Стивен Бакстер

История с инерционным регулятором

Стивен Бакстер — шестикратный номинант на премию «Хьюго», лауреат премии Филипа К. Дика, Британской премии научной фантастики и премии имени Джона В. Кэмпбелла за лучший дебют в фантастике. Его рассказы вышли в сборниках «The Hunters of Pangaea» и «Traces», а в мае 2008 года был опубликован роман «Flood». В числе других книг следует назвать «Time’s Tapestry», трилогии «Destiny’s Children» и «Одиссея времени» («Time Odyssey») — последняя написана в соавторстве с Артуром Кларком. Также перу Бакстера принадлежат цикл произведений о цивилизации Ксили, романы «The H-Bomb Girl» и «Корабли времени» («The Time Ships»), официальный сиквел «Машины времени» Герберта Дж. Уэллса.

Уэллс — целая эпоха в истории научной фантастики. В его произведениях были намечены темы, которые развивали писатели нескольких поколений: путешествия во времени, изучение космоса, вторжение пришельцев, генная инженерия. Уэллс активно участвовал в политической жизни страны, наглядно демонстрируя своим творчеством, как научная фантастика может бороться с проблемами человечества. Например, «Война миров» критикует европейский колониализм, а «Машина времени» представляет собой мощный выпад в сторону английской классовой системы. Для любителей научной фантастики имя Герберта Уэллса связано и с созданием первого свода военно-тактических правил, давшего толчок к развитию настольных игр, скажем, игры «Подземелья и драконы». Позднее из них выросли мегапопулярные компьютерные версии.

К старости Уэллс разочаровался и потерял надежду изменить мир, но он наверняка удивился бы, узнав, какое огромное влияние оказывают его творения. Удивили бы его и люди, спустя четыре века после открытий Галилея считающие, что чем тяжелее предмет, тем быстрее он падает. Герберт Уэллс является главным персонажем следующей истории о Шерлоке Холмсе, очень напоминающей научно-фантастический роман.

На вид нашему посетителю было лет двадцать восемь: среднего роста, полноватый, с высоким голосом и пружинящей, как у птицы, походкой. Его волосы уже редели, лицо казалось бледным, вероятно, из-за предрасположенности к туберкулезу, а большие, необычайной синевы глаза — мечтательными. По внешности и манерам он был полной противоположностью Холмса; их разговор так и искрил, словно умы этих двоих находились на разных полюсах огромной электрической батареи.

Парень принес Холмсу несколько зернистых фотографий, сделанных новомодным нью-йоркским «Кодаком». Мой друг изучал их через лупу под злорадным взглядом гостя, который, словно в настольной игре, подначивал: что необычного заметит Шерлок Холмс в каждом снимке и какие выводы сделает. Нечеткую фотографию увядших белых цветов мой друг отложил, и ее взял я. Ничего странного в цветах не увидел, правда, классифицировать сразу не смог — возможно, они из рода мальвовых, вот только форма гинецея, довольно хорошо видного, вызывала сомнения. Холмса безобидный снимок явно разозлил, и он перешел к следующему, а молодой человек в очередной раз ухмыльнулся.

— Неудивительно, что мистер Холмс ничего не понимает. Кодаки — первоклассные мистификаторы!

— Посмотрите, Ватсон. — Холмс протянул мне следующий снимок. — Что вы об этом думаете?

Вторая фотография казалась интереснее, и, похоже, посетитель относился к ней с большей серьезностью. На первый взгляд это был снимок обычного ланча, но в необычной обстановке — столы и едоков окружали громоздкие электроприборы с проводами, цилиндрами, конусами и катушками. На заднем плане я увидел оборудование мастерской: паровой станок, металлические кантователи, сварочный аппарат, пресс для листовой штамповки и так далее.

— Насколько я понимаю, наш гость был на ланче, — предположил я. — Не имею чести знать остальных…

— Это Бримикомы из Уилтшира, — пояснил молодой человек. — Два брата, Ральф и Таркин. В тот день они пригласили меня на ланч. Со старшим, Ральфом, мы вместе учились в колледже. Братья занимаются, точнее занимались, механикой и электротехникой, они изобретатели.

— День выдался погожий, — продолжал я. — Вижу солнечные блики на скатерти и за блюдом с аппетитной колбасой.

— Хорошо, — терпеливо кивнул Холмс. — А о самой колбасе что скажете?

Я снова взглянул на снимок. Колбаса на отдельном блюде явно была украшением стола.

— Сочная колбаса. Немецкая?

