Оливер Онионс

БЕНЛИАН

I

Было бы совсем другое дело, если бы вы знали Бенлиана. Если бы вы хоть раз взглянули на него, как взглянул я, впервые встретившись с ним на узкой деревянной лестничной площадке у двери своей студии. Я говорю «студия», но в действительности это был всего лишь чердачный этаж, выходящий окном на лесной склад, который я использовал в качестве студии. Настоящая, большая студия находилась с другой стороны склада, и это была студия Бенлиана.

Здесь почти никогда никого не бывало. Не раз мне думалось, что лесоторговец умер или у него отказала память и он начисто позабыл про свое дело, потому что штабеля досок, уложенных крест-накрест для сушки (ну, вы представляете, как их складывают), были покрыты копотью, а стойки строительных лесов неизвестно с каких пор стояли нетронутыми вдоль стен, как палисад. Вход был с улицы, через дверь во временном заборе. На реке неподалеку от склада свистели пароходы, и в ветреную погоду доски гудели, подпевая им.

Я полагаю, что многие из настоящих, «нормальных» художников вовсе не посчитали бы меня одним из них, потому что я писал всего лишь миниатюры и это была сугубо ремесленная работа — копии с фотографий и тому подобное. Хотя своим делом я владел мастерски и к тому же был пунктуален (тогда как все эти высоко парящие творцы понятия не имеют о пунктуальности). Чердак был дешевым и полностью меня устраивал. Но скульптор — другое дело, ему, разумеется, нужно большое помещение на первом этаже; он медленно работает с глыбами камня и мрамора, каждое перемещение любой из которых обходится ему в двадцать фунтов. Поэтому у Бенлиана была студия. На двери была табличка с его именем, но я ни разу не видел его до того случая, о котором я рассказываю.

В тот вечер я работал над одним из своих лучших произведений: это была прелестная женская головка на слоновой кости, которую я нарисовал пунктиром так, как будто… В общем, вам бы и в голову не пришло, что это сделано вручную. Дневной свет уже ушел, но я знал, что для глаз и для букета цветов у ее груди подойдет «прусская лазурь», и хотел закончить работу.

Я трудился за своим маленьким столом с козырьком над глазами и аж подскочил, когда в дверь постучали, — шагов на лестнице я не слышал, да и вообще у меня редко бывали посетители. (Письма всегда клали в ящик на складской двери.)

Когда я открыл дверь, на площадке стоял он. Я слегка вздрогнул от неожиданности — таким резким был переход от моей работы к представшему передо мной облику. Это был очень высокий и худой человек — рядом с такими мы, коротышки, чувствуем себя еще меньше, чем мы есть. Его глаз я сначала вовсе не увидел — так глубоко они были посажены в темных впадинах с обеих сторон его носа. Голова посетителя была похожа на череп; я мог представить себе его зубы, расположенные полукругом за щеками, а туго обтянутые кожей скулы выпирали, как острые горные вершины (но если вы не относитесь к художественной братии, вы этого не поймете). Позади него виднелся кусочек зеленоватого туманного неба. Вдруг его глаза задвигались в глубоких впадинах, и в одном из них ярко отразился свет моей лампы.

Он заговорил отрывисто, глубоким, слегка дрожащим голосом.

— Я хочу, чтобы вы сфотографировали меня утром, — сказал он.

Я подумал, что он, вероятно, видел, мои копировальные рамки в окне.

— Входите, — предложил я. — Но если вы хотите заказать миниатюру, то боюсь, что я занят — я имею обязательства перед своей фирмой, и вам придется делать заказ через них. Однако проходите, и я покажу вам, какого рода работой я занимаюсь. Хотя вам лучше было бы прийти днем…

Он вошел. На нем был длинный серый халат, доходивший до самых пят, в котором он был похож на обитателя Ноева ковчега. На свету его лицо казалось еще более костлявым и страшным. Он бросил отрывистый взгляд на мою слоновую кость и издал презрительный возглас — да, именно презрительный. Я подумал, что это не очень-то вежливо вот так прийти ко мне и… Тут он направил свои запавшие глазницы в мою сторону.

— Подобные вещи меня не интересуют. Мне нужно, чтобы вы сфотографировали меня. Я буду здесь в десять утра.

Только для того, чтобы показать ему, что я не потерплю подобного обращения, я коротко ответил:

— Я не могу. У меня назначена встреча на десять часов.

— Что такое? — воскликнул он; у него был густой и глубокий голос — такие голоса всегда звучат уничтожающе.

— Снимите это с глаз и посмотрите на меня, — приказал он.

Тут уж мое терпение лопнуло.

— Если вы полагаете, что я позволю вам говорить со мной в таком тоне… — начал я.

— Снимите это! — повторил он, не обращая внимания на мои слова.

Тут, конечно, я должен вспомнить, что вы не знаете Бенлиана. Тогда и я его не знал. А если человек без приглашения приходит к другому, требует, чтобы его сфотографировали, и еще начинает командовать… Но через минуту вы всё поймете. Я снял козырек только для того, чтобы показать ему, что меня не так-то просто подчинить взглядом — я и сам это умею.

У меня в студии было высокое узкое зеркало, стоявшее у стены; ибо хотя я обычно и не пользовался услугами натурщиков, всё же иногда бывает очень полезно обратиться за подспорьем к Природе, и я выполнял наброски с собственного отражения в этом зеркале бессчетное число раз. Мы, вероятно, стояли как раз перед ним, потому что я вдруг заметил, что глаза моего гостя в глубине темных впадин неподвижно устремлены поверх моего плеча. Не отрывая глаз от зеркала, едва шевеля губами, он прошептал:

— Дайте мне перчатки. Дайте мне пару перчаток.

