Кмелтский мед

Кмелты сражались хорошо. Сольвейн никогда не сказал бы этого вслух — его бы подняли на смех, если не на острия копий. Каждому известно, что проигравший не бывает хорошим воином. Сила есть лишь одна — сила победителя, и доблестны только те, чья доблесть ниспослана Огненным Дратом. Если великий бог воинов отвернулся от кмелтов — неоткуда было у них взяться силе и доблести, ибо исходит она лишь от Огненного, решающего, кто достоин его благословения, а кто — нет. Признавать доблесть за проигравшим — значит оскорбить бога.

И всё же кмелты сражались доблестно. У них была отвага, решимость обречённости, ненависть — у них было всё, кроме милости Огненного Драта. И даже без милости бога воинов они сражались так, что, будь бог на их стороне, слава об этой битве разнеслась бы по всему Даланайскому берегу. Но покуда ходит по земле хоть один барра, это немыслимо. Сольвейн это знал. Сольвейн гордился этим.

И всё же ему не слишком нравилось смотреть, как его братья с глумливым хохотам рубят руки и ноги пленному кмелту. Сольвейн видел, как сражался этот кмелт. Он успел сразить троих — троих! — барра прежде, чем на него набросили сеть и оглушили ударами топорищ. Даже теперь, искалеченный, истекающий кровью, он не кричал, только хрипел, и в хрипе было больше ненависти, чем боли. Он сражался хорошо, он правильно умирал.

Но Сольвейн никогда не сказал бы этого вслух. Лишь рождённый барра живёт правильно, и лишь барра правильно умирает. Это закон.

Дым пожара курился над разорённым селением, и ветром с залива его уносило на запад. У Сольвейна болела голова: последний кмелт, которого разрубила его секира, успел ударить первым. Лезвие топора скользнуло по волосам, содрало клок кожи на лбу и на мгновение оглушило. Теперь Сольвейну приходилось смаргивать кровь, и голова всё ещё гудела от удара. На треть пальца правее — и он бы лежал мёртвый на кмелтской земле. И посмел ли бы он, представ перед Огненным Дратом, сказать, глядя в кострища его глаз, что кмелты бились недостаточно доблестно?

Проверить это он сможет ещё не сегодня. Сольвейн переступил через тело, валявшееся на пути. Он шёл единственной деревенской улицей, глядя по сторонам в поисках места, ещё не занятого его братьями. Он слишком долго приходил в себя после того удара — нынче из каждого двора неслись вопли, женские крики и хохот воинов барра. Поперёк дороги с мучительным мычанием бежала корова, истыканная стрелами, за ней с хохотом неслась стайка мальчишек Рунгара — это их первый поход, для них происходящее более забава, чем серьёзное дело. Сольвейн отвернулся от них и обвёл улицу взглядом. В одном из домов было, похоже, тихо. Уже ограбили или пока не дошли? Он направился туда.

Сорванная дверь валялась посреди двора. Сольвейн наступил на неё, она затрещала под сапогом. Он наклонил голову, чтобы не удариться о притолоку — самый рослый кмелт едва дотянется до плеча самому хилому барра, и за годы походов Сольвейн привык входить в чужие дома, согнув шею. Потолок в хижине был как раз такой, что Сольвейн мог стоять в полный рост, не рискуя задеть головой балку. Внутри было сумрачно. Он медленно обвёл взглядом разгромленную клеть. Стол и скамьи стояли торчком, на полу валялись открытые коробы и корзины, вываленное из них тряпьё мокло в лужицах крови, ещё не успевших подсохнуть. Сольвейн дёрнул уголком рта: опоздал. Что ж, Драт благосклонен не только к доблестным, но и к проворным.

Он повернулся, чтобы уйти, и услышал стон.

Несколько убитых барра лежали у входа в дом, но звук доносился из дальнего угла. Пришлось присмотреться и ступить ближе, чтобы различить среди разрухи тела кмелтов — мёртвые, как он до этого мгновения полагал. Одно из тел было обезглавленным — тело сильного, как для кмелта, крепкого мужчины, у правой руки которого тускло поблескивал меч, выпавший из ладони мертвеца. И тут же, рядом, лежал ещё кто-то — куда как менее крепкий, должно быть, мальчишка. Стонал, видимо, он, ибо было мало вероятности, что это подаёт голос отсечённая голова мужика, закатившаяся под скамью. Но Сольвейн уже забыл, что слышал стон: его внимание привлёк меч, которым сражался кмелт. Сольвейн наклонился, подцепил оружие за рукоять, вскинул остриём вверх, медленно повернул клинок. Хороший меч. Ни один из тех, кого он убил сегодня, не выходил против него с таким клинком. Это было оружие воина, а не крестьянина, пытающегося оборонить свой дом. Странно, что тот, кто убил кмелта, не забрал меч. Что ж, Сольвейн сын Хирсира, и для тебя сегодняшний день оказался не так уж плох. Ты убил двенадцать врагов и избавлен от позора вернуться к собратьям без добычи — больше, чем хорошо.

Сольвейн приладил меч к поясу, рядом с секирой, отдыхавшей после славного труда, и вновь повернулся к истекавшему полуденным светом дверному проёму, когда кто-то схватил его за сапог.

В иное время он бы без раздумья, не глядя выхватил секиру и отсёк руку, осмелившуюся его коснуться. Но сейчас, здесь, Драт ведает отчего, Сольвейна охватила уверенность, что это никто иной как обезглавленный кмелт восстал из мёртвых, чтобы препятствовать мародёрству. Поэтому Сольвейн хотя и выхватил секиру, но всё же сперва обернулся, задержав дыхание от суеверного ужаса, и посмотрел вниз.

Слава Драту, никто из собратьев не видел его в этот миг! Иначе — был бы объявлен трусом, вовек не отмылся бы от позора!

Конечно же, безголовое тело лежало там, где упало. Это мальчишка-кмелт приподнялся и мёртвой хваткой вцепился Сольвейну в сапог. На запрокинутом вверх, залитом кровью лице блестели оскалившиеся зубы — и глаза. Он сказал что-то по-кмелтски, низким, хриплым голосом, и попытался встать. Его вымазанная в крови рука скользила по коже сапога, но пальцы упрямо цеплялись за отворот, словно когти коршуна, жаждущего умереть, не выпустив добычи.

Он держал воина барра за сапог и жил уже целую минуту. Немыслимо. Просто нелепо.

Всю эту минуту Сольвейн смотрел в его глаза.

Он их знал.

— Проклятье! И здесь поспели прежде меня! — воскликнул позади знакомый голос — и взорвался хохотом, который от кого-то другого звучал оскорбительно. Но это был Рарст, а Рарст столь же беззлобен, сколь глуповат, и никогда ни к кому не цепляется первым. Сольвейну это было известно, ведь они многие годы бились бок о бок.

Он нашёл в себе силы оторвать взгляд от глаз и зубов, белевших посреди кровавой маски на лице кмелта, и обернулся.

— Похоже на то, — сказал спокойней, чем ждал от себя. — Впредь моли Драта не только о силе, но и о скорости.

Рарст ухмыльнулся и опустил взгляд. Его бровь изогнулась.

— Чего не добьёшь? — спросил равнодушно — нарочито равнодушно, и тише, чем до того. Сольвейн знал, о ком и о чём он говорит. Рарста и впрямь отличался чрезмерным добродушием: он славился тем, что всегда добивал врагов, и хотя делал это порой весьма изобретательно, в его руках они никогда не мучались. Собратья барра посмеивались из-за этого у Рарста за спиной — но не в глаза, потому что не хотели нарваться на его кулаки. Рарст был непобедим в кулачном бою, что отчасти извиняло его излишнюю мягкотелость.

— Я могу сам, — предложил он, приняв молчание Сольвейна за колебание — и потянул меч из ножен привычно небрежным жестом. Сольвейн оказался быстрее, и древко секиры звякнуло о клинок Рарста.

Добряк вскинул на него удивлённый взгляд. Сольвейн встретил этот взгляд, проклиная себя за то, что остановил собрата. Впрочем, кому, как не Огненному Драту, было видней, кто из них двоих заслуживал в тот миг большего проворства?

Это решило дело.

— Я возьму его, — сказал Сольвейн.

Удивление на лице Рарста сменилось понимающей ухмылкой. Он отступил, пряча меч в ножны, манул рукой и пошёл прочь — ему надо было ещё успеть поживиться, пока собратья не окончательно разорили селение. Сольвейн обернулся к мальчишке.

Тот всё ещё цеплялся за его сапог. И Сольвейн понял внезапно, что он пытается достать до меча.

Фыркнув, Сольвейн наклонился и вздёрнул мальчишку на ноги. Тот рванулся, захрипел и повалился вперёд, прямо на державшего его воина. Проклятье! Сольвейн отстранил кмелта от себя, осмотрел, пытаясь определить, где рана. Это оказалось нелёгким делом, потому что парень был в крови с головы до ног — и если вся она принадлежала ему, Сольвейн не успеет даже донести его до лагеря. Но, как бы там ни было, разбираться с этим следовало не здесь.

Без малейшего усилия Сольвейн оторвал мальчишку от земли и забросил себе на плечо. Тот рванулся, скребя руками по кольчуге на спине барра, с неожиданной силой пнул его коленом в грудь. Сольвейн перехватил ноги парня левой рукой и, пригнувшись, чтоб не задеть теменем притолоку, вышел во двор.

Войско Рунгара встало лагерем над деревней, в получасе езды от пепелища, у самой реки. Здесь воинам когоруна предстояло дожидаться подкрепления, которое уже две недели как вышло к ним из родного Баррада, чтобы затем соединиться и двинуться вниз по реке, к морю, а оттуда через необъятные воды к главной цели похода — к землям Бертана. Даланайский берег был лишь перемёточной базой, где барра пополняли продовольствие, а заодно почёсывали зудящие от долгого безделья руки. За последнюю неделю они разорили три кмелтские поселения, стоявшие на побережье в дне пути друг от друга. Они взяли достаточно браги, скота и женщин, чтобы продержаться ещё десять дней до прибытия кораблей когоруна Гундерда. А кому пиршества и женщины успели наскучить, изыскивали для себя другие развлечения, кто на какие горазд.

Потому никто не удивился, увидев Сольвейна с его добычей, въехавшего в лагерь лёгкой рысью. Своего пленника он вёз, перекинув через седло и связав ему руки и ноги под конским брюхом. Не лучший способ для перевозки раненого, но что делать, если мальчишка дрался, кусался и рвался из рук с силой, которой никак нельзя было заподозрить в тщедушном тельце кмелтёныша. Пока Сольвейн не связал его, он всё тянулся к оружию и лопотал что-то на своём языке. Пристукнуть его, чтобы утих, Сольвейн не решался, боясь, что после этого мальчишка уже не очухается. Даже через лес к лагерю он ехал когда рысью, а когда и вовсе шагом, не рискуя добивать парня галопом. Некоторые из собратьев осудили бы его за это — ишь, заботливый выискался! — но прочие, он знал, с пониманием отнеслись бы к тому, что он печётся о сохранности добычи. Потому что каждый барра знает: мало взять, надо суметь сохранить.

Сольвейн спешился у своего шатра, стреножил и расседлал коня. Вокруг было не слишком людно — многие ещё оставались в селении, заканчивая грабёж. Где-то вдалеке визжала женщина, хохотали мужчины и ржали кони. Закончив с лошадью, Сольвейн потрепал её по холке, обещая вскоре вернуться и вычистить верного жеребца, и только тогда развязал ремень, притягивавший руки его пленника к ногам. Мальчишка стал соскальзывать с коня, Сольвейн подхватил его и не дал упасть. Кмелт дёрнулся, ненавидяще сверкнул глазами — и уронил голову на грудь. Сознания он так и не потерял, и это был добрый знак.

Сольвейн легко подхватил его на руки и внёс в свой шатёр, как воины барра вносят молодых жён. Кто-то за его спиной заметил это и захохотал, тыкая в него пальцем.

Он не мог видеть, что ни тени улыбки не было на лице Сольвейна сына Хирсира.

Шатёр окутал его шёлковым полумраком и прохладой, блаженной после жестокосердия южного солнца. Сольвейн опустил свою добычу на земляной пол и только тогда позволил себе перевести дух и утереть кровь, всё ещё лившуюся из пореза на лбу. На поле брани он не посмел перевязывать столь ничтожную рану — это было бы недостойно, — зато теперь мог это сделать. Однако не сделал. Прежде он наклонился к своему пленнику и заставил его распрямиться. Скользнул раскрытой ладонью по твердому от напряжения телу, нащупывая рану…

И связанные руки, сцепившиеся в замок, рассекли воздух у его лица.

Он едва успел отскочить — и ругнулся вслух, громче, чем следовало — снаружи могли услышать. Мальчишка привстал, подгребая под себя скрученные верёвкой ноги, подобрался, будто змея, изготовившаяся для прыжка. Сольвейн снова выругался и, схватив его за волосы, швырнул в сторону. Кмелтёныш покатился по земле. Сольвейн отвернулся от него, продолжая ругаться про себя. Наклонился к миске с водой, стоявшей наготове на коробе, и умылся. Вода освежила его лицо, и Сольвейн понял, что оно пылает, и виной тому вовсе не царапина.

Он выпрямился и посмотрел на своего пленника, затихшего в углу шатра. Тот лежал, не шевелясь, запрокинув голову и закрыв глаза, часто и хрипло дыша. Похоже, на этот глупый порыв ушло всё, что ещё горело в нём, и силы вконец его оставили.

И только тогда у Сольвейна сына Хирсира, воина когоруна Рунгара, достало отваги спросить самого себя: "Зачем ты это сделал?"

Он знал, зачем. Но думать об этим не пришло время — и не будет смысла, если мальчишка умрёт.

Кровь из пореза снова собралась над бровью и поползла на скулу. Сольвейн ещё раз умылся — вода в миске успела стать бурой. Потом подошёл к пленнику и поднял его. Тот больше не пытался сопротивляться. Он, кажется, весил теперь ещё меньше, чем когда Сольвейн вынес его из кмелтской хижины в деревне. Это значило лишь одно: жизнь улетала их него.

Сольвейн вынес его наружу и пошёл к реке, которую здесь называли Долла, что значило — Стремительная.