— Ватсон, это не колбаса — ни немецкая, ни какая другая! Очевидно, Бримикомы устроили для своих гостей розыгрыш на грани приличия.

— Точно, мистер Холмс! — захохотал молодой посетитель. — Видели бы вы наши лица, когда «колбаса» выползла с блюда на скатерть!

— Ватсон, вам как доктору стыдно не узнать эту тварь! Кольчец — эктопаразит подкласса Hirudinea. Используется для кровопускания…

— Боже милостивый, гигантская пиявка! — вскричал я.

— Фотография черно-белая, — сказал парень, — но, к вашему сведению, пиявка была ярко-красной, цвета крови.

— Холмс, что это, чудо природы?

— Природы или науки, — задумчиво проговорил Холмс. — Вспомните о силах, действующих на бедную пиявку. Ее плющит сила притяжения земли, а превратиться в блин не дает сила внутреннего давления. Трудно поверить, что столь крупное существо, как эта особь, может сохранить естественную форму. Зачем оно выросло до таких размеров? Что его удерживает в этом состоянии и помогает двигаться? — Холмс внимательно посмотрел на посетителя. — Или правильнее спросить, что нейтрализует силу, притягивающую к земле?

— Совершенно верно, сэр! — Молодой человек захлопал в ладоши.

Холмс вернул ему фотографию.

— Разумеется. А теперь, может, все-таки расскажете о своем деле?

— По-вашему, здесь есть какое-то дело? — недоуменно спросил я.

— О да! — мрачно воскликнул Холмс. — Разве наш гость не говорил о деятельности братьев Бримиком в прошедшем времени? Очевидно, плавный ход их жизни что-то нарушило, да и вы, сэр, не почтили бы нас своим присутствием, не случись что-то серьезное.

— Действительно, — отозвался молодой человек и сразу помрачнел. — Серьезнее и быть не может. Причина моего визита — гибель старшего брата, Ральфа, при весьма необычных обстоятельствах, связанных с тайнами естественных наук.

— Произошло убийство? — спросил я.

— Местный коронер так не считает, а вот я сомневаюсь. Там столько нестыковок и странностей… Поэтому я и пришел к вам, мистер Холмс. Я журналист и писатель, а не детектив.

— Да, сэр, я уже понял, кто вы, — улыбнулся я.

— Простите, но нас не представили друг другу, — удивился молодой человек.

— Мне не требуются ни дедуктивный метод, ни представление. В этом году ваше лицо постоянно мелькает в прессе.

— Вы знакомы с моим творчеством? — Молодой человек был явно польщен.

— Конечно! Вас публикуют и в «Пэлл-Мэлл баджет», и в «Нэшнл обсервер». А я страстный поклонник ваших фантастических романов. — Я протянул руку. — Приятно познакомиться, мистер Уэллс!

Холмс согласился поехать с Уэллсом в окрестности Чиппингема, где жили Бримикомы, и убедил меня его сопровождать, вопреки нежеланию покидать Лондон — слишком свежо было горе.

— Ватсон, вы же знаете, как редко мои расследования связаны с тайнами настоящей науки, — мягко настаивал Холмс. — Вдруг это достойный кандидат для ваших мемуаров? Все будет как в старые добрые времена!

Итак, следующим утром я с саквояжем в руке садился на поезд, который в десять пятнадцать отходил с вокзала Паддингтон. Кроме Уэллса и нас с Холмсом, в вагоне никого не было. Мой друг удобно устроился на мягком сиденье — закутался в серую дорожную накидку и вытянул длинные ноги, а Уэллс высоким голосом излагал подробности дела:

— С Ральфом Бримикомом мы познакомились в восьмидесятых, когда вместе учились в «Нормальной школе наук», и дружили до его недавней смерти. Он всегда был флегматичным, отрешенным и далеким от повседневных забот человеком. Я не мог поверить, когда Ральф, еще будучи студентом, объявил, что женится: флегматичный, а оригинальные идеи выдавал на-гора. В колледже он изучал астрономию, астрофизику и тому подобное, а параллельно с этими предметами — электрические и магнитные явления. Уже в годы учебы у Ральфа появились любопытные мысли о стыковке, как он выражался, электричества и тяготения. Он утверждал, что наши теории тяготения никуда не годятся и стыковку можно применить на практике. Чудесный собеседник! Нетрудно догадаться, что мы стали закадычными друзьями.

— Расскажите о его теории стыковки, — попросил Холмс.

— Как вы, разумеется, знаете, благодаря тяготению наши тела имеют вес. Ральф считал, что тяготение большого тела, например планеты Земля, можно ослабить определенным сочетанием токов большой силы и потоков магнитной индукции.

