.

Надя все еще не думала, что бывший муж говорит всерьез. Но на следующий день, выйдя из редакции, увидела Холмогорова, беседовавшего с внуком Елены Юрьевны возле его машины.

– Александр говорит, что он тоже студент Елены Юрьевны и хочет посетить ее в больнице, – объяснил Павел. – Лично я препятствовать не могу, если человек настаивает.

– Пусть едет, – согласилась Надя.

Они заскочили в магазин, чтобы купить фрукты, соки и любимый Радецкой зеленый чай с жасмином. В машине молчали. Наконец, чтобы атмосфера не показалась совсем уж тягостной, Надя обратилась к Холмогорову:

– Вчера вечером, после того как ты ушел, я решила еще раз проверить свое предположение об авторстве графа Оксфорда и Филипа Сидни. И знаешь, получается некоторая нестыковка по датам. Но если предположить…

– А мне больше нравится версия, что под именем «Шекспир» скрывалась графиня Пембрук, урожденная Сидни и сестра упомянутого тобой Филипа Сидни, – произнес вдруг Павел. – Даже не столько она, сколько ее сыновья, Филип и Уильям. Графиня словно сама хотела раскрыть авторство, когда издала книгу с произведениями Шекспира и самолично написала в качестве вступления стихотворение, помещенное рядом с портретом драматурга. И в стихотворение вкралась ошибка в форме глагола. Но современники поняли правильно: это было слово «cut» – вырезать. И выяснилось: если на опубликованном портрете вырезать лицо Шекспира, то под ним оказывались изображения сыновей графини Мэри Пембрук.

– Настоящий детектив, – восхитился Холмогоров. – Реальная история, а не какой-то там за уши притянутый бред про код Да Винчи. Вот про что надо фильмы снимать или сериалы. Без ментов и бандитов, которые и в жизни уже надоели…

Саша вдруг замолчал и до самой клиники не проронил ни слова. А Павел продолжил говорить о своей теории и о том, почему кому-то потребовалось скрывать авторство.

– В любом случае, кто бы ни был автором, он гений, – закончил художник, когда уже парковал автомобиль во дворе больницы. – Гений не только литературный, но и гений скромности. И Шекспиру все равно повезло: четыре сотни лет люди читают его пьесы, смотрят постановки в театре и восхищаются им.

Троица поднялась к отделению. На площадке стоял врач и курил. Надя поздоровалась с ним и хотела войти в приотворенную перед ней Павлом дверь, когда медик вдруг окликнул ее:

– Погодите!

Затем подошел, помялся немного, вздохнул.

– Я уже говорил, чудес не бывает, – вспомнил доктор последний разговор, – а потому…

Он мог бы не продолжать, Надя все поняла сразу и спросила:

– Когда?

– Час назад. Ночь прошла спокойно. Утро тоже. Елена Юрьевна читала книгу. Я заходил раз, потом еще. Радецкая читала, очень внимательно так. Заглянул снова, и мне показалась, она спит, книга лежала на тумбочке открытой, корешком вверх. Я подошел и увидел, что она… Если это хоть как-то вас успокоит, скажу, что умерла Елена Юрьевна легко. Читала Шекспира, отложила книгу в сторону, закрыла глаза и ушла.

– Что бабушка читала? – уточнил Павел.

– Я же сказал – Шекспира. А именно сонеты. Я даже посмотрел, на каком остановилась, – на шестьдесят шестом.

Надя почувствовала, как у нее выступают слезы. И, чтобы остановить их, тихо прошептала:

Зову я смерть, мне видеть невтерпеж

Достоинство, просящим подаянье,

Над правдою глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье…

Все же она заплакала. А Саша обнял ее и погладил по волосам:

– Успокойся, любимая. Я – здесь. Я всегда буду рядом с тобой.

Павел в этот момент разговаривал с врачом.

Потом он отвез Надю домой. Холмогоров поехал тоже, поднялся в квартиру, и у Надежды не нашлось сил сказать, что ей хочется побыть родной. Саша отправился на кухню ставить чайник, а она прошла в спальню и легла на кровать, утомленная горем. Закрыла глаза и представляла Елену Юрьевну. Потом услышала тихие шаги Холмогорова и его негромкий голос:

– Знаешь, тогда на экзамене я совсем не рассчитывал на «пятерку». А когда увидел, что Радецкая в зачетке «отлично» выводит, так обрадовался, что тут же начал читать монолог Гамлета из третьего акта. Елена Юрьевна слушала очень внимательно. А потом сказала: «Браво. Вы очень способный человек. Таких здесь сейчас обучается не столь уж и много. Но мало одного таланта, нужно трудиться, трудиться, трудиться. Учиться у величайших актеров прошлого. Ведь сохранились аудиозаписи и видео есть. Поищите в институтском хранилище. Советую вам в первую очередь прослушать, как читает этот монолог Николай Журавлев. Он как бы не торопясь размышляет, и сразу понятно – его персонаж готовится к смерти и не хочет умирать».

Холмогоров опустился на кровать и погладил волосы Нади. Потом наклонился и коснулся губами ее щеки.

– Любимая, я не могу без тебя жить. Понял это давно, еще в момент нашего расставания. Пытался что-то изменить, забыть, но не выходит. И когда стало уже совсем невмоготу на этом свете без тебя, я решил: будь что будет, вернусь. Не примешь – зачем тогда вообще жить? Стоит ли? «В смертельной схватке с целым морем бед покончить с ними. Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук…» Только теперь я понимаю Гамлета. Понимаю то, что обычно проходит мимо сознания: Гамлет любит Офелию страстно и ждет смерти, боится смерти, опасается быть ослабленным любовью при встрече с неизбежным концом…

Он шептал, понижая голос, осторожно целуя руки, плечи, волосы Нади. А той было все равно. Лучше было бы, конечно, чтобы Саша ушел, но у нее не было сил сопротивляться. Холмогоров перевернул ее на спину и стал целовать шею, потянулся к губам.

– Любимая, не отвергай меня… Не гони меня в этот день…

Надя уперлась ладонями в его грудь и попыталась оттолкнуть – бесполезно. Хотела вывернуться – сил не хватило.

– Оставь меня, – шепнула она, хотя ей хотелось закричать. – Именно сегодня не говори ничего. Лучше уйди, мне сегодня хочется побыть одной.

Александр отстранился.

– Можно, я в гостиной переночую? Обещаю, что не буду больше беспокоить.

– Нет, – покачала головой Надя. – Если хочешь, поговорим об этом завтра, а лучше потом, когда…

Она хотела сказать «когда Елену Юрьевну похоронят», но не смогла произнести это вслух.

– Хорошо, – согласился Саша, – если ты против, я пойду.

Надя не вышла его провожать. Холмогоров оделся в коридоре, открыл дверь на лестничную площадку, но прикрыл ее снова, вернулся.

– Чайник вскипел. Тебе принести чашечку?

Вот тут Надежда поднялась с кровати и двинулась в прихожую.

– Не хочу ничего. Ступай.

Потом закрыла дверь на защелку, прошла на кухню, села за стол, закрыла ладонями лицо и заплакала.

Холмогоров вышел из подъезда, сделал несколько шагов и увидел, что к нему направляются двое крепких мужчин.

– Подожди! – окликнул его один из них.

Саша посмотрел по сторонам: во дворе пусто. Правда, на грабителей или хулиганов эти люди похожи не были. Обоим около тридцати, одеты прилично.

Мужчины подошли и встали перед Холмогоровым так, чтобы позади него оказалась стена дома.

– Куда намылился? – довольно грубо спросил тот, кто окликал его. – Каждый вечер убегаешь. Ты же обещал, что в ближайшее время все будет готово.

– Послушайте, это мое личное дело, когда я…

Второй незнакомец не дал договорить:

– У тебя нет ничего своего личного. А дел личных – тем более. Если тебе приказано жениться, должен сделать это завтра. А скажут убить свою бабу, значит, замочишь ее при первой встрече.

– Да пошли вы…

Холмогоров шагнул на парней, оттолкнул того, что стоял у него на пути, но второго шага не успел сделать, его ударили в живот. Саша согнулся и тут же получил удар ногой, который пришелся в плечо и от которого он отлетел к стене дома. А пока сползал на снег, оба незнакомца по очереди пнули его в грудь, причем явно целились в лицо, но Александр умудрился подставить руку, после чего завалился на бок, уворачиваясь от следующего удара. И вдруг кто-то упал на него сверху. Совсем рядом прозвучал не то вскрик, не то вздох. Саша ждал новых ударов, но услышал голос:

– Ты живой? Поднимайся.

Холмогоров открыл глаза и увидел Павла, протягивавшего ему руку. Поднялся, попытался отдышаться. Оба нападавших лежали неподвижно.

– Что с ними?

– С кем? – переспросил Павел и посмотрел на парней. – С этими, что ли? Поскользнулись, наверное. Скользко сегодня – гололед.

Они пошли к машине Павла, стоявшей неподалеку.

– Хорошо, что ты здесь оказался, – произнес Холмогоров.

– Да я и не уезжал, знал, что ты возле редакции «Ренджровер» оставил. Подумал, что не будешь возражать, если я тебя туда подвезу.

– Не буду, – согласился Холмогоров, – спасибо тебе.

Глава 9

Похороны прошли тихо. На отпевание и на кладбище пришло совсем немного народу. Несколько преподавателей с кафедры, подруга детства, которую Павел не знал вовсе, но телефон которой нашел в записной книжке бабушки, пожилая пара соседей по дому, сам Павел, Надя и Холмогоров. Да еще из Штатов прилетел второй муж Радецкой, с которым Павел дружил. Известный художник был бледным, а когда гроб опускали в землю, всхлипнул, попытался сдержать слезы, но, не имея сил сдержаться, все же зарыдал. Холмогоров покосился на него, с трудом скрывая удивление – очень известный и очень богатый человек так переживает смерть своей бывшей жены, которую сам же оставил сорок лет назад. Тем более странно, что у него после этого были другие супруги, среди коих отметилась одна звезда европейского кино.

Потом, во время поминок в квартире Радецкой, Холмогоров сидел рядом с художником. Тот, уже успокоившись, поглощал салаты и блины, пил кисель и водку, вспоминал эпизоды совместной с Радецкой жизни и даже улыбался, потому что почти все случаи были анекдотичные.

– Жили мы бедно, – говорил он, – в этой самой квартире, для того времени шикарной. Моя живопись никому не нужна была, а все, что Лена зарабатывала, уходило на краски и холсты. Порой просто есть было нечего. Пошел я как-то за хлебом в магазин, а тогда как раз открылись первые супермаркеты, ну, то есть не совсем как нынешние, но без продавцов в отделах. Увидел я твердокопченую колбасу, и так мне захотелось ее… В смысле, Лене принести и слопать вдвоем. Короче, украл я колбасу, а на кассе меня с ней взяли. Милицию вызвали, акт составили. Еле уговорил копов, чтобы разрешили домой позвонить, будто бы я кошелек с деньгами дома оставил, жена принесет и все оплатит, включая штраф. Позвонил Лене, зная, что у нее ни копейки. Так она примчалась вместе с Колей Журавлевым, первым своим мужем, который тогда, наоборот, в жутком фаворе был. Все как увидели его – обомлели! И Коля тут своим басом провозглашает: «Какая… эта самая… на советское изобразительное искусство тут покушается?» Хороший человек был, мы с ним дружили крепко.

Художник обвел взглядом присутствующих.

– Что же получается: из всех мужей только я один на свете остался? Сначала Николай Георгиевич ушел, потом этот контрразведчик. А я, стало быть…

Постепенно люди начали расходиться, даже соседи ушли, и за столом остались лишь Павел, второй муж Радецкой, Надя и Холмогоров. Саша для себя решил, что сегодня доставит Надю домой и обязательно останется у нее. Александр помог убрать со стола, потом Надежда мыла посуду, а он вдвоем с Павлом составлял тарелки в сушильный шкаф, убирал в буфет рюмки и чайный сервиз. Одного боялся – того, что внук Радецкой отправится их провожать и все испортит. Но Павел лишь вызвал такси и, когда машина пришла, проводил до лифта.

Автомобиль стоял во дворе, и на него тихо слетал мягкий пушистый снег. Холмогоров посадил Надю на заднее сиденье, хотел сесть на переднее пассажирское, но подумал немного и опустился рядом с ней. И бывшая жена ничего не сказала. Даже не отодвинулась.

Саша стряхнул снежинки с ее плеча, ощутил влагу на ладони и вдруг отчетливо понял, что сегодня ночью все свершится. Ночью будет все, что он захочет. А утром скажет ей, что не может без нее совсем, и они поедут подавать заявление. Уговорить сотрудницу загса расписать их в ближайшее время, через неделю, например, будет совсем не сложно. Потом свадьба, он сделает ей какой-нибудь подарочек, например, гарнитур с изумрудами: сережки, перстенек, браслетик… Намекнет, что отдал за него кучу денег, скажет, что продал свою московскую квартиру и на все деньги купил то, что украсить его любимую не может, а только подчеркнет ее красоту. А взамен Надежда подарит ему… Что она может подарить? Только картину Ван Гога, которую считает копией, а следовательно, истинной стоимости которой наверняка не знает.

Холмогоров выяснил в Интернете, сколько могут стоить произведения Ван Гога, и поразился. В последний раз картина этого художника выставлялась на аукционе «Сотбис» лет восемь назад и ушла за семьдесят с лишним миллионов долларов. Причем устроители посчитали цену невысокой, потому что рассчитывали выручить гораздо больше. Ну, пусть семьдесят, даже пятьдесят миллионов. Огромная сумма. Огромнейшая! Вот почему Багров так хочет получить картину. А бедная Надя и ведать не ведает, сколько тонн денег висит на стене ее гостиной – там, где прежде находился портрет бывшего мужа. Жаль, конечно, отдавать картину, но придется. И все же надо с банкира что-то взамен получить. Попросить миллион, сказать, что это накладные расходы – дескать, нотариус попросил процент от стоимости, надо было проводить экспертизу, а…

– О чем ты думаешь? – спросила Надя.

– Вспоминаю Елену Юрьевну, – ответил Холмогоров и вздохнул. – К сожалению, уходят лучшие. Теперь таких людей уже нет. Уходит поколение благородных, образованных, умных и скромных людей. А замены им нет.

– Ты прав. Наверное, мне никогда не стать похожей на нее.

– Тебе не надо, ты и так прекрасна, когда остаешься сама собой. Других таких все равно нет. По крайней мере, мне не встречались. Да я и не хочу больше никого встречать…

Такси остановилось у подъезда Надиного дома.

– Надо было пешком идти, – с невыносимой грустью произнес Холмогоров, – было бы больше времени на общение с тобой. А так… «Два сердечка, два крылечка, снег пушистый валится. На одном поцеловались, на другом рассталися…» У меня дома такие частушки пели.

Александр рассчитался с таксистом, помог спутнице выйти из машины, подвел ее к крыльцу. Возле дверей обнял, прижал к себе и поцеловал. И она не оттолкнула его. Ему показалось, что Надя давно ждала этого, губы ее были мягкими и податливыми. Правда, показались совсем незнакомыми, почти чужими.

– Я люблю тебя, – шепнул Саша, чувствуя, как начинает кружиться голова.

Надя ничего не ответила. Молча отстранилась. Холмогоров держал ее руку и не хотел отпускать.

– У меня много дел на работе, – сказала она тихо, – если не успею сделать, то не смогу уйти…

– Решетов подождет, а я готов ждать вечность.

Надежда привстала на носки и поцеловала его в щеку.

– Спасибо за сегодняшний день.

И вошла в подъезд.

Холмогоров замер. Хотел броситься следом, но остался стоять. Промелькнула мысль: подняться к ее квартире, позвонить, ворваться, добиться… И снова в голове промелькнула частушка, знакомая с детства: «С неба звездочка упала, звякнув, словно денежка. За меня ты выйдешь замуж, никуда не денешься».

Он посмотрел на небо, но на нем не было звезд, медленно сыпались сверху белые мягкие хлопья. Саша спустился с крыльца, пошел, приминая подошвами ровный белый ковер. Брел не спеша мимо длинного ряда припаркованных автомобилей и не остановился возле черного «Геленвагена», который заприметил давно. Просто постучал пальцем по стеклу огромного автомобиля. Сделал еще несколько шагов, когда услышал, как за спиной открылась дверь машины и чей-то голос крикнул ему вслед:

– Ты что, совсем охренел, алкаш долбаный?

Глава 10

На самом деле Рудольф Решетов не горел желанием видеть Надю в числе сотрудников своей фирмы. Он вообще считал, что редактор киностудии не нужен. Даже главный редактор. Но поскольку кому-то надо было принимать сценарные заявки, вычитывать синопсисы, а потом общаться с авторами и отфутболивать их, то Вася Горелов мог бы и один заниматься этим.

Решетов, разумеется, пообещал Холмогорову взять его жену, однако размышлял о том, как бы ему отказать. Сразу это сделать нельзя – как-никак, Александр уже звезда, у него куча поклонниц, и если в титрах будет стоять его имя, рейтинг будущему сериалу заранее обеспечен. К тому же можно поторговаться с каналом о цене фильма, поднять ее немного, сославшись на высокие гонорары молодого артиста. Так что Черкашину придется взять, но, конечно, с испытательным сроком. Пока ставится фильм, терпеть ее и зарплату выплачивать, а закончатся съемки, монтаж и озвучание, Холмогоров уедет, тогда и отказать Наде, мол, не справилась. Или даже ничего не объяснять, уволить ее, и все. Решетов не любил оправдываться, да и не привык объяснять свои действия.

Когда-то он попытался закрутить роман с Надей и даже признался ей в любви, о чем теперь вспоминать не хотелось. Но, слава богу, все образовалось. Тогда он рассчитывал, что ее родители, обладая определенными связями, помогут ему устроиться в каком-нибудь театре, но те и сами уехали в провинциальный городишко, а потому рассчитывать на них не приходилось.

После окончания института Рудольф рванул в Москву, надеясь пристроиться там, но таких, как он, в столице оказалось слишком много. Однако, в отличие от большинства талантливых и в назидание бездарностям, ему повезло. Один из московских банков решил сделать несколько рекламных роликов, но режиссеры, которым была предложена эта работа, заломили несусветную цену. И тогда в рекламный отдел банка пришел Решетов со своим сценарием, сочиненным им на скорую руку, за одну ночь. Идея понравилась. Еще бы! Маленькая лодка плывет по морю – волны, ветер, суденышко окружают пиратские фрегаты. А в лодочке перепуганная российская семья: папа-инженер, мама-домохозяйка с половником наперевес, рыжий сын-двоечник и дочь в мини-юбке. «Сдавайтесь!» – орут пираты. И тут подплывает ракетный крейсер с названием на борту «Российский траст». На мостике капитан, который кричит в рупор: «Мы своих в беде не бросаем!» Лодочку они берут на буксир, счастливую маму отправляют на камбуз, папе показывают, как работают дизеля в машинном отделении, рыжего пацана сажают за компьютер, а дочь, облаченную в новую мини-юбку, симпатичные морские волки ведут в офицерскую кают-компанию. Ролик часто крутили по всем каналам. Потом был снят и второй про ту же счастливую российскую семью.

И вот однажды Решетова пригласил к себе сам председатель правления банка – Багров. Встреча была недолгой. Рудольфу предложили организовать кинокомпанию, обещая выделить средства под постановку сериала. Причем председатель правления, как выяснилось, уже договорился с каналом, что фильм купят. Все было замечательно, плохо другое – почти всю прибыль надо было отдавать банку, следовательно, только режим жесткой экономии мог дать Решетову возможность хорошо жить. А тут так некстати – эта Надя.

И еще одно обстоятельство немного напрягало Рудика: приходилось расписываться в получении куда большей суммы, чем действительно выделял банк для постановки фильмов. Например, по смете на серию должно было уходить три миллиона рублей, а банк выделял пять, из которых два шли на все про все, три же нужно было отправлять на счета каких-то фирм по липовым договорам, вроде как на шитье костюмов, транспортные расходы, аренду помещений и оборудования, на обеспечение безопасности.

Заключив договор с Холмогоровым, Рудольф сообщил об этом куратору из банка, но в ответ не получил ни одобрения, ни сомнения в необходимости выплаты популярному актеру такого огромного гонорара. Прошел день, потом еще парочка, и только после этого на электронную почту пришло короткое сообщение: «ОК. Пусть будет. Только никаких авансов. Оплата по результату и только с нашего одобрения».

Вполне вероятно, что потом придется объясняться с Сашкой и уверять его, мол, инвестор сократил финансирование или игра не вдохновила заказчика и тот снизил закупочную стоимость сериала. В последнее Холмогоров вряд ли поверит: актер уверен, что одно его участие – залог хорошей кассы. Может, он в чем-то и прав. Но не попрет же Александр против банка, тем более что сам расписался под договором на куда меньшую сумму, дабы обойти налоги. Вообще Сашка раздражал Рудика еще в институте – его отмечали преподаватели по специальным предметам, на него засматривались девочки, а Решетов, хотя и пытался выглядеть солидно, оставался незамеченным. Приходилось искать утешения на стороне. Когда оставалось учиться полтора года, у него случился роман с первокурсницей, который ничем не закончился. Да и не мог закончиться хорошо, хотя Рудольф даже подумывал о браке. Первокурсницей была как раз Надя Черкашина. И потом ее увел опять же Холмогоров.

Вспомнив об этом, Решетов вдруг понял, почему он так ненавидит смазливого однокашника: тому все очень уж легко достается! Если бы у Сашки случились какие-нибудь проблемы, Рудик бы несказанно обрадовался. Обидно только, до слез обидно, что у подобных Холмогорову баловней судьбы проблем не бывает.

А самое обидное, что Александр такой же, как и Решетов, провинциал. Из такого же маленького городка, где нет ни театров, ни музеев, разве что краеведческий с колесами от крестьянских телег в качестве экспонатов. Нет ничего в их родных пенатах – ни красоты, ни жизни. Там даже ничего не растет, кроме картошки. Может, кто-то из отважных горожан и высаживает яблони, которые порой вырастают, несмотря на подлые зимы, но такими чахлыми вырастают и с такими кислыми плодами, что картошка все равно слаще. Только картошка всем поперек горла: на завтрак – пюре, на обед – вареная, на ужин – на сковородке со шкварками. Решетов с детства ее ненавидел и тогда же решил сделать все возможное и невозможное, чтобы вырваться в тот мир, где сияет солнце, где люди едят что-то другое, например, клубнику со сливками или авокадо с креветками. Ради этого Рудик готов был совершить все что угодно. И совершил бы, но судьба дала ему только один шанс, и он им воспользовался: переспал с пятидесятилетней сильно пьющей матерщинницей из рекламного отдела банка «Российский траст».

Часть третья

Глава 1

Надя вернулась домой поздно. Прошел еще один день – суматошный и пустой, как и все последние дни убегающей куда-то жизни. И хотя жизнь еще вся впереди, Надя прекрасно понимала это, но думать, что вся она будет такой же суматошной и жестокой в своей бессмысленности, не хотелось. И делать по дому ничего не хотелось. В мойке скучала посуда, не мытая со вчерашнего вечера – притрагиваться к ней не находилось желания. А есть не хотелось по нескольким причинам сразу: во-первых, надо было что-то готовить, но ведь на это уйдет время, потом, во-вторых, опять же посуду придется мыть, однако главное, в-третьих, поздно уже ужинать – начало девятого.

Надя пила чай с сухариками, без всякой мысли уставившись в экран телевизора, с которого похожие на стриптизерш размалеванные девчонки, крутя едва прикрытыми задницами, вопили о своей огромной и бескорыстной любви. Сказать, что Черкашина ни о чем не думала, вряд ли было бы правдой: каждый человек о чем-то мечтает и надеется на что-то, даже те люди, у кого все мечты уже осуществились, а все надежды стали безропотными и безотказными служанками. Сухарики были черствыми и пресными, как все последние месяцы Надиной жизни, размышлять о которой особенно не хотелось, потому что это не могло принести ничего, кроме ощущения пресности всего окружающего мира.

Зазвонил телефон. Брать трубку не хотелось, но телефон продолжал настаивать. Надя протянула руку, не зная, что сделать: взять пульт и усилить звук телевизора, чтобы больше не слышать звонка, или все же ответить на вызов.

Ты пришел ко мне-е, ко мне-е

Со своим больши-им, больши-им,

Большим и чистым,

Чистым чувством…

– орали с экрана девчонки.

Звонила Татьяна, которая стала набиваться в гости, а потом и вовсе сообщила, что Ивана Семеновича застрелили. Конечно, Надя сказала, чтобы она приезжала. Но во время разговора ее не покидало чувство дежавю, словно это уже было когда-то: как будто однажды Бровкина вот так же звонила и сообщала о чьей-то смерти.

Что-то должно произойти в этот вечер… И Надя наверняка знала, что именно, только забыла, а напрягаться и вспоминать не хотелось. Пришлось мыть тарелки и наводить на кухне порядок, надеясь на то, что подруга надолго не задержится.

Таня появилась не через полчаса, а гораздо раньше, словно предупредила о своем визите из соседнего дома. Привезла собой бутылку французского коньяка, хотя от нее уже пахло спиртным.

– Такое горе, такое горе! – повторяла она, стаскивая с себя зимние сапоги. Голенища были узкие и не хотели слезать с располневших ног Бровкиной.

Затем Татьяна прошла на кухню, села за кухонный стол, сразу наполнила две рюмки и предложила:

– Давай помянем Ивана Семеновича.

Надя не хотела выпивать, тем более коньяк, но пришлось пригубить.

– Если бы ты знала, какой это был человек! – вздохнула Таня. – А какой муж!

– Ты разве была за ним замужем? – удивилась Надежда, понимая, что подруга пьяна, поэтому и несет невесть что.