Барра верят в целительную силу воды; вода уносит дурное и смывает позор, поэтому потерявших честь всегда отдают воде. Сейчас, впрочем, Сольвейна больше интересовало расположение ран на теле кмелта — а ещё ему не терпелось посмотреть, какое у мальчишки лицо. Выйдя на берег, Сольвейн положил пленника на прибрежную песчаную полосу. Потом вынул нож, встал на колени и стал разрезать на нём одежду. Парень не сопротивлялся — он наконец впал в беспамятство. На нём было холщовое тряпьё крестьянина, ничего похожего на доспехи. Кое-где ткань прилипала к коже, и Сольвейн, не зная, раны ли это или просто засохшая кровь, на всякий случай не отдирал эту ткань, а обрезал её ножом. Освободив тело пленника от тряпья, Сольвейн снова поднял его на руки и вошёл с ним в воду, так, что бурные воды Доллы дошли ему до бёдер.

— Великая Вода, — сказал он вполголоса, — смой скверну и покажи место боли, а за это возьми его кровь.

Сказав это, он опустил мальчика в воду, так, что волны сомкнулись над его головой.

Река принимала жертву. Пена вокруг ног Сольвейна окрасилась багрянцем, потом стала светлеть. Сквозь очищающуюся понемногу воду он видел лицо юного кмелта, зыбко дрожащее в призме волн. А потом безвольное тело вдруг вздрогнуло в руках Сольвейна, изогнулось так, что он едва сумел удержать его — голые плечи и ноги выскальзывали из рук. Сольвейн рывком поднял мальчишку, вынимая из помутневших от его крови вод, и тот закашлялся. Вода потоком стекала с его тела. Теперь Сольвейн видел, где была его рана — мальчишку ударили под ребро, и удар пришёлся плашмя, содрал кожу и мясо, но, похоже, не задел костей и кишок. Это была не страшная рана, и, если только в неё не попадёт зелёная скверна, юный кмелт будет жить.

Сольвейн дождался, пока вода не перестала течь изо рта и ноздрей мальчишки и пока он не перестал кашлять. Тогда подошёл ближе к берегу, посадил пленника в воду и принялся мыть его, уделяя особое внимание ране и не забывая время от времени просить Великую Воду о милости. Кровь из раны стекала в реку, колебалась в ней алым маревом — Стремительная Долла требовала жертву, и Сольвейн терпеливо ждал, пока она насытится. Мальчишка ему не слишком мешал — может, от того, что Сольвейн так и не развязал его, а может, он всё ещё был в забытье, хотя и шевелился. Сольвейн тщательно омыл его лицо, пропитавшиеся кровью волосы. Чёрные, как он понял теперь — это не грязь в них была и не кровь, парень действительно черноволос, будто барра, а не кмелт. Когда ладонь Сольвейна скользила по лицу мальчика, по губам, щекам и векам, тот вздрагивал, стонал и пытался отвернуться. Он ни разу не открыл глаза. Сольвейн думал, что так и должно быть.

Когда тело кмелта очистилось от грязи и крови, и когда алое марево под его боком стало, кажется, поменьше, Сольвейн решил, что довольно. Он снова поднял парня, выпрямился и пошёл обратно в лагерь. Лохмотья, котрые он снял с мальчишки, затянула и унесла река — что ж, оставалось надеяться, она не разгневается, что Сольвейн отдал ей такое рваньё.

Пока он шагал, парень перестал метаться и притих. Сольвейн видел теперь, что его губы искусаны до крови. И эти губы, Огненный Драт! Это губы он тоже знал! Вот такими, искусанными до крови — он помнил их…

— Вижу, Сольван, ты с хороший уловом нынче.

Сольвейн споткнулся, оступился и с трудом сохранил равновесие, чудом не выронив свою ношу. Кровь бросилась ему в лицо. Он обернулся.

Когорун Рунгар, его вождь и владыка, сидел в седле, глядя на него сверху вниз, и улыбался. Его огромный жеребец, которого он кормил человеческим мясом, хрипел и бил копытом в двух шагах от Сольвейна.

— Я вижу ещё, что ты позаботился о нём прежде, чем перевязал свою рану, Сольван, — продолжал когорун, по-прежнему улыбаясь. — Ты надеешься взять за него большой выкуп, или он украл твою душу? Что скажет на это бедная Хьёдвиг, когда узнает, Сольван?

Трижды! Трижды его назвали Сольваном за одну только минуту. О, будь это кто другой — лежать бы его безголовому на даланайском песке. Но когорун…

Отец зло подшутил над Сольвейном, выбрав ему такое имя. Оно означало — Орлиное Сердце, но стоило добавить всего лишь одно полукружье к одной-единственной руне, и получалась новая руна, а с ней и новое имя — Сольван, или — Мягкое Сердце. А для барра нет оскорбления хуже, чем обвинение в мягкосердии. Иной, заподозривший в этом Сольвейна, немедля убедился бы, что ошибается — на собственной шкуре. Но когорун…

— Хьёдвиг не узнает, — совладав наконец-то с гневом, ответил Сольвейн. — Если только, о когорун, ты не выдашь меня и не скажешь, что я изменил ей в походе с кмелтом. Ты знаешь — она достойная женщина, и не годится подвергать её подобному огорчению.

Рунгар расхохотался. Указал концом кнута на откинутую голову мальчишки.

— Так я всё же был прав! Что ж, расскажешь потом, каков на вкус кмелтский мёд, — сказал он и, ударив пятками жеребца, двинулся через лагерь. Те, кто слышали его слова, приветствовали их хохотом.

Сольвейн улыбнулся краем рта и вошёл в свой шатёр.

Ночь спустилась на берег Доллы, тёплая ночь середины лета. Сольвейн развёл костёр в шатре, и дымная струйка утекала ввысь сквозь отверстие в куполе. В десяти шагах от него веселились собратья, празднуя удачный набег, но Сольвейн не вышел к ним.

О своей ране он вспомнил уже к ночи, когда она начала чесаться под запёкшейся коркой крови. Тогда он решил наконец её перевязать, второй раз за день отойдя от постели кмелта — в первый раз он отлучился, чтобы вычистить и накормить своего коня. Мальчик, всё ещё беспамятный, укрытый по пояс конской попоной, лежал на подстилке, которую Сольвейн сделал ему из своего плаща. Его бок, смазанный целебной мазью из запасов Сольвейна, был туго перебинтован, и кровь уже не проступала на повязке. По-прежнему связанные руки спокойно лежали на груди немного повыше раны. Сольвейн развязал их, растёр, так, чтобы сошли следы от верёвок? — и связал снова. Он знал, что рана не помешает мальчишке опять попытаться напасть, когда он очнётся.

Но пока это не произошло, Сольвейн сидел и смотрел на него.

У юного кмелта было не по-кмелтски красивое лицо. У кмелтов, особенно мужчин, грубые черты, короткие носы, бесцветные волосы — одно слово, свинопасы. Конечно, и среди кмелток попадаются красавицы, их можно найти множество на невольничьих рынках Ильбиана. И мать мальчика, лежавшего сейчас в шатре Сольвейна, должно быть, была красива. Но лицом он пошёл не в неё. Широкие скулы, высокий лоб, твёрдый подбородок, тронутый лёгкой тенью первой щетины, прямой нос с узкими ноздрями, трепетавшими, когда мальчишку обуревала ярость… Он был красив, так, как красоту понимают барра.

Лицо барра. Густые, иссиня-чёрные волосы барра.

И глаза кмелтки, которую Сольвейн сын Хирсира знал много зим назад.

Ему исполнилось шестнадцать, и то был его первый поход. Большой поход когоруна Рунгара на Даланай, большой набег, из которого вынесли много добычи и славы. В те времена юные барра не пускали стрелы в коров, о нет. Для юного барра не было иной цели, чем показать себя наравне с опытными мужами — и в сече, и после неё. Сольвейн бился с яростью и пылом юности, наконец-то дорвавшейся до мужского дела — и, когда дошло до дележа добычи, не пожелал оказаться обделённым. Он убил хозяина в большом доме, стоявшем на возвышении, и по закону мог взять в этом доме всё, что пожелает. Он пожелал женщину, которую увидел ещё на улице и из-за которой кинулся в этот дом, хотя его обороняли лучше, чем остальные.

Он совсем не помнил этой женщины теперь. Но её глаза его память сохранила — в тайне от него самого, заботливо приберегая до этого дня. Серовато-голубые глаза, приподнятые к вискам и как будто слегка расширенные, от чего они казались неестественно большими. Глаза дикой кошки, знающей, что она умрёт, и не желающей сдаваться без боя. Она была первой женщиной, которую Сольвейн сын Хирсира взял силой среди пламени и порубленных тел. Первой в долгой череде, ибо он был барра и всегда брал то, что хотел взять — получить силой для него было почётнее, нежели по доброму согласию. И быть может, от того, что прежде неё он не знал женщин, именно она и её глаза стояли перед ним всякий раз, когда он брал других, десятки и сотни других, разных племён и рас по всему миру, куда дотягивался кулак когоруна Рунгара.

И всякий раз, когда он видел эти глаза, он ощущал то, о чём никогда не посмел бы сказать вслух, то, за что его утопили бы в быстрых водах, смывая с него позор мягкосердия.

Он ощущал стыд.

Ресницы мальчишки-кмелта дрогнули, послав трепещущую тень по щекам. Ресницы у него были, на диво, светлые — при тёмных бровях и волосах. Словно глаза, как есть, он взял от своей белокожей матери, вместе со всем, что в них было, от цвета до выражения дикой ненависти — даже в тот миг, когда его привяжут к четырём коням и свистнут, пуская их вскачь. Там, в селении кмелтов минувшим утром, Сольвейн увидел эти глаза — и с той минуты утратил способность мыслить. Только одно занимало теперь его ум: откуда он, этот юный кмелт? Родился ли он в поселении на реке, или, может, пришёл из далёкой земли, из города Кремь-ян, что на другой стороне материка? Кто его мать… кого он называет своим отцом…

И, главное — сколько ему лет?

Восемнадцать зим прошло с тех пор, как Сольвейн ходил в своей первых поход. Значит, его сыну теперь могло быть семнадцать. Мальчишка не выглядел на столько, но, быть может, боль делала его лицо моложе — так часто бывает с людьми, познавшими на своём горле руку барра. Дети становятся младше, старики — ещё дряхлее. Да, ему вполне могло быть семнадцать. Вполне.

Сольвейн коснулся виска мальчишки — холодного, скользкого от пота виска. Повёл пальцами вниз, по щеке…

И едва успел отдёрнуть руку, когда рядом с пальцем клацнули острые зубы.

Его пленник больше не спал. Глаза, серовато-голубые, приподнятые к вискам, дикие, широко распахнутые, смотрели на Сольвейна в упор. Плечи напряглись, будто пробуя крепость пут. Сольвейн подумал, что о здоровье мальчишки можно тревожиться меньше всего. До чего оказался крепок! Как настоящий барра…

— Как твоё имя?

Парень молча смотрел на него — и кусал губы. Он, конечно, не понимал, но хотел ли понять — тот ещё вопрос. Сольвейн ткнул себя пальцем в грудь.

— Сольвейн. Ты?..

Он закусил губу крепче. В глазах не было мысли — дикий зверёныш, способный размышлять лишь о том, куда укусить. Потом процедил, почти не разжимая зубы:

— Бьёрд.

Сольвейн едва не вздрогнул. Имя барра! Оно пишется руной «птица». Как отец кмелта мог дать своему сыну имя, каким называют заклятых врагов? Или отца не было, была мать, помнившая о том, кто засеял её чрево?

— Бьёрд, — повторил Сольвейн и кивнул. Указал в сторону, туда, где осталось селение. — Ты оттуда, Бьёрд? Из низины? Там был твой дом?

Парень смотрел молча. Сольвейн подавил обуявшее его возбуждение. Ничего. Он научит этого зверя человеческой речи.

Внезапно пленник подался вперёд и протянул Сольвейну связанные руки. Коротко указал на них подбородком.

Сольвейн расхохотался.

Ярость, полыхнувшая в глазах Бьёрда в ответ на этот смех, была ему тоже знакома. Он перестал смеяться. Взял ремень и накрепко привязал руки пленника к ногам, так, что мальчишке оставалось только неподвижно лежать в своём углу. Тот боролся, но поделать ничего не мог. Потом Сольвейн затушил очаг и вышел наконец из шатра. Пир ещё не закончился, и нечего было терять такую ночь.

Его встретили ухмылками и понимающими смешками.

— Ну, каков оказался кмелтский мёд? — спросил, хитро подмигнув, Дурдаст, когда Сольвейн сел рядом с ним.

Он лишь пожал плечами. Послышались разочарованные вздохи. Они знали, что Сольвейн равнодушен к мальчикам, и были заинтригованы тем, что он в этот раз поймал одного для себя. Они ждали забавной истории, а он дал им лишь молчание.

Он почти всегда так поступал, от того они не слишком жаловали его.

У когорунского костра тем временем затеялось веселье. Воины привязали к телеге пленника и стреляли в него, стараясь не задеть. Они успели выпить немало, а Огненный Драт не любит хмельных — он отворачивается от них, лишает силы и меткости. Пленный кмелт был так же истыкан стрелами, как и телега, к которой его привязали, и бессильно висел на ремнях. Похоже, он был уже мёртв, но этого никто не заметил. Когорун не принимал участия в забаве, только смотрел, блестя глубоко посаженными глазами. Обе ладони Рунгара лежали на коленях его любимцев, сидевших по бокам от него — Огра и Орта, близнецов-асторгов, которых он когда-то захватил, воспитал и приблизил к себе. Они обожали его так же, как друг друга, а по силе и свирепости не уступали барра, так что никто не посмел бы осудить или высмеять выбор когоруна. Тёмные глаза юношей неотрывно глядели на тело кмелта, свисавшее с телеги. Сольвейн знал: они надеялись, что, вдоволь поразвлёкшись, Рунгар отдаст это тело им. А они уж придумают, как проводить кмелтского пса к его пёсьим богам с почётом, какого заслуживают псы.

Внезапно Рунгар повернул к нему голову. Сольвейн напрягся, но глаз не отвёл. Недолго живёт тот, кто отводит глаза от взгляда когоруна Рунгара.