Это была странная просьба; тем не менее я достал из ящика пару своих перчаток и дал их ему. Руки у него дрожали так сильно, что он лишь с большим трудом смог их надеть, а лицо заблестело от испарины, похожей на высохшую соль на коже после купания в море. Я повернулся посмотреть, что же было там, в зеркале, что так сильно приковало его взгляд. Но я ничего не увидел, кроме себя и его в моих перчатках.

Он шагнул в сторону и медленно стянул перчатки. Мне кажется, в тот момент уже я мог бы выказать презрение к нему. Он повернулся ко мне.

— Вам это не показалось странным? — спросил он.

— Что, друг мой? Что вас беспокоит? — воскликнул я.

— Может быть, — продолжил он, — вы могли бы сфотографировать меня сегодня? Сейчас?

При помощи магния я бы мог это сделать, но у меня не было ни крупинки. Так я ему и сказал. Он огляделся по сторонам и увидел фотографический аппарат в углу.

— А! — произнес он.

Он шагнул к аппарату, отвинтил объектив, поднес его к лампе и внимательно посмотрел сквозь него сначала на лампу, потом на воздух, потом на свой рукав и на руку, словно проверяя, нет ли в нем дефектов. Потом он установил объектив на место и поднял воротник халата, как будто ему было холодно.

— Ну что ж, тогда в другой раз, — пробормотал он, а затем, внезапно повернувшись ко мне, добавил:

— Но даже если у вас назначена встреча с самим Господом Богом, вы должны сфотографировать меня завтра в десять утра!

— Хорошо, — сказал я, уступая (ибо он выглядел так, как будто ему очень плохо). — Не хотите присесть у печки и что-нибудь выпить или закурить?

— Я не пью и не курю, — ответил он, направляясь к двери.

— Тогда можно просто посидеть и побеседовать, — продолжал я; я всегда стараюсь быть дружелюбным с коллегами, к тому же на этом нашем складе редко можно было встретить собеседника.

Он покачал головой.

— Будьте готовы к десяти часам утра, — сказал он, после чего спустился вниз по лестнице, пересек склад и вернулся в свою студию, даже не попрощавшись.

В десять утра он снова был у меня, и я сфотографировал его. Я сделал три снимка, но так как своими фотопластинками я пользовался уже давно, они успели немного износиться и потускнеть.

— Мне очень жаль, — сказал я. — Сегодня днем я пойду в город и куплю новые, а завтра утром мы проведем съемку еще раз.

Он брал один негатив за другим и смотрел их на свет, тщательно изучая. Потом он аккуратно сложил их у края проявляющей ванны.

— Не беспокойтесь. Это неважно. Благодарю вас, — сказал он и ушел.

После этого я не видел его несколько недель. Но по вечерам я замечал свет в его слуховом окне, пробивающийся сквозь идущий с реки густой туман, и иногда слышал его движения и приглушенный стук молотка по мрамору.

II

Конечно, я увидел его снова, иначе я не стал бы вам все это рассказывать. Он появился у моей двери так же, как в прошлый раз, и почти в то же время. На этот раз он пришел не для фотографирования, но по вопросу, связанному с фотографией, — он хотел что-то узнать о фотографических аппаратах. Он принес с собой две книги — два больших тома на немецком языке. Одна из них была о свете, другая — о физике (или о химии — я их путаю). Они были испещрены схемами, уравнениями и цифрами; нужно ли говорить, что для меня это была полнейшая абракадабра.

Он много говорил о каком-то «гиперпространстве»; поначалу я кивал, как будто прекрасно понимал, о чем идет речь. Но очень скоро он понял, что это не так, и спустился на мой уровень. Вот, что он хотел знать: известно ли мне что-нибудь, из моего собственного опыта, о «сквозном фотографировании» предметов? (Например, закрашенное имя на доске проявляется на пластинке.)

В самом деле, как-то раз мне довелось сфотографировать рисунок для одного своего коллеги, и мольберт, на который я его установил, проявился на снимке. По кивку Бенлиана я понял, что именно это он и имел в виду.

— А еще? — спросил он.

Я рассказал ему, что однажды видел фотографию мужчины в котелке и очертание его макушки проглядывало через шляпу.

— Да, да, — сказал он задумчиво, а затем спросил: — А слышали ли вы когда-нибудь о том, чтобы предметы вообще не появлялись на снимках?

О таких случаях я ничего не мог ему сказать. Тут он снова пустился в рассуждения о свете, о физике и прочем. Дождавшись паузы, я поспешно произнес:

— Но, конечно же, фотография это не искусство.

(Большинство моих миниатюр, как вы понимаете, были всего лишь милыми поделками.)

— Нет, нет, — пробормотал он рассеянно, а потом резко произнес: — А? Что? Да вы-то что можете об этом знать?

— Я… — начал я с достоинством, держа в уме, что вот уже в течение десяти лет я…

— Тихо!.. Молчите! — сказал он, отворачиваясь.

И вновь он говорил со мной так, будто я для того и пригласил его, чтобы он мне грубил. Но нужно быть снисходительным к коллеге, когда он у тебя в гостях; и после небольшой паузы я спросил его, правда, довольно холодно и сухо, как продвигается его собственная работа. Он снова повернулся ко мне.