– Ну да, – мотнула головой Бровкина. – Я просто не распространялась об этом. Вдруг ты завидовать мне будешь? Мы почти год женаты. Он же со своей развелся, хотя сначала вроде как фиктивно. Ведь вышел закон, по которому чиновники не могут иметь имущество и счета за границей, а у него там много всего было, и Иван Семенович недвижимость записал на детей. Но все на них оформить было нельзя, потому что у них не было таких доходов, чтобы апартаменты и виллы покупать. Вот он кое-что на жену переписал и вроде как развелся. Но потом кто-то настучал, что развод фиктивный. Иван Семенович начал было перед начальством оправдываться, а тут как раз меня встретил и самым настоящим образом влюбился. Стали мы жить вместе, а потом я говорю, что не могу так, мол, меня мама иначе воспитала. Иван Семенович сначала не воспринял. А потом я призналась, что жду ребенка.

– Ты ждешь ребенка? – удивилась Надя. – Поздравляю.

– Да никого я не жду теперь, мне тогда так показалось. Вот мы потихонечку и поженились.

– На тебя он ничего переписать, конечно, не успел? – спросила Надя.

Бровкина посмотрела на бутылку коньяка, протянула к ней руку и кивнула.

– Ну, так, по мелочи. До свадьбы еще, чтобы декларировать, что это имущество жены, приобретенное ею до брака, а значит, под действие закона не попадающее. Совсем немного: квартира в Дубае и здесь, в Питере, в Лондоне что-то. Самое смешное – я еще нигде побывать не успела, чтобы рассмотреть, что там и как. А теперь его убили.

– Жаль, – посочувствовала Надя.

– Не то слово, – согласилась Бровкина. И наполнила коньяком свою рюмку, хотела наполнить и вторую, но вовремя заметила, что та осталась практически нетронутой.

– Я же свадьбу хотела, как у людей. А потом подумала: Валька-то, сестра, припрется со своим Ахметом… Хотя нет, у нее теперь другой. Ахмет не Ахмет, но такой же дикий. Потом, не дай бог, мамаша примчится, которая будет вопить, что она меня воспитала и все до последней копеечки мне отдавала… А теперь вот Ивана Семеновича убили. И как жить теперь, не знаю.

– Ты же работаешь, – напомнила Надя. – Должность хоть и небольшая, зато…

– Здрасьте тебе, небольшая! – возмутилась Бровкина. – Я теперь старший эксперт в отделе технической экспертизы, Иван Семенович устроил. Ты хоть представляешь вообще, что это? Хочу – поставлю подпись под актом о приемке дома, хочу – покочевряжусь немного. Ну, ты ж понимаешь…

Надя понимала только одно: Бровкина сильно пьяна. Подруга и явилась-то розовощекая, а теперь ее лицо раскраснелось еще больше.

– А чего ты не пьешь? – удивилась Татьяна. – За Ивана Семеновича можно. Это ж такой человек был! Мужчина, одним словом. В постели, правда, без моей помощи не мог – ему ж пятьдесят восемь лет было. Или пятьдесят девять, точно не помню. Знаешь, он очень любил, чтобы я ему утром брюки утюжила. Я, стало быть, утюжу, а этот гад другой костюм надевает. Стоит и смотрит, как я глажу. Ведь требовал, чтобы я ему брюки утюжила без одежды. В смысле, без белья даже.

– Зачем мне такие подробности? – попыталась остановить подругу Надя.

– Ну да, – согласилась Бровкина. – Кстати, подробности есть и другие. Но страшные и очень личные. А у меня есть одна подруга… Нет, не подруга, конечно, потому что настоящая подруга у меня одна – ты, а с той мы солярий вместе посещаем. Она почти по любви вышла замуж за налогового инспектора. Ее муж, начальник участка, вообще жену наручниками к кровати приковывает, а без наручников у него никак. Прикует и орет: «Ты когда годовой баланс сдашь, стерва?» А та вроде как боится и отвечает: «Ой, дяденька, не надо, у нас бухгалтерия сгорела!», и он…

Надя вздохнула, подумав, что зря согласилась встретиться с Татьяной. По всей видимости, теперь Бровкина не остановится, пока не расскажет интимные подробности из жизни всех своих знакомых.

– Знаешь, я стольких начальников за последнее время перевидала, – призналась Бровкина. – И все чем-то недовольны. Кто-то «Роллс-Ройс» хочет купить и не знает, на кого его оформить, потому что в наше время никому нельзя доверять. Другой содержит одного певца, а тот платит ему черной неблагодарностью. Третий… третий очень скромный, только по ночам ест черную икру, потому что ночью не видно, что она черная. Но все недовольны одним и тем же. Знаешь чем?

– Нет, – едва скрывая раздражение и усталость от подружкиного монолога, ответила Надя.

Татьяна перешла на шепот, словно собиралась выдать государственную тайну:

– Народом. И в чем-то они правы, конечно. Народ нынче не тот пошел: все чего-то требует. Как жить – ума не приложу!

Бровкина вздохнула. Оглядела стол и снова потянулась к бутылке.

– Давай помянем Ивана Семеновича.

В дверь позвонили. Надя выскочила из-за стола, подумав: если это Холмогоров, то она впервые искренне рада его приходу.

Саша вошел, как всегда, с букетом.

– Ты очень кстати, – поспешила сообщить ему Надя.

Но Холмогоров и так увидел гостью, и лицо его вытянулось.

– Не ожидал, – шепнул он, склонившись к бывшей жене.

Но Бровкина, как ни странно, услышала.

– Чего ты не ожидал? Что мы с Надей дружим? Так со мной, что ли, и дружить нельзя, только спать? Будто я дурочка какая! А я, между прочим, уже многого добилась. И еще большего добьюсь.

– Здравствуй, Таня, – произнес Холмогоров, чтобы только остановить ее.

– Привет, дорогой. Может, раньше я и была очень простой, но теперь лучше вашего устроилась в жизни. Все меняется в нашем мире. Вот в восьмом классе я с парнем встречалась. Даже полюбила его, потому что он сказал, что работает модельщиком. Я гордилась, думала: приятель по подиуму ходит, наряды демонстрирует, для журналов снимается. А тот, как оказалось, в литейном цехе вкалывал, строгал там что-то из деревяшек…

– Я в гостиную пройду? – спросил Саша.

Надя кивнула, и Холмогоров вышел.

Бровкина, удивленная таким невниманием к своей особе, поднялась из-за стола и выглянула в коридор.

– Посмотрите-ка на него – знаться теперь не хочет! Как спать со мной, так пожалуйста, а чтобы поддержать в трудную минуту…

– У нее мужа убили, – объяснила Надя.

– Так она еще и замужем была? – тихо удивился Холмогоров. И громко произнес, повернув лицо в сторону кухни: – Мои соболезнования, я и вправду не знал.

– Не знал он… – продолжала разговаривать сама с собой Татьяна, одновременно на весу пытаясь наполнить «мартелем» рюмку. – Нет чтобы хоть раз поинтересоваться, что у меня на душе, о чем я вообще думаю и мечтаю.

Холмогоров кинул взгляд на «Едоков картофеля» и шепнул:

– Мы все о чем-то высоком разговоры ведем, о Шекспире, а вот он, истинный талант. Прямо леди Макбет из Крыжополя!

– Она пьяна, – пояснила Надя.

– Ха-ха-ха! – громко рассмеялась вдруг на кухне Бровкина. – Я сейчас вот об чем подумала: ведь если вникнуть разумом – достичь можно всего. Мне мать говорила: «Учись, дочка, получай образование – тогда будь ты хоть трижды дура, никто не заметит, а заметит, так не скажет». Я вон на заочном шестой год мучаюсь, а умные люди диплом себе покупают. Могла бы тоже подсуетиться, у меня сейчас с деньгами лучше стало… И круг общения теперь несравненно высокий, связи всевозможные… А что, я могу и за Кудрю замуж выйти…

– За кого? – посмотрел на Надю Холмогоров и начал давиться смехом. – Кудря… Кто это? Или что это? Мне кажется, она бредит.

– А что, Кудря вдовец, – продолжала размышлять себе под нос Татьяна. – Правда, желающих захомутать первого вице-губернатора хватает. Но я к таким людям подход уже знаю. А еще мне говорили, что он полненьких любит. Вот я и подправлюсь малехо. На худой конец, подложу, куда надо, и отправлюсь к нему на прием с докладом по поводу вопиющей кругом и повсюду коррупции. А вы говорите… Ничего, ничего, еще узнаете, кто такая Татьяна Бровкина!

Она замолчала.

– Я, на самом деле, по делу, – по-прежнему шепотом сказал Саша. – Получил сегодня сценарий… не режиссерскую разработку, а сценарий. Принес тебе для ознакомления – показать, что будем ставить. Хочу, чтобы ты ознакомилась. Можешь уже сейчас приступать к работе. Прямо сегодня полистаем вместе.

– Уже поздно, – покачала головой Надя. – И потом, у меня в редакции работы невпроворот. Редактор поручил мне сверстать пару следующих номеров, а материалов не хватает, к тому же я не специалист по макетированию.

– Плюнь на это, – посоветовал Холмогоров. – По закону тебе осталось-то всего пару дней отработать, сразу уйдешь, никто удержать тебя не сможет.

С кухни донесся какой-то звук, словно открыли водопроводный кран, а из него вместо воды со свистом начал выходить воздух.

Холмогоров прислушался. Звук повторился.

– Мне показалось или… – произнес Саша.

Вдвоем вернулись на кухню и увидели, что Бровкина уснула, уронив голову на стол. Не забыв, правда, подложить под нее принесенный Сашей букет цветов.

– Ну, и что теперь с ней делать? – вздохнул Холмогоров, глядя на храпящую Таню.

– Тебе лучше знать, – напомнила Надя.

Ему ничего не оставалось, как перенести Татьяну в гостиную и уложить на диван. Далось это нелегко, так как Бровкина не подавала никаких признаков жизни. Кроме храпа, конечно.

Александр еще раз предложил прямо сейчас ознакомиться со сценарием, но Надя отказалась. Тогда он вспомнил, что неплохо бы попить вместе чаю. Надя и от этого отказалась. Холмогоров заметно помрачнел, вздохнул, но спорить не стал. Оделся и, перед тем как уйти, быстро поцеловал бывшую жену в щеку. Так быстро, что та не успела отстраниться.

Глава 2

Утром вместе с Бровкиной пили чай и смотрели городские новости. Татьяна наливалась чаем, проглатывая чашку за чашкой, и неотрывно следила за экраном, потому что все утро рассказывали о резонансном убийстве крупного городского чиновника Петренко. Сначала что-то невразумительное говорил следователь, затем прокурор с красным лицом сообщил о возбуждении уголовного дела по факту умышленного убийства. И наконец показали лысого человека в строгом пиджаке и светло-сиреневой рубашке с желтым галстуком.

– Это Кудря! – вскрикнула Бровкина и сделала звук погромче.

– Это выстрел во всех нас! – вскричал первый вице-губернатор. – Потому что Иван Семенович был одним из нас, давним членом губернаторской команды. Он был прекрасным специалистом, профессионалом с большой буквы, порядочным и кристально честным человеком…

Надя взяла пульт и уменьшила звук. Кудря послушно перешел на шепот:

– Начальник полиции города уже дал мне слово, что преступление будет раскрыто. Исполнители и заказчики будут задержаны в самое ближайшее время.

– А что, уже известно, кто они такие? – удивилась корреспондентка, берущая интервью.

– С подобными вопросами обращайтесь в городское управление внутренних дел, – посоветовал первый вице-губернатор, – это их компетенция.

– Как? – шепотом поразилась Бровкина. – Уже нашли?

Но интервью на том закончилось, началась реклама.

– Если вас волнуют вопросы интимного характера, – шепнул телевизор, на котором показали мужчину в трусах, присевшего в позе роденовского мыслителя на супружеское ложе, – не стесняйтесь, обращайтесь к нам. Наши врачи и медсестры помогут вам.

Тут же показали молоденьких девиц в сильно декольтированных белых халатиках, плотно окруживших кушетку, на которой уже лежал тот самый мучимый интимными вопросами мужчина, постанывая теперь от удовольствия.

– Кого же они нашли? – задумчиво произнесла Бровкина. – Слушай, а может, его бывшая жена заказала?

Таня посмотрела на подругу. Но что ей могла ответить Надя? Тогда Бровкина задала вопрос попроще:

– Как тебе Кудря?

Надежда пожала плечами.

– Ну да, – прокомментировала ее движение Бровкина, – нашла кого спрашивать, ведь ты никого не любишь.

Надя хотела возразить, возмутиться даже, но потом подумала, что, вероятно, Татьяна права. Наверное, замуж за Холмогорова она выходила по любви, но потом выяснилось, что может жить и без него. А сейчас, когда Саша недвусмысленно намекает на то, что хочет вернуться, совсем не жаждет этого. Значит, любви не было никогда, потому что любовь дается одна на всю жизнь: когда можешь простить и принять, можешь забыть обиды и жить счастьем лишь от одного присутствия рядом единственного близкого и родного человека. Ей же совершенно не хочется, чтобы Холмогоров находился рядом всю жизнь. И спокойно чувствует себя, когда смотрит на него, слышит его вкрадчивые слова. Все, что было прежде, уже не крутилось перед мысленным взором, как когда-то, она даже не вспоминала в последнее время о бывшем муже. Может быть, потому, что забот и без того хватало. И потом, она больше думает о Павле, ждет встреч с ним или его звонка.

И вдруг Надя с радостным для себя удивлением поняла, что любит именно Павла. Любит его одного, как не любила никого и никогда. Но это понимание не добавило радости в жизни, потому что Павел всего-навсего ее хороший знакомый, может быть, друг, и ничего больше. Или все-таки добавило? Наверное, кое-что изменилось, ведь не случайно при мысли о Павле так сладостно и удивленно заныло ее сердце. Почему так внезапно?

Что такое любовь и как она приходит к человеку? Как случайное знакомство оказывается вдруг самой важной встречей в жизни? Как еще совсем недавно незнакомый человек становится самым близким и самым родным, частью тебя самой – причем лучшей и самой ранимой частью? У нее не было ответов на эти вопросы. Только уверенность – когда так происходит, весь мир меняется – становится добрым и ласковым. И люди вокруг – такие близкие и почти родные…

– Как хорошо! – сладко потянулась Бровкина. – Никуда сегодня спешить не надо; поеду домой и отосплюсь. Только на работу позвоню – предупрежу, что не приду сегодня. Хотя они там и сами должны знать, что у меня трагедия всей жизни.

Продолжая потягиваться и выгибать спину, Таня без всякой паузы перевела разговор на другое:

– Если вдруг мне предложат повышение, пойдешь ко мне работать?

– Кем?

– Моим помощником или секретарем-референтом. Теперь, чтобы утешить, мне просто обязаны предложить должность начальника отдела. А значит, по штату начальнику положено иметь помощника. Будешь составлять для меня расписание рабочего дня, назначать встречи, подготавливать речи для выступлений на конференциях, отвечать на письма граждан. Материально не пострадаешь, даже наоборот. И тебе к зарплате буду доплачивать лично.

Татьяна смотрела на подругу с таким искренним сочувствием, что обижаться на нее было невозможно. Но Надя отказалась, сказав, что уже нашла другую работу, где ее ждут.

– Подумай хорошенько: со мной у тебя будут более лучшие условия, – настаивала Бровкина.

Ее косноязычие, которое Надя прежде старалась не замечать, сейчас начало раздражать. А подруга продолжала улыбаться.

– Саша рассчитывает к тебе вернуться?

– Не знаю, на что он рассчитывает, но у меня другие планы на жизнь.

– Вот и правильно. Зачем он тебе?

Таня наполнила чаем еще одну кружку.

– Может, мне за него замуж выйти? Что мужику одному кантоваться? Ты извини, но мы с ним все-таки не посторонние друг другу люди.

– А как же вице-губернатор?

Бровкина задумалась. Наконец ответила:

– Одно другому не мешает. Хотя ты права: надо будет в самое ближайшее время определяться, кого брать в мужья, а кого в любовники.

«А подруга ли она мне? – подумала вдруг Надя. – Вероятно, да, раз и эта глупость меня не тронула. Других близких знакомых у меня нет, и у нее, скорее всего, тоже. Она не очень умна, необразованна, но зато говорит то, что думает. С ней проще, чем с людьми, от которых не знаешь, чего ожидать».

Надя с Татьяной ехали в такси, когда по радио стали передавать городские новости. Начали с громкого убийства, сообщили, что потрясена не только вся городская администрация, но и все жители города…

– Ага, – прокомментировал высказывание пожилой водитель, – особенно я потрясен, что только одного замочили. Всех их, гадов, надо к стенке ставить. Сейчас если кого убьют, то никто и не сомневается, за что. Наворовали, простых людей без штанов оставили, а теперь красть больше не у кого, вот и тащат друг у друга. Помню, давным-давно, когда только перестройка началась, говорили: «Сначала перестройка, затем перестрелка, а потом перекличка». Все так и получилось. И этого тоже не просто так грохнули.

– Вы ж не знали этого человека, а такое на него наговариваете! – возмутилась Бровкина.

– Вы, что ли, были с ним знакомы? В какой стране живете, девушка? Я не знаю, может, у вас все в шоколаде, но всем остальным абсолютно все равно, кого там еще убили: их мочат-мочат, а ничего не меняется…

Татьяна было открыла рот, чтобы сказать водителю что-нибудь очень обидное, но решила промолчать. Обернулась к Наде за поддержкой, а та смотрела в окно.

– Когда перестройка началась, я как раз институт закончил, – продолжал водитель, – и вместе со всеми думал, что вот-вот все переменится. Потом начались съезды народных депутатов, по ночам показывали записи выступлений без купюр – мы с женой смотрели от начала и до конца, как все. «Теперь-то уж совсем скоро перемены», – считали. И дождались. Мне пятьдесят пять в этом году исполнится. И что? Никаких перспектив, баранку кручу. Кому теперь конструкторы спецтехники нужны…

В сумочке зазвонил мобильник. Надя достала его, посмотрела на номер вызывающего и не смогла понять, кто это.

– Слушаю вас, – шепнула она в трубку.

– Здравствуйте, – произнес незнакомый мужской голос. – Мое имя Томас Линдмарк, у меня к вам очень важное дело, и нам необходимо увидеться срочно. Весьма срочно, да.

– Я очень занята сегодня, и…

Тут Надя поняла, что не должна ничего объяснять, потому что совершенно не знает собеседника, а человек даже не пытается объяснить причину встречи.

Но тут иностранец продолжил:

– Дело в том, что я инспектор Интерпола и занимаюсь борьбой с незаконным обращением исторических и культурных ценностей. При встрече готов подтвердить свои полномочия. Если вы откажетесь общаться со мной, то мне придется обратиться в российское представительство нашей организации. Только у них другие методы работы – не такие гуманные, что весьма печально.

– Но я…

Надежда не договорила, потому что вдруг догадалась: инспектор Интерпола явно хочет повести речь о картине Ван Гога.

– Может быть, через пару дней встретимся?

– Никак нельзя, нет. Я прибыл сюда специально по этому вопросу, который касается предмета, известного вам как картина «Кушатели картошки».

– О чем вы хотите побеседовать?

– Буду объяснять вам при встрече. Очень прошу, не надо откладывать.

– Тогда сегодня вечером. Где мы можем увидеться?

– Только у вас дома, так как мне надо увидеть сам предмет, чтобы говорить.

– Тогда я постараюсь вернуться к семи. Запишите адрес…

– Я знаю, где вы живете, и приду в девятнадцать часов ровно.

Надя положила аппарат в сумочку.

Бровкина в тот момент с ненавистью следила за дорогой, поскольку таксист что-то рассказывал, не беспокоясь, слушают его или нет.

– Он такой же был, как и остальные студенты. Пиво пил со всеми, деньги занимал до стипендии, а когда совсем туго было, ходил по комнатам общаги – если где-то обедали, то и его приглашали. Ко мне домой приезжал, с родителями моими общался, за стол, естественно, его сажали. А теперь он какой-то мелкий чиновник. Мелкий не мелкий, но его на «Мерседесе» возят. Как-то на заправке смотрю – сидит. Водитель заправляет машину, а он в окошко приспущенное смотрит, солнышком любуется. Я мимо прохожу. «Семен, не Семен», – думаю. А он, раз, и голову отвернул – значит, точно не ошибся, он. «Шлыков? – спрашиваю. – Ты, что ли, Сенька?» Он, гад, и не вышел из своего служебного «мерса». Только руку из окошка протянул – типа, здравствуйте, что надо? Даже не спросил, что у меня и как. Шофер сел в машину, а Семен ему говорит: «Езжай, и так уже опаздываем!» И окошко закрыл. Я потом сокурсникам бывшим позвонил и спросил, чем он занимается, так никто не знает. Слышали только, будто при власти каким-то прихлебалой.

– В комитете по инвестициям, кажется, есть сотрудник по фамилии Шлыков, – вспомнила Татьяна.

Но таксист промолчал.

Машина подъехала к зданию, где размещалась редакция. Перед тем как выйти и попрощаться с подругой, Надя полезла в сумочку за деньгами. Но Бровкина остановила ее:

– Я рассчитаюсь. А ты в другой раз.

Однако Надежда все же протянула ей деньги, и Татьяна тут же взяла их, напоследок спросив:

– Так у тебя никаких видов на Сашку нет?

День, как и предыдущий, оказался суматошным. И все-таки Надя несколько раз вспоминала разговор с инспектором Интерпола, пытаясь понять, зачем она ему понадобилась.

Глава 3

Оставив «Ренджровер» на охраняемой парковке, Холмогоров направился к дому Горелова, размышляя о том, что, вероятно, следует перебраться в более комфортабельное жилье. С теснотой и духотой еще можно было мириться, но то, что Васька каждый вечер приносит с десяток бутылок дешевого пива и предлагает посидеть-поговорить, сильно раздражало. Хлестать пиво и трепаться о проблемах киноиндустрии, в которой оба разбирались мало, не хотелось.

К тому же накануне Горелов вызвонил свою знакомую, попросив прихватить подругу посимпатичнее. Но та или не поняла, или посчитала, что симпатичных подруг у нее нет, короче, приехала одна. Вошла, увидела Холмогорова и растерялась. Поскакала в ванную, откуда вышла через полчаса в новой боевой раскраске. Саша сел только из вежливости за стол, на котором стояло все то же пиво. Причем гостья, словно не замечая стоящего перед ней узкого бокала с эмблемой завода «Гамбринус», хлестала его прямо из бутылки. Из вежливости же он выпил пару бокалов, съел бутерброд с семгой и удалился в свою каморку. Некоторое время лежал, слыша обрывки фраз, доносящиеся из-за стены, думал о том, что с ним случилось, вспоминал Надю и как-то незаметно для себя заснул. Впрочем, люди всегда засыпают незаметно, иногда даже в мгновенья, когда этого делать нельзя…

Очнулся он среди ночи. За стеной вскрикивала подруга Горелова, и судя по интонациям – притворялась. Актрисой она была никудышной. Но все равно это мешало заснуть снова. Когда вскрикиванье закончилось, Холмогоров полежал еще какое-то время, а потом вышел на кухоньку. Не включая свет, отыскал на столе пачку сигарет и закурил. Вернулся на жесткий диван, полез в постель и обнаружил под одеялом любительницу пить пиво из горлышка.

– Эй, – шепнул он ей, – это место занято.

Но девица хихикнула и прижалась к нему, прикасаясь губами к его груди, животу…

Пришлось отдирать ее от себя силой. Девица убежала, шлепая босыми ступнями по линолеуму, заскочила в спальню хозяина и, видимо, неплотно затворила дверь, потому что до Холмогорова донесся шепот Васьки:

– Ну как?

– Не-а, – обычным голосом ответила ему подруга.

Стало противно. А потому жить в квартире Горелова не хотелось. Но сейчас Саша возвращался именно к нему, ведь снимать жилье сейчас не имело смысла – Надя продержится еще денек-другой, а потом сломается: бывшая же слишком мягкий человек, чтобы долго сопротивляться ему, Холмогоров знал это наверняка.

Он уже подходил к подъезду дома Горелова, обогнув внедорожник, перегородивший дорогу, когда прямо перед ним остановился автомобиль, из которого вышли двое парней.

– Садись к нам! – сказал один.

– А почему, собственно…

– По кочану, – ответили Холмогорову, – тебя Багров ждет.

Теперь он узнал их: это были те самые парни, что подкараулили его возле дома Нади. Напали, а потом, так сказать, поскользнулись. Вернее, на них напал сзади Павел и каким-то образом смог обезвредить – видимо, ему помог эффект внезапности. Надо было бы, кстати, отблагодарить внука Радецкой, но теперь вряд ли удастся. Ведь неизвестно, для чего его требует банкир. Вдруг для того, чтобы убить?

Саша обернулся – двор был пуст.

Его подтолкнули в спину.

– Чего головой крутишь? Садись!

В салоне стоял сильный запах анаши.

– Проветрили бы, – посоветовал Холмогоров. – Менты тормознут, что говорить станете?

– А чего с ними говорить? Настучим им по репам и дальше поедем, – ответил тот, что сидел за рулем, и заржал.

– Я тебе вот что скажу, – обратился к Саше сидящий рядом с ним. – Где ты себе надыбал шестерку для охраны, нас не колышет. Мент он или нет, но если еще раз возле тебя окажется, просто порвем его. Так и передай. Просто уроем, в натуре. А то, ишь ты, наскочил… Нет, чтобы слово сказать, так он сразу Андрюхе ногой в челюсть. И мне тоже въехал сзади по калгану. Это же подло! Если бы я вовремя развернулся, фиг бы ему удалось чего со мной сделать: я из положения лежа стоху двадцать раз от груди жму. Так ему и передай.

– Хорошо, – согласился Холмогоров, надеясь, что происходящий бред сейчас закончится.

Но парни не могли успокоиться.

– Не таких ушлых видали. Один барыга пытался тут туфту вешать. «Че, – говорил, – пацаны, за наезды такие? Я сам на короедке парился, а потом на черной киче не в мужиках ходил. Я – не простой кентарь, а типа того, что в шерсти». Ты понял?

– Понял, – кивнул Саша. – Дядька на малолетке сидел, а затем на блатной зоне, и вообще он почти в законе, только от традиций воровских отошел, но понятия соблюдает.