— Ты долго был в своём шатре, Сольвейн сын Хирсира, — сказал когорун негромко, но несколько голов сразу повернулись к ним. — Опоздал на мой пир и теперь, я вижу, сидишь усталый. Твой молодой кмелт оказался столь ненасытен?

Он явно ждал ответа. Отблески костра плясали в его умащенной благовонными смесями бороде, аккуратно разделённой на две остроконечные половинки, на гладко зачёсанных волосах, подчёркивавших безупречную линию черепа, на лоснящихся мускулистых плечах. Когорун Рунгар был красив, силён и удачлив, его любили женщины и мужчины, и никто во всём племени не знал столько, сколь он, женщин и мужчин. Даже имей Сольвейн такое желание, вряд ли он смог бы удивить или позабавить когоруна рассказом о своих любовных победах.

Но он этого и не хотел.

— Вижу, — проговорил Рунгар после долгого молчания, — зря я назвал тебя сейчас Сольвейном.

Это было как пощёчина. Слушавшие притихли. Близнецы-асторги тревожно переглянулись, хотя ладони когоруна всё так же невозмутимо лежали на их коленях.

— Что толку от тела, которое можно взять только раз, ибо оно не переживёт любви барра? — стараясь сохранять спокойствие, негромко сказал Сольвейн.

Рунгар прищурился. Потом кивнул.

— Ты прав. Пусть его рана затянется. Но после я пожелаю услышать от тебя басню о кмелтском мёде, а иначе, гляди, рассержусь.

Сольвейн поклонился, покоряясь. Серце тревожно стучало в его груди. Когорун отвернулся от него и больше не смотрел — повелел снять с телеги труп и привести рабынь. Воины оживились в предвкушении новой потехи, но Сольвейн не мог разделить их веселье. Он пробыл на пиру недолго и, улучив мгновенье, ушёл. Смотрел ли кто-нибудь ему вслед, он не знал.

Бьёрд лежал там, где он оставил его. Сольвейн зажёг лучину и осторожно заглянул пленнику через плечо, готовый к новой хитрости и попытке напасть. Но на сей раз, похоже, парень действительно спал, измученный болью и борьбой. Сольвейн поднял лучину так, чтоб освещала его лицо, и снова всмотрелся в него.

Он чувствовал что-то, глядя в это лицо. И не знал — что.

Теперь, расслабившееся во сне, оно выглядело вовсе детским. Нет, не может быть ему семнадцати лет. Да и разве только Рунгар ходит к Даланайскому побережью? Кто угодно из барра мог взять мать этого мальчика, распяв её меж двух телег — быть может, одного из них звали Бьёрдом, и он назвал ей это имя, пообещав рослого и сильного сына. Некоторые барра делали так, хотя это и не одобряли их братья. Позором считалось мешать чистую и славную кровь барра с кровью другого племени, тем более — с уродливым слабым кмелтом. А с чего, подумал вдруг Сольвейн, я взял, что мальчик этот родился не на берегу Доллы, не в том доме, из которого я его забрал? И что не его отец лежал обезглавленный рядом с ним, до последнего мига сжимая меч, защищая сына? И что чувствую я теперь, думая об этом?

Ничего… ничего такого, что не чувствую, когда просто смотрю на него.

Мало ли на землях Даланая серо-голубых, приподнятых к вискам глаз? Не знаю. Я не смотрел. Я не искал их.

Они нашли меня сами.

Сольвейн понял, что вновь гладит мальчишку по щеке. Но на сей раз белые зубы не клацнули у его руки. Будто играя с огнём, Сольвейн скользнул пальцем к искусанным мальчишеским губам, потом между ними, приподнимая верхнюю… потрогал крепкие зубы, как трогают клыки дремлющей собаки. Кожу ему обжигало ровным горячим дыханием.

Он попытался вспомнить ту женщину — и не смог. Не помнил ничего — ни лица, ни волос, ни голоса, ни того, что делал с ней тогда, в горячке первой битвы, подбодряемый криками собратьев. Помнил восторг… а потом отчего-то стыд, пришедший на смену восторгу. И глаза.

Первая среди многих.

Бьёрд застонал во сне, заворочался в своих путах, но не проснулся. Он сильно устал и спал очень крепко. Что мешает тебе, Сольвейн сын Хирсира, сейчас развернуть его, поставить на колени и насадить на свой член? Ты делал такое множество раз. Не с мальчиками, правда — никогда прежде тебя не волновали мальчики. Те, которых, случалось, притаскивали на аркане в лагерь и насиловали всем племенем, а после всем племенем секли плетью того, под кем мальчишка умирал — те не вызывали в нём ничего, кроме глухого отвращения и… стыда, да, того самого стыда, который смутно преследовал его вместе со светлыми глазами, приподнятыми к вискам. Он брал женщин в разорённых поселеньях, поскольку так делал каждый барра; но не каждый барра брал мальчиков, и этого можно было не делать — поэтому он не делал. Но теперь глаза, мальчик, стыд и презрительное Сольван — перемешались разом, швыряя его в бурное море сомнения, котрого он прежде не знал. Он вспомнил, как днём держал это слабое, хрупкое тельце в волнах Стремительной, отдавая ей его кровь, и как холодная от воды, покрытая пупырышками кожа прикасалась к его коже. Не могло быть ничего менее возбуждающего, чем это прикосновение, чем дикие серо-голубые глаза перед его лицом, чем это чувство стыда… и всё же он был возбуждён. И тогда, когда держал своего пленника в быстрой воде — и теперь, когда на него смотрел.

Однако — эту мысль Сольвейн гнал от себя, но она возвращалась снова и снова — что если это и вправду его сын?

Огненный Драт ненавидит кровосмешение — это знал каждый барра. Когда-то барра брали в жёны своих сестёр, и кровь барра начала мутиться. Дети рождались хилыми, и всё меньше было сыновей. Тогда люди поняли, что кровосмешение — грех, за которое Драт карает слабым потомством. И перестали брать в жёны сестёр, и кровь барра вновь забила могучим ручьём в жилах новорождённых. С тех пор соитие между родичами, независимо от их пола, стало страшным, несмываемым позором.

У Сольвейна и жены его Хьёдвиг было четверо дочерей и ни одного сына. Первую дочь он, как велел закон, отдал Драту — своими руками отнёс к большой воде и отправил в путь к Огненному Чертогу. Обычно после этого начинали рождаться сыновья. Но Хьёдвиг по-прежнему приносила лишь дочерей, одну за другой каждую зиму. Если Бьёрд — сын ему, Сольвейн возьмёт его в своё племя, назовёт барра, вручит копьё… а если нет…

А если нет?

Он вдруг понял, что уже почти окончательно поверил, будто перед ним — его кровь. Вот отчего так смущали его слова когоруна, вот отчего Сольвейн омыл раны мальчика прежде своих, вот от чего места себе не находил сейчас… Но если не сын он тебе, Сольвейн? Что сделаешь с ним тогда? Пожалеешь ли, что омыл его раны? И что ответишь завтра Рунгару, когда снова спросит?..

Он очнулся и понял, что сидит в поту, тяжело дыша. Сердце колотилось, и член, налитый тяжёлой кровью, плотно прижимался к животу. Так отчего же, отчего ты забрал его себе, Сольвейн, когда увидел его глаза — оттого, что подумал про свою кровь и разделяющие вас восемнадцать зим, или всё-таки оттого, что и ныне, спустя восемнадцать зим, эти глаза лишают тебя рассудка, с чьего бы лица ни глядели они на тебя?..

Сольвейн вскочил и выбежал вон, забыв погасить лучину.

Когорунский пир ещё продолжался, и Сольвейн не без труда разыскал старого Корла. Старый Корл когда-то побывал в плену у кмелтов, год просидел у них в цепях и бежал, убив из них тридцать шесть человек. Он неплохо болтал по-кмелтски. Ныне он меньше воевал и больше советовал, зная кмелтов не много хуже, чем собственное племя; сам когорун, случалось, слушал его. Сейчас Корл грелся у огня, пока молодые барра забавлялись поодаль — под кем-то из них только что умерла рабыня, и теперь его с хохотом охаживали кнутами.

— Корл! — сказал Сольвейн, не садясь. — Как спросить на языке кмелтов: "Ты родом из этих мест?"

Старый Корл вскинул на Сольвейна единственный глаз — другим расплатился за побег из плена. Пошамкал плоскими губами. Сказал:

— Дар этай иннолеку?

Несколько слов, звучавших для Сольвейна, будто одно. Сольвейн повторил их — и, развернувшись, почти бегом кинулся обратно.

Ничто не успело перемениться: лучина горела, кидая беглые тени на худую мальчишескую спину, иссечённую длинными белыми рубцами. Острые лопатки торчали под бледной кожей, отблески света переливались на сведённых бёдрах, мускулистых и стройных… Сольвейн встал на колени, взял Бьёрда за плечи и рывком повернул к себе. Тот коротко, по-детски ойкнул, голубые глаза распахнулись в сонном недоумении. Никогда Сольвейн не видел такими ТЕ глаза! Он видел их в лютом гневе, в предчувствии позора и смерти… Такими — нет.

Что сделал бы ты, Сольван, если бы она посмотрела на тебя вот так?

Едва шевеля губами, он хрипло повторил слова, услышанные от Корла:

— Дар этай иннолеку?

Голубые глаза в светлых ресницах снова моргнули, отгоняя сон — медленно, будто давая Сольвейну время, которое он не знал, как использовать…

И Бьёрд кивнул — медленно, будто давая Сольвейну время, которое он уже знал, как использовать.

Облегчение — дикое облегчение затопило Сольвейна. И облегчение это было сильнее стыда. Издав короткое, утробное рычание, он одним движением повалил мальчишку на спину. Выхватил нож, полоснул — и ремень, притягивавший руки кмелта к ногам, упал наземь. Стройное юное тело распрямилось, изогнулось, ужом выскальзывая из рук, но Сольвейн схватил его и рывком перевернул на живот. Потом поставил на колени и на миг отпустил, чтобы развязать тесёмки на своих штанах. Он думал, пленник воспользуется этим мгновеньем, чтобы вырваться — но тот лишь слегка шевельнулся, упираясь темноволосой головой в связанные руки. Было столько покорности, столько внезапной податливости в этом движении, что Сольвейн забыл самого себя. Схватив в ладони упругие, маленькие ягодицы, развёл их в стороны и с глухим стоном вбил между ними свой член — так, как делал сотни раз с сотней податливых тел. Он ждал крика или плача — всегда был крик или плач, но мальчик лишь вздрогнул, задвигался, пытаясь отстраниться, однако вовсе не с тем молчаливым бешенством, с каким вырывался утром. Сольвейн не думал об этом; он двигался, вминая пальцы в белые ягодицы, хрипя, не чувствуя, что корка на лбу лопнула и кровь из раны снова льётся по лицу. Мальчишка стал наконец стонать — глухо, как сам Сольвейн, сквозь стиснутые зубы. Сольвейн шлёпнул его по заду раскрытой рукой — так, что остался красный след от ладони, — и парень застонал громче. Взлохмаченная голова упиралась в земляной пол рядом со скрученными запястьями, дёргалась от каждого толчка. Внутри у него было жарко, тесно и сухо, сухость эта дразнила член Сольвейна, привыкший к влажным женским лонам, и делала его выносливее обычного. Он не знал, как долго двигался в мальчишке, и выстрелил неожиданно для себя самого, так неожиданно, что ноги у него подкосились и он повалился, придавив собой тело, которым только что овладел.

Бьёрд не вскрикнул и тогда, только дыхание его оборвалось. Сольвейн зашарил ладонями по вздрагивавшему телу, обхватил и привлёк к себе. В голове колотила тысяча молотов; он никогда не был так измождён и иссушен, ни с Хьёдвиг, ни даже с голубоглазой кмелткой, которую взял точно так же, силой, в свой первый поход. Он внезапно понял, что было причиной стыда и вины, которые обуяли его тогда. И когда понял — в голове его взорвался белый водопад, всё обрушивая, всё сметая на своём пути.

Он брал, как истинный барра, но не умел сохранить.

Сольвейн приподнялся и перевернул тело, вздрагивавшее под ним. И увидел эти глаза. Увидел снова эти глаза, те самые, и смотрели они точно так же, как многие зимы назад…

И он знал теперь, что сохранить — это значит заставить их смотреть по-иному.

— Теперь ты мой и будешь моим всегда, — сказал Сольвейн сын Хирсира кмелтскому мальчику Бьёрду. — И даже если ты родился от моего семени и Драт проклянёт меня, мне на это плевать.

Так сказал — и притянул к себе всё ещё вздрагивавшего пленника, заключив в объятия, и прижал его к себе, и уснул.

Утром он проснулся, по-прежнему обнимая тёплое обнажённое тело. Бьёрд не спал и смотрел на него напряжённым, волчьим взглядом. Сольвейн слегка улыбнулся ему. Его желание тоже проснулось, и налитый кровью член упирался мальчишке в пах. Как это было старанно! Никогда прежде его так не возбуждало мужское тело. Сольвейн слегка отстранился, поворачивая Бьёрда на другой бок, так, чтобы он оказался к Сольвейну спиной. Руки и ноги мальчика всё ещё были связаны, так что сопротивляться как следует он не мог — да и не особенно пытался, когда Сольвейн нащупал пальцем судорожно сжатое отверстие и принялся неспешно растягивать его.

— Не противься мне, — сказал он вполголоса, зная, что парень не поймёт, но надеясь, что он правильно истолкует спокойный, миролюбивый тон. — Я не хочу причинять тебе лишней боли.

Бьёрд вздрагивал от его прикосновений, но молчал и не не делал попыток вырваться. Его глаза теперь были закрыты. Быть может, подумалось Сольвейну, он не первый раз в плену, и с ним уже делали такое. Может, потому он так противился, когда я привёз его… и потому так покорен сейчас. Впрочем, непонятно тогда, почему он всё ещё жив.