— Хотите посмотреть на нее? — спросил он.

«Ага!», — подумал я, — «его работа явно зашла в тупик! Вы, конечно, можете сколько угодно фыркать на мои миниатюры, друг мой, но у всех нас бывают моменты, когда дело не ладится, и свежий взгляд, даже если он принадлежит изготовителю миниатюр…»

— Буду рад, если смогу быть вам полезен, — ответил я, все еще чувствуя себя немного обиженным, но нисколько не злясь.

— Тогда пойдемте, — сказал он.

Мы спустились вниз и пересекли склад. Он открыл передо мной дверь своей студии, и я вошел.

Это было помещение огромных размеров, наполненное туманом. В дальнем конце его находились служившие хозяину спальней антресоли, к которым вела маленькая лестница. Посреди студии на полу стояли высокие подмостки с одной или двумя ступеньками; сквозь мрак я видел неясные очертания похожей на призрак мраморной статуи. Она была установлена на тяжелом основании; и, поскольку для ее установки потребовалось бы три или четыре человека, а на склад не заходил ни один посторонний с тех пор, как я там поселился, я сделал вывод, что статуя стоит здесь уже давно. Скульптура — это медленная, изнуряющая работа.

Бенлиан возился с вощеным фитилем, закрепленным на длинном шесте; наконец зажглась газовая лампа под потолком. Я остановился перед статуей, чтобы демонстративно окинуть ее критическим взглядом.

Что я могу сказать? По-моему, у него не было достаточных оснований воротить нос от моих безделушек, потому что статуя не произвела на меня особенного впечатления, не считая того, что это было необычайное, огромное и внушительное творение. У статуи была протянутая рука, которая, как я помню, была чрезвычайно уродлива — несоразмерная, огромная, как у великана, до нелепости непропорциональная. И пока я рассматривал скульптуру и так и эдак, я знал, что глаза ее автора неотрывным взглядом следят из своих глубоких ям за моим лицом.

— Это бог, — произнес он через некоторое время.

Я принялся было высказывать ему свои соображения об этой чудовищной руке, но он быстро оборвал меня.

— Я же сказал, это бог, — произнес он, глядя в мою сторону так, будто готов меня съесть. — Даже вы, сущее дитя, видели богов, которых люди создавали себе прежде. Это были всего лишь полубоги, олицетворяющие только добро или только зло (и тогда их называли Дьяволом). А это мой бог — бог добра, но также и зла.

— Э… понимаю, — сказал я, находясь в некотором замешательстве (но будучи уверен, что он несколько не в себе). Я снова взглянул на руку; и ребенок бы понял, насколько она неправильна…

Внезапно, к моему изумлению, он схватил меня за плечи и повернул.

— Довольно, — резко произнес он. — Я пригласил вас не для того, чтобы узнать ваше мнение. Я хотел посмотреть, как она поразит вас. Я вызову вас снова… и снова…

Затем он разразился новой речью, обращаясь больше к самому себе.

— Вздор! — ворчал он. — «И это всё?», спрашивают они, видя великое творение. Покажи им океан, небеса, бесконечность, и они спросят: «И это всё?». Если бы они встретились лицом к лицу со своим Богом, они бы задали тот же вопрос!.. Есть лишь одна Причина, которая творит то добро, то зло, но покажи им ее, и они увидят только одну сторону и будут рассуждать о ней и возведут ее в культ. Помяните мое слово — то, что видится сразу, то сразу и исчезает. Боги медленно овевают тебя своими чарами, но в один прекрасный момент — ах! — они схватывают тебя, и спасения от них уже нет!.. Со временем вы больше расскажете мне о моей статуе!.. Что вы сказали? — сердито спросил он, быстро повернувшись ко мне. — Рука? О, да. Но посмотрим, что вы скажете об этой руке через полгода! Да, рука… А теперь идите! — приказал он. — Я вызову вас, когда вы мне снова понадобитесь!

И он выставил меня вон.

«Психиатрическая лечебница — вот где вам место, господин Бенлиан!» — думал я, пересекая склад. Дело в том, что тогда я его не знал и не понимал, что к нему нельзя подходить с меркой обычного человека. Впрочем, подождите немного и вы сами всё поймете…

Тут же я поклялся себе, что больше не буду иметь с ним никакого дела. Я принял это решение так, как если бы собирался бросить курить или пить и — сам не знаю, почему — с тем же чувством, будто лишаю себя чего-то. Но скоро я забыл об этом, и в течение месяца он несколько раз заходил ко мне и пару раз приглашал меня к себе посмотреть на статую.

Через два месяца я был в каком-то необыкновенном состоянии духа по отношению к нему. В некотором смысле я успел узнать его, но в тоже время не знал о нем ни на йоту больше. Поскольку я круглый дурак (о да, теперь-то я это знаю), вы можете посчитать не заслуживающей внимания блажью все мои рассказы о том, каким необыкновенным человеком он был. Я имею в виду не только его знания (хотя мне казалось, что он знает всё — науки, языки и так далее), потому что это всего лишь малая часть. Каким-то образом его присутствие повергало меня в беспокойство и смущение, а в его отсутствие я чувствовал ревность (другого слова я подобрать не могу) — такую ревность, как если бы он был женщиной! До сих пор я не могу этого постичь…

И ему было известно, до какой степени он выводил меня из равновесия; сейчас я расскажу вам, как я это выяснил.