— Ослабить? — переспросил я. — Если это правда, открылись бы широчайшие коммерческие горизонты. Только представьте, Холмс! Если, допустим, уменьшить вес грузов для перевозки…

— К черту коммерцию и грузоперевозки! — воскликнул Уэллс. — Доктор Ватсон, Ральф Бримиком заявил, что нашел способ полностью нейтрализовать силу тяжести. Без гравитации можно летать! Он утверждал, что собрал маленькую капсулу и один, без свидетелей, летал на Луну. Даже показывал мне раны, по его словам, от истощения и воздействия космических лучей и ожоги от лунного вакуума. В доказательство своего полета Ральф дал мне пузырек якобы с лунной пылью. Он у меня с собой. — Уэллс хлопнул по карману.

— И вы верите его утверждениям? — Холмс изумленно поднял брови.

Уэллс замялся:

— Хотел бы, но до конца поверить не могу. Ральф любил приукрасить свои успехи, жаждал признания и славы. Впрочем, я забегаю вперед. Полностью поглощенный гравитационными идеями, несмотря на блестящие способности, он едва сдал экзамены в «Нормальной школе наук». Стоит ли удивляться, что его не хотели брать ни в одно приличное заведение и ни один журнал не соглашался публиковать его обновленные теории и результаты экспериментов, которые он якобы проводил. — Уэллс вздохнул. — Сильнее всего Ральфа подкосила смерть отца: тот умер через несколько месяцев после того, как сын окончил колледж. Мистер Бримиком сколотил состояние во время Бурской войны, выйдя в отставку, поселился в Чиппингеме, но вскоре умер от возвратной малярии. Все свое состояние — юридические тонкости я опускаю — он оставил двум сыновьям, старшему Ральфу и младшему Таркину. Неожиданное наследство сделало Ральфа богачом. В признании коллег он больше не нуждался и мог идти своей дорогой, куда бы она его ни привела. Ральф вернулся в Уилтшир, полностью посвятил себя исследованиям и опубликовал результаты экспериментов, которые заинтересовали только любителей фантастики вроде меня, но были категорически отвергнуты другими учеными.

— А о Таркине что скажете? — спросил Холмс.

— Таркина я знаю плохо, и он мне не симпатичен, — ответил Уэллс. — На Ральфа совершенно не похож: надменный, самовлюбленный и не очень умный, хотя какое-то образование получил и представлял, чем занимается старший брат. Свою часть наследства Таркин растратил — пытался продолжить отцовский бизнес в Южной Африке, но прогорел и вернулся домой, преследуемый кредиторами. В конце концов Ральф сделал его чем-то вроде своего главного помощника — Таркин закупал аппаратуру для экспериментов, готовил приборы и так далее. Но горе-брат не справился даже с этим, и Ральфу пришлось понизить его в должности до помощника инженера — флегматичного уилтширца по фамилии Брайсон.

— Судя по фотографии, ланч проходил внутри установки Ральфа.

— Совершенно верно, — улыбнулся Уэллс. — Он обожал такие спектакли! Я объясню назначение установки, она очень важна для расследования. Я уже говорил о попытках Ральфа, с его слов, частично успешных, нейтрализовать тяготение. Но все получалось только с небольшими телами. Чтобы расширить горизонты — строить вместительные корабли, которые пронесут отряды землян через космос, — Ральф изучал более тонкие аспекты гравитации, а именно эквивалентность инерционной и гравитационной массы. Видите ли…

Я поднял руки:

— Мистер Уэллс, не знаю, как Холмс, а я уже запутался. О гравитации мне известно лишь то, что она медленно подчиняет себе поясницы и бедра моих пациентов.

— Проведу аналогию. Мистер Холмс, не одолжите пару монет? Соверен и фартинг подойдут. Спасибо! — Уэллс зажал монеты в руках. — Смотрите, Ватсон, соверен значительно тяжелее фартинга.

— Да, конечно.

— Если я одновременно выпущу монеты, они упадут на пол.

— Разумеется.

— И какая приземлится первой — соверен или фартинг?

Холмса вопрос явно забавлял, а я чувствовал досаду, которая порой меня одолевает, если я теряю нить витиеватых рассуждений. Однако эта задачка казалась простой.

— Соверен, несмотря на сопротивление воздуха, — ответил я. — Потому что он тяжелее.

Уэллс выпустил монеты: они полетели параллельно друг другу и упали одновременно.

— Я не знаток гравитационной механики, но опыты Галилея помню, — пожурил меня Холмс.