Осторожно и неторопливо Сольвейн ввёл свой член в задний проход мальчишки. В такой позе, да ещё и со связанными ногами, юный кмелт был узок и тесен, но Сольвейн не собирался входить глубоко. Он неспешно двигался, прикрыв глаза, растягивая наслаждение, поднимавшееся в нём медленной ленивой волной. Одна его рука обнимала плечо Бьёрда, друга рассеянно шарила по груди пленника, теребя соски. Это вовсе не походило на их ночное соитие, бешеное и свирепое. То, что происходило сейчас, почти не было насилием — во всяком случае, Сольвейну так казалось. Он опустил руку, поглаживая живот мальчика повыше повязки — и услышал странный звук, прохожий на сдержанный всхлип. Он открыл глаза. Ладонь его резко опустилась вниз — и упёрлась в твёрдый член Бьёрда. Тот вздрогнул от этого прикосновения и снова всхлипнул, а потом заёрзал, пытаясь отодвинуться, но Сольвейн лишь притянул его к себе крепче, войдя в него ещё чуть глубже — и замерев.

— А, — сказал он, — так тебе это нравится?

Парень лежал, крепко зажмурившись, из закушенной губы текла тонкая струйка крови. Сольвейн погладил его подбородок.

— Я не умею доставлять наслаждение, — сказал он. — Но попробую. Не суди меня строго.

Он вышел из мальчика, вызвав у того судорожный вздох, и перекатил его на спину. Потом развязал его ноги и развёл их в стороны. Утренний свет, проникавший в шатёр сквозь дымовое отверстие в куполе, кидал на вздрагивавшее юное тело ровный сноп солнечных лучей. Сольвейн внезапно словно впервые увидел это тело, которого вчера столько раз касался — и так по-разному касался. Он был хорошо сложен, этот мальчик, только чересчур исхудал. Сольвейн подхватил его под колени двумя руками и, задрав ему ноги, закинул их себе на плечи — так он делал с Хьёдвиг, и так очень нравилось Хьёдвиг. Бьёрд же выдохнул, замотал головой, крепко жмурясь и прижимая связанные руки к груди. Сольвейн стиснул его бёдра, не очень сильно, так, чтобы не причинить боли. Наклонил голову — и обхватил губами член юноши, зарывшись лицом в завитки волос, таких же тёмных, как его собственные.

Он услышал, как мальчик стонет, скорее протестующе, чем от наслаждения, но не остановился. И когда он наконец попробовал на вкус кмелтский мёд — то понял, что, если когорун снова спросит, Сольвейну будет чем усладить его слух.

И ещё понял, что не расскажет этого — никому.

Выпрямившись и утерев рот, Сольвейн перехватил задранные ноги Бьёрда покрепче — и ввёл свой член в его тело, лишь скользнув взглядом по опадающему после экстаза члену и пристально глядя в напряжённое запрокинутое лицо. Потом задвигался, резче и быстрее, чем когда они лежали на боку, но не так грубо, как ночью. Бьёрда подбрасывало от каждого толчка, он стонал, уже не пытаясь сдержаться, из-под опущенных век текли слёзы. Сольвейн подумал, что ошибался. Этого мальчика прежде никогда не брали мужчины — а если и так, это не были барра.

Излившись, Сольвейн ещё какое-то время подержал мальчика, заставляя почувствовать, как семя барра стекает меж его ягодиц. Потом отпустил — и стал разматывать верёвки на его руках. Когда путы упали, он взял правое запястье юного кмелта, покрытое глубокими вмятинами, и принялся медленно массировать, разгоняя застоявшуюся кровь. Теперь Бьёрд мог ударить его, но вместо этого он со стоном поднял левую руку и закрыл локтем глаза, будто ему было стыдно, что солнце смотрит ему в лицо. Вдруг, неожиданно для себя самого, Сольвейн поднял руку мальчика к своему лицу и поцеловал изуродованное верёвкой запястье. Потом отпустил — и, взяв другое, стал растирать его.

Бьёрд по-прежнему лежал с закрытыми глазами.

— Если ты попытаешься убежать, — сказал Сольвейн, — я буду очень сожалеть о том, что мне придётся с тобой сделать.

Разумеется, юный кмелт не понял слов — но, Сольвейн знал, понял значение сказанного. Говоря, он не прекращал массировать онемевшую кожу пленника — по-детски бархатистую кожу. Сольвейн лишь теперь заметил, какая она нежная на запястьях, на шее, в паху — и при этом ороговевшая на локтях, ступнях и ладонях. Этот мальчик много и тяжело работал. И эти следы у него на спине…

— Ты раб? Ты был рабом?

Бьёрд даже не подал виду, что услышал. Сольвейн выпустил его руки и перевернул пленника на живот. Парень вздрогнул — похоже, любовные игры его утомили, и он вовсе не жаждал их продолжения, — но Сольвейн лишь провёл пальцами по белым рубцам на его спине. Он видел когда-то похожие следы — их оставляли плети фарийских работорговцев, утыканные острыми стальными шипами.

— Тебя били плетью?

В неверном рассветном свету мальчишеская спина казалась особенно костлявой и худой.

— Если бы ты был моим сыном, — сказал Сольвейн, — твоей спины никогда не коснулась бы плеть. Я бы никому не позволил бить тебя, какое преступление ты бы ни совершил.

На миг ему показалось, что Бьёрд собирается ответить. Но нет — почудилось. Сольвейн встал, не пытаясь прикрыть своей наготы — и парень, которого впервые со вчерашнего утра не держали ни путы, ни чужие руки, резко перевернулся, сел и подобрался, притянув колени к груди. Судя по тому, как резво он это сделал, рана его почти не беспокоила. Сольвейн удовлетворённо кивнул — целебная мазь Хьёдвиг в который раз его не подвела.

— Ты, должно быть, голоден, — сказал Сольвейн.

Он сварил похлёбку, щедро накрошив в неё мяса. Пока готовил, поглядывал на пленника, сжавшегося в углу шатра, но тот теперь проявлял много меньше прыти. Сольвейн подумал, что, пожалуй, вполне можно связывать его только на ночь, а днём оставлять свободным. Куда он убежит отсюда? Ему не пройти мимо дозорных. Да и деревня его сожжена.

Как хорошо всё же, что он не из Кремь-яна…

— Ешь, — сказал Сольвейн, протягивая Бьёрду миску.

Бьёрд взял и принялся есть.

Сольвейн видел теперь, что это совсем молодой, не слишком рослый даже для кмелта, тощий парень, впрочем, с крепкими мускулами и явно не чуравшийся тяжкого труда. Ему наверняка найдётся дело в доме Сольвейна. Хьёдвиг придумает, чем его занять — лишний раб в хозяйстве не повредит. А он, Сольвейн, станет наведываться к мальчику ночами, не слишком часто, чтобы Хьёдвиг не вздумала ревновать. К рабыням и женщинам, которых он брал в походах, она не ревновала, так как знала, что лишь она одна способна ублажить его так, как он любит. Но то, что Сольвейн ощутил сегодня с юным кмелтом, было иным. Хьёдвиг умна — она поймёт, что мальчик может дать мужчине то, чего не способна дать женщина. А ведь она ещё не знает, какую власть над Сольвейном имеют эти глаза… серо-голубые глаза в пушистых светлых ресницах, прозрачные и пустые от глубоко запрятанного гнева.

Будто прочтя его мысли, Бьёрд вскинулся и встретился с Сольвейном взглядом. Сольвейн улыбнулся ему — и порадовался, что никто из собратьев не видел этой улыбки. Иначе назвали бы Сольваном…

Он встал и неторопливо оделся под неотрывным взглядом мальчишки. Смотрит на тело человека, который этой ночью сделал его своим… Нравится ли ему это тело? Сольвейн был высок и плечист, с развитым торсом и узкими бёдрами — женщины барра засматривались на него и завидовали Хьёдвиг. Правда, ныне, далеко от женских рук, длинные волосы барра, заплетённые в косы воина, спутались и сбились в колтуны. Он представил, как прикажет своему мальчику распутать и расчесать их — и вновь улыбнулся. Нет, ещё не сейчас. Уж скорее мальчишка вцепится в них, будто лесной кот.

— Сиди здесь, — приказал Сольвейн и, чтобы окончательно исключить непонимание, указал мальчишке на угол. Тот не двинулся с места, но по глазам его Сольвейн увидел, что он всё понял. Ладно, вздумает дёргаться — всегда можно снова его связать… хотя Сольвейну и не очень хотелось делать это. Он помнил, как твёрдые мальчишеские пятки вминались в его спину, судорожно вжимаясь в неё, когда он скользил языком по багровой головке члена. Нет, вовсе ни к чему связывать эти ноги. Они нравились ему разведёнными.

— Сиди, — повторил он — и вышел.

Мальчишка оказался умнее, чем предполагал Сольвейн — за весь день он ни разу не попытался покинуть шатёр хозяина. Из него действительно мог со временем получиться хороший раб — а наложником он уже и теперь был превосходным. Сольвейн пробыл какое-то время вне шатра, разговаривая с собратьями, спешившими похвалиться вчерашней добычей. Некоторые осведомились о его ране, и все — о его пленнике. Он лишь улыбался в ответ. Когоруна он в тот день видел тоже, но вождь был занят и не обратил на него свой взор. Сольвейн втайне был рад этому.

Когда он вернулся в свой шатёр, то застал мальчишку на том же месте, где прежде. Он был всё так же обнажён и со следами семени — своего и Сольвейна, — засохшими на теле, но теперь не сидел, сжавшись в комок.

Он стоял во весь рост, и в руке у него был меч — тот самый, который Сольвейн поднял с пола рядом с рукой его отца.

Сольвейн остановился в проходе. Он не сомневался, что сможет без труда вырвать у мальчишки оружие, но не торопился это делать. Их с Бьёрдом взгляды встретились. На удивление, в серо-голубых глазах кмелта не было холодного бешенства. Он глядел очень спокойно. Взгляд его неспешно обвёл Сольвейна, будто мальчишка примерялся, куда бы ударить. Он держал меч так, будто умел им пользоваться. И Сольвейн уже готовился к прыжку, намереваясь сбить наглеца с ног, когда юный кмелт вдруг крутанул меч в руке — и протянул его Сольвейну рукоятью вперёд.

Сольвейн растерялся — этого он ждал меньше всего. На руке, смиренно возвращавшей ему оружие, ещё остались следы верёвки. Помедлив, Сольвейн взял меч, до последнего мгновения ожидая подвоха. Но пленник лишь разжал руку и сел, отвернувшись к стене.

Какое-то время Сольвейн чувствовал замешательство — до того, что просто стоял с оружием в руке и смотрел на отвернувшегося мальчишку. Конечно, большой глупостью было оставлять меч в шатре… парень мог кинуться с этим мечом на него, когда он вошёл. Но не сделал этого. Явно собирался, иначе не взял бы оружие, — однако не сделал. Почему?

Сольвейн прицепил меч к поясу рядом с неизменной секирой, поклявшись себе, что более не расстанется с ним, и шагнул вперёд. Встав перед своим пленником на одно колено, Бьёрд взял его за плечо и заставил повернуться к себе.

Серо-голубые глаза смотрели на него с лютой тоской дикой кошки, запертой в клетке.

— Почему ты не убил меня, Бьёрд? — медленно спросил Сольвейн, глядя ему в лицо. — Ты ведь мог. И ты хочешь, я вижу. Так почему же нет?

Тот не ответил. Попытался отвернуться снова, но Сольвейн не позволил ему. Через мгновение Бьёрд лежал на спине с задранными и разведёнными в стороны ногами — как утром, а Сольвейн, крепко держа одну из них за бедро, свободной рукой торопливо развязывал штаны.

— Ты мой, — сказал он, входя в истерзанный проход кмелта и подавляя слабое, запоздалое сопротивление. — Ты мой, Бьёрд. Бьёрд…

На лагерь спускались сумерки, когда Сольвейн услышал голос когоруна:

— Я вижу, ты никак не наешься кмелтского мёда.

Сольвейн подтягивал стремя своего коня. Он поднял голову, чтобы тут же вновь опустить её в поклоне.

— По лагерю пошли слухи, — со смешком продолжал Рунгар, — что ты внял моим советам и больше времени проводишь в шатре, чем вне его. Как твой раб, поправился? Ты уже не боишься порвать его в клочья могучей плотью барра?

— В нём тоже есть наша кровь, — ответил Сольвейн. — Он выдержал многое и выдержит столько же.

— Вот как? — изогнутые брови когоруна взметнулись вверх. — Кровь барра? С чего ты взял?

— Если бы её не было в нём, я не захотел бы его, — спокойно ответил Сольвейн.

Не это ли хотел услышать пресыщенный Рунгар? Он сказал медленно:

— Что ж, если он впрямь таков, я хотел бы взглянуть на него.

Это было неожиданно. Когорун мог подтрунивать над своими людьми, но их добыча была неприкосновенна и принадлежала лишь тому, кто ею завладел. Впрочем, Рунгар ничего не требовал, он лишь просил гостеприимного хозяина показать своё добро. Сольвейн не мог отказать.

Он откинул полог шатра и сам остался за порогом, не предлагая когоруну войти. Тот заглянул внутрь. Бьёрд сидел в своём углу, скрестив ноги, и точил нож, как приказал ему, уходя, Сольвейн. Он был обнажён, как всегда — Сольвейн не давал ему одежды, зная, что без неё мальчишка постесняется лишний раз соваться за пределы шатра. Стояло лето, и днём было тепло, а ночью Сольвейн согревал его своим телом. Сейчас он пожалел об этом, потому что взгляду Рунгара предстало всё, что Сольвейн так ревниво оберегал от завистливого ока последние дни. Почувствовав на себе взгляд, пленник вскинул глаза — в них дремала ярость, и Сольвейн, наблюдавший за ней уже неделю, не знал, когда она решит пробудиться.

— Ты даёшь ему оружие? — вполголоса спросил когорун. — Я не сказал бы по его взгляду, что он для этого достаточно усмирён.

— У меня есть основания ему верить, — сказал Сольвейн спокойно.

— За твою доверчивость можем поплатиться мы все, когда он ночью перережет горло тебе и кому-нибудь из дозорных.

— На ночь я связываю его, о когорун.

— Да? И ему нравится, когда ты это делаешь? Когда трахаешь его связанным?

— Я не спрашиваю, что ему нравится, — ответил Сольвейн всё так же спокойно.

Рунгар расхохотался и хлопнул его по плечу.