Однажды вечером, сидя у меня, он спросил: «Я нравлюсь тебе, Паджи?» (Я забыл упомянуть, что сказал ему, что дома меня зовут Паджи[1], потому что я маленький и толстый; удивительно, сколько я ему рассказал такого, чего не рассказал бы никому другому.)

— Я нравлюсь тебе, Паджи? — спросил он.

Что касается моего ответа, то я не знаю, как он у меня вырвался. Я удивился этому ответу еще больше, чем он, поскольку ничего подобного у меня и в мыслях не было. Казалось, будто моим голосом говорит кто-то другой.

— Я ненавижу и обожаю вас! — вот что я ответил; после чего я в ужасе оглянулся по сторонам, испугавшись собственных слов.

Но он не смотрел на меня. Он только кивал головой.

— Да. И добро, и зло… — бормотал он себе под нос. А потом он вдруг встал и ушел.

В ту ночь я долго не мог заснуть, все думая о том, как я мог такое сказать.

С тех пор иногда во время работы на меня находило какое-то непонятное чувство. Мне вдруг начинало казаться, что он думает обо мне там, в своей студии. Я знал (как бы глупо это вам ни показалось), что он там у себя думает обо мне и как-то влияет на меня. И однажды вечером меня охватила такая уверенность, что это не игра моего воображения, что я моментально бросил работу и, сам не знаю как, оказался у него в студии, как будто пришел туда во сне, как лунатик.

Он, казалось, ждал меня, потому что рядом с его креслом перед статуей стояло еще одно.

— В чем дело, Бенлиан? — воскликнул я.

— Ах! — произнес он. — Дело в этой руке, Паджи. Я хочу, чтобы ты рассказал мне об этой руке. Кажется ли она тебе такой же странной, как прежде?

— Нет, — ответил я.

— Я так и думал, — сказал он. — Но я к ней не притрагивался, Паджи…

Тот вечер я провел там.

Но не думайте, что он проделывал такие вещи со мной постоянно. Напротив, иногда я испытывал очень странное чувство освобождения (не знаю, как еще это можно назвать); подобно тому, как в удушливый, серый день, когда все погружено в меланхолию, вдруг подует освежающий ветер и снова можно дышать полной грудью. И однажды я обнаружил, что это тоже делал он, и делал сознательно.

Как-то раз вечером я пошел к нему в студию посмотреть на его творение. Удивительно, как по-новому я стал воспринимать эту статую. Она все еще была непропорциональна (хотя правильнее будет сказать, что я знал, что она должна быть такой — я помнил, что таково было мое первое впечатление; теперь она уже не раздражала меня так сильно — вероятно, к тому времени я к ней достаточно пригляделся). В то же время мои собственные миниатюры стали казаться мне несколько ребяческими, я был недоволен ими. А ведь это ужасно — быть недовольным произведениями своих рук, которые когда-то казались прекрасными.

Итак, он смотрел на меня с выражением крайнего нетерпения, а я взирал на статую, когда внезапно меня охватило то самое чувство освобождения и легкости. Я осознал это, когда обнаружил, что думаю о нескольких важных письмах, недавно полученных мной от фирмы, в которых, в частности, спрашивалось о времени готовности выполняемого мной заказа. Я подумал, что эту работу уже давно пора было закончить, поэтому лучше приняться за нее сейчас же. Я выпрямился в кресле, как будто внезапно пробудился ото сна, и, посмотрев на статую, увидел ее такой, как в первый раз, — уродливой и совершенно непропорциональной.

В следующее мгновение я попытался встать, но тут же сел обратно, как будто кто-то толкнул меня.

Вряд ли кому понравится такое обращение, поэтому, не глядя на Бенлиана, я довольно раздраженно пробормотал:

— Не надо, Бенлиан!

Затем я услышал, как он встал и отодвинул кресло. Он стоял позади меня.

— Паджи, — произнес он с волнением в голосе, — я не принесу тебе добра. Оставь меня. Уходи.

— Нет, нет, Бенлиан! — взмолился я.

— Уходи, слышишь, и не приходи больше! Найди себе другое жилище, уезжай из Лондона и не давай мне знать о себе…

— О, что я сделал не так? — горестно спросил я.

— Возможно, так будет лучше и для меня, — пробормотал он, а затем добавил: — Довольно! Уходи!

И я пошел к себе и занялся работой для фирмы. Но я не могу вам передать, каким одиноким и несчастным я себя чувствовал.

В то время я дружил с одной юной девушкой — милым, отзывчивым существом — которая иногда приходила ко мне в мое предыдущее жилище и штопала мне одежду. Мы не виделись уже очень давно, но каким-то образом она нашла меня и однажды вечером пришла на склад, поднялась ко мне в студию, направилась прямиком к мешку для белья и начала искать вещи, которые нужно было заштопать. Признаюсь, когда-то я был к ней неравнодушен; и я почувствовал себя ужасно неловко, когда она вошла и, ни о чем не спрашивая, принялась за починку моих вещей.

Так мы и сидели: она — штопая мою одежду, я — занимаясь своей работой и радуясь, что кто-то скрашивает мое одиночество. Она непринужденно и весело болтала своим мягким голосом, в котором не было ни малейшего упрека.