Уэллс поднял монеты.

— Дело в нескольких законах Ньютона. Под действием силы тяжести тела падают с одинаковой скоростью, независимо от массы. Ватсон, представьте себе: вы едете в лифте, но трос обрывается, и вы падаете вместе с лифтом. Возникнет ощущение, что ваше тело оторвалось от пола кабины и летает.

— Недолго, — уточнил я, — пока не упадет на дно шахты.

— Правильно! Это свойство и хотел изучить Ральф. На фотографии вы видели мастерскую и нас за ланчем. Там при помощи устройства с проводами, конусами и катушками Ральф создал пространство, подобное космосу, в котором — он продемонстрировал нам это с помощью различных трюков — тяжелые предметы падали быстрее легких благодаря корректировке поля тяготения электроэнергией. Ральф называл это устройство инерционным регулятором. На первый взгляд простой фокус — с запуском капсулы на Луну не сравнишь! — но, если вдуматься, изобретение чудесное. Конечно, если все правда…

— В чем вы сомневаетесь, — отметил Холмс. — Иначе не говорили бы о фокусах и трюках.

— Не думаю, что старина Ральф лгал намеренно. Но оптимизм и преданность своим теориям порой мешали ему мыслить критически. Тем не менее признание изобретений, особенно инерционного регулятора, было очень важно для его жизни и морального состояния.

— Настолько, что стремление добиться этого признания привело к смерти?

— В самом деле, — кивнул Уэллс. — Ведь именно в той мастерской, внутри инерционного регулятора, Ральф Бримиком умер или был убит.

В Чиппингем мы попали в четвертом часу и на экипаже подъехали к дому Бримикомов — добротному строению эпохи Регентства, сейчас несколько запущенному.

Холмс выбрался из экипажа и принюхался. Он подошел к краю гравийной дорожки и осмотрел лужайку, где я заметил маленькие бурые круги, один из которых Холмс ковырнул носком туфли.

Навстречу нам вышел молодой человек — высокий, белокурый, с блеклыми серыми глазами. Уэллса он приветствовал довольно панибратски: «Берти Уэллс пожаловал!» — и представился нам Таркином Бримикомом. Затем проводил в дом и познакомил с другими домочадцами. Вдова Ральфа, Джейн, была высокой и стройной, с припухшими, будто от постоянного плача, глазами и куда моложе, чем я ожидал. Джека Брайсона — широкоплечего, лысого инженера — наш приезд явно озадачил и выбил из колеи.

Холмс улыбнулся вдове с неожиданной теплотой, которую обычно выказывал только близким. Эта улыбка согрела и мое сердце: я искренне сочувствовал молодой женщине, потерявшей супруга.

— Мадам, примите мои искренние соболезнования, — сказал Холмс.

— Спасибо.

— Как ваша собака? Еще больна? У вас ведь лабрадор?

— По-моему, она выздоравливает. Как вы догадались? — недоуменно спросила миссис Бримиком.

Холмс кивнул в сторону лужайки.

— Пятна на траве указывают на собаку, точнее на суку: известно, что суки опорожняют мочевой пузырь в одном месте, изливая из себя достаточно, чтобы повредить траву, а кобели — многократно и малыми порциями, чтобы пометить территорию. У меня есть черновой вариант монографии об экскреторных особенностях животных в условиях города. Что касается породы, золотистые волоски на подоле вашей юбки, миссис Бримиком, говорят и о породе собаки, и о том, что вы ее любите.

— Ой, а про болезнь как узнали?

— Разве здоровая собака не выскочила бы облаять нас, трех шумных чужаков? — грустно улыбнулся Холмс.

Уэллс восторженно хмыкнул.

Джейн Бримиком неопределенно махнула рукой.

— Ветеринары в недоумении от ее болезни. Шеба с трудом стоит на ногах, кости стали хрупкими и ломкими. Видите ли, она участвовала в экспериментах Ральфа, поэтому…

— Я знаю, — коротко сказал Холмс.

— Знаете? Но откуда?

Холмс молча отвел меня в сторону.

— Ватсон, не сочтите за труд взять образец экскрементов бедного животного и проведите анализ.

— Что искать?

— Мой дорогой Ватсон, если я скажу, результаты могут быть необъективными.

— Как его провести? Холмс, я не ветеринар и точно не химик, а мы с вами далеко от города.

— Уверен, вы что-нибудь придумаете! — проговорил Холмс и слово за слово подвел миссис Бримиком к рассказу о кончине ее супруга.