– Ну! – обрадовался рассказчик. – Только нам это до балды. Если он Багру должен, то пусть выкатывает лавэ. Мы стрелку с ним забили, а барыга притащил с собой япошек каких-то. А чего те могут против волыны? Короче, положили мы их, а тот, который типа шерстяной, сразу засмыкал. Ну и все путем стало – до сих пор долю отстегивает… Мы чего с тобой так базарим душевно? Потому что ты хоть и фраер, но наш. На киче в авторитете будешь, ведь прокурора замочил. В кошаре лучшая шконка – твоя. Чифирем, кайкой или кокнаром всегда обеспечат. И работать не придется, за тебя другие будут пупок рвать. А у тебя вся кайса в кайфе будет.

– Не, – обернулся сидящий за рулем, – ему за прокурора вышак, то есть пожизненное корячится.

«Запугивают, – догадался Холмогоров, – специально ерунду несут. Хотя…»

– А что, всем уже известно, кто тогда прокурора… – тихо спросил он.

– Да ты не кипишись, кому надо – узнают всегда.

От этого утверждения спокойствия на душе не прибавилось.

– Сейчас-то куда едем? – спросил Александр, пытаясь разглядеть что-то за тонированным стеклом.

– Так к Багрову в караван-сарай, – ответил сидящий рядом. – Он на день сюда прилетел, хочет с тобой что-то перетереть. Но ты не дергайся, если все путем будет, я тебе сам камелию выкачу, и та тебя на керку отвезет.

– Куда? – не понял Саша.

– На квартиру шикарную. Не слушаешь, что ли?

– Камелия – это баба красивая, которая это дело любит, но денег не берет, – объяснил водитель. – А если королеву предложат или эсэсовку, тоже не отказывайся: значит, ждет тебя суперсекс.

За тонированным окном в синем полумраке проносились дома и машины. «Как будто тьма кругом, – подумал Холмогоров, – а ведь до ночи еще порядочно времени. Хотя для меня света долго не будет, если вообще появится. Придется мучиться всю жизнь… Или «всю кайсу» на их языке».

Автомобиль внезапно остановился. Тот, кто сидел рядом, вышел и распахнул дверь перед Сашей:

– Вылезай. Только осторожно – тут лужа конкретная, а у тебя коры-моны крутяцкие.

И показал на ботинки Холмогорова.

Машина стояла возле огромной стеклянной двери отеля.

На лифте поднялись на последний этаж, прошли по мягкому ковру, устилающему пол коридора, и остановились у входа в номер. Один из парней постучал осторожно, потом приотворил дверь, просунул голову внутрь и сообщил:

– Артиста привезли, – после чего подмигнул Холмогорову: – Заходи.

Саша шагнул через порог с нехорошим предчувствием. Увидел под ногами наборный паркет, пушистый ковер на нем и поднял глаза. Холл люкса был просторным. На кожаном диване перед невысоким столом сидел Багров без пиджака и в расстегнутой рубашке. Рядом с ним, поджав ноги, примостилась девушка. Не девушка даже, а девчонка – лет четырнадцати, похожая на семиклассницу, а не на проститутку. Она держала перед собой вазу с фруктами, отщипывала виноградинки и отправляла их в рот.

– Проходи, – спокойно распорядился банкир. – Хочешь – наливай себе вискаря. Или ты коньяк предпочитаешь?

Саша хотел отказаться, но потом понял, что лучше не возражать, и шагнул к столу, на котором стояли бутылки.

– Лучше коньяк. Или теперь мне надо называть его карболкой?

– Как нравится, так и называй. Но карболка – коньяк вообще, а это… Ты попробуй, сразу поймешь, в чем разница. Я только его и пью.

Холмогоров взял в руки бутылку и осмотрел ее. Прочитал название про себя и произнес его вслух:

– «Анкестраль».

– Семьдесят пять лет коньяку, – объяснил банкир. – Попробуй и почувствуй разницу. После чего не захочешь называть коньяк карболкой, как зэки.

Саша взял со стола бокал, налил немного, потом чуть крутанул емкость, словно омывая стенки. Посмотрел на свободное кресло.

– Садись, конечно, – махнул рукой Багров, затем отстранил от себя девчонку: – Иди потопчись, детка, в баре, один глоток шампанского я позволяю.

Она поставила на стол вазу с фруктами, подняла глаза на Холмогорова и, видимо, только сейчас узнала. Саша отвернулся и пригубил коньяк. Потом машинально достал из кармана пачку сигарет.

– Не кури здесь! – приказал Багров. – Трави свой организм в другом месте. Я, например, не выкурил ни одной сигареты. Знаешь, какие у меня легкие? Я под водой три минуты могу сидеть. За всю жизнь ни разу не кашлянул.

Девчонка прошла рядом, аромат дорогих духов скользнул мимо.

– Это не проститутка, – произнес банкир. – Ее папа не последний человек в городе, крупный чиновник. Он осведомлен, с кем встречается его дочь, но предпочитает делать вид, будто в неведении.

– Ну, я пошла в бар, – сказала девчонка.

– Иди. Только пусть ребята рядом постоят, а то вдруг вылезут папарацци-мамарацци, как в прошлый раз. Не хочется крови больше.

Дверь бесшумно закрылась.

– Матери у нее нет, крутой папочка – вдовец.

– Кудря, что ли? – догадался Холмогоров.

– Да какая разница, кто. Я для этой девочки и папа, и мама, и любовник, и спонсор, и ангел-хранитель. Она умненькая, далеко пойдет. Я помогу ей лучше, чем родитель, хотя тот очень богатый человек – с ним все в этом городе делятся. А тех, кто пытается крысить, я наказываю.

Багров, увидев, что Саша поставил бокал на стол, посмотрел на него внимательно:

– А ты что мне скажешь?

– Думаю, на днях бывшая жена примет мое предложение. Мы подадим заявление, я сделаю ей предсвадебный подарок и намекну, что жду ответный в виде картины Ван Гога, которую Надя считает копией.

– «Думаю… она считает…» – скривился Багров. – Ты слишком много и долго думаешь. А она ничего не должна считать. Мне надо срочно, и что да как, меня не волнует. Мне нужна картина и документы. Повторяю, если забыл: нотариально заверенный договор купли-продажи или заверенная же дарственная. Желательно не в простой письменной форме, а на бланке. Больше я с тобой встречаться не буду, это не в твоих интересах. Картинку я и без тебя достану – может, даже без лишних хлопот. Сроков не назначаю, потому что все сроки и так уже давно вышли. Если хочешь, глотни еще моего коньячку, пока я добрый сегодня, и топай отсюда.

Холмогоров поднялся:

– Спасибо, коньяк и в самом деле превосходный. Мне достаточно одной порции. Надеюсь, встречаться больше не придется.

Саша прошел по ковру, открыл дверь и увидел в коридоре тех двоих, что доставили его сюда.

– Все, что ли? – спросил тот, что был за рулем. – Ну, раз нас не вызывали, будем считать – все прошло хорошо.

– Все прошло просто замечательно, – улыбнулся Саша, чувствуя, как между лопаток течет пот. – Пили оба-алденный коньяк, который даже во Франции просто так не продается. «Анкестраль» называется.

Рубашка противно прилипла к телу, и ему хотелось поскорее от нее избавиться. А еще больше хотелось избавиться от тех, кто шел рядом.

– Сейчас мы тебя куда надо доставим, – произнес один из них.

– Да я уж сам как-нибудь…

Втроем вошли в лифт.

– Точно, сам доберусь, – повторил Холмогоров. – Сейчас еще в бар заскочу. А вдруг вы понадобитесь Багрову?

Парни переглянулись и вышли из кабины.

– Бар на втором этаже, – предупредил один.

Двери сдвинулись. Багров нажал кнопку второго этажа и сам не понял, зачем так сделал.

Помещение бара было больше похоже на ресторанный зал, посреди которого возвышалась круглая стойка, ярко освещенная, при том, что остальное пространство скрывалось в полумраке. Холмогоров оглядел зал, показавшийся ему полупустым. Больших компаний не было, за отдельными столиками сидели парочки. Или группы по три или четыре человека. То есть никак не аншлаг.

Саша подошел к стойке. Рядом на высоком барном стульчике сидела блондинка на вид лет двадцати пяти или чуть больше, перед ней стоял бокальчик с коньяком.

– Добрый вечер, – поздоровался с ним бармен. – Что желаете?

Холмогоров и сам не знал, чего хочет. Вернее, знал, только его желание было трудновыполнимым.

– Коньячку соточку, – произнес он и покосился на блондинку. – А что, кстати, девушка пьет?

– «Хенесси экселенс».

– Вот его и давайте.

– Хороший выбор, – угодливо улыбнулся бармен.

Блондинка, судя по всему, слышала весь разговор. Потому что подняла глаза на Холмогорова, потом отвернулась и тут же посмотрела снова. Узнала, видимо. А он еще раз обвел взглядом зал, словно выбирая столик. Потом взял бокальчик, отодвинул предложенное блюдце с нелепыми очищенными фисташками и бросил бармену:

– Я здесь, пожалуй, посижу. Вы не против?

– Располагайтесь, – изобразил радость парень.

Холмогоров устроился на свободном стульчике и сделал глоток. Причем особой разницы между тем, что заказал сейчас, и коньяком Багрова не почувствовал.

Блондинка сидела совсем рядом. На ней было черное коктейльное платье с гипюровой вставкой на груди. Он снова поймал ее взгляд и произнес:

– Добрый вечер.

– И вам того же, – кивнула блондинка.

Она была загорелой, если, конечно, лицо не покрывал умело наложенный тональник.

Саша сделал еще один глоток и спросил:

– Я вам не мешаю отдыхать?

Молодая женщина улыбнулась. Ее улыбка оказалась вполне обаятельной.

– Как раз наоборот.

– Вы здесь не на работе?

Собеседница смутилась.

– Что вы! Меня подруга пригласила, у нее тут романтическое свидание. Познакомилась с парнем по Интернету, тот назначил место встречи, и она попросила меня пойти с ней – вдруг парень не понравится, тогда можно отговориться, будто случайно встретилась давняя знакомая, которая в городе проездом, а потому надо пообщаться наедине.

– Судя по всему, парень вашей подруге понравился?

– Что-то вроде. Я отошла, чтобы не мешать им узнавать друг друга. Допью коньяк и, если от нее не поступит никаких сигналов, пойду домой.

Сигналов не поступало. Блондинка допила свой коньяк. Холмогоров поспешил сделать то же самое, после чего заказал еще два по пятьдесят.

– Мне чрезвычайно повезло, – сказала она, – я сразу догадалась, кто вы. И даже загадала: если Холмогоров подойдет к стойке, то мое желание сбудется, а если к какому-нибудь столику в зале, то нет.

– А что вы пожелали?

– Увы, раскрывать суть загаданного нельзя.

Они разговаривали и словно специально, чтобы продлить общение, не притрагивались к коньяку.

– Вы сказали, что если у подруги все сложится нормально, то пойдете домой. Вероятно, рядом живете?

Блондинка кивнула.

– Пять минут неспешным шагом.

– Ну, тогда пойдем, – сказал Саша и подал молодой женщине руку, помогая сойти с высокого стульчика.

Ее звали Ната.

Возле гардероба новая знакомая заскочила в дамскую комнату, доверив Холмогорову номерок. Саша получил по нему коротенькую норковую шубку и стал дожидаться. Тут к нему подкрались те двое, что доставили Холмогорова в гостиницу.

– А ты не теряешься, – произнес один, кивая на шубку. – Я вот пятый день торчу здесь и пока никого не зацепил.

– Чего же так? – спросил Холмогоров, изображая сочувствие.

– Работа была, – ответил парень, – Багров просил с одной крысой разобраться. Была, правда, одна баба, но больше по работе.

– Хоря стреляет, как бог, – встрял второй.

– Почему Хоря? – удивился Саша.

– Фамилия такая – Хорьков, – объяснили ему.

Из дамской комнаты вышла Ната. Парни заметили ее и протянули Александру ладони для прощания.

– Ну, удачи тебе, артист. А то давай, домчим вас? – предложил один.

– А может, поделим твою королеву на троих, а? – предложил другой.

Холмогоров покачал головой. Парни настаивать не стали.

Ната жила и в самом деле совсем недалеко. На лифте поднялись на последний этаж старого дома и вошли в квартиру.

– Оба-на! – поразился Холмогоров, не предполагавший увидеть мраморный пол и бронзовые настенные светильники.

Прихожая была просторной, заканчивалась арочным проемом, за которым находилась гостиная с белыми кожаными диванами и креслами.

– Откуда такая роскошь? – продолжал удивляться Саша. – Богатый папа презентовал?

– Сама заработала, – с грустью объяснила Ната, – года три только на нее и вкалывала, отказывая себе во всем.

– Что ж за работа такая? Ты случайно не киллер? А то я зашел, полный надежд, но вдруг…

– Я нотариус.

Ната показала ему квартиру: гостиную, столовую с кухней. В спальню не позвала, сказав, что Саша успеет еще туда заглянуть. Потом они расположились в столовой возле короткой барной стойки, и Холмогоров заметил, что подруга Наты ошиблась – надо было назначать встречу в другом баре. Хозяйка не сразу поняла комплимент, а когда сообразила, на что гость намекает, рассмеялась:

– Я к себе домой никого не приглашаю и никого не привожу: хочу, чтобы знакомые меня считали такой же, как и они сами. А мои друзья – люди с весьма средними доходами.

– Может, и они тебя не решаются приглашать в гости из тех же соображений?

Хозяйка достала из бара бутылку «Курвуазье», заметив:

– После коньяка – только коньяк.

Но выпили всего по рюмке, никуда не торопясь, впрочем. Саша рассказывал о съемках, в которых принимал участие, вспомнил несколько киношных баек. Потом оборвал себя на полуслове и удивленно спросил, обратив глаза к небу:

– Господи, ну что мы как не родные сидим? – И перевел взгляд на хозяйку. – Дай я тебя поцелую, моя хорошая…

Утром он вышел из душа, обмотав бедра легким махровым полотенцем. И в таком виде пошагал в столовую, где его уже ждал завтрак. Снова говорили обо всем подряд, и Холмогоров вздохнул, что не хочет уходить. Но съемочный день обычно начинается очень рано, он и так уже опаздывает. К тому же сегодня надо прогнать с десяток эпизодов, а потому закончить придется далеко за полночь, так что приехать вряд ли получится.

– А я и не навязываюсь, – спокойно сказала хозяйка.

– Я позвоню, – попытался соврать он.

– Звони. Кстати, пока ты спал, я записала тебе номера моих телефонов.

– И под каким именем ты значишься на моей сим-карте?

– Под именем «Нотариус», – ответила Ната. – Чтобы твоя жена не догадалась.

– Какая жена? – удивился он.

– А у тебя их много? – улыбнулась девушка. – Прости, ты меня всю ночь упорно называл Надей.

Глава 4

Ровно в семь вечера в дверь позвонили. Томас Линдмарк оказался высоким блондином лет тридцати пяти. От него так пахло одеколоном, словно инспектор освежил щеки перед тем, как нажать кнопку звонка.

– Старый дом, – приветливо улыбнулся он, просовывая ноги в шлепанцы, которые несколько дней назад принес Холмогоров для личного использования. – У меня почти такой же в Стокгольме. Самый центр – Гамластан, старый город. Только у нас пахнет морем, а здесь везде едой.

– Можно посмотреть ваши документы?

Линдмарк достал из кармана бумажник, развернул и показал ламинированный прямоугольник со своей фотографией. К бумажнику был прикреплен жестяной жетон с эмблемой и выдавленной надписью «Interpol».

– Достаточно?

Надя кивнула, хотя особо не вглядывалась.

– Где вы храните картину? – спросил инспектор, заглядывая зачем-то в кухню.

– Обычно в надежном месте.

– Если вы арендуете ячейку в банковском депозитарии, то это не лучшее место для ее сбережения. Должны быть специальные условия – определенные температура и влажность. Хотя… Вы позволите пройти?

Надя кивнула уже в спину направляющемуся в глубь квартиры инспектору и произнесла:

– Но сегодня я по вашей просьбе принесла ее сюда.

Линдмарк прошел в комнату и огляделся.

– А здесь пахнет уже духовной пищей, – заметил он и снова приветливо улыбнулся, чтобы хозяйка лучше оценила его шутку.

Гость подошел к «Едокам картофеля» и начал рассматривать картину.

– Вы очень хорошо владеете русским, – сказала ему Надя.

– Учил, а теперь приходится часто на нем общаться. Я родился в Таллине, знаете ли, но потом родители поехали на родину предков отца, в Швецию. И школу уже там окончил. – Он наклонился к холсту, потом отстранился. – Эта картина и есть. Именно.

– Да, это Ван Гог, – подтвердила Надя.

Но инспектор покачал головой:

– Я сказал – эта, но не сказал, что она кисти Ван Гога.

– Музей в Амстердаме подтвердил подлинность.

– Я был у них. Видел фотографии и документы, которые представила ваша бабушка.

– Госпожа Радецкая не родственница – близкая подруга.

– Может быть. Как ее здоровье?

– Она умерла.

– Очень жаль. От всего сердца жаль. – Инспектор с минуту помолчал. – Видите ли, теперь в музее Ван Гога не считают, что эта картина представляет для них какую-то ценность.

– Почему?

– Причиной тому маленькая, но очень неприятная история. Полгода назад к нам обратился один человек, который сказал, что у них в семье была картина, написанная его отцом. Тот был художник – такой небольшой художник, скажем так. Отец умер, а потом вдруг его работы появились на выставке, к ним возник интерес, они приобрели некоторую ценность. Наследник художника, человек не очень богатый, продал что-то, заплатил долги, отправил сына в университет, купил новый дом… А потом вспомнил, что была еще одна картина его отца, которую украли, и обратился к нам.

– Как украли? – не поняла Надя. – Это полотно было куплено официально, есть даже чек из магазина. И директор музея Ван Гога, когда приезжал, видел документы.

– Но, увы, – погрустнел господин Линдмарк, – имеется заявление в полицию, составленное тридцать лет назад, в котором в числе украденных вещей указана картина, подражающая Ван Гогу.

– А как же тот магазинчик, где она была выставлена?

– Очень прискорбно сообщать, но владелец его был уличен в торговле краденым и даже осужден. Торговец получил всего четыре года, должен был отсидеть половину срока, потому что был уже старым и больным. Ему в тюрьме предоставили условия для проживания, медицинскую помощь, по выходным он навещал семью, но все равно умер.

– Жаль, – вздохнула Надя.

– Очень жаль, – согласился Линдмарк. – Вы, вероятно, рассчитывали, что полотно работы Ван Гога и у вас в руках огромное состояние?

– Это как раз неважно. Вещь дорога мне тем, что ее подарила женщина, ставшая моим очень хорошим другом. А кто написал картину – Ван Гог или кто-то другой, мне все равно.

– Тем не менее с точки зрения закона вы не являетесь законной владелицей, а даже наоборот. То есть скупая краденое, вы становитесь соучастником преступления.

– Я ничего не покупала, вы это знаете.

Инспектор кивнул, снова посмотрел на картину и продолжил:

– Если начнется процедура отторжения, то всякое нежелание отдать картину может быть истолковано не в выгодном для вас ключе. И тогда уже в действие вступает закон, который предусматривает не только конфискацию чужого имущества и передачу его законному владельцу, но и наказание для вас. А оно может быть очень серьезным. Однако, поскольку вещь находится в международном розыске и за информацию о ней объявлена награда, то вы можете просто отдать картину и получить премию, не столь уж маленькую. Три или четыре тысячи евро – десять процентов от заявленной стоимости. При оформлении передачи я сам смогу их вам выплатить.

Надя кивнула. А потом спросила:

– Вы хотите изъять ее прямо сейчас?

– Сейчас не смогу. Нужны понятые и эксперт, который подтвердит ее идентичность. У меня есть фотографии и описание, но только эксперт должен осмотреть и сказать, что полотно – то самое.

Надя расстроилась. И не только потому, что поняла – картину оставить у себя не получится, а из-за того, что Радецкая наивно верила, будто хранит подлинник Ван Гога, шедевр.

– Я понимаю, трудно расставаться с вещью, которая является памятью о хорошем человеке… – снова заговорил инспектор.

– Погодите! – перебила его Надя. – Вы сказали, наследник распродает картины. Значит, он подал в розыск, чтобы, получив назад принадлежащее ему полотно, продать его?

– Вполне вероятно, – откликнулся Линдмарк.

– А картина оценена в тридцать или сорок тысяч евро?

– Около того.

– В таком случае, если я предложу ему эту сумму, готов он будет продать картину мне?

Инспектор пожал плечами:

– Я не могу думать за другого человека. Возможно. Только зачем вам это? Полотно работы не Ван Гога не стоит и половины денег, которые просит наследник. И как проведена оценка без присутствия самого объекта, тоже непонятно. Сумму наверняка можно оспорить.

– Значит, я еще и поторгуюсь. Просто очень хочу, чтобы подаренная мне вещь оставалась со мной. По крайней мере, бывшая владелица очень просила меня с ней не расставаться.

– О’кей, – кивнул инспектор, – я свяжусь с руководством, пусть переговорят с наследником. Тот назовет цену, и, может быть, она будет меньше. А я еще скажу, что картина в отличном состоянии, бережно хранится в надлежащих условиях. Кстати, где вы ее храните?

– В банке, – солгала зачем-то Надя, – в специальном хранилище, где установлен климат-контроль.

– О-о! – удивился господин Линдмарк. – То есть все меры приняты. Тогда через несколько дней я свяжусь с вами и расскажу, что делать дальше. Если хозяин согласится, мы сможем оформить покупку здесь, заверив документы в консулате.

На сем гость откланялся.

Оставшись одна, Надя с грустью подумала, что ничего уже изменить нельзя, картину у нее отберут. Потому что тридцать или сорок тысяч евро ей не собрать никогда. Даже если она возьмет кредит в банке, то сможет выплачивать лишь проценты по нему, и то отказывая себе во всем. Конечно, можно попросить в долг у знакомых, но им же тоже надо деньги отдавать. Плохо, конечно, что это не подлинник Ван Гога… А может, наоборот, хорошо, ведь тогда слово, данное Елене Юрьевне, как бы теряет свою силу. Платить сумасшедшие деньги за творение неизвестного голландского любителя – верх безрассудства. Но все же…

Она вспомнила о Холмогорове и подумала, что можно попросить у него. Саша говорил, что за три недели съемок получит тридцать пять тысяч евро, следовательно, у него как раз будет нужная сумма. А поскольку бывший муж все время твердит о своей любви, то вряд ли откажет. Иначе его признания ничего не стоят. К тому же роль в фильме Рудольфа Решетова наверняка не последняя в жизни Холмогорова, будут и другие, за которые заплатят не меньше. Правда, взяв у него деньги, она станет обязанной ему. Как потом отказать Саше, если тот сделает ей предложение, к чему, похоже, все и идет? Выходит, придется тогда принимать его? Иначе она сама поступит некрасиво, получив деньги от человека, с которым не собирается связывать свою дальнейшую судьбу. Не собирается потому, что есть на свете Павел… Конечно, можно попросить эти тридцать тысяч именно у него. Но есть ли у внука Елены Юрьевны такие средства, еще неизвестно, и он-то не собирается на ней жениться, а ей точно не вернуть немалую сумму.

Надя продолжала думать. Вспомнила Линдмарка и то, как тот легко согласился с ее предложением выкупить картину. Странный иностранец – хорошо говорит по-русски, даже слишком хорошо. Акцент, конечно, ощущается, но он правильно строит фразы, знает сложные слова. Правда, перепутал «консульство» с «консулатом». И номер своего телефона не оставил, даже визитку не предложил. Как бы то ни было, но решение надо принимать. С одной стороны, картину представитель Интерпола заберет, и хорошо будет, если без последствий. Но отдавать ее не хочется, потому что это память о Елене Юрьевне. Хотя почти наверняка: если бы Радецкая узнала, что приобрела краденую вещь, сама бы отдала не раздумывая. Тем более что полотно – творение никому не известного человека, пусть, может быть, одаренного, но не более того. Хотя манера письма Ван Гога передана очень точно: даже представитель музея признал ее за подлинник. Однако настоящей экспертизы никто не делал. Состав красок, возраст холста… Что еще определяет экспертиза?

Елена Юрьевна говорила, что ее внук сделал работу под Караваджо. А это все-таки не Ван Гог – там не только надо быть великолепным рисовальщиком-академистом, но так распределить на лицах персонажей свет, словно он приходит не откуда-то извне, а льется из душ изображенных на холсте людей. Однако Павел – исключение. Павел очень талантлив. А еще умен, образован и красив. У него нет недостатков, совсем нет… Только он почти не обращает на нее внимания. Нет, конечно, приветлив, улыбчив, расположен к ней, но никогда не сделал ей ни одного комплимента. И она не заметила грусти и печали в его глазах, ни капельки любовной грусти, которую так умело изображает Холмогоров….

Нет, картину выкупать нужно. Только не следует просить деньги у Павла. Надо занять необходимую сумму у Холмогорова. Потом отдавать долг по частям и обязательно выплатить полностью. Пусть даже на это уйдет лет десять. Или двадцать. За столь долгий срок, может, что-нибудь изменится. Например, она устроится на хорошую высокооплачиваемую работу. Сколько ей Решетов собирается платить? Холмогоров, кстати, так и не назвал размер ее будущего оклада. Наверняка ведь больше, чем в редакции. Значит, разницу нужно будет откладывать. Саша придет, и она поговорит с ним…

Надя стала готовить ужин, продолжая размышлять. Начала накрывать на стол и вдруг поймала себя на мысли, что когда-то с таким же старанием делала это, ожидая мужа, и была счастлива. Теперь все изменилось. Да, она опять ждет Сашу, ждет с нетерпением, только душа не замирает, и сердце не бьется учащенно от предчувствия: вот сейчас Холмогоров появится и обнимет ее.