Но вдруг ни с того ни с сего я вновь начал думать о Бенлиане. И я не просто думал о нем — меня охватило сильнейшее беспокойство. Мне пришло в голову, что, может быть, ему плохо или он болен. И вся радость от прихода моей подруги тут же улетучилась. Я делал вид, что усердно работаю, и постоянно поглядывал на часы, лежавшие на столе передо мной.

Наконец мое терпение кончилось. Я встал.

— Дейзи, — сказал я, — мне нужно идти.

Она очень удивилась.

— Почему же вы не сказали, что я вас задерживаю? — воскликнула она, тут же поднявшись.

Я начал бормотать извинения…

В общем, я ее выпроводил. Закрыв за ней дверь в заборе, я направился на другую сторону склада к Бенлиану.

Он лежал на диване, ничем не занимаясь.

— Я знаю, что должен был прийти раньше, Бенлиан, — сказал я, — но у меня была гостья.

— Да, — произнес он, глядя на меня пристальным взглядом, который вогнал меня в краску.

— Она очень милая, — начал я, запинаясь, — но ведь вас не интересуют девушки, и вы не пьете и не курите…

— Нет, — сказал он.

— Я думаю, — продолжил я, — вам нужен небольшой отдых, вы себя измучили. — Он в самом деле выглядел очень больным.

Но он покачал головой.

— Человек наделен ограниченным количеством сил, Паджи, — сказал он, — и если он потратит их на одно, на другое их уже не хватит. Мои силы ушли туда, — он указал взглядом на статую. — Я теперь почти не сплю, — добавил он.

— Тогда вам нужно обратиться к врачу, — сказал я встревожено. (Я был уверен, что он болен.)

— Нет, нет, Паджи. Все мои силы уходят туда; все, кроме небольшого остатка, который не может уйти… Ты слышал разговоры художников о том, что они вкладывают душу в свою работу, Паджи?

— Не надо напоминать мне о моих никчемных миниатюрах, Бенлиан, — попросил я.

— Ты наверняка слышал такие разговоры. Но они шарлатаны, эти профессиональные художники, все до единого, Паджи. Им нечего вкладывать, потому что их души не стоят и гроша… Ты знаешь, Паджи, что Сила и Материя — это одно и тоже? Что в настоящее время установлено, что нельзя определить материю иначе, как точку приложения силы?

— Да, — горячо ответил я, как будто слышал это не в первый раз, а в сотый.

— Таким образом, если можно вложить душу в свое творение, то с тем же успехом можно вложить в него и свое тело…

Я придвинулся очень близко к нему и вновь почувствовал, будто кто-то чужой завладел моим голосом. Мой ум озарила искра понимания.

— Неужели, Бенлиан? — вскричал я шепотом, почти не дыша.

Он кивнул три или четыре раза и что-то прошептал. Я не знаю, почему мы оба перешли на шепот.

— Это правда, Бенлиан? — снова прошептал я.

— Показать тебе?.. Хотя я и пытался изо всех сил не допустить этого…

— Да, покажите! — ответил я сдавленным голосом.

— Тогда не говори ни слова! Я храню их там, наверху…

Он приложил палец к губам, как будто мы с ним были двое заговорщиков; затем он на цыпочках пересек студию и поднялся к себе в спальню на антресоли. Вскоре он также на цыпочках вернулся, держа в руках несколько свернутых листов бумаги. Это были фотографии. Мы вдвоем склонились над маленьким столом. Руки Бенлиана дрожали от волнения.

— Помнишь это? — прошептал он, показывая мне шероховатый снимок.

Это был один из снимков, сделанных мной с использованием потускневших фотопластинок после первого вечера нашего знакомства.

— Подойди поближе ко мне, если ты напуган, Паджи, — сказал он. — Ты говорил, что фотопластинки старые. Но нет, пластинки были в порядке; это я — не в порядке!

— Конечно, — произнес я. Это казалось таким естественным.

— Вот это, — сказал он, взяв со стола снимок под номером «1», — обычная фотография, где я изображен до того, как это началось. А теперь взгляни на эту и на эту…

Он разложил снимки в ряд передо мной.

Номер «2» был не совсем ясным, как будто его сделал новичок; на номере «3» часть лица была скрыта какой-то мутной пеленой; номер «4» был еще более расплывчатым и нечетким. Наконец, на номере «5» была изображена фигура с руками в перчатках, поднятыми вверх, как будто под дулом пистолета; лицо на этом снимке было полностью размыто.

И все это нисколько не казалось мне ужасным, и я продолжал бормотать: «Конечно, конечно».

Затем Бенлиан потер руки и посмотрел на меня с улыбкой.

— Я неплохо продвигаюсь, не правда ли? — сказал он.

— Великолепно! — еле слышно вымолвил я.

— Лучше, чем тебе кажется, — сказал он весело, — потому что ты еще не совсем подготовлен. Но ты будешь готов, Паджи, ты будешь готов…

— Да, да!.. А долго это займет, Бенлиан?

— Нет, — ответил он, — не долго, если я смогу воздержаться от приема пищи и сна и не буду думать ни о чем, кроме статуи. И если ты не будешь отвлекать меня, приглашая к себе девиц.

— Простите меня! — сокрушенно произнес я.

— Ну, ничего, ничего… тсс! Это моя собственная студия, Паджи. Я купил ее. Я купил ее специально для того, чтобы создать мою статую, моего бога. И я плавно перехожу в нее; а когда я перейду полностью — полностью, Паджи, — ты можешь взять ключ и приходить, когда захочешь.