— Я вижу, Сольвейн, кмелтский мёд хоть и пришёлся тебе по нраву, но не смог опьянить. Это достойно барра. Что ты сделаешь с ним, когда мы будем уходить?

Он уже опустил полог и теперь говорил весело и деловито, словно речь шла о добротной лошади, добытой в бою.

Вопрос застал Сольвейна врасплох. Он слегка нахмурился, отвечая:

— Вообще-то я собирался взять его с собой в Баррад, о когорун.

— В Баррад? Это глупо. Ты же знаешь, что отсюда мы пойдём в Бертан, и хорошо если через год доберёмся до Баррада. Ты будешь таскать его повсюду за собой всё это время? Это отяготит тебя, а заодно и войско. Ни к чему волочить лишний хлам. Советую тебе продать его на торгу в Ильбиане, мы остановимся там по пути на юг. Если он и впрямь столь искусен в постели, фарийцы дадут за него пристойную цену. А в Бертане ты возьмёшь себе другого мальчишку.

Когорун говорил, и лукавая усмешка играла в его глазах. Сольвейну всё меньше нравился этот разговор.

— Фарийцы предпочитают более… хрупких мальчиков. Этот недостаточно хорош для них.

— Ты принижаешь достоинства своей добычи, Сольвейн сын Хирсира! Когда ты только принёс его, я, признаться, не посмотрел на него как следует, но теперь… Ты взял на редкость красивого пленника. И где-то я уже, кажется, видел эти глаза. Разве их можно забыть? — он засмеялся, и Сольвейну вовсе не понравился этот смех. — Не хочешь фарийцам — продай его мне. Я сделаю его путь к богам быстрым и лёгким, а перед тем он познает блаженство, какого не знал с тобой. Ведь ты-то не слишком опытен с мальчиками, насколько мне известно.

Сольвейн вдруг заметил, что другие барра вокруг бросили свои дела и внимательно слушают их разговор. Ни один из них не посмел бы вмешаться, но на их лицах читалось явное недовольство. Им тоже не нравилось, что Рунгар поглядывает на добычу свего воина. Кровь барра принадлежит его когоруну, но что он взял в бою — то его, и только его.

Эти взгляды придали Сольвейну уверенности в своей правоте.

— Благодарю, о когорун, — выпрямившись, сказал он как можно более ровно. — Однако я сам разберусь, что делать с моим пленником. Если мне понадобится твой милостивый совет, я непременно испрошу его.

Улыбка сбежала с красивого лица Рунгара. Щёки над тщательно уложенной бородой гневно заалели. Сольвейн внезапно заметил, словно впервые, что волосы когоруна чисты и бережно расчесаны, и три воинские косы лежат волосок к волоску. Их укладывают наложники-асторги… Эта мысль привела его в бешенство. Имея своё, как смеешь зариться на чужое, будь ты хоть когорун, хоть сам Огненный Драт?!

— Смотри, Сольвейн, как бы не взяли силой то, что отказываешься дать добром, — процедил Рунгар и широким шагом пошёл прочь.

Сольвейн вернулся в шатёр с тяжёлым сердцем. Он не верил, что когорун воплотит угрозу, и всё же отчаянно жалел, что показал ему Бьёрда. А кроме того, в одном Рунгар был прав: со дня на день должен появиться Гундард, забрать войско на корабли и уйти на юг… Найдётся ли там место для лишнего человека, или всех рабов велят отдать реке, чтобы не отягчать судно?

Сольвейн вдруг понял, что провёл последнюю неделю будто во сне. Он в самом деле редко выходил из шатра — подобной ненасытностью он отличался лишь в ранней юности, когда только взял Хьёдвиг и много часов подряд проводил с молодой женой в их новом доме. Но те времена прошли. Ныне Хьёдвиг, его суровая Хьёдвиг, раздалась в талии и отяжелела в бёдрах, мужа ночами принимала всё неохотнее и частенько ворчала, неужто ему мало молоденьких рабынь. Шла ли она в сравнение с этим юным, гибким, узким и горячим внутри телом? Сольвейн вновь вспомнил светлые глаза дикой кошки, восемнадцать зим назад введшей его в мир воинов, в мир любви и насилия. Почему он не взял её тогда с собой и не сделал своей женой? Он не помнил. Это было так давно, и столько других женщин и битв лежало между ним и нею.

Столько женщин — и один мальчик. Которого, Сольвейн понял вдруг, он не хотел лишаться — и не хотел ни с кем делить. Довольно того, что когда-то он не сумел сохранить ту, у которой были такие же глаза.

Бьёрд увидел, что он мрачен, и послал ему короткий вопросительный взгляд. Сольвейн задёрнул полог шатра, остановился и хмуро посмотрел на своего пленника. Взлохмаченные чёрные волосы падали на никогда не улыбавшееся лицо, голубые глаза напряжённо следили за Сольвейном… Этот зверёныш мог кинуться на него в любой миг. Сольвейн помнил, как он, даже будучи раненым и связанным, извивался в его руках в самый первый день. Почему он теперь молчалив и покорен? Внезапно эта мысль вызвала в Сольвейне не удовольствие, а раздражение. Он резко шагнул к Бьёрду и грубо толкнул его назад. Когда парень потерял равновесие, Сольвейн схватил его за ноги и дёрнул, переворачивая на живот. Бьёрд тревожно заёрзал, но не особенно воспротивился. Даже встал на четвереньки и приподнял зад, уже зная, что последует дальше.

Сольвейн посмотрел на его исполосованную рубцами спину и выругался. С силой ударил ладонью по подставленной ягодице — как в ту, первую ночь.

— Тупая скотина! Почему ты это делаешь? У тебя в руке только что был нож! А где он теперь? Ты и Рунгару так же подставишься, глупая кмелтская тварь?

Миг — и мальчишка взвился на ноги, будто его вытянули плетью. Крутанулся на месте — и вперил в Сольвейна взгляд дикой кошки. Тот самый взгляд! Его рёбра под повязкой, которую Сольвейн исправно менял дважды в день, ходили ходуном, будто ему было трудно дышать. Сольвейн почувствовал лёгкое замешательство. Неужели сам его голос так разъярил парня? Но почему?

Бьёрд запутал его ещё больше, кинувшись не на него, а к выходу, будто запоздало вспомнил, что надо бы попытаться бежать. Сольвейн поймал его в прыжке, перехватил за пояс и бросил обратно. Раздражение прошло, как не бывало, теперь он чувствовал усталость и тревогу.

— Рунгар хочет тебя, — сказал он, глядя на Бьёрда сверху вниз. Тот сидел там, где упал, не пытаясь подняться и сжигая Сольвейна взглядом. — Но он тебя не получит. Я не знаю, чего хочешь ты сам, Бьёрд, и… мне всё равно. Но он не получит тебя, пока я жив. — Он помолчал, потом добавил: — Сегодня ночью я не стану тебя связывать.

К тому времени совсем стемнело. Сольвейн вышел из шатра, чтобы его собратьям, слышавшим их с Рунгаром разговор, не показалось, что он трусит. С нарочитым спокойствием обменявшись несколькими словами с теми, кто сидел неподалёку, Сольвейн приподнял полог шатра.

— Бьёрд! Сюда!

Мальчишка пристально посмотрел на него. Потом, поколебавшись, встал — и пошёл к двери. У самого выхода Сольвейн остановил его, снял со своих плеч плащ и бросил мальчишке.

— Прикройся.

Они ели у общего костра. Сольвейн посадил Бьёрда рядом с собой и кормил его, протягивая нож с насаженным мясом. Мальчишка молча сдёргивал куски конины с острия и угрюмо отправлял в рот. Братья Сольвейна глядели на него с любопытством — большинство видели его впервые, ведь всю неделю Сольвейн выпускал его из шатра лишь затем, чтобы он мог справить нужду. Взгляды тех, кто присутствовал при недавнем разговоре Сольвейна с Рунгаром, были особенно пристальны. Мальчишка сидел под этими взглядами, нахохлившись, высоко подняв воротник сольвейнова плаща, и в самом деле походил на взъерошенную птичку, окружённую стервятниками.

— Как его имя? — спросил кто-то.

— Бьёрд, — ответил Сольвейн.

— Ха! — воскликнул Рарст, сидящий тут же. — Орёл закогтил пташку! На что теперь надеяться старому волку? Только глядеть в небо да завистливо выть!

Имя «Рунгар» писалось рунами «великий» и «волк». Не понять намёк было невозможно. Воины барра захохотали, хлопая ладонями по коленям в знак одобрения. Сольвейн тоже позволил себе улыбнуться. Его немного успокаивало, что племя на его стороне. Да и могло ли быть иначе? Сам Рунгар не может этого не понимать. Воля когоруна значит немало, но закон есть закон.

Бьёрд никак не отреагировал на всеобщее веселье, хотя наверняка понимал, что сам был его причиной. Он молча жевал мясо, глядя перед собой невидящими глазами, болезненно яркими в отблесках костра. Сольвейн перестал улыбаться. Он потешил свою гордость, выведя мальчишку на всеобщее обозрение, однако по отношению к самому мальчишке это было довольно жестоко. Он протянул руку и взял Бьёрда за плечо. Тот повернул голову. Неужели в его глазах был упрёк?.. Невозможно.

— Наелся? Пойдём.

— До чего же ты, Сольвейн, пристрастился к медку, и часа без него вытерпеть не можешь, — заметил Дурдаст, и барра снова грянули хохотом.

Под этот хохот Сольвейн и увёл от них своего кмелта.

В шатре он сам снял плащ с плеч мальчишки — и расстелил на полу. Шутка Дурдаста, хотя и была не слишком свежа, соответствовала истине. Он действительно пристрастился к кмелтскому мёду — и, кажется, сам не знал, насколько.

— Ложись, — сказал Сольвейн.

Бьёрд обернулся и посмотрел ему в глаза.

Было мгновенье, когда Сольвейн не сомневался, что мальчик сейчас заговорит — и это было так же страшно, как если бы вдруг подал голос конь, которому слишком нещадно дают шенкелей. Сольвейн смотрел в серовато-голубые глаза, затуманенные на сей раз не яростью, а тоской, и снова спрашивал себя, что сделал бы восемнадцать зим назад, если бы та голубоглазая кмелтка смотрела на него вот так. Спрашивал — и не мог найти ответа.

— Ложись, — повторил он.

Мальчик отвернулся от него — и лёг, так и не сказав ни слова.

Сольвейн зажёг лучину и опустился рядом. Волчья шерсть на изнанке плаща щекотала ему ладонь. Он не снял ножны с пояса и вообще не стал раздеваться. Оперевшись на локоть, он перевернул Бьёрда на спину. Тот, не противясь, лёг, тут же согнул ноги в коленях, разводя их в стороны — он знал, что сейчас будет.

Сольвейн молча заставил его распрямить ноги. Потом накрыл ладонью его член и стал поглаживать, неторопливо и так бережно, как только мог. Постепенно дыхание парня участилось, а член, казавшийся таким маленьким в сравнении с огромной ладонью барра и его собственным естеством, стал твердеть и подниматься. Тогда Сольвейн наклонился к нему и обхватил губами.

Когда мальчишка излился, мучительно стеная и кусая губы, как делал всегда — так, словно это причиняло ему больше страданий, чем удовольствия, — Сольвейн ляг рядом с ним, привычно перевернул на бок и прижался твёрдым членом, обтянутым кожаной тканью штанов, к его пояснице.

— Не бойся, — сказал он, обвивая руками тяжко вздымающуюся грудь своего кмелта. — Сегодня я не трону тебя.

Он услышал прерывистый, изумлённый вздох — мальчик, видимо, понял и не мог поверить. Ещё бы — прежде Сольвейн никогда не отказывал себе в удовольствии. Но сейчас он не хотел чувствовать, как это тело вздрагивает в его руках. Он хотел, чтобы оно лежало рядом с ним в покое и тепле, ничего и никого не боясь.

— Я не сомкну глаз, — сказал Сольвейн тихо, больше себе, чем ему. — Ты можешь спать. Тебе ничто не грозит.

И вскоре дыхание Бьёрда выровнялось, неловкое движение прекратилось. Он уснул, впервые не пытаясь отстраниться от прижимавшегося к нему большого, требовательного тела. Сольвейн лежал в полутьме, глядя на капельки пота, блестевшие на виске Бьёрда. Постепенно они высохли. Тогда он провёл пальцем по гладкой коже и коснулся её губами. Парень застонал во сне, заворочался — и повернулся к Сольвейну лицом. Он так и не проснулся.

Лучина догорела перед рассветом. Сольвейн лежал с открытыми глазами, не размыкая рук, сомкнутых у Бьёрда на спине. Когда кругляшок неба в дымовом отверстии купола стал светлеть, Сольвейн незаметно для себя задремал, убаюканный странным спокойствием, какого не знал никогда прежде.

И уже сквозь дрёму услышал по-кошачьи мягкие шаги и шорох за пологом шатра.

Он вскочил как раз вовремя, чтобы успеть выхватить секиру и отбить клинок, летевший на него. Бьёрд тоже проснулся мгновенно и — умный мальчик! — одним движением откатился в сторону, сообразив, что негоже путаться под ногами у барра. Сольвейн отбил ещё один удар — и тут сквозь разрезанный полог шатра скользнула вторая фигура, тоже с клинком в руке. Тогда он понял.

— Асторгские шавки, — прорычал Сольвейн сын Хирсира — и, уйдя от нового удара, обрушил секиру на тень, темневшую у разрезанного полога.

Его шатёр был невелик, и в нём не было места для порядочного замаха — на открытом пространстве таким ударом когорунского наложника разрубило бы пополам. Но асторги недаром славились звериной ловкостью — мальчишка успел отшатнуться, и лезвие секиры лишь скользнуло по его лицу, рассекая кожу и хрящи. Асторг завопил, и одновременно с ним завопил его брат, так, словно Сольвейн ударил его самого — это был вопль рыси, которой подожгли хвост. Мгновенно забыв о противнике, уцелевший асторг кинулся к брату, схватившемуся за лицо. Сольвейн решил, что и так оказал им больше чести своей секирой, чем они заслужили — и могучим пинком вышвырнул обоих через дыру, которую они сами и прорезали в стене его шатра, будто гнусные воры. Близнецы выкатились наружу сплетённым клубком, словно щенки.