Время бежало, бывший муж все не шел, но Надя не садилась ужинать в одиночестве. Наконец посмотрела на часы – около девяти вечера. Вполне возможно, Саша не придет сегодня. Не придет впервые с того дня, как вернулся в Питер. Не придет именно тогда, когда действительно нужен.

Надежда взяла телефон и набрала номер его телефона.

Холмогоров долго не отвечал. Она продолжала ждать, прижав трубку к щеке. Наконец Саша отозвался:

– Прости, музыка в машине гремела, не слышал звонка.

– Ты приедешь сегодня? Мне надо с тобой поговорить.

– Я как раз паркуюсь под твоими окнами.

Он появился опять с цветами, хотя и без того в каждом углу стояли принесенные ранее букеты.

– Бровкиной нет? – спросил тихо. И, услышав ответ, рассмеялся: – Надеюсь, Кудре повезет больше.

Александр сел за стол, и они ужинали вдвоем, как когда-то. Холмогоров рассказал, что на студию сегодня приходил консультант из полиции со своими замечаниями по сценарию. Разговор коснулся недавнего убийства чиновника, и полицейский сообщил, что версий у следствия более чем хватает, а это значит, что раскрыть преступление будет крайне сложно. Но сам консультант считает, что оно связано со служебной деятельностью Ивана Семеновича. Хотя кому муж Бровкиной сумел так навредить, что люди пошли на убийство, совсем непонятно.

– Саша, – перебила его Надя, – у меня к тебе просьба.

– Почту за счастье исполнить любую.

– Не торопись обещать…

Она сделала паузу. В последний момент ей показалось, что просить Холмогорова нельзя, но потом все же сказала:

– Дело в том, что мне нужны деньги.

– И только? – рассмеялся бывший муж.

– Мне нужно много денег.

– Много денег каждому надо. – Он пристально посмотрел на Надю. – Какая сумма требуется?

– Точно пока не знаю. Может быть, тридцать или даже сорок тысяч евро.

Холмогоров кивнул, показывая, что расслышал все правильно, и замолчал. Но ненадолго. Надя уже готова была услышать: «На что тебе такие деньжищи?» А Саша еще раз кивнул.

– Хорошо. Могу даже дать больше. И стану отдавать тебе до копейки все, что зарабатываю, но только после того, как ты снова станешь моей женой.

На самом деле она предполагала, что все кончится этим. А значит, обратилась к нему зря.

– Пойми, – продолжал Саша, – сейчас ты одна, и я один. Время идет, вполне может быть, ты встретила бы кого-то, а вот мне, кроме тебя, никто не нужен. Допустим, ты бы встретила… А вдруг нет? Что тогда? Неужели тебе не хочется иметь мужем человека, который любит тебя и которого ты прекрасно знаешь? Да, я совершил в прошлом чудовищную ошибку и пытаюсь ее искупить. Разве до того злосчастного случая нам было плохо вместе? Разве мы не жили душа в душу? Грех так говорить, но даже хорошо, что так произошло. Потому что я потом каждую секунду проклинал себя за слабость. Ненавидел себя и проклинал. Такое не повторится никогда! Подумай, Наденька: отвергая мою любовь, ты отвергаешь все хорошее и светлое, что было у тебя прежде.

Холмогоров встал и опустился перед ней на колени. Тут же, возле стола. Почти так же было уже однажды.

– Прости меня, Надя. Если колеблешься – подумай, я не тороплю с ответом.

– Хорошо, – согласилась она, – подумаю. К тому же я не знаю точно, сколько мне нужно денег.

Александр поднялся с колен и машинально отряхнул брюки, словно стоять пришлось в грязи.

Ужин вскоре закончился. Они перешли в гостиную и расположились перед телевизором: Надя в кресле, а Холмогоров на диване. На одном из каналов шла старая театральная постановка по повести Достоевского «Дядюшкин сон». В роли князя К. был Журавлев. Надежда смотрела спектакль с напряженным вниманием, что не помешало ей заметить, как Саша несколько раз осторожно косился на свое запястье, словно проверяя время. Это показалось более чем странным, ведь на стене висели большие часы в деревянном корпусе с фигурными стрелками. Холмогоров или спешил куда-то, или искал повод, чтобы остаться.

Спектакль длился долго, и красивые стрелки уже стремились соединиться на двенадцати часах, когда Холмогоров вдруг сказал:

– А помнишь, как я Павла играл?

– Какого? – не поняла Надя, чувствуя отчего-то, как холодеет у нее внутри.

– Павла Александровича Мозглякова, в студенческом спектакле. Ведь мы тоже ставили «Дядюшкин сон». Ты же была тогда в студенческом театре, сидела в первом ряду, а я играл только для тебя. И ведь неплохо играл!

– Да, – тихо произнесла Надя, – помню.

Очень скоро передача закончилась, часы показывали начало первого. Холмогоров снова глянул на свое запястье. Надя опередила его, многозначительно сказав:

– У меня завтра тяжелый день…

Александр поднялся.

– Завязывай с этой работой! Ты не обязана горбатиться там, можешь приходить и ничего не делать. Тебе вообще остался один день. Не забыла, что послезавтра получаешь расчет?

– Как послезавтра?

Саша вышел в коридор и начал обуваться.

– Я готов ждать сколько угодно, но себя ты пожалей.

Он посмотрел на нее, ожидая каких-то слов, однако Надя молчала.

Холмогоров стал надевать дубленку и, уже застегивая пуговицы, спросил тихо:

– Можно мне сегодня остаться у тебя?

– Сегодня – нельзя, – ответила Надежда. – Я должна решиться.

– Но это же не будет, как головой в омут. Мы уже проходили это…

– Именно поэтому…

Глава 5

Расчет Черкашина получила на следующий день. Причем выходное пособие оказалось даже больше того, на которое она рассчитывала. Получив и пересчитав деньги, Надя спросила главного бухгалтера:

– Вы не ошиблись?

И та ответила спокойно, без малейшей дрожи в голосе:

– Журнал ликвидируется, а потому тебе начислили за два месяца вперед.

Стало вдруг обидно и горько от того, что старый журнал, который распространялся в фойе всех театров много лет, еще когда Нади даже не было на свете, умирает. Тираж у него был большой, многие зрители приносили его домой вместе с программкой и билетом, потом хранили на какой-нибудь полочке или в ящике книжного стола, рядом с дорогими и нужными предметами, брали иногда в руки и перелистывали, вспоминая спектакль, актеров и тот особенный мир театра, который дарил атмосферу праздника. Да, очень обидно, что журнал закрывается. И происходит это именно тогда, когда из него уходит Надя Черкашина, словно она и есть главная виновница того, что случилось.

Домой спешить не хотелось. И никуда идти не хотелось, потому что все вокруг было плохо: умер журнал, общение с Бровкиной радости не доставляет (да и не доставляло никогда), Холмогоров зовет замуж, и его предложение, скорее всего, придется принять. Других ведь нет и не предвидится, а очень хочется семьи. Очень хочется, чтобы рядом был человек, который заботился бы о тебе, оберегал от всех неприятностей и боли… Да, пожалуй, она согласится. Потому что Павел – слепой. Павел не видит, как Надя его любит и как мечтает о нем.

Черкашина не поехала домой. Вернее, поехала и даже подошла к нему, но не свернула к подъезду, а потащилась куда глаза глядят. И неожиданно для себя самой оказалась рядом с домом Радецкой. Неподалеку от крыльца стоял автомобиль Павла, и тогда Надя бросилась к ступенькам.

Павел открыл дверь, приветливо улыбнулся и сказал, что не рассчитывал ее увидеть. А она ответила, что просто проходила мимо, заметила машину и решила узнать, что у него нового. Внук Елены Юрьевны пожал плечами:

– Да ничего, вероятно. Я скучно живу.

– И у меня тоже никаких перемен. Если не считать того, что ко мне пришел человек из Интерпола и сообщил, что Ван Гог не настоящий и вообще картина краденая.

– Надо же… – расстроился Павел. – А так похоже на подлинник.

– Увы, – развела руками Надя, – придется возвращать.

– А тот человек ничего не перепутал? Он хоть хорошо разбирается в живописи?

– Ему эксперты об этом сказали, а в музее Ван Гога подтвердили после дополнительного исследования. К тому же бывший владелец картины сообщил, что этих «Едоков» нарисовал его отец.

– Как хоть его фамилия?

– Владельца? – Надя пожала плечами: – Не знаю.

– Я про интерполовца спрашиваю.

– Томас Линдмарк, кажется. Он в Стокгольме живет… – ответила Надя, и ей стало обидно, что Павел интересуется всякой ерундой вместо того, чтобы узнать, как она к нему относится.

Глава 6

Теперь Холмогоров не сомневался в том, что все получится. Уломал-таки! Надя уже не говорит, что не хочет за него замуж. Видимо, ее нищета прижала. Интересно, на что ей понадобилось столько денег? Будь она уродина, решил бы – на пластику, чтобы сразу и лицо, и грудь, и живот. Но Надежда выглядит так, что впору для мужских журналов сниматься, только сама этого не понимает. Все вокруг видят и молчат. Дура Бровкина, когда тащила его в постель, шептала: «Я простая девушка, а у тебя жена красавица… Но я так мечтала о тебе! Буду любить тебя больше всех… я тебе такое покажу…» Ничего особенного не показала, только жизнь испортила, идиотка! Хотя это он сам дурак и идиот, что клюнул. Причем непонятно, на что клюнул и зачем. И сам жизнь себе испортил. Но, с другой стороны, уехал в Москву, где гораздо больше возможностей для проявления его актерского таланта. Теперь Надя поедет с ним в Москву, увидит новую квартиру, поразится…

Холмогоров вдруг отчетливо осознал, что думает о свадьбе как о свершившемся факте и почти планирует будущую совместную жизнь с бывшей женой. И делает это легко и почти с удовольствием, во всяком случае, без внутреннего отторжения. «Неужели я снова привязываюсь к ней? – подумал он. – Что в ней такого особенного, что я, публичный человек, любящий и мечтающий постоянно находиться в центре внимания, уже даже согласен прожить всю жизнь с тихой и скромной, пусть красивой, но не в меру застенчивой женщиной?» Произнес про себя слово «женщина» в отношении Нади и удивился, потому что никогда не называл ее так: та всегда была для него тоненькой, плывущей сквозь рокот студенческой перемены девушкой, которую он увидел в институтском коридоре. И когда дожидался ее у крыльца – ждал именно такую, тихую и кроткую, какой Надя Черкашина остается до сих пор. Кстати, то, что она попросила у него денег, вообще попросила его о чем-то, совершенно не вяжется с ее образом.

Да, Надя выйдет за него замуж, никуда не денется. Выйдет, как и в первый раз. И счастливы они будут так же. И сам он будет счастлив, потому что станет теперь вести себя умнее. Конечно, у него будут другие женщины, как и раньше при Наде, а жена не будет ни о чем догадываться, как не догадывалась прежде. Раньше она и подумать об этом не могла. И наверняка так бы и продолжалось, если бы не дура Бровкина… Правда, вот на что он купился тогда? Неужели только на выпирающую грудь и воловьи глаза?

Все, что ни происходит, – к лучшему, выучил Холмогоров с детства. Это подтвердилось сразу на первой картине, когда неожиданно из рабочего сцены и участника массовки он стал исполнителем одной из главных ролей, что определило всю его дальнейшую жизнь. И сейчас случилось то же самое… если бы не Багров, если бы не тот страх, который ходит за Сашей по пятам. Не страх даже, а ужас. Такой же, вероятно, как тот, который испытывают животные, загоняемые на бойню, переполненную запахом крови и смерти.

Холмогоров вспомнил последнюю встречу с Багровым и почувствовал, как похолодела спина. Захотелось выть от безысходности, биться головой о стену, в которую уткнулся его жизненный путь, и проклинать себя за беспримерную глупость случайной похоти. Как был уверен в себе Разоренов… Как спокоен был собровец Николай, который наверняка бывал в разных переделках и мог ожидать всякое… Но где сейчас они оба? Нет, надо делать то, что приказывает банкир, – взять у Нади картину и передать ему – пусть отстанет.

Машина замерла на перекрестке. Саша, погасив сигарету, хотел убрать окурок в пепельницу, но вместо этого опустил стекло и бросил окурок на асфальт. В лицо пахнуло оттепелью, невесть откуда взявшейся в конце января, морось упала на лоб и щеки, и от этой влаги ему вдруг стало спокойнее.

Рядом находился автомобиль, из которого Холмогорова рассматривали две девушки. Их машина стояла так близко – до нее было менее полуметра, – что Саша даже заметил блеск в глазах обеих девчонок.

Стекло автомобиля рядом тоже опустилось, и та, что сидела на пассажирском сиденье, спросила:

– Ведь вы Холмогоров?

– Ну и что с того?

– Автограф не дадите?

Она протянула раскрытую записную книжку.

Саша посмотрел на девчонку, потом на эту книжку, снова поднял глаза на нее.

– Да пошла ты!

И вдавил в пол педаль акселератора, чтобы уйти со светофора первым.

Неожиданно возникло желание напиться. Однако Наде прежде не нравилось, когда муж пил. Сама-то могла выпить бокал или два шампанского или вместе с ним бутылку сухого на двоих. Не запрещала, не смотрела на него гневно, когда он в компании при ней тянулся к бутылке, но ему просто не хотелось огорчать ее. И сегодня не будет. В магазине возле ее дома взял бутылку игристого «Мондоро», кусок пармезана, направился было к кассе, но вернулся, чтобы прихватить крупных развесных оливок и виноград.

Надя была дома и показалась ему напряженной, а потому Саша, протянув ей бутылку и пакет с провизией, бодро сказал:

– Отмечаем сегодня твой развод с журналом.

– Его закрывают, и мне от этого не по себе.

– Закрывают, и слава богу. Если журнал никому не нужен, то при чем здесь ты?

Увидел ее глаза и добавил:

– А вообще мне безумно жаль. Я еще студентом собирал эти журнальчики – в них иногда можно было кое-что ценное почерпнуть. Между прочим, Рудик ожидает с нетерпением, когда ты наконец выйдешь на службу. Хотя нет, не так: тебя на самом деле ждет работа, служба – это в театре.

– В театре служение, – поправила Надя.

– Прости, прости. Да, именно служение, а служба в армии и в церкви, совсем забыл. Совсем меня кино засосало. А сцена иногда снится, с удовольствием в какой-нибудь театральной постановке поучаствовал бы. Но уж слишком большая разница в оплате труда. А нам ведь деньги нужны, не так ли?

Надежда кивнула.

– Кстати, о деньгах, – продолжил Саша. – Ты решила, какая сумма все-таки тебе требуется?

– Пока не знаю, но, думаю, не более сорока тысяч евро.

– Замечательно, я даю их тебе как своей жене. Дам больше, отдам все, что имею…

– Но я не готова выходить за тебя сейчас.

– А так просто деньги ты не возьмешь?

Она подумала и опять кивнула.

– Хорошо, тогда поступим так. Я даю деньги, ты думаешь, а пока ты думаешь, я что-то возьму у тебя взамен. Надумаешь выйти за меня, и эта вещь к тебе возвратится.

– Какая вещь? – не поняла Надя. – У меня в доме ничего ценного нет.

– А мне все равно, ценная она или нет. Давай я возьму… возьму… Что бы такого у тебя взять? Ну, давай я унесу с собой эту копию Ван Гога.

– Нет. Картина – подарок Елены Юрьевны, ты же знаешь.

– Будем считать, что Радецкая подарила необходимые тебе сорок тысяч евро. Неплохой, кстати, подарок.

В глубине квартиры зазвонил мобильный телефон Нади, и она бросилась к нему. Холмогоров продолжал разглагольствовать:

– А может, и тебе попробовать себя в какой-нибудь роли? Ты ведь очень типажная. Тебе даже говорить не надо – образ уже создан. Для начала дадим тебе эпизод, а потом, глядишь, и роль небольшую. Ты же потомственная театральная актриса, должна понимать, что маленьких ролей не бывает. Да кого я убеждаю? Тебя же сам Журавлев на коленях держал…

Александр прошел в гостиную за Надей. Та, сделав знак рукой, чтобы он помолчал, произнесла, отвечая на вызов:

– Слушаю вас.

И услышала немного искаженный голос Линдмарка:

– Добрый вечер. Сегодня я лично переговорил с наследником. Дважды звонил ему, пытался убедить, но он не соглашается даже обсуждать этот вопрос.

– Какой вопрос? – не поняла Надя.

– Наследник не хочет продавать картину вообще, твердит, что это единственная память о его отце. Те немногие работы, которые оставались у них в доме, он уже продал в запале…. Или в запальчивости? Как правильно по-русски?

– Неважно. Сколько вы ему предлагали?

– В том-то все и дело! Этот господин сказал, что даже за миллион ее не отдаст. Когда же я напомнил, что оценочная стоимость тридцать семь тысяч семьсот двадцать евро, мой собеседник только рассмеялся. А потом ответил мне грубостью.

– И что теперь?

– Вы расстроены? Вы готовы были выложить огромные деньги за мазню, которая ничего не стоит? Успокойтесь и радуйтесь, что сохранили свои деньги. Или чужие. Вы же, наверное, собирались занять у кого-то нужную сумму? Ложитесь спать пораньше, подумайте перед сном о чем-нибудь приятном, а завтра проснетесь и поблагодарите бога, что он сохранил вас от неосторожного шага. Я вам позвоню через два дня и назначу встречу, чтобы провести процедуру изъятия. Так что посмотрите напоследок на картинку и найдите в ней кучу недостатков. До свидания.

Надя продолжала сжимать замолкшую трубку, глядя в окно, за которым вдруг повалил с неба мокрый снег.

– Тебя ведь сам Николай Георгиевич Журавлев на руках нянчил, – продолжил разглагольствовать Холмогоров. – И потом, ты была замужем за актером, которого многие считают очень талантливым.

– К сожалению, талант не передается половым путем, – вздохнула Надя.

Вздохнула, разумеется, по другому поводу.

– Ты чем-то расстроена?

– Нет..

Она положила трубку и перестала смотреть на снег.

– Мне уже не нужны деньги.

Холмогоров растерялся. Но тут же взял себя в руки и широко улыбнулся:

– Очень хорошо! В новую жизнь надо вступать без финансовых проблем.

– Мне уже не нужна новая жизнь.

– Ладно, давай вернемся к старой – к той, которая у нас была и которая нравилась нам обоим.

Она промолчала и закрыла лицо ладонями. Саше показалось, что Надя плачет. Он подошел к ней и отвел ладони в сторону. Надя была спокойна, и глаза ее оставались сухими.

– Давай сядем за стол и все обсудим, – предложил Холмогоров.

– Я благодарна тебе за сочувствие, но шампанское сегодня пить у меня нет настроения. Если у тебя намечается какой-то праздник, то можешь идти.

Александр отступил на шаг. Потом развернулся и не спеша, как будто ожидая, что она его окликнет, вышел из гостиной. Остановился возле зеркала в коридоре, бросил взгляд на свое отражение, провел ладонью по щеке, проверяя, насколько гладко выбрит. Затем глянул на тумбочку. Рядом с телефонным аппаратом лежала небольшая связка ключей. Холмогоров посмотрел на входную дверь – точно такая же связка болталась на кольце ключа, вставленного в замок. Прислушался к тому, что происходит в гостиной. Но ни шорох шагов, ни какие-либо иные звуки из комнаты не доносились. Тогда он взял связку с тумбочки и быстро сунул в карман брюк. Потом прошел на кухню и забрал со стола бутылку «Мондоро». Подумал немного и начал собирать все, что принес: сыр, оливки, виноград… Потом вышел в прихожую и крикнул:

– Ладно, я пойду. Провожать меня не надо. Не обижайся, но шампанское я и в самом деле забрал – отвезу Ваське Горелову, а то он, бедный, сгорает на работе без тебя, пусть хоть дома отдохнет немного. Пока. Не забудь запереть входную дверь.

Холмогоров вышел на площадку, вызвал лифт, услышал, как поворачивается в замке двери Надиной квартиры ключ. Шагнул в раскрывшиеся двери подошедшего лифта и произнес шепотом, хоть и громко:

– Ну, ты сама напросилась…

Потому что держать в себе злость не было сил.

Выйдя во двор, он достал мобильник и нашел в записной книжке запись «нотариус». Нажал кнопку, подождал и, как только услышал голос Наты, радостно выдохнул:

– Наконец-то! Мы сегодня закончили чуть раньше, и я еду к тебе. По дороге прихвачу шампанское, сыр… Ничего не надо, говоришь? А может, и я не нужен?.. Приятно слышать, но я все-таки прихвачу шампусика. Целую, до встречи, моя хорошая.

Александр сел за руль и, заводя двигатель, подумал, что следует купить цветы.

– Цветы, цветы, цветы… – замурлыкал Холмогоров, отгоняя от себя мысли о Наде.

Он стоял в цветочном магазине за развесистой пальмой возле ведер с водой, из которых тянулись к электрическому свету обтянутые целлофаном розы. Ему хотелось принести Нате какие-то необыкновенные цветы, и здешние розы не вдохновляли. Уже подумал взять орхидеи вместе с горшком земли, хотел позвать продавщицу, когда вдруг услышал едва ли не у самого уха знакомый голос:

– Ты, что ли, специально мне стрелку здесь забила, чтобы я, типа того, на цветочки разорился?

Саша чуть повернул голову и разглядел за листьями пальмы Хорькова, или, как его называл приятель, Хорю. С кем тот беседовал, не было видно. Правда, Холмогорова это не особенно интересовало.

– Ну так я запросто, хоть целый магазин тебе этот купить могу, – продолжал подручный Багрова.

– Целый магазин не надо, – проворковал женский голос, который тоже был знаком. Настолько знаком, что Саша обмер от удивления. – Я назначила встречу тут не только ради того, чтобы рассчитаться с вами окончательно. Просто здесь, когда вокруг столько прекрасного, особенно замечаешь несовершенство мира.

– А чего, опять кого убрать надо? – шепнул Хоря. – Ты только скажи – я мигом. Такса тебе известна.

– Я бы хотела иметь с вами дело постоянно, – также шепотом ответил женский голос. – И поскольку мы теперь, после того, что было между нами, не чужие друг другу люди, я хотела бы рассчитывать на скидку.

– Рассчитывай, но только я таксу не опускаю.

– Но за постоянные заказы, когда безопасность ваша, можно сказать, гарантирована, брать столько – дороговато. Я понимаю, когда речь идет о большом человеке… ну, как тот… то нормально. А если мелкого клерка, который мешает своими намеками, убрать…

– Да тихо ты! – остановил собеседницу Хоря. – Пойдем лучше в тачку базарить.

– А цветы? – напомнила женщина.

– Потом, – ответил подручный Багрова. – Будет тебе фикус с кактусом, сначала дело.

Парочка пошла к выходу. Саша посмотрел ей вслед, прикрываясь широкой пальмовой ветвью: он не ошибся – с Хорьковым действительно была Татьяна Бровкина.

Глава 7

Ночью он вышел в столовую покурить, опустился у барной стойки, стряхивая пепел в хрустальный цветочек. Оригинальная пепельница так заинтересовала его, что за разглядыванием ее Холмогоров не заметил, как со спины подошла Ната. Обхватила его плечи и прижалась к нему.

– Опять называл тебя чужим именем? – поинтересовался Саша, не оборачиваясь.

– Нет.

– Был грубым?

– Нет.

– Обидел?

– Нет, все было замечательно.

– А что тогда?

– Ничего, – ответила Ната, – я счастлива. Мне только интересно, за что ты любишь свою жену. Скажи, я постараюсь быть похожей.

– Какую жену? – удивился Саша. – Я не женат, могу паспорт продемонстрировать.

– Значит, бывшую жену.

– Ах, бы-ывшую… – растягивая слова, повторил Холмогоров. – Бывшую я не люблю, потому что она не такая, как ты. Она у нас Мисс Застенчивость. Да-да, вот она кто, именно так.

– Понятно, – почти весело отозвалась Ната.

Отпустила его плечи и шагнула к бару. Достала бутылку «Курвуазье», которую они не допили в первый вечер знакомства, по-мужски вытащила пробку зубами и наполнила коньяком два бокала – один на треть, а другой почти доверху.

– Выбирай!

Холмогоров посмотрел на нее, обнаженную, изобразил глазами восхищение, подумал немного и взял тот, в котором коньяка было меньше.

– Я так и думала, – усмехнулась Ната. – Ты очень осторожный и недоверчивый человек, но мне доверяешь.

Затем подняла свой бокал и произнесла:

– А санте, а метье! Чин-чин!

– Что ты сказала? – не понял Саша.

– Пожелала тебе счастья и здоровья.

– Спасибо, и вам не хворать, – улыбнулся Холмогоров. Сделал глоток и, перед тем как проглотить, подержал коньяк во рту, согревая десны.

– Хотелось бы общаться с тобой долго, – произнесла девушка. – Постоянно, понятное дело, не получится, но ты мог бы приезжать и останавливаться у меня. У меня нет материальных проблем. Конечно, на доходы нотариуса не купишь квартирку за миллион с лишним евро, поэтому, чтобы потом не было обид, чтобы потом не думал, будто я тебя обманывала с какой-то целью, скажу сразу: я зарабатывала не только этим.

– Может, не надо? – попросил Саша. – Ночь не располагает к подобным откровениям.

– А день еще больше не располагает. Дело в том, что я достаточно успешно занималась проституцией. По глупости влипла. Хотя у каждой шлюхи своя душещипательная история… Моя, впрочем, самая занудная.

Ната сделала еще один глоток из своего бокала, подхватила с тарелочки ломтик пармезана, откусила и вернула сыр на место.