— О, спасибо вам! — благодарно прошептал я.

Он слегка толкнул меня локтем.

— А что они подумают о ней, Паджи, все эти устроители выставок и члены академий, которые говорят, что их души живут в их работе? Что подумает о ней эта кудахтающая толпа, Паджи?

— Они все глупцы! — усмехнулся я.

— Значит, у меня будет один единственный почитатель, не так ли, Паджи?

— Конечно! — ответил я. — Как это замечательно!.. А сейчас не нужно ли мне уйти?

— Да, сейчас ты должен уйти; но очень скоро я вызову тебя снова… Ты знаешь, Паджи, я пытался обойтись без тебя; я пытался в течение тринадцати дней, и это чуть не убило меня! Но это в прошлом. Больше я не буду пытаться. А теперь ступай, Паджи…

Я понимающе посмотрел на него, а затем вышел и вприпрыжку побежал через склад к себе домой.

III

Это просто глупо — вот именно, глупо — говорить, что какая-то часть человека не переходит в его работу. Взять, к примеру, мои собственные жалкие безделушки. Даже те недоумки, которые их покупают, и то различают в них мой почерк: когда однажды я попытался подсунуть им вещицы, сработанные одним моим сильно нуждающимся коллегой, они мгновенно распознали подмену. Бенлиан не раз говорил, что человек как бы распределяет себя по всему, с чем соприкасается, распыляя некое воздействие (насколько я мог его понять); и наша ошибка, по его словам, в том, что мы проходим через этот мир, просто растрачивая это воздействие вместо того, чтобы направлять его. А уж если Бенлиан не понимал всего о таких вещах, хотел бы я увидеть того, кто понимает! Человек с такой колоссальной волей и умом, какими обладает он, конечно же, должен быть способен перенести себя хоть в статую, хоть во что угодно другое, если он этого захочет, и будет обходиться без еды, разговоров и сна, чтобы сохранить себя для этой цели!

«Человек не может одновременно делать и быть», — сказал он мне однажды. «Его силы ограниченны, и он может потратить их либо на себя, либо на что-то вовне. Если он попытается делать и то и другое, он не преуспеет ни в том, ни в другом. Что касается меня, я собираюсь сделать одну совершенную вещь». О да, это был поистине уникум! Только вообразите: человек ваяет эту странную статую — из самого себя! — а затем ищет того, кто станет его почитателем!

Между прочим, я совершенно не представлял, до какой степени я почитаю его, пока он вновь не отдалился от меня, как бывало и раньше, оставив меня в полном одиночестве, совершенно несчастным!.. И я злился в то же самое время, потому что ведь он обещал мне, что такое больше не повторится… Это случилось как-то ночью, не помню точно, когда. Я выбежал на лестничную площадку и закричал во двор:

— Бенлиан! Бенлиан!

У него в студии горел свет, и я услышал приглушенный крик:

— Уходи! Уходи! Уходи!

Он боролся — я знаю, что он боролся, в то время как я стоял на лестничной площадке, — боролся с желанием отпустить меня. А я только и мог, что броситься на кровать и захлебываться в рыданиях, пока он пытался освободить меня, не желающего быть освобожденным… А он мучительно боролся, совсем один…

(Впоследствии он рассказал мне, что ему приходилось время от времени что-нибудь съедать и немного спать и это ослабляло и усиливало его — усиливало его тело и ослабляло переход… ну, вы понимаете.)

Но на следующий день все опять было хорошо. Я снова был с Бенлианом. И, вспоминая его борьбу, я думал о том, сражался ли когда-нибудь хоть один умирающий человек за свою жизнь так безоглядно, как Бенлиан сражается за то, чтобы преодолеть свою и воплотить себя.

В следующий раз, когда он вызвал меня, или послал за мной, — как это ни называй — я влетел в его студию со скоростью пули. Он сидел, глубоко погрузившись в большое кресло, худой, как мумия, и казалось, что лишь в его бездонных глазницах еще теплится жизнь. Увидев его, я постучал костяшками пальцев друг о друга и хихикнул.

— Ты переходишь, Бенлиан! — произнес я.

— Правда? — отозвался он едва слышным шепотом.

— Ты хотел, чтобы я принес фотографический аппарат и магний? (Я схватил их, как только почувствовал, что он вызывает меня, и принес с собой.)

— Да. Приступай.

Итак, я установил аппарат напротив него, сделал все приготовления и взял пинцетом магниевую ленту.

— Ты готов? — спросил я. Затем я поджег ленту.

Студия, казалось, заплясала от ослепительного света. Лента искрилась и шипела. Я спустил затвор; через несколько секунд дым поднялся кверху и повис клочьями под потолком.

— Скоро тебе придется водить меня под руки, Паджи, — произнес Бенлиан сонно, — ибо сам ходить я уже не смогу. Да и вообще стану безвольным, как заядлый опиоман.

— Можно мне сделать хотя бы один снимок статуи? — спросил я с надеждой.

Он поднял руку и ответил:

— Нет, нет, Паджи. Это все равно что испытывать нашего бога. Вера — вот пища, которой питаются боги. Пусть люди из Общества психических исследований занимаются фотографированием, когда все закончится. А теперь прояви снимок.

Я проявил пластинку. «Переход» теперь казался полным.

Но Бенлиан был недоволен.

— Что-то не то, — сказал он. — Я еще не достиг такого совершенства, я это чувствую. Видимо, твой фотографический аппарат недостаточно чувствителен, чтобы обнаружить меня, Паджи.