— Пошли прочь, асторгские шлюхи! — прорычал Сольвейн им вслед. — И скажите своему хозяину — если он хочет моего добра, пусть приходит и возьмёт сам!

Ответом ему был обиженный вой Огра — или это был Орт? Их никто не мог отличить, и один из них теперь стоял на коленях над братом, силясь оторвать его руку от разрубленного лица и что-то крича на их языке. Сольвейн плюнул им в спины и вернулся в шатёр. Его колотило от злости.

Ступив за порог, Сольвейн поднял голову и встретился взглядом с серо-голубыми глазами, твёрдыми и холодными, как лезвие его собственной секиры.

Бьёрд стоял в углу шатра — кажется, он так и не двинулся с места. Всё его тело выражало предельное напряжение, кадык дёргался, на скулах ходили желваки. Похоже, он был очень недоволен, что Сольвейн не позволил ему самому расквитаться с асторгами. Понял ли он, что они приходили за ним? Конечно, понял. Сольвейн уже убедился, что он смышлёный парень.

Они пришли и ушли ни с чем, но они вернутся. И с ними придёт Рунгар. Похоже, он в самом деле решил взять то, что хочет. Так делают все барра.

И, подумал Сольвейн с ледяным спокойствием, он возьмёт. Ибо во второй раз пошлёт не двоих мальчишек, которые сосать умеют лучше, чем биться, а дюжину крепких воинов. Большинство их умрёт, не переступив порога шатра Сольвейна, но потом Сольвейн ляжет рядом с ними. И те, кто останутся в живых, войдут и возьмут Бьёрда. И отведут его к когоруну, чтобы тот тоже мог испробовать кмелтского мёда. Так будет. Сольвейн это знал.

И стыд, жгучий, страшный стыд вновь обуял его, сильнее, чем когда-либо прежде. Что за честь брать, что хочешь, если не можешь его сохранить? Если найдётся тот, кто отберёт — и не сумеет сохранить сам, просто от того, что не захочет? Сольвейн знал, что теперь, после того, как он встретил когорунских посланников, смерть его пленника в руках Рунгара не будет ни лёгкой, ни быстрой. Когорун накажет раба за промах его хозяина. Так делают часто, если хозяин уже не может ответить.

Всё, что мог сделать хозяин теперь — освободить его. Освободить так, как освобождают барра — собственным клинком, быстрым ударом, которого он не успеет почувствовать.

И Бьёрд это знал. Он всё это знал, потому его глаза цвета воды и стали глядели так холодно и так отстранённо. В полной тиши, залитые тусклым светом, они смотрели друг другу в глаза, и единственным звуком, нарушавшим эту тишь, был стук капель крови, срывавшихся с лезвия секиры.

"Я не умею сберечь то, что взял, даже если хочу, — подумал Сольвейн сын Хирсира. — Я плохой барра".

Не выпуская секиры, левой рукой он выхватил меч, который забрал из селения вместе с пленником. Крутанул — и протянул Бьёрду рукоятью вперёд.

— Держи, — сказал он. — Насколько я могу судить, ты умеешь с ним обращаться.

Глаза, которые лишали его разума, расширились. В них появилась такое недоверие, такая беспомощность, что Сольвейн едва не расхохотался. Глаза лесного кота могут быть и такими тоже?! Вот уж никак бы не подумал!

— Уходи, — сказал он — и, видя, что пленник не понимает, нетерпеливо махнул всё ещё зажатой в руке секирой в сторону дыры на пологе. — Иди, слышишь? Уходи отсюда! Сейчас же! Ты свободен.

Бьёрд сглотнул. Потом нерешительно протянул руку — и сомкнул её на рукояти меча. Сольвейн отступил на шаг, давая ему путь, и снова указал на выход.

— Уходи, — повторил он, на этот раз тихо. — Быстрее. Пока они не вернулись.

Бьёрд шагнул мимо него. Клинок в его руке, дрогнув, приподнялся. Да, мальчик умеет держать оружие… Всё его тело напряглось, подобралось, словно изготовившись для схватки. Он двигался легко и ловко — кажется, рана ему не очень мешала. Сольвейн смотрел на это гибкое, стройное, золотистое тело, вспоминая, как ласкал его грубыми неумелыми пальцами. И подумал, что это, именно это тело будет скрашивать ему вечность в Огненном Чертоге, если только правда, что в ином мире Драт дарует своим воинам то, чего они при жизни хотели больше всего.

— Что ты стоишь? — выкрикнул вдруг Сольвейн так резко, что Бьёрд вздрогнул от этого крика. — Я сказал — пошёл!

Светлые кмелтские глаза задержались на нём в последний раз. Потом мальчик бесшумно выскользнул из шатра.

Сольвейн опустил секиру и сел на землю.

Он сидел так сам не зная сколько, без единой мысли в голове. Рана на лбу, уже затянувшаяся, снова начала ныть и болезненно пульсировала. Ему ещё повезло тогда — под волосами её не видно. А мальчишке асторгу теперь придётся жить с куда более заметной отметиной на лице. То-то разгневается когорун… Сольвейн уронил рассеянный взгляд на секиру. А не стоит ли закончить дело прямо сейчас? Ему не хотелось доставлять Рунгару лишнее удовольствие от расправы… Лезвие секиры, там, где с него стекла кровь, поблескивало в свете вставшего из-за леса солнца. Сольвейн подумал, что, если переживёт этот день, никогда больше не сможет смотреть на сталь, как и на воду. И Хьёдвиг он прикажет сжечь все её одежды, если в них есть серо-голубое. Знать бы, успел ли Бьёрд выбраться из лагеря…

Эта мысль вырвала его из оцепенения. Сольвейн подкинулся, словно его ткнули копьём, и взвился на ноги. Да о чём он думал?! Не иначе как Огненный Драт и впрямь лишил его разума! Мальчишке ни за что не пройти мимо дозорных. Ведь никто не знает, что Сольвейн освободил его. Они примут его за беглого, схватят и вернут в лагерь. И не кому-нибудь, а когоруну — пусть разбирается, чей это пленник да как он сбежал…

Перехватив секиру, Сольвейн поднырнул под полог шатра, кинулся вон…

— Вижу, ты куда-то торопишься спозаранку, Сольвейн сын Хирсира, — сказал когорун Рунгар, щуря тёмные глаза против света. — Не скажешь ли мне, куда?

Дюжина обнажённых клинков блестела за его спиной, замкнув полукружье вокруг шатра.

Сольвейн обвёл их взглядом. Перехватил и поднял секиру. Его верхняя губа медленно приподнялась в оскале. Жизнь воина принадлежит когоруну, и он собирался отдать её, но никакая сила не принудила бы его сделать это задаром.

Впрочем, они не стали его убивать.

То, что было после, Сольвейн помнил обрывками. Он знал точно, с ним даже не пытались сражаться. Накинули сеть, словно на упрямого кмелта, вышедшего против завоевателей с сельской косой, и били древками секир до тех пор, пока он не выронил оружие. Тогда его поволокли по земле, помогая пинками. Запёкшаяся на лбу корка лопнула, и кровь снова заливала Сольвейну глаза, так что он не мог видеть, как смотрят на всё это его собратья, выбегающие на шум их своих шатров.

Возле когорунского шатра его бросили наземь. Сеть стащили, и в Сольвейна разом вцепился десяток крепких рук. Среди склонившихся над ним лиц он увидел Дурдаста. За что, собрат? Или тоже позавидовал орлу, унесшему пташку в своё гнездо?

— Ты сильно огорчил меня, Сольвейн, — услышал он сквозь кровавый туман ровный, нарочито печальный голос Рунгара. — Не думал я, что ты окажешься столь упрям.

— Барра отстаивает то, что взял, иначе он не барра, — прохрипел Сольвейн. Он даже не видел того, с кем говорил, и не знал, что отразилось на лице Рунгара, когда тот услышал эти слова.

Не увидел он и знака, который когорун сделал своим людям. И не услышал приказа. Он понял, что они хотят сделать, только когда его подтащили к телеге, стоявшей напротив входа в когорунский шатёр, и Сольвейн увидел в поднятой руке кузнечный молот. Тогда он сжал зубы, поклявшись себе, что не будет кричать.

И не кричал, хотя на губах его выступила пена, когда она прибивали его руки к борту телеги гвоздями.

Закончив, они отступили. Сольвейн повис, судорожно сжимая кулаки, так, что кровь из пробитых ладоней потекла ещё сильнее. Он стоял на коленях, с широко разведёнными руками, часто и хрипло дыша. Избитое тело болело так, словно по нему пробежалось стадо диких коней, но боль в руках была в тысячу раз сильнее. Сольвейн долго переводил дыхание, пытаясь принять эту боль. Потом, когда понял, что сможет шевельнуться без крика, медленно поднял голову.

Казалось, всё его племя собралось вокруг когорунского шатра. Братья Сольвейна грудились повсюду, насколько хватало взгляда. Многие недоуменно переглядывались, стоял тревожный гул, подобный шуму воды в бурю. Они не понимали, чем Сольвейн заслужил немилость вождя — но вмешиваться не смели.

Рунгар стоял в круге, образованном людским морем, скрестив на груди могучие руки, и с усмешкой смотрел на Сольвейна.

— Ты огорчил меня, — повторил он снова — сильным и звучным голосом, от которого его люди всегда умолкали — умолкли и на этот раз, и тишь повисла над лагерем барра. — Ты поднял руку на моего раба и изуродовал его. Что мне сделать с тобой за это?

Кто-то — один из тех, кто волок Сольвейна к телеге — крикнул: "Изуродуй его так же!", но остальные молчали. Сольвейн с трудом поднял голову — так, чтобы смотреть Рунгару в глаза. Сказал хрипло, но достаточно громко и, слава Огненному, не выдав голосом боль, которую испытывал:

— Твой раб трусливо разрезал мой шатёр и проник в него, будто вор, чтобы украсть то, что принадлежало мне. Я поступил с ним так, как поступают с ворами.

По толпе прошёлся гул, но Сольвейн едва услышал его. Сквозь мокрые от крови, прилипшие к лицу волосы он неотрывно глядел на Рунгара.

В ухоженной бороде когоруна блеснули ровные зубы — он улыбнулся.

— С ворами? Ты, кажется, что-то недопонял, Сольвейн сын Хирсира. Мои асторги пришли к тебе по моему приказу, взять у тебя то, что ты мне подарил.

— Я ничего не дарил тебе, когорун.

— Разве? Ты отказался продать мне своего сладкого кмелтского мальчика. Я понял это так, что ты даришь мне его.

Гул усилился настолько, что теперь даже Сольвейн не мог его не слышать. Однако Рунгар будто и не замечал. Он продолжал улыбаться. Собрав силы, Сольвейн приподнялся повыше, распрямляя плечи и яростно сжимая в кулаки окровавленные руки.

— Ты либо глуп, когорун, — проговорил он громко и внятно, — либо вероломен настолько, что это способно лишить тебя чести. Но как бы ни было, что ж — я ошибся! Я назвал вором твоего раба, тогда как мне следовало назвать вором тебя!

Улыбка Рунгара померкла. Потом сменилась оскалом. Шум вокруг улёгся — то, что сказал сейчас Сольвейн, было слишком немыслимо и значило слишком много, в том случае, если бы оказалось правдой. Как бы там ни было, он не мог не ответить за эти слова, и все, затаив дыхание, гадали, какую именно часть тела ему немедленно отсечёт когорунская секира.

Но Рунгар не тронул оружие. Он сказал тихо, но так, что услышали все:

— Пожалуй, я был прав, что не убил тебя сразу. Позже мы с тобой обсудим то, что ты сказал. А сейчас я хочу, чтобы ты увидел, как глупо и бессмысленно было твоё упрямство. Смотри!

Он указал вперёд, но ещё прежде, чем рука Рунгара взметнулась, Сольвейн повернул голову туда, где шевельнулось людское море. Барра расступились, пропуская вперёд братьев-асторгов. Теперь не составляло труда отличить их друг от друга, потому что у одно из них лицо было перебинтовано так, что виднелись только рот и глаза. И глаза эти победно блестели, а рот торжествующе скалился. Сердце Сольвейна подпрыгнуло к горлу — и оборвалось.

Они волокли за собой Бьёрда, на аркане, захлестнувшем мальчишескую шею. Руки кмелта были стянуты в локтях, ноги беспомощно загребали песок. Верёвка на горле душила его, он хрипел, но кричать не мог — ему заткнули рот кляпом. Вытащив мальчишку в центр круга, раненый асторг выпустил верёвку и схватил кмелта за взъерошенные волосы, а его брат с силой поддал ногой Бьёрду в живот — прямо в раненый бок, где на грязной повязке уже расплывалось свежее алое пятно.

Сольвейн рванулся так, что едва не порвал прибитые к дереву ладони. В руки впилась новая боль, но он едва ощутил её.

— Как видишь, — заметил Рунгар, — барра всё равно берёт то, что хочет взять. А ты плохо следил за своим рабом, раз позволил ему бежать и едва не лишил меня подарка.

— Он не раб, — прохрипел Сольвейн. — Я отпустил его на свободу.

— В самом деле? Он всё же наскучил тебе? Тогда я тем более не понимаю, отчего ты поскупился отдать мне наскучившего раба. Жадность — низкое чувство, Сольвейн. Но я, в отличие от тебя, не жаден. Я готов делиться со всяким, кто пожелает. Эй! — крикнул Рунгар, развернувшись к своим людям, в угрюмом молчании наблюдавшим за тем, что творит их вождь. — Эй, мои храбрые барра! Кто хочет отведать кмелтского мёда? Я угощаю!

— Ты мразь, Рунгар, — сказал Сольвейн. Он хотел плюнуть, но в горле было сухо, и он не мог скопить слюны для плевка. — Мне стыдно, что я звал тебя своим когоруном.

Должно быть, его услышали. А может, дело было не только в этом — но в том ещё, что не всякий барра забывал о чести, одолеваемый похотью. Никто не ответил на призыв Рунгара — даже те, кто хватали по его приказу Сольвейна и прибивали его руки к телеге. Дурдаст — и тот промолчал, неловко переступив с ноги на ногу. Должно быть, они втайне боялись, что щедрость когоруна — показная, и после он жестоко накажет того, кто прикоснётся к пленнику раньше него.