– Я поступила в вуз в Москве. На первом курсе сошлась с парнем, тоже приезжим, мы снимали квартиру, оба учились. Вернее, училась только я, а он занимался делами, которые скрывал от меня. Особых доходов не было, хотя мы и не бедствовали. И вдруг мой приятель на чем-то погорел. А может, его специально подставили. Примчался домой в мое отсутствие, сгреб все более или менее ценное, забрал мои цепочки-колечки и исчез. Через пару недель его выловили и притащили ко мне – избитого, но не сильно. Я даже не поняла, зачем, принялась возмущаться, пыталась запугать этих уродов милицией. Но мне объяснили, что мой парень, дабы рассчитаться с долгами, меня продал, и часть долга с него за это уже списали. Сначала я не поверила, потом мне приказали собрать вещи. Я отказалась, меня ударили. Я плакала, умоляла. Все это на его глазах… Меня просто забрали, сунули в машину, повезли, а по дороге в каком-то парке…

Ната заглянула в глаза Холмогорова, словно проверяя его реакцию, и усмехнулась. Не отводя взгляда, продолжила:

– После всего сказали, что я, типа, хорошая, да и они не изверги, а потому предложили выбор: или стою на трассе, или меня отправляют на заработки в Турцию. Я выбрала теплые края. Видимо, оттого, что надеялась – мама меня там точно никогда не найдет. Я и еще несколько девушек уже были подготовлены к отправке, когда человек, который держал этот бизнес, решил посмотреть фотки тех, кого отправляют. Увидел меня и распорядился доставить к нему. Короче, я осталась с ним. Три года мы прожили вместе, хотя он меня иногда подсовывал нужным ему людям. А потом вдвоем полетели во Францию. Мне почему-то дали чужой паспорт, но с моей фотографией. Только потом поняла зачем: после прилета мой спутник продал меня арабам. Не всем сразу, конечно, но они передавали меня, как олимпийский огонь. Мотались со мной по Европе и передавали. Сначала обидно было, а потом втянулась. Если честно, то о возвращении домой я уже и не задумывалась. Денег на тряпки для меня мужчины не жалели, да и так давали на расходы. Вполне возможно, что потом меня бы выбросили с какой-нибудь яхты или отдали в бордель, но тот, кто был со мной последним, попался на незаконной торговле антиквариатом. Мы снимали… то есть он, конечно… виллу на Лазурном берегу, в Сан-Тропезе, там его и накрыл Интерпол. Меня, естественно, мужчина назвал организатором всего преступного бизнеса, а сам он будто бы только деньги давал, думая, что его любимая девушка занимается коллекционированием древностей.

Умолкнув, Ната сделала глоток из бокала. И снова заговорила:

– Допрашивал меня один следователь. Сначала задавал вопросы по-французски, но поскольку я путалась, язык-то я знала слабо, вдруг перешел на русский. Молодой парень, очень обаятельный. Думаю, из потомков первых эмигрантов. Причем не допрашивал, а как бы просто беседовал, по-доброму так. И я не выдержала, разрыдалась, все ему рассказала: как училась в Москве, как меня предал любимый парень… Он слушал, а потом сказал, что отправит меня домой. Позже сообщил, что когда передал мою историю своим коллегам, те рты пооткрывали и назвали его наивным идиотом. Но тем не менее в следственной камере я просидела меньше недели, парень все-таки сдержал слово. Вернули мне мой фальшивый паспорт, купили билет до Москвы. Единственное, на чем они прокололись: моя виза продолжала действовать. И еще одно помогло – никто не известил российских коллег о моем прибытии, так как все обвинения с меня сняли. А я, прилетев в Москву, в Шереметьево, взяла билет до Женевы. Там в аэропорту из таможенной зоны два выхода: один через паспортный контроль, другой в общий зал, из которого можно попасть куда угодно – к стоянке такси, на железнодорожный вокзал, и уехать без отметки в паспорте. Я вернулась в Сан-Тропез на ту виллу, чтобы взять оттуда только один предмет, маленький такой, невесомый почти, – пластиковую карточку, которую араб спрятал перед тем, как на виллу ворвались полицейские. Поскольку он не раз при мне рассчитывался с нее, снимал наличные, то код был мне известен. Две недели я моталась по Европе, снимая со счета небольшие суммы, открывала мелкие депозиты и отправляла деньги в Швейцарию. Тоже на разные счета, в разные банки. Всего на счете араба находилось около восемнадцати миллионов евро, и я в конце концов обнулила его полностью. Но чтобы уж совсем обезопасить себя, слетала на Каймановы острова, открыла там счета и большую часть средств перевела туда.

Ната бросила короткий взгляд на Холмогорова, как бы оценивая произведенное впечатление.

– Затем я вернулась в Россию. Но только не в Москву, а сюда. Хотела снова пойти учиться, а потом подумала: зачем, когда я такая богатая? Сумела купить диплом, но не фальшивый, а самый настоящий – у девочки, которая отучилась пять лет на заочном, а потом ей срочно понадобились деньги, по ее представлению, очень большие. Не в проститутки же ей идти, в самом деле. Мы случайно познакомились, и я сделала ей предложение. Она продала мне свою фамилию, имя, а себе взяла другие. Я даже госэкзамен пришла сдавать вместо нее. Удивительно, но никто даже слова не сказал, что видит меня впервые. А зачем говорить, когда мое имя – не мое, разумеется, а ее – во всех списках пять лет значится? Так у меня появилось юридическое образование, а профессию нотариуса я заранее для себя определила. Но очень переживала за маму, которую не видела почти три года. Раньше бы к ней поехала, даже думала сделать это сразу же после возвращения в Россию, но побоялась – считала, что меня разыскивают и за ней тоже следят. А в конце концов расслабилась, потеряла в какой-то момент голову, все же решила поехать на родину. Подошла к дому, увидела соседа. Он даже не узнал меня, но я поздоровалась. И тогда сосед сообщил, что мама умерла. Тут же выпросил у меня денег на бутылку, будто бы помянуть ее, и убежал. Потащилась я на кладбище, сижу, реву. Три часа там провела, а когда от могилы отходила, меня взяли местные бандиты, которым было поручено меня хватать в случае чего. Сначала тот самый сосед им позвонил, а потом уж смотритель кладбища. Накачали меня чем-то и отправили в Москву – к человеку, который и продал меня арабам.

Ната потянулась к сыру.

– Не утомила тебя своим рассказом?

Холмогоров покачал головой.

– Тогда слушай дальше. Притащили меня к бывшему любовнику, а тот говорит: арабы, мол, ему предъяву сделали, будто бы я опустила их на сто лимонов. В такую сумму они и сами не верили, но я подтвердила, что деньги эти действительно были, только вложенные в товар, а наличными оставалось миллионов десять. «По моим сведениям, почти двенадцать», – сказал он, будто бы все ему известно. Врал, конечно. Но я спорить не стала. И даже обещала указать, где эти деньги, если он «снимет» с меня арабов. Короче, слетали мы на Каймановы острова, где у меня хранились без малого двенадцать лимонов. Там мой спутник предложил работать вместе: я раскручиваю арабов, а от него мне «крыша». Я отказалась. Мужчина сказал, что заставить меня не может, так как я рассчиталась с ним за все хорошее, что он сделал для меня. Мы расстались. Думала – навсегда, потому что нового имени моего тот человек не знал. К маме я ездила с фальшивым паспортом, им же когда-то мне выданным. По нему я летала на Кайманы и счета открывала. А то, что осталось в Швейцарии, мелкие депозиты номерные… Давай еще по рюмке?

Холмогоров молчал. Даже боялся посмотреть на Нату.

– Если ты собираешься меня оставить, сделай это утром, – попросила она.

– Я не собираюсь тебя бросать, – ответил Александр. – Просто как-то неожиданно: такая скромная девушка…

– Но только не Мисс Застенчивость.

– Прости… Давай и в самом деле по глоточку.

Саша был поражен. Все последнее время Холмогоров только и размышлял о том, как ему выжить, считая, что оказался в ситуации, которая редко с кем случается, и думая, что обычный человек вряд ли имеет шансы на спасение. Но ведь он мужчина, который посещал тренажерные залы и даже целый год занимался восточными единоборствами, актер, изображавший на экране героев, человек, имеющий связи и поклонников, уверенных в том, что он и в жизни именно такой, каким его представляют по фильмам. А тут – девушка! Девушка, которая смогла в одиночку противостоять ужасным обстоятельствам, чужой злой воле и преступной силе. Так, может, и у него получится?

– Ты только не удивляйся, – произнес он, – но у меня тоже не все в порядке.

– Я не удивляюсь. Я это сразу поняла.

Холмогоров сделал большие глаза.

– Разве так заметно?

– Заметно, – кивнула Ната. – Хотя, с другой стороны, сейчас редкий человек может похвастаться тем, что у него все в порядке.

– Может быть, – согласился Саша. – Вот только у меня отнюдь не мелкие неприятности. И один я с ними справиться не могу. Вообще-то считал, никто не сможет мне помочь. А теперь понимаю: мне нужна именно твоя помощь. Даже кажется… Нет, я даже уверен теперь, что не случайно оказался в том баре. Вероятно, бог послал мне ангела-хранителя в твоем обличье. Точно, только ты можешь мне помочь. Хотя тебе и делать ничего особенного не надо. Просто мне нужен нотариус… то есть мне нужна именно ты в качестве нотариуса…

Он понял, что запутался. Но как объяснить то, что ему требуется?

– Ты хочешь продать чужую квартиру, сделать собственностью автомобиль, которым управляешь по доверенности? – уточнила Ната.

– Нет, нет! – замахал Саша руками: – Упаси боже! Дело в том, что у нас с бывшей женой в собственности есть одна картина. Она хранится у нее дома, и Надя не представляет всей ее ценности. Но получилось так, что именно эта вещь может спасти мне жизнь. Я попал в ситуацию, когда мне поставлено условие: или отдаю картину, или прощаюсь с жизнью. Обратиться в правоохранительные органы не могу по ряду причин: во-первых, меня серьезно подставили и фактически сделали соучастником преступления, к которому я никаким боком, а во-вторых, у того человека, который это организовал, все схвачено и в полиции, и в прокуратуре. Я попросил Надю отдать картину мне, даже деньги предлагал, но она уперлась, и ни в какую. Объяснять ей что-либо бесполезно: моя бывшая жена очень далека от всяких проблем, сидит себе в своем театральном журнальчике… то есть сидела…

– Так что ты хочешь?

– Я хочу оформить от ее имени дарственную на картину. Будто бы она мне это полотно подарила. Я отдам его тому негодяю, а Наде деньги. Сначала она, вероятно, обидится, но узнав, что таким образом спасла мне жизнь, успокоится. Но это потом, после всего, а пока убедить ее мне сложно, я не умею упрашивать людей. Возможно такое? То есть ты можешь оформить от ее имени дарственную?

– Нет, – покачала головой Ната, – не могу. Но если очень надо, сделаю. Только ты должен принести мне ксерокопию ее паспорта и образец подписи. Желательно на чистом листе внизу страницы.

– А как я… Хотя…

Холмогоров задумался.

– Принесу. Завтра же. То есть уже сегодня вечером.

– А я подготовлю договор дарения.

Наташа посмотрела на него внимательно.

– Это все, что я могу сделать для тебя? Или есть еще какие-то пожелания?

Он замялся. Потом кивнул:

– Все. – Затем напрягся и выдавил из себя: – Ну, может быть, еще одна просьбочка. Только для начала хочу узнать: есть ли у тебя надежные люди в полиции или в прокуратуре?

– Нет, – покачала головой девушка. – Да и откуда там надежные люди?

– Тогда извини.

– Но та моя подруга, которую ты мог видеть вчера в баре на первом свидании с продвинутым интернет-пользователем, работает как раз в Следственном комитете. Потому, вероятно, личная жизнь у нее и не складывается. Мне она в помощи не откажет, если, конечно, не заставлять ее подделывать документы и возбуждать уголовные дела в отношении заведомо невиновных лиц.

– Как раз наоборот, я хочу помочь ей раскрыть громкое преступление, назвать исполнителя и заказчика. Ты слышала, что несколько дней назад застрелили городского чиновника Петренко?

– Разумеется.

– А я случайно получил абсолютно достоверную информацию, которая может быть проверена и доказана. Исполнителем этого преступления является некий Хорьков, по прозвищу Хоря, а заказчиком… – Холмогоров помолчал, потому что ему было страшно произносить это имя, но все же решился, закончил начатую фразу: – Багров, возглавляющий банк «Российский траст». Он – человек наглый, но настолько же и осторожный, а потому действовал через некую Татьяну Бровкину. Вот только как они связаны друг с другом, мне непонятно. Но это уж работа следствия. Есть телефонные звонки Бровкиной тому Хоре, они встречались…

– Хорошо. Все, что от меня требуется, я сделаю.

– Только хочу тебя предупредить… То есть хочу, чтобы ты предупредила подругу: мое имя ни в коем случае не должно нигде всплывать. Твое имя, само собой, тоже. Этот негодяй, Багров, о котором я говорил, совершенно безжалостен, готов пойти на любое преступление. Даже прокурора может…

– Не волнуйся, – погладила его по плечу Ната, – я знаю, на что способен Багров. Потому что именно он и продал меня арабам.

Глава 8

Кабинет Решетова оказался совсем небольшой комнаткой. Надя опустилась на единственный стул, стоящий перед столом директора кинокомпании, и огляделась.

– Что, тесновато? – понял ее взгляд Рудольф. – Но что поделаешь, страна наша велика и обильна, а все остальное очень маленькое.

– К нашим мужчинам это не относится, – произнесла Надя и тут же смутилась, ощутив двусмысленность фразы.

Режиссер выдвинул ящик стола и положил перед ней какие-то листы.

– Ознакомься с трудовым договором. Если со всем согласна, подпиши и приступай с завтрашнего дня. И если не согласна, тоже подпиши и работай.

Она взяла текст договора, пробежалась глазами. Потом достала из сумочки ручку и поставила подпись.

– Ну, все, – сказал Решетов, – вперед. Где кабинет Горелова, знаешь?

Надежда кивнула.

– Иди! – отпустил новую подчиненную Рудик.

Говорил он сухо и буднично, будто и не ухаживал за ней когда-то, не признавался в любви. Не улыбнулся, не вспомнил о студенческих временах. Голос у него был такой, словно он вынужден брать на работу сотрудника, вовсе ему не нужного. Если бы рядом был Холмогоров, вполне возможно, Решетов разговаривал бы иначе. Но Саша довел ее до дверей и сказал:

– Дальше сама, а меня ждут на подбор одежды для роли. Опоздали мы немного.

Вообще-то опоздал он. Обещал заехать с утра пораньше и отвезти ее на студию, а появился почти в двенадцать гладко выбритым, причесанным, прямо цветущим, словно по пути к Наде успел побывать в бане и в парикмахерской…

Горелов при ее появлении сбросил ноги со стола и обрадовался:

– Привет, Надюша! Ну что, будем вместе работать? И я вроде как твой начальник теперь? А прежде ты мне на экзаменах помогала…

Кабинет главного редактора был еще меньше режиссерского, но второй стол в нем все-таки уместился. В углу еще стоял шкаф, открывать который Горелов не советовал, потому что из него в таком случае посыплются папки с распечатками сценариев, которыми его нутро забито до невозможности.

Надя пролезла за свой стол и стала осматривать новое рабочее место, представляя, как можно его обустроить, чтобы было удобно и комфортно и чтобы не замечать тесноты.

Через некоторое время открылась дверь, и в кабинет влетел Холмогоров. Он демонстративно, в расчете на Горелова, коснулся губами щеки Нади и спросил, обращаясь уже к Василию:

– Ну как?

– Осваивается. Договор уже подписала, так что…

– Я в курсе, – перебил его Холмогоров. И, глядя теперь на бывшую жену, спросил: – Ты ведь договор в одном экземпляре подписала?

– В одном.

– Надо в двух, даже в трех. Решетов забыл просто. А теперь уехал. Ладно, свою поставь подпись на листочках, а я отнесу их в приемную, и секретарша распечатает на них текст.

– Пусть сначала распеча… – попытался возразить Вася Горелов.

– А вы, господин главный редактор, работайте, – оборвал его Саша. – Зачем Надюше лишний раз туда-сюда бегать? Я для чего здесь? Отнесу Рудику все, что ему требуется.

Надежда подписала чистые листы.

– Да! – вспомнил Холмогоров. – В бухгалтерии просили предоставить ксерокопии паспорта и страхового свидетельства. Давай уж я заодно отксерокопирую.

Но копии документов Надя принесла с собой. И Саша забрал их.

– Вот уж не думал, что нам придется работать вместе, – произнес Вася Горелов, когда за Холмогоровым закрылась дверь. – Мне всегда казалось, что ты хорошо устроишься в жизни. Родом из театральной семьи, замуж вышла за самого перспективного парня на курсе…

– Может, я сразу к делу приступлю? – спросила Надя только для того, чтобы закрыть неприятную для нее тему и дать Горелову понять, что пришла сюда работать.

Вася встал из-за своего стола, подошел к шкафу, осторожно и медленно приоткрыл его. Изнутри ничего не вывалилось. Но когда он достал из шкафа пухлую папку, следом упали на пол еще несколько.

Главный редактор посмотрел на них, потом ту, что достал, убрал обратно в шкаф, поднял с пола одну и положил перед Надей.

– Вот, прочитай внимательно. Посмотри, чтобы не было растянутых диалогов, если встретится ненормативная лексика – правь по возможности. Главное, чтобы не было похоже на какие-то другие фильмы. А то наши авторы любят это дело, порой один в один переписывают эпизоды. И ладно бы только из западных лент «слизывали», там наши фильмы все равно не показывают, так нет, дерут ведь тексты и из отечественных. Нам же потом с правообладателями объясняться и судиться. Поняла?

Черкашина кивнула.

– И потом, самое главное. Мы меняем формат, переходим от любовных соплей к мужскому кино с драйвом: убийства, перестрелки, мордобой, постельные сцены.

– Может, зря?

– Почему? – переспросил Горелов. – Это сейчас очень востребовано каналами. Ты посмотри: на каждом по вечерам одни боевики и детективные сериалы.

– В том-то и дело, что показывают одно и то же. Кино, по сути, своеобразное окно в сказочный, прекрасный и светлый мир, нам же предлагают заглянуть в окошко грязного подвала, стены которого залиты кровью.

– Ты напрасно так. Посмотри рейтинги за последние месяцы…

Надя спорить не стала и углубилась в чтение. Идя сюда, она думала, что работа будет легкой, но только начала читать сценарий, как поняла, что ошиблась, став спотыкаться о каждое слово в тексте. Но больше раздражало другое: сценарий, похоже, писал какой-то сексуальный маньяк, а все его женские персонажи были нимфоманками. Она время от времени бросала взгляды на Горелова, который тоже что-то читал, держа карандаш во рту – чтобы не тянуться лишний раз за сигаретой. Наконец не выдержала:

– Слушай, Вася… Про действие умолчу, но герои тут говорят одним и тем же языком. Одинаково строят фразы и употребляют одно и то же бранное слово.

– Приличное?

Надя пожала плечами:

– Все повторяют: «задница».

– Ну и что? – не понял ее сомнений Горелов. – Вполне интеллигентные люди.

– Ага. Только эти интеллигентные люди курят, пьют пиво, водку, виски, коньяк, шампанское. В кадре постоянно находится спиртное.

– Так и славно, – спокойно отреагировал Василий, – мы потом с рекламодателей возьмем дополнительно за скрытую рекламу. Если больше трех секунд в кадре видна этикетка с их продукцией, то деньги хорошие. Решетов умеет договариваться.

– Нижнее белье вы тоже рекламируете? Героини, войдя в дом, свой или чужой, тут же начинают снимать одежду.

– Если этого не будет, кто станет смотреть наши фильмы? – парировал Вася.

Надя спорить не стала. Посмотрела на часы и удивилась: до конца рабочего дня оставалось чуть больше часа – время пролетело незаметно. Удивительным было и другое: Холмогоров ни разу не заглянул в кабинет, хотя бы для того, чтобы узнать, как она осваивается. Но, с другой стороны, Саша ведь тоже работает.

Глава 9

Отдав Нате чистые листы с подписью бывшей жены и ксерокопию паспорта, Александр поехал на студию. Не сразу, конечно, потому что нотариус сняла копии с ксерокопий и отдала Саше принесенное им, чтобы тот сообщил Наде, будто напутал и документы в бухгалтерии не нужны. Вернуться было необходимо как можно раньше: Надежда не должна заметить его долгое отсутствие. Поэтому он спешил. Но потом подумал, что лучшего времени забрать Ван Гога у него не будет. Вдруг бывшая жена обнаружит пропажу второго комплекта ключей или же отдаст картину кому-нибудь на хранение? Хотя кому она может отдать? Разве что Павлу. Но все равно – как потом ее вытаскивать?

Холмогоров развернулся и поспешил к Надиному дому. Вошел в подъезд, вызвал лифт, никого не встретив, и это вселяло если не уверенность, то хотя бы надежду, что все произойдет так, как им запланировано. Он действовал расчетливо и хладнокровно. И когда ехал в лифте, был абсолютно спокоен. Однако подойдя к двери квартиры, почувствовал, что сердце бьется тревожно и гулко, словно ему не хватает места в грудной клетке.

Замок открылся легко и почти бесшумно. Холмогоров вошел внутрь и прислушался на всякий случай. В квартире было тихо, лишь за окнами дрожал от напряжения неяркий зимний свет. Саша скинул ботинки, прошел в гостиную, остановился перед картиной и посмотрел на тяжелые лица уставших от работы крестьян. Они поглощали картошку с таким напряженным удовольствием, будто весь день мечтали об этом, будто главной целью их жизни было добраться до старого стола, опуститься за него в строго определенном порядке и совершить таинственный ритуал сдирания с картофелин кожуры.

Саша снял картину со стены, вынул ее из рамы и только сейчас понял: надо было подготовиться к мероприятию получше. Размер полотна с подрамником был достаточно большим. Во что его упаковать? Нет, можно, конечно, найти подходящий мешок, но Александр об этом заранее не подумал. И как теперь быть? Вынуть гвоздики, которыми холст крепится к подрамнику? На такую работу уйдет немало времени. Вырезать холст, как показывают кражи картин в фильмах? Но тогда любому сразу станет понятно, что картина украдена. А уж Багрову тем более.

Холмогоров оглядел гостиную, надеясь найти, во что можно завернуть картину. Кроме штор на окнах, ничего достойного не было. Он прошел в спальню, посмотрел на аккуратно застеленную кровать и удивился, потому что сам дома в Москве делал это крайне редко. Утром поднимался, умывался, брился, завтракал и уезжал. Вечером возвращался и видел свою постель готовой к тому, чтобы прыгнуть под одеяло прямо с порога.

Александр шагнул к кровати, наклонился и вдруг вспомнил, как они Надей ласкали друг друга на ней, как беседовали ночью о будущем. И ему стало тошно от пролетевших мимо воспоминаний. Саша сдернул одеяло. Подушка скатилась на пол, за ней плюхнулась на прикроватный коврик книга. Холмогоров наклонился и поднял ее, посмотрел название: Сомерсет Моэм, «Луна и грош». Осторожно положил книгу на тумбочку. Двинулся к двери и замер, подумав, что, вероятно, следовало бы стереть отпечатки. Да и вообще надо было действовать в перчатках. Почему он забыл об этом? Хотя вряд ли станут искать отпечатки на книге. А если даже и найдут следы его пребывания в квартире, всегда можно отговориться, сказав, что бывал здесь часто, практически каждый вечер.

Холмогоров вышел в коридор, начал прикрывать картину покрывалом, снятым с постели. Поднял голову и увидел свое отражение в зеркале. Лицо было багровым, словно он стеснялся того, что делал. А ведь и в самом деле, что такое его поступок? Конечно, воровство. Однако он не крадет картину в музее или из чужого дома. К тому же Надя хранит полотно исключительно в память о Радецкой, не зная его настоящей стоимости. Было бы у него время объяснить бывшей жене, в какой ситуации он оказался, та бы поняла и сама предложила забрать картину. Надя добрая, и вещи не имеют для нее никакой ценности. И, если разобраться, Холмогоров ей не посторонний, а человек гораздо более близкий, чем Елена Юрьевна, которой, кстати, уже все равно, кому принадлежит ее картина. Старушка и сама наверняка не знала, что автором является Ван Гог.

Господи, сколько же она может стоить? Знать бы раньше, можно было бы продать ее на Западе. И тогда хватило бы денег купить виллу где-нибудь поблизости с Голливудом, чтобы соседями были Бред Питт или Том Хэнкс. А лучше кто-нибудь из известных режиссеров или продюсеров. Встречался бы с ними по вечерам, болтая о чем-нибудь, и, конечно же, снимался в многобюджетных фильмах.

Холмогоров выпрямился и снова посмотрел на себя в зеркало. Он высок, плечист, обаятелен – фактурен, одним словом. И у него талант, в отличие от многих голливудских звезд. Английский знает, может, не очень хорошо, но акцента у него нет, что отмечали все преподаватели. А если…

Александр вышел из квартиры и решил спускаться не на лифте, чтобы не столкнуться случайно с кем-нибудь внизу, на первом этаже. Если там будет кто-то из жильцов, он с лестницы увидит и переждет.

А что, если и в самом деле не отдавать картину Багрову? Подождать, потерпеть несколько дней, пересидеть у Наты. А за это время ее подруга из прокуратуры возбудит дело по факту убийства бровкинского Ивана Семеновича. Поскольку сразу же всплывет имя Багрова, тому придется давать объяснения. Если он заказчик, а Хорьков наверняка назовет его, то срок банкиру обеспечен. Он точно сядет надолго, если, конечно, заблаговременно не сбежит из страны. Но тогда ему придется скрываться, потому что он не политик, не экономический беженец, а уголовный преступник, замешанный в убийстве чиновника. Одним словом, Багрову будет не до картины. И не до Холмогорова.

А вообще, почему банкир с такой настойчивостью преследует его? Неужели только из-за того, что актер, потеряв голову, переспал с нимфоманкой, не зная о ней ничего, не догадываясь, чья она жена?