— Я принесу другой утром! — выпалил я.

— Нет, — ответил он. — У меня есть идея получше. Найми кэб завтра к десяти утра, и мы кое-куда съездим.

В десять тридцать следующего утра мы приехали в большую больницу и, пройдя через несколько коридоров и спустившись по множеству ступеней, оказались в подвальном помещении. Посредине стояла медицинская кушетка, и повсюду было множество разнообразных приборов, рамок с матовым стеклом, стеклянных трубок самых необычайных форм, динамо-машина и другие предметы. Также там было двое врачей, с которыми Бенлиан завел беседу.

— Сначала попробуем мою руку, — сказал Бенлиан через некоторое время.

Он подошел к кушетке и положил руку под рамку с матовым стеклом. Один из врачей производил какие-то манипуляции в углу. Помещение наполнилось неприятным треском, и ослепительная вспышка осветила рамку, под которой находилась рука Бенлиана. Врачи переглянулись и оба сделали шаг назад. Один из них сдавленно вскрикнул; он был смертельно бледен.

— Положите меня на кушетку, — сказал Бенлиан.

Я и врач, который лучше держал себя в руках, подняли его и уложили на парусиновую кушетку. Рамка, излучающая пульсирующий зеленый свет, медленно прошла над всем его телом. После этого врач побежал к телефону и вызвал одного из своих коллег…

Мы провели там всё утро, в течение которого приходили и уходили десятки докторов. Потом мы ушли. Домой мы тоже возвращались в кэбе, и Бенлиан всю дорогу молча посмеивался.

— Как же они всполошились, а, Паджи! — хихикал он. — Человек, которого не берут рентгеновские лучи, — как же они перепугались! Обязательно отмечу это в дневнике.

— Это было потрясающе! — хихикнул я в ответ.

Бенлиан вел нечто вроде дневника или журнала. Потом он передал его мне, но они забрали его на время. Он был огромный, как гроссбух, и не сомневаюсь, что обладал чрезвычайной ценностью. Нехорошо было с их стороны вот так вот взять ценную вещь и не вернуть. Ну и посмеялись же мы с Бенлианом, представляя, как они читают этот дневник! Он одурачил их всех — ученых рентгенологов, художников из академий — всех! На форзаце было написано «Моему Паджи». Я обязательно опубликую его, когда получу назад.

К этому времени Бенлиан ужасно ослаб; все-таки это очень трудная работа — воплощать себя. Ему приходилось время от времени пить немного молока, иначе он бы умер прежде, чем все было бы закончено. Я уже давно забросил свои миниатюры, и, когда приходили гневные письма от заказчиков, мы с Бенлианом просто бросали их в огонь и смеялись; вернее, я смеялся, а он только улыбался — он был слишком слаб, чтобы смеяться. Денег у него было много, так что мы могли это себе позволить. Теперь я спал у него в студии, чтобы не пропустить «переход».

А ждать, как я думал, оставалось совсем недолго. Я все время смотрел на статую. Такого рода вещи (если вы не знаете) делаются постепенно, и я думал, что Бенлиан был занят заполнением ее внутренней части и еще не приступал к наружной, потому что на вид статуя оставалась неизменной. Но несмотря на то, что он потягивал молоко и иногда позволял себе немного поспать, дело великолепно продвигалось, и, наверное, теперь изваяние было уже почти заполненным. Я был ужасно взволнован, ведь оставалось совсем немного…

А потом вдруг кто-то пришел и чуть все не испортил. Странно, но я забыл, что именно тогда произошло. Я помню только, что были похороны, и помню, как всхлипывающие люди смотрели на меня и кто-то назвал меня черствым, но кто-то другой сказал: «Нет, взгляните на него», и что на самом деле все наоборот. И, кажется, я припоминаю, что это было не в Лондоне, потому что я был в поезде; но после похорон я увильнул от них и снова очутился в Юстоне[2]. Они погнались за мной, но мне удалось скрыться. Я запер собственную студию, а сам, словно мышь, затаился у Бенлиана, когда появились они и стали колотить в дверь…

Ну а теперь пришло время рассказать о том, как все закончилось. Хотя это ужасно глупо про такое говорить, что оно «закончилось».

Однажды ночью я проскользнул в свою студию — не помню, зачем. Я шел очень тихо, потому что знал, что они следят за мной — эти люди — и постараются поймать, если заметят. Ночь была очень туманной, и в свете, пробивающемся сквозь слуховое окно студии Бенлиана, тени оконных перегородок казались темными лучами, растворяющимися во мгле. С реки доносились отчаянные гудки пароходов и барж… Но я вспомнил, зачем вернулся к себе в студию! За теми самыми негативами. Они были нужны Бенлиану для дневника, в качестве подтверждения, что снимки настоящие. Он сказал, что в тот вечер сделает завершающее усилие и работа будет закончена. Немало времени все это заняло, но я уверен, что вы не смогли бы воплотить себя быстрее.

Когда я вернулся, Бенлиан сидел в кресле, из которого почти не вставал вот уже несколько недель, а на столе возле него лежал дневник. Я убрал все подмостки, установленные вокруг статуи, и теперь все было готово. У него почти не осталось сил, чтобы сказать мне последние слова, но я придвинулся к нему как можно ближе, чтобы ему не пришлось очень уж себя утруждать.