Рунгар медленно обвёл взглядом примолкших воинов. Он видел неодобрение в их лицах, но дело зашло слишком далеко, да и не в обычае Рунгара сына Стольвида было отступаться от того, что он пожелал — потому-то он и завёл своё войско так далеко и ныне кидал жадное око на Бертан, туда, куда прежде не ходил ни один барра.

— Что же, — сказал он в полном молчании. — Тогда я возьму его сам.

Он не мог не видеть, как смотрят на него глаза кмелтского мальчишки. Сольвейн тоже видел эти глаза. И чудилось ему, что не было этих восемнадцати зим, что он вновь в Кремь-яне, и смотрит теперь со стороны на самого себя, развязным шагом победителя подходящего к беспомощной жертве, желающей лишь одного — умереть, если нельзя убить. Бьёрд был обнажён — он ушёл из шатра Сольвейна голым, и теперь его нагота веселила воинов и упрощала их задачу. Близнецы-асторги силой поставили его на колени, один из них заставил его уткнуть голову в песок, другой надавил на спину, не давая распрямиться. Рунгар обошёл распластанного мальчишку и остановился сзади, перед задранными голыми ягодицами, казавшимися сейчас, при свете дня, особенно маленькими, бледными и худыми.

— Слишком тощ, — сказал Рунгар недовольно, развязывая штаны. — Неужто он в самом деле сладок, Сольвейн? Если ты обманул меня, берегись…

Его огромный, лоснящийся на свету член вынырнул из штанов и просунулся между разведённых ягодиц мальчишки, приноравливаясь. Бьёрд вздрогнул так, словно его приложили калёным железом, и рванулся с такой силой, что двое асторгов едва удержали его. Рунгар нахмурился.

— Держите крепче, — приказал он — и качнул бёдрами, вгоняя свой член в тело кмелтского мальчика, которого Сольвейн поклялся никому не отдавать.

Бьёрд закричал. Он никогда не кричал, когда его брал Сольвейн. Но теперь крик вырвался из его горла, несмотря на ткань, забивавшую ему рот, и в этом крике было много больше ярости, чем боли. Сольвейн закричал тоже — он не помнил, что, — и их крик слился в один.

Рунгар ухмылялся в бороду, толкаясь всё глубже в распростёртое под ним беспомощное тело.

— Что, кмелтёныш, велик я? Велик… — проговорил он и, схватив мальчишку за бёдра, насадил его на себя, постанывая от удовольствия. Сольвейн смотрел, не мигая, и думал, что, если собрать все силы и кинуться вперёд, может быть, железные гвозди пропорют его ладони и он освободится. Он не думал, что искалеченные руки не смогут поднять секиру. Он думал только о том, чтобы отшвырнуть прочь похотливого борова, которого он прежде звал когоруном, и его шелудивых асторгских псов, и поднять с окровавленного песка своего мальчика, и отнести его к реке, чтобы вода смыла с него боль и позор…

Рунгар откинул голову и утробно застонал, кончая. Вмятые в песок колени кмелта тряслись, он едва держался на них, в основном за счёт грубых рук барра, державших его бёдра. Рунгар отстранился и отряхнул член, обмякавший в его ладони, так, что капли семени брызнули на сведённые судорогой мальчишеские ягодицы. Неужели, подумал Сольвейн, в первую ночь я сделал с ним то же самое? Как же он должен теперь ненавидеть меня…

— Драт проклянёт тебя, Рунгар, — сказал Сольвейн, и его голос прозвучал невносимо отчётливо в могильной тишине, стоявшей над лагерем.

Ему почудилось, или Рунгар действительно вздрогнул? Он бросил быстрый взгляд на распятого воина, уже наполовину мертвеца, осмеливавшегося его судить. Потом отошёл на шаг, медленно облизывая тёмные губы.

— Ты был прав, Сольвейн сын Хирсира, хотя я и не думал, что предатель способен изрекать что-то, помимо лжи. Этот мёд действительно сладок. Попробуйте его, мальчики мои, — ласково сказал он своим асторгам, которые, казалось, только и ждали позволения. Они разом вскочили, отпустив мальчишку, и тот без сил упал на землю. Наложники Рунгара тут же подхватили его с двух сторон — один развёл ему ноги и принялся трахать, ещё нетерпеливее и грубее, чем делал это его хозяин, а другой схватил Бьёрда за волосы, заставил поднять голову и, выдернув кляп у него изо рта, запихнул свой член ему в горло. Эти двое всё всегда делали вместе. Сольвейн слышал, больше всего они любили совать оба свои хрена одновременно в одну дырку. Он надеялся, что умрёт прежде, чем увидит это — и боялся, что умрёт прежде.

Бьёрд всё ещё сопротивлялся, из остатка сил, но это их лишь раззадоривало. Близнецы-асторги насиловали его вместе, перемежая стоны взрывами хохота, и Рунгар наблюдал, как они делают это, прикрыв глаза. Он не завязал штанов, и все видели, как его член медленно наливается новой кровью. Внезапно он оказался рядом с Сольвейном, совсем близко, и сказал ему очень тихо, так, что не услышал больше никто:

— Тебе следовало оставить его там, где ты его взял.

И это были первые слова, на которые Сольвейн не нашёлся, что ответить.

— Хорошо, — сказал Рунгар, когда оба его наложника излились и в изнеможении отстранились от жертвы. — Продолжим в моём шатре. Прости, что лишаю твои глаза этого зрелища, Сольвейн. Я верю, ты был бы не против присоединиться, но эта телега не вместится в мой шатёр. Впрочем, если отрубить тебе руки… — он как будто задумался, и Сольвейн ответил ему — столь же тихо, как сам Рунгар прежде:

— Руки отрубают ворам. Отруби руки себе и своим шлюхам, Рунгар сын шакала.

Когорун посмотрел на него. Ничего не сказал и пошёл прочь. По его знаку близнецы подхватили кмелта, корчившегося на песке, и унесли его в шатёр. Когорун ступил за ними. Полог опустился.

Ни один из воинов, стоявших молчаливой стеной, не сдвинулся с места.

Сольвейн откинул голову назад и закрыл глаза. Он увидел всё, что Драт предначертал ему увидеть. Теперь его ждала только смерть, впрочем, не столь ужасная, как та, на которую он обрёк кмелтского мальчика Бьёрда. Да, именно он — ведь Рунгар сказал правду. Ничего бы не было, если бы Сольвейн позволили ему умереть в деревне, умереть быстро и без боли, без позора. Я ничем не лучше его, Рунгара, устало подумал Сольвейн. Должно быть… должно быть, Бьёрд и вправду был моим сыном. И Огненный Драт покарал меня и его за то, что я преступил закон. Я попрошу прощения за нас обоих, мой мальчик, когда доберусь в Огненный Чертог.

Он медленно уплывал во тьму, но даже из неё слышал возню и стоны, доносившиеся из когорунского шатра — и не замечал, что медленно сжимает и разжимает кулаки. Не замечал он и того, с какими лицами стояли его собраться, тоже слышавшие эти звуки. И, конечно, не мог знать, о чём они думали — хотя это было очевидно. Каждый из них в этот миг представлял себя на месте Сольвейна сына Хирсира — и задавался вопросом, скоро ли настанет день, когда когорун Рунгар позарится на его собственную добычу и отберёт её, распяв непокорного, который не пожелает мириться с разбоем? Тяжкие были это думы, они привешивали камни к ногам и не давали уйти, заставляли остаться и слушать — но в то же время не давали подойти к Сольвейну и ударом меча освободить его от незаслуженных страданий, и уж тем паче — оказать эту милость кмелтскому пленнику, которого терзал сейчас когорун. Но они сделали бы это, если бы могли, если бы голос долга не был в них сильнее голоса сердца. Они были барра.

А потом всё кончилось. Сольвейн умер.

Он знал, что умер, был рад прекращению мук — и разочарован, что загробный мир ничем не отличался от того, который он только что покинул. Он всё ещё стоял на коленях, прибитый к телеге, и руки болели ничуть не меньше, чем при жизни. Однако звуки из когорунского шатра, мучившие его куда больше боли, прекратились. На несколько мгновений всё стихло, а потом раздался жуткий, леденящий душу крик… но это кричал не Бьёрд. Сольвейн уже слышал этот крик сегодня утром — крик рыси, которой подпалили хвост. А за ним ещё один, такой же — близнецы асторги всё делали вместе. Даже умирали.

Потом был шум борьбы — недолгий и очень долгий. Сотни глаз впились в палатку — Сольвейн удивился, что эти глаза были с ним даже здесь, за чертой. Лязгнула сталь, потом снова. Шатёр ходил ходуном, шёлковый полог потемнел от брызнувшей крови. Ещё какое-то время стенки шатра вздымались, волнуясь, потом опали.

Прошло немного — и очень много времени, и полог откинулся.

Кмелтский юноша Бьёрд ступил из шатра, щурясь на солнечный свет. Тогда Сольвейн окончательно понял, что умер — они умерли вместе и вместе пойдут на суд к Огненному Драту. И от этой мысли слабая улыбка тронула его окровавленные губы.

Его мальчик был прекрасен.

Он был обнажён, и кровь покрывала его всего, кровь стекала с его лица, с его ног, с рук и с клинка, который он стискивал в левой руке. В левой… он был левшой? Как странно, что Сольвейн прежде этого не замечал… Никто не двинулся, пока Бьёрд стоял на пороге шатра, пошатываясь, запрокинув лицо к небу, беззвучно хватая губами воздух, словно никак не мог надышаться. Потом он пошёл вперёд, и его босые ноги оставляли на песке кровавые следы. Сольвейн видел, что парень идёт к нему. Он напряг плечи, надеясь, что теперь-то опостылевшее тело отпустит ему и позволит подняться — но нет, гвозди держали крепко. В полной тишине, под взглядом сотни глаз, Бьёрд подошёл к распятому Сольвейну и посмотрел на него сверху вниз. Солнечные лучи путались и меркли в чёрных волосах, мускулы бугрились под кожей; он стоял, твёрдо упираясь ногами в землю, весь в крови, своей и своих врагов — истинный барра! И лишь мучительно светлые глаза бешеного кота выдавали в нём кровь, пришедшую из кмелтских лесов…

Он поднял голову, и Сольвейн сын Хирсира услышал, как он говорит — внятно и громко:

— Где ваш кузнец? Мне понадобятся щипцы, чтобы вытащить гвозди.

Голос у него был по-мальчишески звонкий — но в то же время низкий и глубокий, как у взрослого мужчины. И он произнёс эти слова на языке барра! И тогда Сольвейн понял: это не Бьёрд. Это Огненный Драт пришёл за его душой.

— Приветствую тебя, о мой бог, — прошептал Сольвейн — и потерял наконец сознание.

Кто сказал, что в Огненных Чертогах нет боли? Боль была. Она разрывала его тело, так, словно оно, избитое и изодранное, перенеслось за черту вместе с душой. Сольвейн застонал и попытался поднять руку, но движение отозвалось вспышкой дикой боли в ладони. Он приподнял веки. Чертог Драта был до странного похож на его собственный шатёр. А сам бог воинов, принявший обличье кмелсткого пленника, сидел на коробе рядом с ним. Он смыл с себя кровь, повязка на его животе была чистой. И солнечные лучи, проникавшие через дымовое отверстие в куполе, всё так же путались в его волосах.

— Бьёрд, — сказал Сольвейн — просто чтобы убедиться, что может говорить. Голос прозвучал сипло. Сидящий перед ним парень вздёрнул голову — и Сольвейн увидел его глаза.

И тогда, только тогда он понял, что жив. Потому что — он знал — даже в Огненном Чертоге нет таких глаз.

— Лежи, — сказал Бьёрд, когда Сольвейн резко поднялся, пытаясь сесть. — Твои раны снова откроются, а они едва затянулись.

Он говорил на языке барра чисто и так хорошо, как умел не всякий в племени Сольвейна. Такую речь он слышал когда-то от гостей когоруна, прибывших издалека, из единственного города его народа.

— Ты… ты знаешь наш язык! — потрясённо проговорил Сольвейн.

Бьёрд кивнул:

— Знаю.

— Почему ты никогда не говорил со мной?! — он не дождался ответа и медленно добавил, сражённый внезапной догадкой: — И ты понимал всё, что говорил тебе я… каждое слово.

Кмелт снова кивнул. Сольвейн увидел, что он смотрит на свои руки, упёртые предплечьями в расставленные колени. Он сжимал и разжимал пальцы, словно они болели — или жаждали меча. Сольвейн только теперь заметил, что его собственные руки накрепко перебинтованы. И не только руки… проклятье, он был обнажён, но повязок на нём было столько, что он мог смело выйти в таком виде на люди, словно в одеждах.

Он сказал:

— Мне не надо было прогонять тебя. Я знал, что ты не пройдёшь дозорных. Они…

— Я не пытался выйти из лагеря, — спокойно перебил Бьёрд. — От тебя я пошёл к шатру когоруна. И по дороге столкнулся с близнецами. Они сказали, что схватили тебя, и спросили, не хочу ли я посмотреть, что сделал с тобой когорун…

— Почему? — выдохнул Сольвейн, сам не зная, что именно его изумило больше — то, что мальчишке хватило глупости пойти прямо волку в пасть, или то, что Бьёрд был неравнодушен к его участи.

Тот долго молчал, опустив голову, как будто подбирая слова. Потом медленно заговорил, по-прежнему глядя на свои руки:

— Я родился на южной оконечности Даланайского побережья, в городе Кремен — вы называете его Кремь-ян. Восемнадцать вёсен назад там проходили барра. Один из них изнасиловал мою мать. — Он поднял голову, посмотрел в застывшее лицо Сольвейна. Очень долго молчал, а потом закончил: — Его имя было — Рунгар.

Дыхание Сольвейна оборвалось. Он понял, что никогда ещё не знал такой страшной минуты, как та, что предшествовала последним словам кмелта. Когда он сумел задать вопрос, его голос звучал хрипло:

— Ты знаешь это наверняка?

Бьёрд кивнул.