Может, это была постановочная сцена? Багров, зная, у кого находится шедевр Ван Гога, вынюхал о Наде все, даже то, за кем она была замужем, и пригласил Холмогоров на корпоратив, заранее зная, чем он закончится. Илона – никакая не жена Багрова, а нанятая проститутка, разыгравшая сцену так, что даже Саша ничего не понял. После чего его заставили стрелять в Разоренова, сняв эпизод на видео, дабы потом шантажировать. Но ведь приятель-прокурор и так умирал. Он бы и без выстрела Холмогорова умер. И потом, неизвестно еще, чей именно выстрел оказался для него смертельным. А вдруг Саша не попал вовсе, промахнулся? Ведь он даже не смотрел, куда стреляет, не целился…

Саша вдруг в подробностях вспомнил, как все это было, – как грохнул выстрел, как дрогнул пистолет в его руке…

Отбросив ненужные сейчас мысли, Холмогоров спустился на площадку между вторым и первым этажом и остановился. Перегнувшись через перила, посмотрел вниз – на первом этаже было пусто. Быстро промчался по ступенькам, выскочил во двор, наконец оказался возле машины. Открыл заднюю дверь и впихнул на сиденье обернутый покрывалом холст. Сел за руль и оглядел двор – две молоденькие мамаши обсуждали что-то, покачивая коляски. На него они, кажется, не обратили никакого внимания.

– Чисто, – вслух произнес Холмогоров, как говорил какой-то из сыгранных им героев, полицейский.

И задохнулся от нехватки воздуха. Сердце заколотилось так, словно он только что пробежал марафонскую дистанцию.

Ехать на студию не было никакого желания. Саша позвонил Нате и предупредил, что направляется к ней. Заводя двигатель, вспомнил о Наде и опять почему-то вслух сказал:

– Прости, родная. Так было надо.

Остановившись под светофором на одном из перекрестков, обернулся и посмотрел на покрывало, накрывающее картину. Сколько же он везет в салоне? Сто миллионов или больше? Даже если сто, то столько денег не поместится в его не такой уж маленький автомобиль. Ну, если только сотенными купюрами. Каждая купюра весит ровно грамм. Значит, всего получается миллион граммов, а это одна тонн денег. Тонна! Обалдеть можно…

Холмогоров услышал гудки автомобилей и понял, что сигналят именно ему. Посмотрел на светофор – горел зеленый. И тогда подумал: все будет хорошо.

Ната ждала его дома. Девушка не стала ни о чем расспрашивать и даже не взглянула на холст.

– Подруга с утра ходила к руководству, – сообщила она. – По ее словам, у шефов после ее доклада случилось нечто вроде истерики. Сначала они вроде не поверили, потом спросили, откуда информация. Но по закону следователь не обязан раскрывать свои источники. Копнули, что есть на Багрова, и тогда поверили сразу. В номере гостиницы, о котором сообщила подруга, банкира взяли, и не одного, а с девочкой лет пятнадцати. Та была в явном неадеквате, бросалась на прокурорских, пыталась ударить, исцарапать и плюнуть в них, орала, что они с этой минуты уволены. Примчался ее отец и умолял не придавать этот факт огласке. У Багрова в номере, кстати, найден кокаин, но банкир держался спокойно, сказав, что марафет не его. Тем не менее, он задержан. Вопрос об избрании меры пресечения будет решен позже.

– А Хорьков?

– И его взяли в то же самое время. Но в другом месте – он находился в квартире вдовы чиновника. Кстати, местонахождение его не было установлено, попался случайно: группа пошла к Бровкиной побеседовать и застукала обоих тепленькими. Если Хорьков и в самом деле убийца, то, как сказала моя удивленная подруга-следователь, он развлекался с вдовой на квартире своей жертвы. Но в этом случае у Багрова появляются шансы уйти от ответственности. Будем надеяться, что такого не случится. Работа продолжается.

«Все, все, все! – стучало в висках Саши. – Все, кажется, заканчивается!»

Он поцеловал Нату и собрался уходить, но кое-что вспомнил.

– Прости, а у тебя сохранились какие-нибудь связи с арабскими коллекционерами живописи? Я имею в виду, остались ли какие-то телефоны?

Девушка кивнула.

– Связей нет, но у меня хорошая память на цифры, на телефонные номера, в частности. Правда, с арабами связываться теперь опасно. Возможно, или даже почти наверняка, они пытаются отыскать пропавшие деньги. К тому же могут считать, что это я сдала всю сеть. Собственно, неважно. Арабов, кстати, живопись с изображением людей не заинтересует, если нельзя получить очень быстро приличный доход. Но я встречалась с одним японцем, который зависает на импрессионизме и скупает как раз постимпрессионистов.

– Ты помнишь его телефон? – спросил удивленный Саша.

– Приблизительно. Несколько попыток – и наберу правильный номер. А кроме того, мне известно название его фирмы, которая является одной из крупнейших по продаже недвижимости на японских островах. Насколько знаю, этот человек никогда не торгуется: если запрашиваемая цена соответствует конъюнктуре рынка, платит сразу после заключения экспертов о подлинности картины. И это еще не все. Сейчас наибольшую активность по скупке шедевров проявляют китайские корпорации. Установить, представители каких именно постоянно присутствуют на крупнейших аукционах, не составит труда. Они дадут больше японца. А еще…

– Поговорим об этом вечером, – остановил ее Александр, – мне надо ехать.

Он поцеловал Нату, и поцелуй длился дольше, чем на это было времени, и меньше, чем ему хотелось. Но надо было спешить: до конца рабочего дня оставалось около полутора часов.

Холмогоров, войдя в кабинет Горелова, увидел Надю, углубившуюся в чтение рукописи, и Василия, с интересом разглядывавшего изгрызенный карандаш.

– Прости, – сказал Саша бывшей жене, – задергали меня сегодня – то бухгалтерия, то костюмерный цех, потом Решетов позвал просто поболтать ни о чем, затем ассистент режиссера на площадке решил со мной поспорить о процессе. Да кто он такой? Его дело следить, чтобы все вовремя приходили, чтобы никто не забыл текст, чтобы всегда был горячий чай и бутерброды.

– Очень опытный человек, – заступился за ассистента Горелов, – еще в советские времена работал с известными…

– Да хоть с самим Эйзенштейном! – не дал ему договорить Холмогоров. И положил на стол полиэтиленовый файлик с ксерокопиями, пояснив Наде: – Я что-то, видать, напутал, или мне плохо объяснили. Документы твои не потребовались. Сразу не вернул, извини. Так во внутреннем кармане целый день и таскал их с собой по всей студии. Заканчивай, Надюша, поскорее, а лучше прямо сейчас. Поедем домой, поужинаем, если ты меня пустишь. А вообще я предлагаю заехать в какой-нибудь ресторанчик и поужинать там, заодно отметить поступление на новую работу.

Надежда хотела отказаться, но Саша не дал ей на это времени. Он посмотрел на внезапно погрустневшего Горелова и продолжил:

– Васю с собой возьмем, голодный же. И наверняка в его холодильнике хоть шаром покати.

– Не то слово, – подтвердил Горелов.

И Надя согласилась.

В ресторане пришлось сидеть до глубокого вечера. Холмогоров заказал много, официанты не успевали подносить блюда. Василий пробовал все и восхищался. Больше всего ему понравился французский коньяк. Когда Саша уводил Надю потанцевать, Вася успевал выпить несколько рюмок, а потому очень скоро его развезло. Наде с самого начала хотелось поскорее домой, но бывший муж, заметив ее желание завершить пирушку, сказал: «Посидим еще немного, я тебя быстро домчу». Сам он не пил, потому что был за рулем. А Надя лишь попробовала шампанское, остальное досталось все тому же Васе Горелову. И Холмогоров начал говорить: «Ну, куда мы сейчас поедем? Нельзя же бросить тут Васю в таком виде».

Вид у Горелова был и в самом деле непрезентабельный: вылезшая из брюк рубашка торчала из-под полы пиджака, лицо раскраснелось, к тому же он улыбался во весь рот и стеклянными глазами осматривал зал так пристально, словно рассчитывал увидеть старых знакомых. Пришлось завозить его домой. Зато потом промчались сквозь засыпающий город очень быстро.

Холмогоров вошел с Надей в квартиру, но не стал снимать дубленку, сказав, что сегодня не будет набиваться на ночлег, потому что Горелов в таком состоянии, что ему может понадобиться помощь. И сразу ушел. Было чуть за полночь.

Надя легла в кровать, но долго не могла заснуть – чувство непонятной тревоги не давало. Потом она решила, что просто начиталась глупых текстов, а потому лучше полистать какую-нибудь нормальную книгу. Взяла с тумбочки «Луну и грош», открыла на первой попавшейся странице. Вскоре поняла, что и Моэм не может ее успокоить. Вероятно, потому, что читала эту книгу раньше, а может, оттого, что не удавалось сосредоточиться на романе. Надежда перебирала в памяти весь прошедший день, но хорошо вспоминалось лишь, как сидели втроем в ресторане, как танцевала с Холмогоровым и как легко и красиво тот двигался, положив руку на ее талию. Тогда ей даже показалось, будто он осторожно поглаживает ее спину, то ли пытаясь успокоить, то ли не решаясь прижать к себе, о чем-то, наверное, мечтая. А может, и не мечтая. Но все равно вспоминать это не хотелось.

Поднявшись с кровати, Надя взяла книгу, чтобы вернуть ее на полку и взять другую, прошла в гостиную, постояла у книжного шкафа, посмотрела на красивые стрелки часов. Был ровно час ночи. Решила больше не читать, а полежать с закрытыми глазами и попытаться все же уснуть, повернулась, чтобы выйти. Но что-то остановило ее. Внимательно оглядев комнату, она замерла – «Едоков картофеля» на стене не было.

Надя смотрела на пустое место на стене, на такое непривычно пустое, потому что когда-то на нем висел портрет Николая Георгиевича Журавлева в роли Отелло, потом увеличенная фотография улыбающегося Саши, а теперь не было ничего. Смотрела в растерянности на это пустое место и ощущала внутри себя такую же пустоту. И, главное, не знала, что предпринять. Ее обокрали! Кто-то проник в квартиру и вынес самое ценное! Нет, этот кто-то забрал единственно ценную вещь, которая была в ее доме. Если бы он унес все остальное – было бы не так обидно. Причем тот, кто украл картину, точно знал, что та именно здесь, что это работа Ван Гога. Но дверь не была взломана, замок, когда она отпирала его, сработал так же бесшумно и надежно, как и всегда.

Про картину знали только трое: Павел, Саша и Бровкина. Павел взять не мог, потому что Надя сама хотела вернуть картину и внук Радецкой отказался от ее дара. Саша? Но зачем ему, ведь он даже не знает, что это подлинник, к чему воровать копию? К тому же Холмогоров не вор, да и не бедный человек, он мог бы заказать себе копию любого творения Ван Гога, если картины этого художника так ему нравятся, что он не может существовать без них. А ведь Саша перепутал Ваг Гога с Гогеном. Остается только Бровкина. Бровкина, возможно, способна на что-то подобное, но Татьяна очень далека от искусства.

Однажды Надя все же вытащила подругу в Эрмитаж. А ту заинтересовали лишь мраморные статуи обнаженных мужчин, уж никак не живопись, тем более живопись импрессионистов. Если отпадает Бровкина, то кто? Саша целый день был на студии, рядом с ней. Ну, не рядом, но все равно находился там. Павел не мог украсть. Значит, все-таки Бровкина? Или в квартиру проник кто-то другой, хорошо осведомленный о том, что там на стене висит картина невероятной стоимости? В любом случае надо звонить в полицию. Только приедут ли стражи закона ночью, если не было вооруженного нападения, убийства или какого иного тяжкого преступления?

Надя вышла в коридор, остановилась у зеркала, висящего над тумбочкой, на которой стоял телефонный аппарат, выдвинула ящик, чтобы достать телефонную книгу. На справочнике разлеглась связка со вторым комплектом ключей.

Телефон дежурной службы районного отдела полиции оказался занят. И тогда она позвонила Павлу.

Тот отозвался не сразу, Надя даже хотела уже положить трубку, когда услышала его слегка недовольный голос:

– Ну и кто вспомнил обо мне в начале второго ночи?

– Прости, это я, – шепнула Черкашина.

– Очень рад, – в самом деле явно обрадовался Павел. – Надеюсь, ничего страшного не случилось?

– Случилось, – еще тише произнесла Надя. – У меня украли Ван Гога.

Она с трудом выговорила последние слова и заплакала.

– Выезжаю, – немедленно откликнулся внук Радецкой.

Глава 10

Павел осмотрел вход в квартиру и сказал, что следов взлома нет. Нет и царапин на замке, значит, отмычкой не пользовались. Дверь была открыта родным ключом. Но ключей всего три комплекта: два у Нади, и оба на месте, а третий у родителей.

– Родители наверняка отпадают, – успокоил ее Павел. – Во-первых, они даже не знали, что у тебя есть полотно Ван Гога, а потому не могли поделиться этой новостью с кем-либо.

– Не знали, – подтвердила Надя.

– Выходит, кто-то сделал дубликат ключей. Тот, кому ты хотя бы на время давала оригинал.

– Никому не давала. Один комплект постоянно при мне, а второй дома и никуда не пропадал.

– Кстати, ничего не исчезло, кроме картины?

– Ничего. Только покрывало с кровати. Я заметила это вечером, но почему-то не подумала о том, куда оно могло деться.

– В него завернули картину, – объяснил Павел. – Следовательно, тот, кто забрался к тебе, специально не готовился к преступлению. Иначе бы изготовил футляр из фанеры или из поликарбоната, обшили плотной тканью с двух сторон, чтобы не повредить холст. Но действовал не случайный квартирный вор, так как ничего и нигде больше не искали – ни деньги, ни ценные вещи не пропали, и следов поиска ценностей нет.

– Я даже представить не могу, кто это мог быть.

– Тот инспектор Интерпола, Томас Линдмарк, не связывался с тобой больше? – спросил Павел.

– Нет, – покачала головой Надя. – А зачем ему? Он же мне сказал, что картина не подлинник. К тому же и так хотел ее забрать по требованию настоящего владельца.

– Значит, позвонит тебе в ближайшее время, ведь Линдмарк не знает, что картина исчезла.

– Я никому не сообщила о краже, даже в полицию. Позвонила только тебе.

– Извини, но я уже сам позвонил в полицию, а мне ответили, что у них всего одна дежурная машина, и та на вызове. Мол, если грабежа с насилием не было, то они пришлют следователя и экспертов только завтра.

– А когда пришлют, не сказали? Мне ведь с утра на работу.

Павел промолчал, потом взял обе связки ключей и начал их разглядывать.

– Насколько понимаю, копий с этих ключей не делали. Однако подтвердить или опровергнуть мой вывод смогут только эксперты.

Он снова прошел в гостиную и посмотрел на пустое место.

– Прости, а твой бывший муж не мог оказаться здесь без тебя?

– Нет. Саша не мог. Во-первых, у него нет ключей, а во-вторых, мы с ним были на студии. А главное, Холмогоров не такой.

– Пока ты была на студии, бывший муж все время находился рядом с тобой?

– Нет, разумеется. Но мы приехали туда на его машине, а потом покинули студию вместе. Рядом он был, но не постоянно, конечно: у него же там свои дела.

– А другие знакомые? Кто из них заходил к тебе в последнее время, знал про картину?

– Только Таня Бровкина, которую ты видел. Но для нее что Ван Гог, что творение какого-нибудь моменталиста с Невского – разницы никакой.

Павел посмотрел на Надю, потом еще раз на стену, затем зачем-то за окно и направился к выходу.

– Я с утра пораньше подъеду, чтобы успеть до визита специалистов.

И тогда Надя решилась.

– Паша, – заговорила она, пугаясь своей смелости, – оставайся у меня ночевать. Я постелю тебе в гостиной, диван там просторный, очень удобный. Мне не хотелось бы, чтобы ты тащился домой, а через пару-тройку часов обратно. И, честно признаться, мне не по себе от того, что здесь кто-то побывал посторонний, все рассматривал, трогал мои вещи. И вообще… Знаешь, я боюсь оставаться сейчас одна.

Надя, произнося это, покраснела, но Павел, кажется, ничего не заметил и согласился.

Холмогоров с Натой сидели на огромном белом кожаном диване и разглядывали «Едоков картофеля». Картина висела на бронзовом крюке для старинного зеркала, а само зеркало стояло у стены возле арочного входа.

– Странно смотреть на вещь, которая стоит как несколько полетов в космос, – произнес Холмогоров, – как бюджет серьезного американского фильма, как роскошная вилла на Гавайях с большой океанской яхтой и самолетом в придачу…

– Я сегодня порылась в Интернете и выяснила, что Ван Гог сейчас самый востребованный художник на рынке, – сообщила Ната. – Пару лет назад один из его «Посолнухов» был продан на аукционе за сто тридцать восемь миллионов долларов. А небольшой по размерам этюд с изображением виноградников в Арле, в подлинности которого сомневались многие специалисты, ушел за сто двадцать два. Исходя из этого, можно предположить приблизительную стоимость «Едоков».

– Я даже обсуждать ничего не хочу! Если кто-то предложит сто миллионов баксов – отлично. Главное, Багрову картина не достанется. Наде я потом дам миллион или даже два миллиона. Огромные деньги! Хотя… Она же удивится, задумается, с чего это вдруг? Ведь бывшая жена не знает, сколько ее картина на самом деле стоит. – Холмогоров задумался. Наконец произнес: – Тогда Надя догадается, что это я взял картину. Еще решит, что я ее украл… Нет, лучше оказать ей какую-то другую помощь, подарок сделать – изумруды какие-нибудь или сапфиры.

Ната слушала его и молчала.

А когда Саша поднялся, чтобы принести из бара шампанское, сказала ему вслед:

– Из Москвы примчались адвокаты Багрова. Скорее всего, если завтра ему не будет предъявлено обвинение, банкира выпустят под подписку.

Холмогоров остановился возле арочного проема.

– Что? – переспросил, медленно оборачиваясь. – Отпустят? Вот оно, наше хваленое правосудие! Торговец живым товаром, контрабандист, убийца будет продолжать разгуливать на свободе, угрожая жизни честных граждан? Почему ты такая спокойная?

– Да потому, что Багров прекрасно понимает: в следственном изоляторе ему куда безопаснее, чем на воле. Не он ведь вершина коррупционной пирамиды. И если с ним поработают, как полагается, то он способен сдать многих и многих больших и уважаемых людей. Потому его и отпускают – чтобы убрать. Естественно, Багров предпочтет быстренько надолго раствориться в далекой и мало кому известной стране, где его никто не найдет, а может быть, даже искать не будет.

– Ты уверена? – спросил Холмогоров.

– Более чем, – ответил Ната и улыбнулась.

Саша резко развернулся, чтобы войти в столовую и взять из бара шампанское. Развернулся так неосторожно, что задел раму зеркала. Зеркало упало и испуганно звякнуло. Холмогоров, подняв его, увидел в нем себя и трещину, прошедшую сверху вниз от рамы до рамы. Словно кто-то аккуратно разделил его изображение на две части.

– Прости…

– К счастью, – отозвалась Ната.

Александр взял бутылку шампанского и бокалы, сказал при этом:

– Жалко зеркало.

И вдруг сообразил: он жалеет копеечную вроде вещь, принадлежащую не ему, а Надю, потерявшую бесценную картину, не пожалел. Но тут же отмахнулся от этой мысли. Ничего, Надя потом получит хорошую компенсацию и даже будет благодарить его, которого, кстати, никто не пожалел, кроме Наты – незнакомой, загадочной, прекрасной и великодушной, как сказочная фея.

Глава 11

Надя с Павлом завтракали, когда в дверь позвонили – прибыла следственная группа.

– Ну, что пропало? – спросил один из полицейских. – Составили список похищенного?

Надя сказала, что пропали картина и покрывало, в которое ее завернули.

– Покрывало, конечно, вещь ценная, – прокомментировал другой страж правопорядка и прикрыл ладонью зевок.

– Дорогая картина? – спросил первый.

Надя подумала и ответила:

– Очень.

Полицейские прошли в гостиную и осмотрели место. Старая мебель, вероятно, не вдохновила их, а потому старший группы задал два вопроса сразу:

– Дорогая, по-вашему, это сколько в рублях? Кто автор?

– Дорогая – значит бесценная, – ответила Надя. – Автор картины художник Ван Гог. Написана она в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году в голландском городе Нюэнене…

Полицейский достал блокнот для записей, бросил его на стол, разозленный пустым вызовом. Затем, демонстрируя свою образованность, спросил:

– А почему украли картину именно Ван Гога, а не Пикассо, например?

– Потому что у меня в доме не было картин Пикассо.

– А где вы их храните? – продолжал издеваться полицейский. – Ван Гога не побоялись повесить здесь, а Пикассо, значит, недостоин?

Павел глядел в окно и не спорил, а Надя готова была расплакаться.

– Вы знаете, сколько стоит Ван Гог? – спросили ее. – Поинтересовались бы у специалистов. А потом застраховали на всякий случай.

– Господа, – обратился к острякам Павел, – я могу представить все документы на эту картину. В частности, заключение музея Ван Гога в Амстердаме о ее подлинности.

– Вы муж? – спросили его. И, услышав отрицательный ответ, посоветовали: – Тогда и молчите. Хотите помочь следствию? Стойте и молчите. А то, понимаете, начинает здесь…

– Этот человек мне ближе, чем муж, – перебила полицейского Надя. – И вообще, какое право вы имеете оскорблять самого близкого мне человека? Если у вас хватает наглости прийти в дом, в котором случилось несчастье, и иронизировать по поводу произошедшего, то зачем было вообще являться сюда?

Полицейские вдруг поняли, что их не разыгрывают.

– Да ладно, чего уж так убиваться. Вы живы, и это уже хорошо. А вообще простите, ежели что не так. Мы сразу не сообразили, что к чему. Говорите, Ван Гог, да только кто поверит, чтобы он вот так запросто в скромной квартире на стеночке висел…

Полицейские тут же принялись за работу: вынули замок из дверей, стали мазать стены и ручки дверей черным порошком, чтобы выявить отпечатки пальцев. Все это грозило затянуться. Надя набрала номер Холмогорова и, когда тот отозвался, попросила предупредить Васю Горелова о том, что она задержится.

– Наденька, – удивился Саша, – как ты себя чувствуешь? Ведь фактически это твой первый день на новом месте!

– Я подъеду, – заверила Надежда, – обязательно. Просто у меня неприятности: из квартиры украли картину Ван Гога.

– Как? – вскричал Александр. – Кто-то забрался к тебе и украл «Едоков»? А разве это не копия была?

– Нет, полотно настоящее.

– Я еду к тебе! – снова закричал Холмогоров. – Беда-то какая… Короче, никому дверь не открывай, вызови полицию и жди меня.

– Полиция уже здесь, – сказала Надя и повесила трубку.

Она сидела на кухне одна. Павел беседовал с полицейскими, но не было слышно, о чем. Надя думала о пропаже, о том, что наверняка тот, кто залез в ее квартиру, заранее знал, за чем идет сюда. Если это так, то картину преступник надеется продать, а ведь продать ее невозможно, Павел говорил об этом. Если только вор не отдаст полотно за бесценок перекупщику, а тот будет искать богатого клиента. А сколько будет искать – неизвестно. Почему-то ей казалось, что подарок Елены Юрьевны потерян навсегда.

Подошел Павел и спросил тихо:

– Ты и вправду так считаешь?

– Да, – ответила она, продолжая думать о своем. – Жаль, если картина исчезла бесследно.

– Бог с ней, с картиной, я о том, что ты сказала полицейским обо мне…

Надя вздохнула и призналась:

– Чистая правда, чего уж тут скрывать.

– И я тебя люблю, – сказал вдруг Павел. – С первого мгновения, как только увидел. Но впервые я тебя увидел не в Новый год, когда пришел сюда, а гораздо раньше: ты с бабушкой шла из магазина. Я тихо ехал следом на машине и умолял всевышнего, чтобы ты оказалась не замужем. А потом понял: мне все равно, есть у тебя кто-то или нет. Полюбил, и все.

– И я… – шепнула Надя.

Он подошел, наклонился и поцеловал ее волосы.

– Вечером вернусь обязательно, тогда и поговорим. А сейчас мне надо спешить, надо кое-какие вопросы решить.

Саша примчался через полчаса. Стал зачем-то нападать на полицейских, обвинять их в бездействии. Его узнали, а потому незаслуженные упреки терпели. Не выдержала только Надя. Вошла в гостиную и вытащила Холмогорова за рукав, прикрикнув на бывшего мужа:

– Не мешай людям работать!

Но он все равно не мог успокоиться, обещал встретиться с полицейскими начальниками города и поставить вопрос о необходимости усиления следственной группы лучшими специалистами по расследованию хищений культурно-исторических ценностей. Закончив возмущаться, сообщил Наде, что руководство студии предупреждено и разрешило ей не выходить сегодня на работу. И даже на следующий день, если надо. На полицейских Холмогоров больше не нападал. Зато поинтересовался у Нади, кто из посторонних бывает в доме. И услышав в ответ, что посторонние сюда не ходят, вспомнил:

– А Павел? Он никогда не внушал мне доверия – скользкий какой-то тип. Вероятно, сам рассчитывал получить эту картину от Радецкой, а когда…

Надя попыталась остановить его, но Александр опять разошелся:

– Так и есть! Понял, что потерял миллионы, на которые рассчитывал, и залез в твой дом…

– Если ты скажешь про него хотя бы еще одно плохое слово, то я тебя прогоню и попрошу больше никогда не приходить в мой дом, – наконец смогла произнести Надежда.

– Вот даже как? – удивился Саша. – Хм, как далеко у вас зашло… И ты, такая наивная, не понимаешь, кто тебя обокрал…

Надя вышла в коридор и открыла входную дверь:

– Я предупреждала.

– Гонишь? – усмехнулся он. – Единственного близкого и любящего тебя человека? Хорошо, я уйду. Но с кем ты останешься?

Холмогоров вышел на площадку и продолжал возмущаться, обращаясь уже к самому себе:

– А я-то размечтался! Думал, приду, окружу ее вниманием и заботой, положу к ее ногам все, что имею: свой талант, успех, любовь к ней и все, о чем другая и мечтать бы не…

Надя закрыла дверь, и тут же из комнаты выглянул старший группы:

– Что, артист уже ушел? А то я жене позвонил, рассказал, кого здесь встретил, и она попросила автограф взять.