— Все случилось ранним утром. Я была на кухне. Туда же пришел мистер Брайсон, успевший час поработать в мастерской. — Миссис Бримиком старалась не смотреть на инженера, и она явно не привыкла называть его мистером. — Мы часто завтракаем вместе, хотя мистер Брайсон вечно занят и торопится. На завтрак он ест одно яйцо и тост.

— Яйцо? — спросил Холмс. — Какое яйцо?

— У нас за домом маленький курятник, — пояснила миссис Бримиком.

— В тот день яйцо было вкусным? — поинтересовался Холмс.

— Да. — Миссис Бримиком потупилась. — Мистер Брайсон похвалил его тонкий вкус. Припоминаю, что Таркин, то есть мистер Бримиком, принес свежие яйца из курятника тем самым утром.

— Неужели? — Холмс пристально взглянул на Таркина. — Сэр, вы часто наведываетесь в курятник?

Таркин разозлился:

— Нет… Я еще мальчишкой помогал Милли с яйцами! Утро выдалось чудесное… Разве нельзя раз в жизни поддаться порыву?

— Послушайте, Холмс, — Уэллс быстро терял терпение, — почему вас так интересует яичница на завтрак? Разве это не пустяки? Неужели не видно, что подобные вопросы расстраивают леди?

Я знал своего друга достаточно, чтобы понимать: речь идет не о пустяках, а столь подробные расспросы наверняка имеют цель, которую мы пока не видим. Однако миссис Бримиком впрямь расстроилась, поэтому Холмс прервал разговор и позволил Таркину отвести нас в кабинет и угостить хересом.

— Вообще-то, мистера Уэллса я сюда не приглашал, — заявил он, — а его сильное желание приехать расценивал как назойливость и неуважение к горю моей семьи. Но я много размышлял о недавней трагедии и изменил мнение. И сейчас рад, что вы здесь. Мистер Холмс, мне нужна ваша помощь.

— Для чего?

— Смерть Ральфа неслучайна. Он стал жертвой злого умысла. После отчета коронера наша беда не интересует полицию. Я не представлял, к кому обратиться, а тут…

Холмс поднял руки:

— Поясните, сэр, что конкретно вы имеете в виду.

Блеклые глаза Таркина впились в Холмса.

— Гибель Ральфа — не несчастный случай.

— Кто находился в инерционном регуляторе, когда произошла трагедия?

— Кроме Ральфа, двое — я и Брайсон, инженер.

— В таком случае, — мрачно проговорил я, — вы обвиняете Брайсона…

— …в убийстве. Верно, доктор Ватсон. Джек Брайсон убил Ральфа!

Холмсу всегда не терпелось увидеть место преступления, а Уэллс явно получал удовольствие от происходящего, поэтому мы сразу согласились отправиться вместе с Таркином в камеру инерционного регулятора, где погиб старший Бримиком.

До флигеля пришлось идти ярдов сто через двор. Вечерело, и я с наслаждением вдыхал напоенный лесными ароматами воздух, пытаясь освежиться после дымного поезда. Неподалеку, очевидно в курятнике, упомянутом миссис Бримиком, пищали цыплята.

Я вздрогнул, когда случайно спугнул насекомое не меньше шести дюймов в длину, которое перебежало мне дорогу. «Таракан», — сперва решил я, но, присмотревшись, к своему удивлению, понял, что это муравей. Быстро перебирая ножками, он спешил к муравейнику — огромному, выше некоторых деревьев и похожему на разрушенный памятник.

— Боже милостивый, Холмс, вы видели? Как по-вашему, это какой-то тропический вид?

— Нет, — покачал головой Холмс, — Ральф Бримиком жуков не коллекционировал. Я ожидал чего-то подобного, учитывая характер здешних событий.

— Ожидали? Почему?

— На эту мысль меня навела мерзкая пиявка на фотографии, которую показывал Уэллс. В любом случае, друг мой, всему свое время.

Мы добрались до лаборатории — грубого, но весьма практичного строения, и я впервые узрел страшные внутренности инерционного регулятора. В его главной камере, футов пятьдесят высотой, мое внимание привлек огромный сломанный аппарат. Ни парусов, ни колес я не увидел, но Таркин совершенно серьезно заявил, что этот конус, футов пятнадцать длиной и такого же диаметра в основании, предназначался для полетов в космос: изобретение Ральфа гасило гравитацию. Чтобы будущие пилоты прочувствовали, какие испытания их ждут в полете, капсулу на рамах и тросах подвешивали точно в центре инерционного регулятора.