— Он сам назвался моей матери. Перестань причитать, женщина, так он сказал ей. Знай, что тебя взял великий вождь, когорун Рунгар сын Стольвида. Ты принадлежала славному мужу барра, и отныне каждый кмелтский пёс, который посмеет коснуться тебя, тут же падёт замертво! Будь горда этим! Моя мать запомнила эти слова, потому что их слышали её родичи, и из-за этого потом она долго не могла найти себе мужа. Когда я родился, она хотела отнести меня в лес, но потом решила, что лучше вырастить меня с ненавистью, которой она не могла высказать барра, но могла показать мне. — Он ненадолго умолк, потом продолжил: — Когда я вырос достаточно, чтобы понять, кто я есть, и запомнить имя отца, я ушёл. Её к тому времени взяли в жёны, и она ждала новое дитя, понесённое не от насилия. Я ей только мешал.

— Шрамы на твоей спине… это мать била тебя?

— Нет, это следы от медвежьих когтей. Ну и кабан мне ещё раз бок пропорол… я жил охотой.

— Бьёрд — это твоё настоящее имя?

— Нет. Но на нашем языке моё имя значит «птица», и я назвал себя так, как это звучит на барра.

Сольвен снова попробовал приподняться — и поморщился, когда, забывшись, опёрся на ладонь. Ему было трудно даже переворачиваться с боку на бок.

— Значит, ты солгал мне, — проговорил он негромко.

Бьёрд вскинул голову, и его брови удивлённо приподнялись.

— Когда?

— Когда я спросил, из этих ли мест ты родом.

— Ты такого не спрашивал.

— Ну как же! Ох… Дар этай иннолеку?

Тёмные брови приподнялись ещё выше. А потом Бьёрд расхохотался. Сольвейн смотрел на него в потрясении. Он вдруг понял, что искренне верил, будто этот угрюмый кмелтский мальчик не умеет смеяться.

— Так вот оно что! — воскликнул тот; его серовато-голубые глаза блестели от смеха. — То-то я удивился — отчего ты заботишься о таком… Ты спросил это так встревоженно! Я подумал — неужели барра знают сострадание? А ты просто не знал, что спрашивал!

— Что? — Сольвейн почувствовал, как кровь приливает к лицу от гнева — и от смущения. Он уже понял, что его провели. — Эти слова значат что-то другое?

— А я ещё дивился, когда ты заговорил со мной по-кмелтски… мог бы и догадаться, что ты спросил кого-то, и над тобой решили подшутить. Дар этай иннолеку значит "были ли у тебя прежде мужчины?"

Несколько мгновений Сольвейн молчал. Потом расхохотался сам. Старый ублюдок Корл! То-то он хихикал в бороду, воображая, как взглянет пленник на воина, который задаст ему такой вопрос!

Потом он вспомнил кое-что ещё, и его смех оборвался.

— Тогда ты ответил «да». Это правда?

Бьёрд перестал улыбаться. В его глазах что-то мелькнуло — и пропало.

— Муж моей матери взял меня. Один раз, — ответил он неохотно. — Тогда я и ушёл.

Сольвейн кивнул. У него была тысяча вопросов — и он не знал, какой задавать прежде.

— Так Рунгар был твоим отцом… и ты искал его?

— Не сразу. Я знал, что должен подготовиться к встрече. Шесть лет учился мечу… и два года — вашему языку. Я хотел поговорить с ним прежде, чем убить. Я хотел… хотел сказать ему всё, что думаю о нём и словах, брошенных им моей матери. И о том, что они сделали с моей матерью. Я думал, он объяснит мне, почему так сказал. И собирался предложить ему проверить, в самом ли деле моя кмелтская кровь хуже его, крови барра… Год назад я решил, что готов, и стал выслеживать его. Так я узнал, что он собирается в поход на Бертан и пойдёт на юг вдоль Даланая, и что последняя стоянка будет в этой низине… и я пришёл сюда. Я тут жил с зимы. Ждал его.

— В том доме, — проговорил Сольвейн, — где я подобрал тебя… ведь это был твой меч? Тот, на который ты потом так зыркал?

Теперь он вспомнил, как лежали в том доме Бьёрд и обезглавленное тело: меч между ними, у правой руки трупа… и у левой руки раненого мальчишки. Бьёрд был левшой, но Сольвейн этого не знал.

— Да, мой. Мне не повезло в тот раз. И вы напали слишком внезапно. Я всегда думал, что главное — прорваться к когоруну, но даже не нашёл его в битве. Я ведь не знал, как он выглядит, а ваши вожди не носят отличительных знаков. Тогда я попытался хотя бы оборонить дом, в котором меня приютили… Жена и дочь человека, у которого я жил, успели убежать, а сам он остался защищать свой двор, и я встал рядом с ним. Вас, барра, было так много… Я убил тех, кто зарубил его, но прежде один из них ударил меня мечом… я плохо помню тот день… а потом пришёл ты.

Сольвейн долго смотрел на него. Потом спросил:

— Рунгар знал, что ты его сын?

— Да. Я сказал ему, когда его рабы, ну, те близнецы, схватили меня. Я сказал бы раньше, если бы был случай. Когда ты привёл его в свой шатёр… просто я не знал тогда, что это Рунгар.

— И что он сделал, когда услышал это?

Бьёрд пожал плечами.

— Приказал заткнуть мне рот. И добавил, что, если я буду ещё болтать, он вырежет мне язык.

Разве можно было ждать иного от когоруна Рунгара? Конечно, он не поверил. А может, поверил, но решил, что это не имеет значения, раз он успел возжелать этого мальчика?

— Он не побоялся проклятия Драта, — сказал Сольвейн — не сразу поняв, что произнёс это вслух.

— Ты тоже его не побоялся. Ты ведь думал сначала, что я твой сын?

Сольвейн кивнул. Он вправду думал так — и, как и Рунгара, эта мысль остановила его лишь на мгновенье. Слишком сильным было искушение кмелтским мёдом… оно стоило даже проклятия бога.

— Так что ты можешь убить меня, — сказал Сольвейн, прикрыв глаза. — И будешь прав. Я ничем не лучше Рунгара.

— Нет, — вполголоса отозвался Бьёрд. — Вы оба нарушили табу вашего племени, но сделали это по разным причинам. К тому же ты только думал, что преступаешь закон, на деле его не преступив.

Это звучало, будто оправдательная речь на суде. Сольвейн вспомнил, как принял подходящего к нему кмелта за видение Драта, и вздрогнул. Он ведь до сих пор не знал, как оказался здесь… как всё переменилось.

— Что случилось в шатре?

Руки Бьёрда сжались в кулаки — с такой силой, что, должно быть, ногти впились в ладони. Потом медленно разжались. Сольвейн внезапно понял, почему Бьёрд смотрит на них.

Он видит на них кровь. Он смыл её, но всё равно видит.

— Ничего, — сказал он странно глухим голосом. — Они решили прибить мои руки к доске. Чтобы сделать это, развязали меня. Этого мне было довольно.

Он умолк, но Сольвейну не требовалось продолжения. Этот мальчик, которого Рунгар не пожелал признать, выхватил меч из ножен у одного из близнецов и убил всех троих. И когда его светлые кмелтские глаза, которые невозможно забыть, глянули в глаза отрубленной рунгаровой голове, угасающим сознанием когорун, возможно, успел понять, как жестоко ошибся, недооценив своё семя.

— Это вышло не так, как я хотел, — добавил вдруг Бьёрд. — Не так, как… собирался. Я надеялся на поединок с ним, а не… не на бойню. Но вы, барра, не умеете говорить, не умеете слушать. Вы умеете только унижать и калечить. Всё время, пока они насиловали меня, я видел твои руки, прибитые гвоздями только за то, что не пожелали меня отдать, — с внезапной горячностью добавил он — и замолк, словно смутившись собственного порыва.

Превозмогая боль, Сольвейн приподнялся. Бьёрд сидел, уставившись на свои пальцы, и до того погрузился в себя, что вздрогнул, когда перебинтованная ладонь Сольвейна легла ему на плечо.

— Ты воин, — сказал Сольвейн. — И ты хороший воин. Рунгар и его асторги были не самыми лёгкими противниками. И ты одолел их всех, хотя перед этим они избили и изнасиловали тебя. Ты мог убить и меня в любой миг. Когда я недосмотрел и ты взял свой меч… когда я дал тебе нож… в любую ночь, когда я засыпал, ты мог отползти, перепилить верёвки о лезвие моей секиры и убить меня. Почему ты этого не сделал?

Бьёрд вскинул на него глаза. Глаза дикого кота, которому налили молока, но не объяснили, как пить из миски.

— Я… не знаю. Сначала я был слишком слаб. Потом… я подумал, если я буду молчать и наблюдать, то рано или поздно мне представится случай увидеть когоруна. Я знал, что не смогу пробиться к нему через весь лагерь с мечом в руке. Но я думал, что увижу его и тогда скажу…

— Ты увидел его. Ты сделал всё, что собирался сделать. Почему ты не оставил меня на телеге? Или не добил? Почему перевязал мои раны и…

— А ты, — спросил он, — почему перевязал мои?

Сольвейн осёкся. Потом сказал:

— Я хотел оставить тебя себе.

— Потому что решил, что я твой сын?

— Да… Не знаю. Я просто хотел тебя.

Бьёрд молчал очень долго. Сольвейн не мешал ему обдумывать то, что он скажет.

— Я знаю одно, — наконец медленно проговорил Бьёрд. — Ты не прибил бы меня за руки к телеге. И не отдал бы другим… если бы мог. Никто прежде никогда не пытался меня защитить. — Он сглотнул, отвёл глаза, будто ему стоило невероятных усилий закончить — и в то же время не закончить он не мог. — И… моему телу было хорошо с тобой.

Сольвейн отпустил его плечо и лёг. Голова у него шла кругом, купол шатра плясал перед глазами. Он опустил веки.

— Скажи, твоя мать… ты похож на неё?

Он скорее ощутил, чем заметил удивлённый взгляд.

— Нет. Совсем не похож. Она говорила, что я похож на барра. Только глаза у меня тёткины — материной сестры.

— Материной сестры, — повторил Сольвейн — и тихо засмеялся. — Её тоже изнасиловал барра в ту ночь, когда ты был зачат?

— Да… Но ей повезло больше, чем матери, она не понесла. Ей удалось скрыть позор, и в тот же год она нашла себе мужа. Моя мать всегда ненавидела её за это.

— Как её звали? Сестру твоей матери?

Бьёрд не ответил сразу. Сольвейн открыл глаза — и по лицу парня понял, что тот наконец осознал смысл вопросов Сольвейна.

— Так это был ты… — сказал он тихо.

— Скажи мне её имя. Прошу тебя.

— На нашем языке оно значит «птица». У нас это имя дают и мужчинам, и женщинам. Это одно их наших родовых имён.

— Тотем?

— Да, вроде тотема.

— Мой тотем — орёл.

— Я знаю, — сказал Бьёрд, и оба они замолчали.

Сольвейн лежал, чувствуя ласку солнечного светла на ввалившихся щеках, и думал о том, что скажет своим собратьям, когда выйдет из шатра. Он не ждал от них расправы — если они позволили кмелтскому мальчишке дойти до Сольвейна и снять его с телеги после того, как он убил когоруна — это значило, что они одобряли его поступок. К тому же каждый знает, что Огненный Драт благоволит к победителю. Если Рунгар повержен — значит, на то воля бога… Теперь племя будет озабочено выбором нового вождя. Это должно прийтись очень кстати когоруну Гундерду, который прибудет со своими кораблями со дня на день…

Он услышал шорох рядом с собой и открыл глаза. Бьёрд встал. Он успел одеться — кто-то поделился с ним холщовыми штанами, — и теперь перепоясывался тем самым мечом, который отнял у него Сольвейн.

— Всю свою добычу, — проговорил Сольвейн негромко, — взятую здесь, я потерял. Недоброй была ко мне эта долина.

— Вы, барра, привыкли всегда только брать и не привыкли проигрывать, — ответил Бьёрд. — Но ваш бог любит вас не только за кровь.

— Ты-то откуда знаешь, за что нас любит наш бог?

— Знаю, потому что он любит и меня, иначе я не убил бы вашего вождя.

Кмелты дрались хорошо — вспомнил Сольвейн мысль, с которой ступил на порог дома, из которого сверкнули на него эти глаза. Да, кмелты дрались хорошо… кмелты умели драться и были не хуже барра. А в чём-то и лучше, должно быть.

— Останься со мной.

Бьёрд поднял голову. Долго смотрел на него. Потом покачал головой.

— И быть рабом в твоём доме? Нет.

— Не рабом. Я назвал бы тебя сыном.

— Ваш бог запрещает отцу ложиться с сыном. К тому же у тебя, как я понимаю, есть жена. Езжай к ней, Сольван.

Сольван… Мягкое Сердце… Что за орёл с мягким сердцем? Такого даже орлята поднимут на смех.

Но ему хотелось, чтобы этот голос, к которому он ещё не успел привыкнуть, называл его так снова и снова. Сольван… Он радовался, что смог быть для него Сольваном. Пусть и по-своему, как барра — так, как умел.

— Дай мне руку, — сказал сын Хирсира.

Бьёрд, уже повернувшийся к выходу, поколебался. Потом наклонился и протянул — ребром ладони вверх, как для пожатия.

Сольвейн взял его за предплечье — его рука была больше настолько, что без труда сомкнулась вокруг мальчишеской руки, — поднёс к губам и поцеловал внутреннюю сторону запястья. Потом оттолкнул.

— Теперь уходи, — сказал он. — Пока я снова не стал Сольвейном и не закогтил тебя. Боюсь, что другой раз мне не достанет сил тебя отпустить.

Глаза Бьёрда расширились — будто он только теперь понял, кто перед ним. Он коротко закусил губу, таким знакомым Сольвейну движением. Потом кивнул — и ушёл. Полог с шелестом опустился за ним.

Сольвейн откинулся назад, вскинул руки и посмотрел на свои ладони. Медленно сжал их, разжал, снова сжал… На бинтах выступило мелкое пятнышко крови, и тогда он вздохнул и закрыл глаза.

Далеко отсюда, выше по течению, сильные удары вёсел рассекали воду — это подходили к Даланайскому берегу корабли когоруна Гундерда.

Content

Кмелтский мед