– Не много потеряла ваша жена, – усмехнулась Надя.

Холмогорову нечего было делать на студии: съемки должны были начаться лишь на следующей неделе. Он и до этого приезжал туда время от времени, лишь бы только время убить, а теперь понял, что появляться там просто нежелательно – можно столкнуться с Надей. Бывшая жена будет проходить мимо него, не здороваясь и делая вид, будто его нет вовсе, и на это очень скоро обратят внимание все. С другой стороны, пусть обращают, пусть думают что угодно, но ведь пойдут разговоры. А вдруг Надя захочет поделиться с кем-то причиной такого своего отношения к нему? Тогда лучше не приходить на студию вовсе. Просто ездить на объекты, а после окончания съемочного дня возвращаться к Нате, в квартиру, где уютно и роскошно. Такая умная и богатая девушка – зачем она вообще работает?

Он набрал номер и, услышав ее голос, спросил:

– Тебя есть кем подменить на работе?

– Есть, – ответила Ната. – На меня работают трое нотариусов, я владелица нотариальной конторы. Разве не говорила?

– Тогда еду домой, – сказал он, – в смысле, в твою квартиру.

Только сейчас Холмогоров понял, что не надо было вообще куда-либо выезжать утром. И вообще ближайшее время надо бы по возможности оставаться в квартире Наты, потому что там Ван Гог. Хоть Ната и говорит, что у нее невскрываемые замки и надежная охранная система с видеонаблюдением, с отправкой изображения на мобильный телефон, а все же… Предположим, кто-то попытается вскрыть замок, сразу сигнал поступит на телефон, а Ната не услышит звонка или аппарат будет лежать в другом кабинете. Сигнал поступит также на пульт охраны, но группа приедет в лучшем случае минут через пять, а вора скорее всего уже и след простыл.

Хорошо, что Нате не обязательно приходить в офис. Если на нее могут работать другие, они вдвоем могут вместе сидеть дома и охранять квартиру. Ната за это время подыщет покупателя. Сто миллионов – это хорошо, конечно, но лучше бы выручить за Ван Гога побольше. Потом можно будет точно узнать, где находится вилла Спилберга или Тарантино, приобрести соседний дом, подружиться с известными режиссерами, и тогда мировая слава Саше обеспечена. Он станет летать по съемочным площадкам всего мира, на кинофестивали, получать награды и призы, а потом возвращаться в свой дом с видом на бескрайнюю водную гладь, где у собственного пирса будет ждать его яхта, на которой можно выйти в океан, разрезая волны. И, сидя на палубе в кресле, можно закидывать спиннинг, вытаскивать тунцов, марлинов… Кого там еще ловил Хемингуэй? А рядом будут самые красивые девушки мира…

Ната была уже дома и ждала его.

– Какое счастье, что я встретил тебя, – шепнул Холмогоров, прижимая ее к себе. И сам себе удивился, с какой страстью это произнес.

Саша продолжал целовать ее, сбрасывая на ходу дубленку, обувь, пиджак. На пороге спальни остались брюки. А на ней был легкий шелковый халатик, и только.

– Птичка моя… – шептал Холмогоров, – ласточка…

В голове вдруг закрутилось: «Интересно, есть ли ласточки в Малибу или в Санта-Монике? Наверное, есть, их везде хватает. Под каждой крышей гнездо…»

Он лежал утомленный, а Ната вышла. Холмогоров представлял себе океан, как волна покачивает катер, как ветер раскидывает по плечам известной фотомодели льняные шелковистые волосы, и она поправляет их рукой, смотрит на него, Сашу, и целует пространство, разделяющее их. Но пространство совсем небольшое и постепенно сокращается. Сокращается, сокращается, он уже ощущает вкус малины на ее губах…

– Свежих ягод хочешь? – прозвучал голос Наты.

Александр открыл глаза и увидел ее рядом с хрустальной вазочкой в руках. Вазочка была наполнена ягодами малины.

– Пока ты спал, – сказала Ната, поднося пальчиками ягодку к его рту, – я пробежалась по Интернету и нашла по меньшей мере двух возможных покупателей. Отправила им на почту фотографию «Едоков» и свидетельство подлинности.

– Погоди, погоди! – встревожился Холмогоров. – А нас не вычислят?

– Нет, – успокаивающе улыбнулась девушка. – Я зарегистрировала новый ящик во французской электронной почтовой системе. Он пуст, и если кто-то попытается взломать его, то не обнаружит ничего, кроме этих писем. Причем каждый из покупателей будет знать, что у него есть конкурент, а потому торговаться вряд ли будет, опасаясь, что его опередят.

– Ты указала цену? – спросил Саша, садясь в постели и отодвигая от своего рта малину.

– Естественно, – проворковала Ната. – Я назвала сто пятьдесят восемь миллионов.

Саша протер глаза и кивнул:

– Так и надо: в крайнем случае, можно сбросить.

– Зачем? – удивилась девушка. – Покупатели, наоборот, прибавят. Не удивлюсь, если каждый до завтрашнего утра пришлет встречное предложение и поинтересуется о месте проведения сделки, чтобы прислать экспертов и подписать договор.

– А они смогут вывезти картину?

– Эти люди могут все.

Глава 12

В дверь номера постучали. Линдмарк подошел к двери и спросил:

– Who is there?{Кто там? (англ.)}

– Room cleaning{Уборка комнаты (англ.)}, – прозвучал за дверью женский голос.

Линдмарк обернулся и посмотрел в глубь комнаты: да, уборка не помешала бы.

Он открыл дверь, чтобы впустить горничную, но увидел на пороге мужчину в кожаной куртке с капюшоном из волчьего меха.

– Who are you?{Кто вы? (англ.)} – удивился Линдмарк.

Мужчина молча шагнул внутрь номера прямо на него. И тут же без замаха ударил Томаса в живот. Удар был очень сильным и неожиданным. Линдмарк согнулся пополам и стал хватать ртом воздух. Незнакомец закрыл за собой дверь и запер ее на замок. Потом обернулся к скрючившемуся хозяину номера, схватил его за воротник пиджака, втащил в комнату и усадил на кровать.

– What do you want?{Что вы хотите? (англ.)} – еле выдохнул Томас.

– Для начала я хочу, чтобы ты вспомнил русский язык. Потом вспомнил меня.

А Линдмарк пытался поймать ртом воздух.

– В баре ты общаешься с барменом на русском, а со мной не хочешь? Ну, тогда я буду бить уже по лицу.

– У меня дипломатический паспорт, – поспешил остановить незнакомца Томас.

– Но ты же знаешь, что бьют не по паспорту, а по роже. Или в твоем родном Таллине не знали об этом? Кстати, в Таллине тебя знали как Хейнара Лило, в Париже, когда тебя задержали, ты представился финским гражданином Пеккой Рахунненом, а теперь ты Томас Линдмарк. Да к тому же с дипломатическим паспортом.

– Паспорт настоящий.

– Но только ты не дипломат. Среди сотрудников посольства в Москве и консульства в Петербурге нет человека с такой фамилией. В Париже ты сообщил на допросе много интересного, за что получил условный срок. Но если арабы узнают, кто их сдал…

Линдмарк молчал, уже вспомнив этого человека. Во Франции он присутствовал при первом допросе, когда Хейнара, а тогда уже Пекку, задержали в аэропорту Орли. Присутствовал, но вопросов не задавал. Вероятно, именно он и руководил тогда всем.

– Что вы от меня хотите теперь?

– Хочу, чтобы ты сказал, где находится Ван Гог и кто организовал похищение картины.

– Какой Ван Гог?

– А разве не ты приходил к Надежде Черкашиной, представившись сотрудником Интерпола?

Линдмарк задумался. Хотел было объяснить, что произошла какая-то ошибка, его с кем-то спутали, но не стал.

– Я знаю только одно, – сказал он. – К картине имел интерес один большой человек из России. Я даже не могу назвать его имени.

– И не называй, я не настаиваю. Просто кивни. Багров?

Томас кивнул.

– Где он сейчас?

– В этом отеле. У него пентхаус на крыше.

– Проводишь?

– Вы хотите, чтобы меня убили? Там вооруженная охрана.

– Мы будем отстреливаться, – без тени улыбки произнес незнакомец. – Тебе дать парабеллум?

– Не надо меня запугивать. Я же и так все рассказал.

– Кто вынес картину из квартиры Черкашиной?

– Даже не представляю. Я вообще, пока вы не сказали, не знал, что ее украли. Мне поручили вывезти Ван Гога в дипломатической почте.

– Кто в консульстве должен был оформить документы на груз?

– Не знаю. Мне их Багров обещал передать.

– Так ты не хочешь к нему подняться?

Томас затряс головой.

– Ну, ладно, придется идти одному, – вздохнул незнакомец и направился к двери.

– Мы с ним сегодня обедали вместе, – «вспомнил» Линдмарк, – он должен был вечером быть на какой-то встрече.

– Чуть не забыл! – воскликнул незнакомец и снова подошел к Линдмарку. Тот на всякий случай поднял руки, локтями прикрывая лицо.

– У тебя же есть номер телефона Багрова. Давай-ка твой мобильник…

Линдмарк достал из кармана аппарат и отдал, подсказав:

– Он записан как «бюро переводов».

– Через пару часов верну, так что жди меня, – буркнул незнакомец. Затем вышел из номера.

Едва дверь захлопнулась, Линдмарк быстро подошел к стационарному аппарату и набрал номер портье.

– Я хотел бы заказать такси до аэропорта. Нужно срочно. Прямо сейчас спускаюсь.

Томас опустил трубку на рычаг, подошел к шкафу, достал из него небольшой дорожный чемодан и начал швырять внутрь свои вещи. Перед тем как застегнуть молнию, вынул из бокового отделения свой второй мобильный телефон и набрал номер.

– Это я, – произнес он в трубку, – срочно надо уехать, так что завтра вам придется обойтись без меня… Хорошо, хорошо, я понял, пусть сумма будет меньше. Просто у меня дома неприятности, я могу потерять больше… Через три часа рейс до Стокгольма… Я бы не хотел сегодня… О’кей! Если сумеете довезти меня до аэропорта и посадить на самолет, тогда согласен.

Он повесил трубку, застегнул чемодан, в последний раз оглядел номер. Закрыл дверцу шкафа и тут же ударил ее ногой.

– Курат! Тибла!{Черт! Русское быдло! (эст.)}

Глава 13

Холмогоров встал с постели, натянул брюки и вышел в гостиную. Ната сидела на огромном диване, поджав по себя ноги и держа в руках планшетник.

– Ну, отозвался кто-нибудь? – спросил он.

Девушка кивнула.

Саша подошел и сел рядом. Взглянул на монитор и увидел английский текст.

– О чем хоть пишут?

– Японец предлагает сто шестьдесят пять. И если нас устраивает сумма, готов до конца недели прилететь лично. Но до того времени его эксперт должен подтвердить подлинность полотна.

– Только одно сообщение?

– Нет. Американец предложил сто шестьдесят.

– Отпадает, – махнул рукой Саша, – пять миллионов на дороге не валяются.

– Вот и я так думаю, – согласилась девушка. – Однако американец наверняка готов накинуть. Даже спросил, куда может приехать его агент, который сейчас находится в Петербурге. И я ответила, что если тот в Петербурге, то сделку можно совершить хоть сегодня. Правда, при этом стоимость картины увеличивается на пять миллионов, потому что есть интерес и у других коллекционеров.

На экране появился новый текст.

– Еще какие-то новости? – поинтересовался Холмогоров.

– Погоди…

Ната молча прочитала послание. А потом, посмотрев на Сашу, стала переводить:

– Если картина находится в Петербурге и вы готовы… то есть мы готовы… ее продемонстрировать, то агент подъедет сегодня и осмотрит ее. В случае, если холст не поврежден и состояние лакокрасочного слоя тоже, то покупатель готов увеличить предлагаемую им сумму на пять миллионов. Ответ надо дать немедленно, потому что агент должен улететь сегодня же.

– Сейчас начало десятого, – напомнил Саша, – когда он еще прилетит… Пиши, что мы согласны, и укажи телефон для связи.

– Успокойся, у меня есть опыт общения с такими людьми. А ты оденься пока.

Холмогоров отправился в душ. Стоял под струями, и его трясло от напряжения: сколько еще времени ждать, когда переведут деньги – день, два, неделю? С ума сойти – сто шестьдесят пять миллионов! Пусть десять дней, но когда они пройдут, случится что-то невообразимое: у него будет все, чего только можно пожелать, любая мечта станет реальностью – потому вокруг будет целый штат волшебников, ждущих его приказаний… Десять дней! Какими они будут долгими! А может, на все уйдет неделя?

– Полчаса, – прозвучал за стенкой кабины голос Наты. – Ты слышишь меня, любимый? Через полчаса агент американца будет здесь. Я отправила номер моего телефона, и он тут же перезвонил. Остановился в гранд-отеле «Европа», а оттуда ехать минут пятнадцать. Пока машину вызовет, то да се…

– Я уже вылезаю, – ответил Саша, чувствуя, как сжалось сердце.

Быстро поскреб щеки бритвой, потом в спешке сушил волосы феном, а сердце все не хотело успокаиваться. Оно и так тревожно билось с той минуты, когда в его руках оказалась картина Ван Гога, снятая со стены Надиной гостиной, но сейчас просто выпрыгивало из груди.

– Принеси коньячку грамм сто, – попросил Александр Нату, – хочется снять напряжение.

И в этот момент раздался вызов домофона. Девушка пошла к дверям, Холмогоров следом. И даже опередил Нату. На мониторе был виден стоящий на крыльце дома высокий человек.

– Слушаю внимательно, – сказала Ната.

– You made to me an appointment. This is the expert{Вы назначили мне встречу. Это эксперт (англ.)}.

– Come in, please{Войдите, пожалуйста (англ.)}, – ответила Ната и открыла дверь.

– Что он сказал? – прошептал Холмогоров. – Я не понял.

– Сказал, что мы договорились о встрече, только и всего.

Холмогоров перекрестился и поднял глаза к потолку.

– Господи, помоги нам!

На работу Надя так и не пошла. Один раз позвонил Горелов и поинтересовался, как у нее дела. Пришлось отвечать, что жива, и на том спасибо. Василий тут же спросил, кто накануне доставил его домой. Потому что он очнулся ночью в постели одетым, никого в квартире не было, а телефон Холмогорова оказался отключен.

– Меня этот человек не интересует, – сказала Надя и бросила трубку.

И телефон тут же зазвонил снова. Надя не хотела подходить. Потому что думала, это опять Горелов. Но аппарат надрывался, и пришлось отвечать.

На связи была мама.

– Мы летом вернемся домой, – сообщила она, еле сдерживая радость. – Навсегда вернемся. Возможно, даже раньше. Нас опять позвали в наш театр: там сменился худрук, и новый хочет в следующем сезоне видеть нас в составе труппы. К тому же ставки там увеличили… Ты почему молчишь? Не рада, что ли?

– Рада, и даже очень, – ответила Надя.

– Может, мы нарушаем твои планы? У тебя кто-то появился?

– Никто у меня не появился, и планов никаких нет… – Тут она вспомнила, что это не так, и поправилась: – Планов пока никаких, но, кажется, кто-то появился.

– Да ты что? – обрадовалась мама. – И кто он?

– Очень хороший человек. Родной внук, кстати, Николая Георгиевича Журавлева.

– Павлик? – не поверила мама. – Так он же маленький. Ой, наверное, уже вырос… Сколько ему сейчас?

– На четыре года старше меня.

– Да, да, – вздохнула мама. – Как время-то летит! Вы ведь в детстве играли вместе, у меня даже фотографии где-то сохранились. Тебе годик или два, и Павлик тоже маленький.

– Во что мы играли? – не поверила Надя. – Что-то я не помню.

– В лошадки, – принялась рассказывать мама. – Он на тебя верхом садился и кричал: «Но, но, моя лошадка!» А еще рисовал прекрасно. Николай Георгиевич говорил, что в десять лет Павлик рисовал, как настоящий выпускник Императорской академии художеств.

– Очень хорошо рисует, – согласилась Надя.

– Так он же в Париже, – вспомнила мама. – Ну да, именно в Париже. Его туда выманил Миша, который женился на бывшей жене Николая Георгиевича. Женился, а потом бросил и ее, и родину. Журавлев посещал своего внука в Париже, тот жил в какой-то мансарде на Монмартре. Прямо у собора… как его…

– Базилика Сакре-Кер – церковь Святого Сердца, – подсказала Надя. – Только Павел сейчас здесь живет.

– Может, пригласит тебя в Париж, – не слушала ее мама, – сводит в «Комеди Франсез»…

Они пообщались еще какое-то время. Закончив разговор, Надя посмотрела на красивые стрелки – десять вечера. Почему не идет Павел? И почему не звонит? И вообще, где он?

Глава 14

Холмогоров застегнул пиджак, а потом снова расстегнул. Затем быстрым шагом двинулся в гостиную и сел там на диван, закинув ногу на ногу и откинув назад голову. Было слышно, как подъехал лифт, как раздвинулись двери кабины. Саша вскочил и вышел в прихожую. В ожидании эксперта встал рядом с Натой, обнял ее за плечи, но тут же опустил руку. Оба ждали звонка в дверь, а его не было. Вполне возможно, эксперт смотрит сейчас на номера квартир… Но это странно, потому что на этаже всего две квартиры.

– Где же он? – прошептал Холмогоров.

И тут раздался звонок. Прозвучавший почему-то так неожиданно, что Саша вздрогнул. Ната шагнула к двери и отодвинула задвижку, потом повернула ключ в замке. Распахнула дверь…

Холмогоров, пораженный, попятился, потому что в квартиру вошли несколько человек. Высокий блондин – тот, кто через домофон представился экспертом, – третьим, а перед ним полицейский с погонами майора, потом мужчина в кашемировом пальто. А за спиной эксперта еще один полицейский, помоложе, с погонами капитана и с очень суровым лицом.

– Прошу всех оставаться на местах, – произнес человек в кашемировом пальто. – Я – из городской прокуратуры, старший советник юстиции Клоков. Мы должны произвести у вас обыск.

– На каком основании? – удивилась Ната.

Прокурор достал из кармана какую-то бумажку.

– Вот постановление. – Помахал ею в воздухе и продолжил: – Поскольку с ордером вы ознакомлены, представьтесь, пожалуйста.

– Я не понимаю… – пробормотала Ната.

Но человек в кашемировом пальто не обращал на ее возражения никакого внимания.

– Вы – хозяйка квартиры Гурова Наталья Алексеевна? Предъявите ваши документы. Кстати, Гурова – это ваша настоящая фамилия?

Прокурор повернулся к Холмогорову:

– И вы тоже предъявите документы.

– Да я здесь случайно… – начал Саша, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног.

Холмогоров растерялся, ничего не понимая. То есть он понял кое-что, но пытался убедить самого себя, что ошибается. И вообще все это какая-то ошибка: возможно, эти люди направлялись в соседнюю квартиру, где проживают какие-нибудь преступники. Но тогда откуда им известно, как зовут Нату?

А работник прокуратуры прохаживался по прихожей и даже заглянул в столовую, посмотрел на барную стойку и на бутылку «Курвуазье». При этом продолжал говорить, говорить…

– Сейчас будут приглашены понятые, и мы приступим к досмотру квартиры. А пока, как требует инструкция, я обязан спросить, есть ли в квартире предметы и вещи, запрещенные для хранения: оружие, наркотики… А также не принадлежащие вам предметы, переданные на хранение третьими лицами, в частности, произведения искусства, золото, антиквариат, крупные суммы в иностранной валюте…

Ната обернулась и бросила на Холмогорова быстрый взгляд. Старший советник юстиции заметил это и обратился уже к Холмогорову:

– Нет?

Прокурор с минуту смотрел на Сашу, потом перевел взгляд на хозяйку квартиры.

– Вы мне не ответили, Гурова – это настоящая ваша фамилия? И не меняли ли вы свою фамилию, чтобы уйти от ответственности по совершенному ранее преступлению?

– Что за бред? – возмутился Холмогоров. – Все это ни в какие ворота не лезет! Я, пожалуй, пойду…

– Всем оставаться на своих местах! – почти крикнул старший советник юстиции.

А Саша и не смог бы никуда уйти – он не ощущал собственных ног. Он чувствовал не ноги, а огромную тяжесть, словно к каждой ступне прицепили нечто многотонное. Перед глазами все расплывалось – стены, диваны, барная стойка. То, что происходило сейчас вокруг него, происходило не с ним, а с каким-то другим человеком, казалось ночным кошмаром, от которого хочется убежать, да только ноги не двигаются. Такого не может быть в реальности! Надо поскорее забирать картину и скрываться, надо срочно бежать отсюда… А как незаметно забрать картину? Или что, забыть о ней, бросить? Невозможно! Допустим, сам он уйдет, скроется как-нибудь, но ведь миллионы, многие миллионы долларов останутся здесь. Здесь останутся все его мечты и надежды. И если «Едоков картофеля» унесут, то унесут и его мечты…

Прокурор продолжал говорить, а остальные пришедшие с ним неспешно рассредоточивались по квартире. Эксперт, не снимая обуви, прошел в гостиную и радостно воскликнул:

– Вот она, картина!

Он произнес эту фразу с акцентом, но его поняли прекрасно, и оба полицейских бросились к нему.

– Вот «Едоки картофеля», – говорил эксперт, – произведение кисти гениального Ван Гога. Именно эту картину я видел у госпожи Черкашиной в доме, картину, которая была похищена оттуда неизвестным лицом, о чем свидетельствует поданное в полицию заявление и протокол, подписанный госпожой Черкашиной.

Старший советник юстиции посмотрел на Холмогорова:

– Никто из присутствующих не хочет сделать никакого заявления?

Саша как-то неопределенно потряс головой.

– Вы? – обратился к нему прокурор. – Вы не знакомы случайно с госпожой Черкашиной?

– Я? – зачем-то переспросил Холмогоров. И брякнул: – Нет. То есть нет в том смысле, что не хочу делать никакого заявления. Однако если речь идет о госпоже Черкашиной, моей бывшей жене, то хочу заявить, что давно не живу с ней и не встречался…

– Но вы же ее посещали.

– Я?.. Ну да, – признался Александр, – посещал как-то, но не в интимном смысле.

– Никогда не видели у нее картины Ван Гога?

– Какого Ван Гога? Вы что, уважаемый старший советник, откуда у Нади Ван Гог? Она же не в музее живет. Ха-ха-ха!

Но смех не получился. Смех прилип к гортани Саши, и вместо него наружу вырвался надсадный кашель.

– То есть вы уверяете, что никогда не видели у нее представленной здесь картины?

«Едоков картофеля» поднесли совсем близко, Холмогоров отворачивался в сторону, чтобы не смотреть на полотно. Но потом сообразил, что притвориться слепым не получится.

– Ну, висела на стене ее квартиры какая-то жалкая копия. Я особенно не вглядывался – мазня и мазня.

– А эта картина как здесь оказалась?

Саша пожал плечами и обернулся к Нате:

– Наточка, откуда у тебя эта картина?

Та усмехнулась и ответила с показной веселостью:

– А это ты ее принес, дорогой.

– Ладно, – махнул рукой старший советник юстиции, – сейчас будем составлять протокол.

Холмогоров снова потряс головой, пытаясь изобразить несогласие с процедурой. Потом уставился на эксперта.

– А когда это вы были в квартире Черкашиной? Мне об этом ничего не известно. Надя бы сообщила мне о вашем визите. Она ничего не утаивала от меня. И про Ван Гога ничего не говорила. Это наверняка подделка!

– Не сообщила, значит, не посчитала нужным. Меня зовут Томас Линдмарк. Я представился ей как сотрудник Интерпола, каковым и являюсь на самом деле в качестве эксперта. Она потому и не стала с вами делиться, точно зная, что картина попала к ней преступным путем.

Эксперт вдруг посмотрел на часы.

– Господа, хочу напомнить вам, что у меня через два часа вылет в Стокгольм.

– Полетите завтра, – не глядя на него, сказал прокурорский работник. – У вас ведь и билета пока нет, не так ли?

– А я могу идти? – спросил Холмогоров.

Все посмотрели на него и громко рассмеялись.

– Что я такого смешного сказал? И за что меня…

– Ну, ты артист… – не переставая смеяться, не дал ему договорить майор полиции. – Клоун даже! Тебе минимум десятка корячится, и то при хорошем адвокате, а ты «можно я пописать выйду».

Только сейчас Холмогоров понял, что теряет не только мечты, но и что-то более ценное. Сейчас ему наденут на запястья наручники и увезут в «Кресты», в мертвый дом, откуда он никогда уже не сможет выйти.

– Нет, со мной нельзя так, – прошептал Саша и посмотрел умоляюще на прокурора. – Вы разве не видите, кто я?

– Я вижу перед собой вора и афериста, который будет отвечать за свои деяния по всей строгости нашего гуманного закона. Ты все расскажешь, выдашь своих подельников, и тогда тебе зачтется… может быть.

Каких подельников? Неужели эти люди намекают на то, чтобы он сдал организатора этой кражи? Выходит, и они понимают, что он никто, мелкая сошка, исполнитель. А вдруг им известно самим, кто организовал преступление, и вопрос задан лишь для формальности, для протокола? Может, стоит с ними договориться?

– Хорошо, – негромко произнес Саша, – я готов поделиться информацией, но при условии, что вы меня отпустите сразу и не будете заносить мою фамилию в протокол. Вы же и так раскрыли серьезное преступление. Понимаете, тот, кто все придумал, кто организовал кражу, кто заставил меня помогать ему, может остаться безнаказанным. И этот человек, если будет на свободе, станет и дальше действовать в ущерб простым гражданам – забираться в их дома и тащить оттуда все, что плохо лежит… то есть плохо висит. Ему плевать, Ван Гог у них в квартире или Гоген с Пикассо. Утащит, и все, а вам потом отдуваться.

– Чего это нам отдуваться? – возмутился майор. – Мы свое дело туго знаем. Тебя же поймали.