Сейчас тросы висели пустые: капсула упала и пробила в полу воронку глубиной несколько дюймов. Казалось, что в бетон ударили огромным молотом. Внутри этого аппарата — алюминиевой мечты о космических полетах — Ральф Бримиком встретил свою смерть.

Капсулу окружали части инерционного регулятора: кольца проволоки и якоря электромоторов, бумажные и металлические конусы, трубки из волокнистого стекла, огромные стержни постоянных электромагнитов и еще какие-то предметы, загадочные, как и весь аппарат. Впрочем, были там и обычные вещи — кульманы, заваленные пыльной синькой, токарные станки, инструменты, а с потолка свисали цепи для подъема грузов. При падении капсулы было сильно повреждено оборудование мастерской. Очевидно, регулятор вышел из строя.

Еще меня заинтересовали маленькие стеклянные клетки у секционного стола. Заметил я и пиявок в закупоренных банках. Гигантских, как на фотографии Уэллса, не увидел, но все они были такими крупными, что не могли сохранить кольчатую форму и явно в тяжелом состоянии лежали на дне банок у толстых стенок. Среди менее примитивных существ в клетках выделялись мыши, но необычного телосложения — с поразительно длинными и тонкими конечностями. Отдельные особи с трудом удерживали вертикальное положение. Я сказал об этом Холмсу, но тот не отреагировал.

Мой друг, Уэллс и я приблизились к трещиноватой воронке и обошли мятую алюминиевую капсулу. Я решил, что высота падения была не больше десяти футов — не то что убиться, серьезные повреждения получить сложно. Но корпус капсулы по длине сжало почти на треть.

— Ужасно! — вздохнул Уэллс. — По настоянию Ральфа мы перекусывали прямо там, в сверкающей громаде лунолета Бримикома. Так сказать, в подвешенном состоянии.

— Тогда, думаю, вы легко отделались, — мрачно заметил Холмс.

— Рабочие вскрыли капсулу. — Таркин показал на квадратное отверстие в стенке, обнажающее темную кабину. — Тело извлекли оттуда после того, как лунолет осмотрели полиция и коронер. Хотите взглянуть? Я покажу, где работали мы с Брайсоном.

— Да, через минуту, — отозвался Холмс, осматривая фантастический летательный аппарат со свойственной ему пытливостью. — Что за человек был Ральф? Доказательства его профессиональных способностей я вижу, но каким он был коллегой и братом?

— Среди коллег Ральф всегда выделялся. — Если Таркин и ревновал, на его лице это не отразилось. — В детстве он был лидером. Когда мы повзрослели, ничего не изменилось.

— Любви к нему я в тебе не чувствовал, — заявил Уэллс.

— На это мне нечего ответить. — Таркин прищурился. — Берти, мы были братьями. Я работал на Ральфа и, думаю, любил его. Однако мы всю жизнь соперничали, как и большинство братьев.

— Смерть Ральфа вам выгодна? С материальной точки зрения, — прямо спросил Холмс.

— Нет, — покачал головой Таркин Бримиком, — его доля отцовского наследства ко мне не перейдет. Ральф составил собственное завещание, по которому его имущество отходит к жене, а мы с ней друг друга недолюбливаем. Если не верите, спросите семейного адвоката или саму Джейн. Мотивы здесь более глубокие — решите откопать, я возражать не стану.

— Откопаю, будьте спокойны, — буркнул Холмс. — Ральф Бримиком тоже возражать не станет. Давайте осмотрим капсулу!

Мы перешагнули через трещины в бетонном полу и оказались у отверстия в стенке капсулы. В кабине горела слабая лампочка, наполняя ее тусклым светом. Разумеется, тело давно вынесли и похоронили, но кабину никто не чистил, и я машинально взглянул на пол, ожидая увидеть страшную кровавую лужу. Но ничего подобного — лишь несколько пятен неправильной формы там, где в момент гибели сидел Ральф. Оборудование и инструменты, шкалы, рычаги и переключатели, с помощью которых управляли капсулой, пострадали на удивление мало. Приборы даже не сдвинулись, их только примяло. Но остался запах, напомнивший мне военно-полевые госпитали.

Я повернулся к спутникам и пробормотал:

— Не знаю, чего я ожидал. Наверное, чего-то кровавого.

Таркин нахмурился, высоко поднял указательный палец, и я послушно посмотрел вверх.

Казалось, что в воздух швырнули пачек десять ржаво-коричневой краски. Верх стен и потолок капсулы, расположенные там инструменты, шкалы и выключатели, даже единственное оконце кабины — все покрывал толстый слой засохшей крови.