— Итак, Паджи, — произнес он еле слышно, — ты вел себя прекрасно, и ты будешь держать себя в руках до самого конца, не правда ли?

Я кивнул.

— Не жди, что статуя спустится с пьедестала и станет расхаживать тут или что-нибудь в этом роде, — продолжал он. — Настоящее чудо не в этом. И наверняка люди будут говорить тебе, что она не изменилась. Но ты-то будешь знать лучше них, что к чему! Гораздо чудеснее будет то, что я будут там, а они пусть пытаются доказать, что это не так. Конечно, я не знаю в точности, как это произойдет, потому что я никогда еще этого не делал… Письмо в Общество психических исследований при тебе? Пусть фотографируют, если хотят… Кстати, сейчас ты уже не думаешь о моей статуе так, как думал сначала?

— О нет, она прекрасна! — произнес я с придыханием.

— И даже если, в отличие от других богов, она не удостаивает нас особым знаком или чудом, она, тем не менее, воплощает в себе Бенлиана?

— Скорее же, Бенлиан! Я не могу дольше ждать!

Затем он в последний раз устремил на меня свои удивительные изможденные глаза.

— Я закрепляю тебя за собой, Паджи! — произнес он.

После этих слов он перевел взгляд на статую.

Я сидел чуть дыша и ждал. Прошла четверть часа. Дыхание Бенлиана продолжалось в виде слабых резких вздохов, между которыми проходили многие секунды. У него на столе стояли маленькие часы. Прошло двадцать минут, затем полчаса. Честно говоря, я был немного разочарован, узнав, что статуя не будет двигаться, но Бенлиану виднее; зато она постепенно вбирала его в себя. Потом я подумал о зигзагообразных молниях, которые рисуют на рекламных объявлениях электрических поясов[3], и даже обрадовался от мысли, что статуя не будет двигаться. Все-таки это было бы слишком дешево, даже вульгарно… Дыхание Бенлиана стало немного более резким, как будто он дышал через боль, но глаза его не двигались. Где-то выла собака, и я надеялся, что гудки буксирных судов не помешают Бенлиану…

Прошел почти час, когда я резко отодвинул свое кресло подальше и, грызя ногти, съежился от страха. Бенлиан внезапно пошевелился. Он выпрямился в кресле, и мне показалось, что он задыхается. Его рот был широко раскрыт, и он начал издавать долгие грубые звуки: «Ааааа-ааааа!». Я и представить не мог, что воплощать себя — это так тяжело.

А потом я вскрикнул, потому что он снова откинулся в кресле, как будто бы передумал и отказался от желания воплощать себя. Но можете спросить кого угодно: когда воплотишь себя наполовину, вторую половину просто вытягивает из тебя, и тут уж ты ничего поделать не сможешь. Его «Ааааа!» стали такими громкими и страшными, что я закрыл глаза и заткнул уши… Это длилось несколько минут. А затем раздался резкий звон, которого я не мог не услышать, и пол вздрогнул от глухого удара. Когда все стихло, я открыл глаза.

Кресло Бенлиана было опрокинуто, а сам он лежал рядом.

Я позвал: «Бенлиан!», но он не ответил…

Он завершил переход; он был мертв. Я посмотрел на статую. Как Бенлиан и предупреждал, она не открыла глаз, не заговорила и не задвигалась. И не верьте пройдохам, которые будут рассказывать вам, что статуи, в которые был совершен переход, делают это; это неправда.

Вместо этого меня как молнией поразило ослепительное сознание того, каким величественным творением является эта статуя! Доводилось ли вам увидеть что-либо впервые подобным образом? Если да, то вы и сами знаете, что впоследствии уже не обращаешь внимания ни на какие детали. После этого все кажется чепухой. Это было так, будто сквозь мглу и туман вдруг просияло яркое солнце — настолько преобразилась моя статуя. И я уверен, что, если бы вы были там, вы бы захлопали в ладоши, как и я. А потом я накинул на лежащего на полу Бенлиана скатерть, пока за ним не приедут и не увезут эту пустую оболочку, погладил подножие статуи и прокричал: «Всё хорошо, Бенлиан?»

После этого я в волнении выбежал на улицу, чтобы позвать кого-нибудь еще посмотреть на это великолепие…

Они привезли меня сюда на выходные, и через два-три дня я смогу вернуться в студию. Но они и раньше так говорили, а по-моему, это свинство с их стороны не держать слово! Да еще не возвращать ценный дневник! Но зато в моей комнате нет смотрового отверстия, как в некоторых других (об этом мне сообщил Император Бразилии). Кроме того, Бенлиан знает, что я не оставил его, потому что они каждый день отправляют от меня сообщение в студию и Бенлиан всегда отвечает, что «всё хорошо, и я должен еще немного побыть там». Ну, а раз он знает, то я и не беспокоюсь. Хотя, сказать по правде, торчать здесь довольно паршиво, при том что доктора и сами признают, насколько разумен мой рассказ… Но раз Бенлиан говорит, что «всё хорошо…»

1

Pudgie (pudgy (англ.) — низенький и толстый, пухлый)

2

Юстон — большой лондонский вокзал.

3

Электрический пояс, или цепь Пульвермахера — гальваническая батарея из многочисленных соединенных в цепь ячеек, предназначенная для использования в медицинских целях. В основном применялась шарлатанами на волне популярности электротерапии во второй половине XIX — начале XX века.

Content

Оливер Онионс
БЕНЛИАН

I

II

III

1