Холмогоров посмотрел на молчаливого капитана с суровым лицом и только сейчас заметил, что у капитана сломан нос, как у боксера.

– Да поймите, если я вам не выдам его, этого гада никто и никогда не поймает. Так вот, я называю вам фамилию настоящего преступника, вы меня отпускаете, и вам повышение по службе, премии, слава на всю страну. А так ничего не будет. Вы только отпустите меня, очень вас прошу…

Старший советник поднялся с кресла и снова прошелся по гостиной. Остановился возле «Едоков картофеля» и стал пристально всматриваться в картину.

– И в самом деле мазня, – сказал он в конце концов. – И чего некоторые дураки готовы за нее большие деньги заплатить? То есть не дураки, конечно. Потому что разница есть, как мне кажется. Вот, к примеру, нарисую я черный квадрат. По линеечке, ровненько, все как полагается, начерчу и черной тушью замажу. Только кто мне за него миллион даст? А если узнают, что этот квадрат Пикассо нарисовал или другой… как его… Рембрандт, так побегут и в очередь выстроятся посмотреть. – Он взглянул на Холмогорова и кивнул: – Ну, ладно, считай, что мы договорились. Я здесь главный, и мне потом отвечать. Назови имя заказчика.

Холмогоров открыл рот, подумал немного и закрыл. Покосился на Нату и шепнул старшему советнику юстиции:

– Пусть она уйдет, я при ней не могу.

– А куда ж ей уходить? – удивился прокурорский работник. – Женщина ведь у себя дома. И потом, чего тебе стесняться, мы ж с тебя брюки сдирать не собираемся.

Однако Ната все, как видно, услышала и пошла в столовую.

Саша выдохнул:

– Признаю, что я взял в квартире бывшей жены эту картину, не представляя ее истинной стоимости. Мне сказали так сделать, и я сделал. Во-первых, считал, что она ничего не стоит, а во-вторых, меня заставили шантажом и угрозами. Мол, если не принесу, то меня убьют.

– Кто вам это сказал? – не поверил старший советник юстиции. – Кто мог угрожать популярному и любимому народом артисту?

– Один очень опасный человек. Он – преступник, на руках у него кровь многих невинных людей… Он даже прокурора приказал убить…

– Господа, – неожиданно напомнил о себе эксперт, – у меня самолет. Давайте я все-таки заберу картину на экспертизу?

– Да кто вас держит, пакуйте живопись и летите куда надо, – кивнул головой майор.

В руках эксперта вдруг оказался кожаный футляр с ручками и застежкой-молнией. Капитан с майором помогли вставить в него холст. Холмогоров наблюдал за их действиями с удивлением, не понимая, куда собираются унести картину.

– Назовите фамилию главного подозреваемого, – провозгласил прокурорский работник.

– Багров. Банкир Багров из Москвы.

– Багро-ов? – с недоверием протянул старший советник юстиции. – А вы ничего не путаете?

Прокурор посмотрел на майора полиции, и тот пожал плечами.

Дверь в квартиру открылась, и вошел еще кто-то. Холмогоров поднял голову и обомлел: прямо на него надвигался невесть откуда здесь взявшийся банкир.

– Все, хватит! – сказал он, глядя на прокурорского работника. – Вам, господа, спасибо за помощь. А ты… – Багров уставился на Сашу. – А ты, крысеныш, за то, что меня сдать хотел, ответишь.

– Я не сдавал… я только…

Но банкир уже смотрел на эксперта.

– Давай, тебя машина уже ждет. Документы все там.

Эксперт подхватил футляр и поспешил к дверям. У порога остановился, повернулся и махнул рукой всем, кто оставался в квартире:

– Бай!

Дверь за ним закрылась. И только после этого Холмогоров понял, что шансов вырваться отсюда у него нет. Был один шанс, но он его упустил: можно было рвануть следом за экспертом, когда тот открывал дверь, сбить его с ног, а потом бегом вниз по лестнице, выскочить на улицу и звать на помощь или прыгнуть в свой «Ровер» и умчаться подальше. Но теперь этой возможности нет. Теперь не успеть добраться до двери и отпереть замок…

Саша посмотрел направо, потом повернул голову в сторону столовой: везде были злые чужие люди. Попятился, на что-то надеясь, обернулся, выбирая путь к отступлению, бегству, спасению. «А если в окно? – промелькнула мысль. И сердце сжалось. – Пятый этаж, это ж конец. Ну, и ладно, зато мгновенный, без мучений».

Стало невыносимо муторно и очень жалко себя, для которого сейчас все закончится.

Из столовой показалась Ната.

– Ну что, девочка, – обратился к ней Багров, – как ты тут?

– Работаю, – ответила девушка, не глядя на Александра, – стараюсь как могу.

– Молодец, – кивнул Багров и погладил Нату по лицу. – Я в тебя всегда верил. Старый должок спишу, да и, пожалуй, еще бабла подкину.

Саша понял, что его предали. Предали грязно и подло. Обманула девушка, которой он так доверял. Захотелось завыть от злости, но из горла вырвался только стон.

– Ну, чего зубами скрипишь? – сказал Багров. – Собирайся, поехали.

– Я никуда не поеду.

Багров ничего не сказал, отошел в сторону. Кивнул головой капитану полиции:

– Давай.

И тот сделал два быстрых шага по направлению к Холмогорову. Саша не успел увернуться – почувствовал удар и увидел тьму перед глазами. Упал на спину, ударился затылком о мраморный пол, но боли уже не чувствовал. Хотел подняться, повернулся на бок и снова упал. Голова кружилась, рот был заполнен кровью. Лежа, Александр сплюнул перед собой, однако кровавая слюна попала ему на грудь и на подбородок. Рукавом пиджака он вытер губы и подбородок.

– Поедешь? – спросил тот, кто ударил его.

Саша молчал.

– Поедешь?

Холмогоров кивнул.

– Тогда вставай и с вещами на выход.

С трудом поднявшись, Александр едва не рухнул снова. Опять вытер губы и подбородок рукавом, и ему показалось, что зубы едва держатся во рту. На его плечи накинули дубленку, и, просовывая руки в рукава, понимая, что везут убивать, он повернулся к Нате, наблюдающей за ним с равнодушием.

– Спасибо тебе, моя хорошая.

– Не обижайся, родной, ничего личного, всего-навсего бизнес.

В кармане Багрова зазвонил телефон. Банкир достал аппарат и посмотрел на экран.

– Кто это? – произнес он негромко, обращаясь непонятно к кому. И объяснил: – Номер незнакомый.

И все же банкир поднес к уху мобильник, буркнул в него:

– Чего надо? Какое еще бюро переводов? Ты куда звонишь, козел?

Затем сунул телефон обратно в карман и посмотрел на Сашу.

– Чего стоишь? Пойдем!

Уходить Холмогорову не хотелось. Хотелось просто исчезнуть отсюда. Закрыть глаза, потом открыть и оказаться далеко-далеко: у Васьки Горелова или у Нади, а еще лучше в родном городке, в небольшом доме с садовым участком, причем в том времени, когда десятиклассником шел устраиваться рабочим на съемочную площадку. Не шел, а летел, боясь, что ему откажут, и он не прикоснется к миру прекрасному и удивительному, не прикоснется к тайне, имя которой кино.

Но такого не бывает.

И все же Саша закрыл глаза, зажмурился и мысленно попросил: «Господи, помоги мне!»

Его толкнули в спину, он шагнул и открыл глаза. Увидел, что дверь перед ним распахнута и с лестничной площадки в квартиру заходит знакомый Нади – тот самый Павел. А в руках у Павла футляр с картиной. Может, и не с картиной, но такой же точно, какой был у эксперта.

– Поднимаюсь по лестнице, – как ни в чем не бывало начал объяснять Павел, – смотрю – стоит. Ну, думаю, чья-то вещь. Может, забыл кто на лестнице.

– А вы кто, собственно? – спросил старший советник юстиции, уставившись на футляр.

– Я-то? – переспросил знакомый Нади. И показал на Холмогорова: – Я за ним, хочу его у вас забрать.

– Мочи этого урода, – приказал Багров капитану полиции.

Тот сделал два быстрых шага к Павлу, ударил… Вернее, замахнулся, а ударить-то и не успел, потому что согнулся пополам. Павел обогнул хватающего ртом воздух капитана и, проходя мимо, нанес тому еще один удар – сверху локтем. Капитан рухнул, ударившись лбом о мрамор. Майор выхватил из кармана пистолет, и тут же Павел, моментально перехватив его запястье одной рукой, второй выхватил пистолет и сразу направил его на прокурорского работника, продолжая держать майора за вывернутую ладонь.

– Эй ты, ложись на пол, а то ведь пальну в лоб ненароком, – приказал он.

Старший советник юстиции послушно лег. А Павел дернул руку майора вверх, так что тот согнулся и почти касался головой пола.

– Так не очень больно? – поинтересовался у него внук Радецкой.

Майор пытался вырваться и хрипел.

– Да ну тебя, – обиделся Павел на то, что не получает ответов на свои вопросы, – какой-то ты не компанейский.

И сразу ударил майора рукоятью пистолета по затылку.

Багров наблюдал за всем этим с полным спокойствием. А когда майор грохнулся на пол, банкир произнес равнодушно:

– Браво. А ты вообще кто такой?

– Сказал ведь уже – я за ним. – Павел показал рукой на Холмогорова и добавил, обращаясь к нему: – Давай-ка, Шурик, топай отсюда.

Саша обогнул лежавших на мраморе и направился к двери.

– Как, интересно, он уйдет? – произнес Багров. – Внизу мои люди.

– А я как вошел? Вошел и даже никого не заметил. Там только несколько машин с ОМОНом. И кого-то в автобус со шторками пакуют.

– Что ты лепишь? – скривился банкир. – Ты же никуда со своим Шуриком не денешься. Да и зачем он тебе, Шкурик-жмурик? И тебе самому тоже от меня не скрыться, из-под земли ведь достану.

Багров посмотрел на Нату и кивнул ей:

– Позвони в мою машину.

Но Ната не пошевельнулась даже.

– Оглохла? – прикрикнул на нее банкир. – Звони быстро, пусть все сюда бегут. Там у меня в салоне прокурор из Москвы, Разоренов, пусть он и здесь порешает вопросы.

– Разоренов? – не поверил Саша. Ему показалось, что он ослышался, и поэтому повторил: – Разоренов?

– Я думаю, не прибежит никто, – покачала головой Ната.

Затем посмотрела на Павла и улыбнулась ему приветливо:

– Бон суар, мсье Поль.

– Добрый вечер, – ответил тот. – Хотя для кого как.

С лестницы донеслись шаги многих ног, потом поднялась и остановилась на этаже кабина лифта.

– Ладно, – вздохнул Павел, – счастливо оставаться.

Внук Радецкой шагнул к Багрову и посетовал с грустью в голосе:

– Бить человека по лицу я с детства не могу… Но ты ведь не человек, а банкир, правда?

Багров кивнул высокомерно, видимо, не успев понять, что за этим последует. А после удара пролетел через всю гостиную и рухнул с грохотом, ударившись затылком о подлокотник дивана.

– Это тебе за козла. Учись быть вежливым, когда говоришь по телефону.

В квартиру ворвались люди в бронежилетах. Павел, держа за руку, как маленького, провел Холмогорова через всю толпу к двери, подхватив по пути футляр с картиной. Вдвоем они вышли на площадку и начали спускаться по лестнице.

– Спасибо тебе, – сказал Холмогоров идущему впереди Павлу.

Но тот лишь ускорил шаг.

Саша тоже поспешил и повторил:

– Спасибо. Если бы не ты…

– На здоровье, – буркнул Павел.

Он уже почти бежал, и Холмогоров не хотел отставать, потому что боялся, что еще не все закончилось, за спиной же этого странного человека, внука своей бывшей преподавательницы, ему было совсем не страшно. Наконец оба выскочили на улицу, где и в самом деле стоял автобус с черными шторками на окнах, возле которого курили омоновцы.

– Про какого прокурора Багров говорил? – спросил Павел у Холмогорова.

Саша кивнул, но тут же сам понял, что это не ответ. И попросил:

– Можно, я посмотрю на гада? Только в глаза ему гляну, и все.

Павел пожал плечами, подошел к омоновцам, заговорил с ними.

Один из людей в касках встал на ступеньку автобуса и крикнул:

– Разоренов тут кто? К выходу!

Павел махнул рукой, подзывая Холмогорова. Тот подошел и увидел стоящего на нижней ступеньке Разоренова, спокойного и наглого, уверенного в том, что его сейчас выпустят. Прокурор покрутил головой и столкнулся взглядом с Сашей. Сделал вид, что не узнал.

– Ну, что, влип? – спросил его Холмогоров. – Точно, влип вместе со своим хозяином, которого сейчас от пола отскребают.

– А, это ты, – спокойно отозвался прокурор, – так это шутка была, типа программы «Розыгрыш», только в эфир это не пошло.

Холмогоров схватил его за лацкан пальто и притянул к себе.

– Эй, – попытался остановить его омоновец, – задержанных бить нельзя.

– А плевать в них можно?

– Плевать можно, – разрешил омоновец. И на всякий случай отступил на пару шагов.

Саша, не отпуская лацкан прокурорского пальто, собрал всю кровь, которая была у него во рту, и плюнул.

Глава 15

Около полуночи в квартиру позвонили. Надя бросилась к двери и стала отодвигать новые задвижки, которые ей установил слесарь «Жилкомсервиса». Распахнула створку и увидела Павла.

– Надо спрашивать, кто, – не здороваясь, посоветовал тот. – Всякое случается в жизни. Вдруг пионеры за макулатурой нагрянули, а ты не подготовила?

Он вошел и поставил на пол у стены какой-то футляр.

– Я знала, что это ты. Чувствовала, что вот-вот придешь. А ты все задерживался.

Павел наклонился, обнял ее и поцеловал.

– Дела задержали. Я, кстати, не обедал сегодня. И поужинать тоже не получилось. У тебя есть что-нибудь на зуб положить?

– У нас полный холодильник еды, – доложила Надя. – А еще у нас куча всего на плите тебя дожидается. Иди мой руки.

Раздевшись, Павел сунул ноги в шлепанцы и послушно направился в ванную комнату. А когда садился за стол, вдруг опять поднялся:

– Чуть не забыл! Такой рассеянный стал… Я тут в отдел полиции заехал, узнать, что и как. Так они картину нашли, как выяснилось. Просили тебе передать. Вон она, стоит в коридоре.

Он снова сел за стол, посмотрел на то, что положила в его тарелку Надя.

– Выглядит аппетитно, а запах просто великолепный.

Начал есть и снова поглядел на нее:

– Очень вкусно. Пока не расслабился, хочу спросить – ты завтра очень занята?

Надя подумала и пожала плечами.

– А что, есть какое-то предложение?

– Как раз его я тебе и делаю. Если будет у тебя немного свободного времени, давай сходим в загс и подадим заявление. Ты не против?

– Я? – поразилась Надя. – Кто тебе сказал?

Ночью они перерыли весь архив Надиной мамы и все же нашли старенький снимок, на котором маленький Паша оседлал маленькую Надю. Но ей, судя по счастливому личику, это очень нравилось.

– Выходит, я любил тебя с детства, – сказал Павел. – Надо же, столько времени зря потерял!

– Покажешь мне мансарду возле Базилики Святого Сердца? – спросила она. – Там хватит места на двоих?

– Хватит и на троих, – успокоил ее Павел. – Довольно просторное помещение с выходом на крышу, где я солярий обустроил. Пальмы в кадках, столики выставляю. А под мансардой, кстати, квартира на весь этаж. Тоже моя.

И он рассказал, что после гибели родителей уехал в Париж, куда его пригласил второй муж бабушки, Елены Юрьевны. Продолжил там учиться живописи, посещал музеи и копировал великие полотна, а заодно занимался спортом. И как-то само собой получилось, что на Павла обратил внимание Интерпол. Сначала его привлекли к работе как эксперта для выявления подделок шедевров живописи, а когда узнали, что молодой человек побеждал на соревнованиях по французскому боксу и разным восточным единоборствам, предложили перейти на оперативную работу. Позже уж сам Павел попросил о переводе в Российское бюро Интерпола.

Так они стали жить вместе. Только вскоре перебрались в другое место. Но жилищные условия у них не ухудшились, потому что, как выяснилось, Елена Юрьевна оставила Наде не только картину Ван Гога, но и свою квартиру. Павел, оказывается, сразу признался бабушке, что полюбил ее бывшую ученицу, вот Радецкая и решила сделать приятное им обоим. Павел с Надеждой переехали туда, а через несколько дней в город вернулись родители Нади, которые сразу признались: они счастливы оттого, что их дочь наконец сделала правильный выбор.

Заявление было подано, и хотя это заняло совсем немного времени, с работы Надя отпросилась на недельку – без сохранения зарплаты, разумеется, на что Решетов согласился с видимым удовольствием. Семь дней пролетели очень быстро, потому что ничто не мешало жениху и невесте забыть об окружающем мире.

Вернувшись на работу, Надежда с удивлением узнала, что Холмогоров отказался от роли и уехал в Москву. То есть он сначала уехал, а потом уж по телефону отказался. Стали срочно искать другого актера, но тут выяснилось, что проект закрывают, потому что у спонсора какие-то проблемы. Решетов очень сильно переживал, а когда у банка отобрали лицензию, собрал весь коллектив и сообщил, что фирмы больше нет, лично он будет заниматься рекламными роликами.

Всем стало очень грустно, особенно Васе Горелову, которому, судя по всему, было очень приятно ощущать себя непосредственным начальником Нади. Ей, конечно, тоже было не все равно, потому что работа уже стала нравиться ей, она даже придумала кое-что для улучшения качества выпускаемой продукции. Правда, это кое-что очень удивило Горелова. Вася даже за голову схватился, кричал, что формат менять не стоит, а привлекать к написанию сценариев старых и забытых всеми советских писателей смертельно опасно. Но кинокомпания и без того разваливалась, а потому спорить не стали.

Но все, как ни странно, закончилось хорошо. Сотрудники уже паковали свои личные вещи, а девушки из бухгалтерии даже унесли домой несколько офисных стульев, когда на студии появился новый инвестор. Инвестор собрал общее собрание коллектива и объявил, что готов финансировать несколько проектов по экранизации русской классики для французского телеканала «Антенн-2», с руководством которого он уже договорился и подписал необходимые для финансирования бумаги. Правда, наглые французы для повышения рейтинга будущих фильмов потребовали включения в актерский состав нескольких французских, итальянских и английских кинозвезд…

На общее собрание явились те, кто был занят на студии, и те, кто просто так приходил – попить кофе в буфете, вроде некоторых актеров, которые каждый день ходят по разным студиям, чтобы про них не забывали. А поскольку количество стульев по непонятной для многих причине уменьшилось, часть собравшихся сидели друг у друга на коленях. Нового инвестора слушали очень внимательно, особенно сотрудницы, потому что выступающий был молод и симпатичен.

– И последнее, – сказал в конце инвестор. – Поскольку прежний директор подло и очень быстро сбежал от вас в неизвестном направлении, я выкупил его акции и теперь являюсь единоличным владельцем компании. А потому с вашего искреннего одобрения и согласия предлагаю назначить нового директора. Конечно, если кому-то что-то здесь не нравится, он может смело голосовать против предложенной мною кандидатуры Надежды Черкашиной.

Проголосовали единогласно «за». Потом дружно аплодировали. А Вася Горелов даже крикнул «Ура!».

Дома Надя сказала Павлу:

– Ты бы хоть предупредил, что выдвинешь мою кандидатуру.

– А у тебя разве имеется на примете более достойная?

Надежда подумала и честно призналась, что на свете есть только один человек, превосходящий ее во всем, но, увы, занятый другими делами. А кроме того, он – великий художник, а не продюсер.

Свадьба должна была состояться в мае. Надя усиленно готовилась к ней. Прежде всего размышляла, какое платье ей купить, для чего заходила в салоны, присматривалась и выбирала. Но посоветоваться ей было не с кем. Однажды, когда она примеряла туфельки, к ней подошла полная женщина и уж очень любезно попыталась заговорить. Надя отвечала из вежливости, удивляясь, что женщина обращается к ней так, словно давняя-давняя знакомая. Собеседница, видимо, и сама поняла, что ее не узнают, и со всей мягкостью в голосе, на которую была способна, спросила:

– Надя, неужели вы меня не помните? Я – Валя Бровкина, сестра Татьяны. Замуж вот выхожу.

– Поздравляю. А за кого?

– Да это неважно, – ушла от прямого ответа Валентина, – выхожу, и ладно.

– А как там Таня?

Сестра Бровкиной посмотрела на нее с удивлением.

– Вы разве ничего не слышали? Она же под следствием, в тюрьме сидит. Якобы Татьяна заказала убийство своего мужа, Ивана Семеновича, с которым, между прочим, меня так и не познакомила. Следствие пытается доказать, что именно Танька наняла киллера, но та с этим не соглашается. На все вопросы отвечает, будто познакомилась с молодым человеком и вступила с ним в любовную связь, а то, что он оказался наемным убийцей, трагическая случайность. Пока следствие ничего доказать не может. Таня прислала мне из «Крестов» записку, где сообщила, что похудела немного, а потому колготки я должна ей передавать не четвертого номера, а третьего.

– Это все, что она сообщила из тюрьмы? – удивилась Надежда.

– Нет, – призналась сестра Бровкиной, – еще написала, что ей очень нравится следователь – молодой такой, с усиками.

Известие о положении бывшей подруги, конечно, было неприятным. Вернувшись домой, Надя думала, как рассказать об этом Павлу. Села рядом и включила телевизор. А там как раз шли криминальные новости. Сначала показали огромный подвал, в котором нелегальные иммигранты шили одежду, выдавая ее за продукцию известных производителей. Изделия из этих подвалов прямиком отправлялись в дорогие бутики, в том числе в салоны свадебной одежды. Корреспонденты пытались взять интервью у некоторых нелегальных модельеров, но оказалось, что те по-русски не понимают. Одна бригада нелегалов понимала немного, некоторые даже могли чуть-чуть говорить, но все они заявили, что одежду не шили, а только писали книги за каких-то популярных туркменских писателей. Их, конечно, отпустили сразу.

Надя удивилась. Девушка-диктор, видимо, удивилась тоже. Во всяком случае, она долго перебирала листы с текстом. А потом строгим, немного дрожащим голосом начала читать дальше.

– Как сообщили нам в пресс-центре ГУВД, задержанный недавно за совершение ряда опасных преступлений известный столичный банкир Багров умер прошедшей ночью в камере следственного изолятора от приступа астмы. У мужчины, как выяснилось, были больные легкие…

Павел выключил телевизор и предложил:

– Давай на выходных слетаем в Париж? Ты ведь хочешь купить что-то к свадьбе?

Платье выбрали просто замечательное. Цена, правда, немного огорчала, но Павел успокоил свою будущую жену, сказав: зато этот наряд Лагерфельд сшил лично, без помощи китайцев.

После возвращения из Парижа Надя стала ждать свадьбу с еще большим нетерпением.

Самый главный день оказался солнечным. Регистрация должна была состояться в особняке на Английской набережной, как раз напротив здания Академии художеств. Надя думала, что народу будет немного, но Павел и здесь приготовил сюрприз, заказав помимо нескольких лимузинов пару новеньких автобусов, в которых разместился весь персонал кинокомпании. Но когда они подъехали к назначенному времени, не нашлось где остановиться, так как узкая набережная была забита машинами и полицией. Потому что в тот же день регистрировал свой брак первый вице-губернатор.

Надя даже увидела его выходящим из особняка вместе с молодой женой. У вице-губернатора совсем не было волос, и на его голове отражалось доброе майское солнце. Мощные ребята из службы охраны чиновника посыпали новобрачных лепестками роз, и потому чиновнику приходилось все время поглаживать свою лысину, к которой те постоянно прилипали. Пара прошла совсем рядом, и Наде показалось, что молоденькая жена вице-губернатора уж очень внимательно посмотрела на ее жениха. Потом перед регистрацией одна из работниц Дворца бракосочетания поделилась тайной: Кудря женился на простой девушке, нотариусе.

Свадебный ужин состоялся в парке. Не в самом парке, конечно, а в ресторане среди столетних деревьев. Рядом с рестораном был пруд, в котором плавали лебеди, а в конце вечера, заглядевшись на праздничный фейерверк, туда еще упал Вася Горелов.

Потом было свадебное путешествие в Париж, в квартиру с видом на собор Святого Сердца.

Все изменилось в жизни Нади. Она радовалась за себя, за мужа, за родителей, которые вернулись в свой любимый театр и получали те роли, о которых раньше только мечтали. А вот Холмогорову пришлось туго: кинокарьера его вдруг пошла на спад и как-то уж совсем внезапно закончилась. Правда, бывший тесть, не тая обид, помог ему, устроив в тот самый провинциальный театр, в котором родители Нади прослужили почти десять лет. Вот там Александр стал настоящей звездой, у него масса молоденьких поклонниц. Но он предан лишь одной женщине – не очень молодой, может быть, но зато владелице сети местных пивных баров. Так что, можно сказать, ему тоже повезло – тамошнее пиво не хуже столичного.

Не повезло только первому вице-губернатору Кудре. Через пару месяцев после своей свадьбы он попался на пустячной для него взятке – в пять миллионов евро. И самое печальное, что посредником при получении этой суммы выступила его молодая жена, которая отправилась прямиком в «Кресты», где случайно оказалась в одной камере с Таней Бровкиной, все еще дожидавшейся суда. Они там даже подружились, хотя и дрались постоянно. Потом суд над Бровкиной все-таки состоялся: правосудие ничего такого криминального доказать не смогло, но на всякий случай Татьяне назначили ровно столько, сколько она уже просидела в следственном изоляторе. Будем считать, что и ей повезло в жизни, хотя наследниками Ивана Семеновича оказались совсем другие люди.

Content

Eкатерина Островская
Не расстанусь с Ван Гогом

Татьяна Устинова Кто придумал и напророчил любовь

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15