— Боже милостивый! — пролепетал побледневший Уэллс. — Как она попала так высоко?

— По словам коронера, во время падения капсула перевернулась, и кровь брата расплескалась по кабине.

— Огромная капсула успела перевернуться, падая с высоты десять футов? Не представляю, — шепнул Уэллс, когда мы двинулись дальше.

Я согласился с молодым писателем. Холмс промолчал.

Таркин повел нас к мосткам, пересекающим камеру над сломанной капсулой, и остановился в паре дюймов от пучка тросов, большинство которых лопнули, истончились или растрескались, не выдержав нагрузки. На одном тросе, оранжевом, толщиной с мою руку, оборванные концы были чистыми и блестящими. У моих ног лежали газовый резак и защитные очки. Все казалось до нелепого очевидным, как в детской загадке: нам подсказывали, чем именно перерезали грузоподъемный трос.

— Не все тросы, кабели и шланги удерживали капсулу. По некоторым поступала электроэнергия, воздух для пассажира и так далее.

— В момент падения капсулы вы и Брайсон работали на этих мостках? — уточнил Холмс.

— Мы проводили текущий ремонт. Кроме нас, в камере никого не было. Разумеется, за исключением Ральфа. Он сидел в капсуле и занимался расчетами.

— Инерционный регулятор в это время функционировал? — спросил Холмс.

— Да, функционировал.

Я показал на толстый оранжевый трос и поинтересовался:

— Он был основным в поддерживающей конструкции?

— Верно, но тогда я этого не знал.

— И его перерезали этим резаком?

— Именно, — спокойно ответил Таркин и, скрестив руки на груди, прислонился к перилам платформы. — Резак рассек его, как нож масло, а остальные тросы и кабели сразу начали растягиваться и лопаться. Затем капсула упала.

— Резаком работал Брайсон? Вы на это намекаете?

— О нет! — Таркина слегка удивил вопрос Уэллса. — Резаком работал я под контролем Брайсона.

— Но как тогда вы можете обвинять Брайсона в убийстве? — не выдержал я.

— Ответственность лежит на нем. Как вы не понимаете? Это он велел мне перерезать оранжевый трос. Я следовал его указаниям, не подозревая, что трос удерживает капсулу.

— Но вам же рассказывали о назначении каждой детали лунолета, вы сами говорили!

— Правильно, доктор, лунолета, а не этой камеры. А Брайсон знает ее как свои пять пальцев.

— Но ведь трос вы резали не одну минуту, смотрите, какой он толстый! — воскликнул Уэллс. — Неужели Брайсон не увидел, чем вы заняты, и не остановил вас?

— Его не было рядом, — холодно проговорил Таркин. — Слышали ведь, он, по обыкновению, завтракал с моей невесткой. Поймите, джентльмены, я лишь орудие, с помощью которого Брайсон добился своего, и виноват я не более, чем резак, лежащий у ваших ног.

Уэллс уставился на резак и обрывки тросов.

— Таркин, ваш брат много лет знал Брайсона и полностью ему доверял. Зачем инженеру идти на такое преступление?

Молодой человек выпрямился и стряхнул с пиджака пыль.

— Это вы у него спросите, — процедил он.

Следующий шаг был очевиден всем: следовало поговорить с предполагаемым преступником.

Мы вернулись в гостиную, где застали несчастного Брайсона. Тот словно прирос к ковру, сильные руки висели как плети, из карманов промасленного комбинезона выпирали инструменты. Уэллс называл его лишенным воображения, обстоятельным и надежным. Мне было неловко слушать, как Холмс излагает инженеру суть предъявляемых ему обвинений.

Джек Брайсон опустил голову и провел рукой по волосам.

— Значит, вы думаете, что я его убил, — с безысходностью проговорил он. — Полицию вызовете?

— Не так быстро! — Холмс поднял руки. — Для начала я хотел бы уяснить ваш мотив. Что вы не поделили с Ральфом Бримикомом?

— Джейн, — коротко ответил инженер.

— Жену Бримикома? — хмуро переспросил Уэллс. — Что у вас с ней?

— У нас… — Брайсон замялся. — Лучше сам скажу, все равно узнаете. Романом это не назовешь: я намного старше ее. Но Ральф был таким холодным и думал только о работе, а Джейн…

— …сама теплота и преданность, — негромко закончил Холмс.

— Я давно знаю Джейн, — сказал Брайсон. — Мы почти не расставались. Вот вам и мотив, мистер Холмс. Я любовник, который уничтожил рогоносца-мужа. Шансы у меня, бесспорно, были.

Смотреть Брайсону в глаза я не мог, потому что не видел ни удовлетворения, ни горечи, лишь унылое смирение.

Уэллс повернулся к Холмсу:

— Получается, дело раскрыто. Холмс, вы разочарованы?

Вместо ответа Холмс набил и раскурил трубку.

— Раскрыто? — тихо переспросил он. — Я так не считаю.

— Сэр? — В голосе Брайсона звучало недоумение.

— Не спешите разрушить свою жизнь. Да, вы подозреваемый, но это не делает вас убийцей ни с точки зрения закона, ни для меня, ни в глазах Всевышнего.

— Думаете, на суде это учтут? Я покорился судьбе, мистер Холмс. Будь что будет!

Вот оно, благородное смирение! Даже мой друг не нашелся что ответить.

Холмс попросил инженера показать место трагедии, как только что сделал Таркин. Вскоре мы во второй раз обходили сломанную капсулу. В отличие от брата ученого, Брайсон не видел мастерскую со дня гибели Ральфа. Сильно подавленный, он пробирался через обрывки тросов.

— Капсула падала долго, даже после того, как перерезали главный трос. Другие лопались и трещали, а я не мог сделать ровным счетом ничего. Потом капсула ударилась о пол, и я побежал за помощью. Когда сказали, что Ральф погиб… — Брайсон обратил морщинистое лицо к моему другу. — Мистер Холмс, кого бы вы ни считали виновным, убийца — я и прекрасно это понимаю. Ведь мастерская — моя территория. Пока старший Бримиком находился в этой комнате, его жизнь была в моих руках, а я не сумел…

— Прекратите! — оборвал речь инженера Холмс. — Самобичевание ничего не даст. Сейчас нужно сосредоточиться на фактах.

Мой друг повел Брайсона к отверстию в капсуле. К импровизированному окну инженер шел с явной неохотой. Тусклый свет лампы в кабине подчеркивал впалость его щек. Брайсон осмотрел стены, остатки мягкого сиденья, потом выпрямился и, удивленно взглянув на Холмса, спросил:

— Здесь все убрали?

Холмс молча показал наверх.

Брайсон снова заглянул в кабину, посмотрел на потолок и, увидев засохшую кровь, охнул, затем отшатнулся.

— Ватсон, вы не поможете? — тихо попросил Холмс.

Я взял было Брайсона за руку, но тот запротестовал:

— Нет, не беспокойтесь. Это просто шок.

— Хочу спросить, как перерезали этот трос.

— Резаком работал Таркин под моим руководством. Ничего сложного нет: следовало лишь отсечь поврежденный участок кислородопровода.

— Хотите сказать, что гибель Ральфа была несчастным случаем?

— Нет, — уверенно возразил Брайсон. — Все произошло неспроста. — В голосе инженера звучал вызов: мол, не верите мне?

— Скажите правду! — потребовал Холмс.

— Каждое движение Таркина я не контролировал: дал задание и ушел завтракать. Собирался потом заняться другой работой.

— Что именно вы ему поручили?

Инженер задумался, прикрыв глаза.

— Я показал Таркину кислородопровод и объяснил, что нужно делать. Воздуховод у нас фиолетовый, в палец толщиной.

— А поддерживающие тросы…

— Они все оранжевые, примерно такой толщины. — Брайсон соединил большой и указательный палец. — Спутать трудно, точнее, невозможно.

— Вы видели, чем занимается Таркин?

— Когда все случилось, я завтракал с миссис Бримиком. Хотел вернуться, но не успел.

— Почему?

Брайсон пожал плечами:

— Яйцо готовилось дольше обычного. Помню, экономка извинялась.

— Опять эти проклятые яйца! — с досадой воскликнул Уэллс.

— Так или иначе, отсутствовал я недолго, — продолжал инженер. — Когда вернулся, главный поддерживающий трос был практически перерезан, потом стали лопаться остальные.

— Вы показали Таркину воздуховод?

— Говорю же, пальцем ткнул!

— С поддерживающим кабелем его трудно перепутать?

— А как вы думаете? — Инженер поднял брови.

Я поскреб затылок и спросил:

— А мог Таркин задеть трос случайно, когда работал над воздуховодом?

Короткий смешок Брайсона прозвучал весьма неприятно.

— Вряд ли, доктор. Поддерживающий трос находится футах в четырех от шланга. Чтобы «случайно» его перерезать, Таркину пришлось бы повернуться и вытянуть руку с резаком. Поднимемся на платформу, если хотите убедиться. — Вдруг Брайсон потерял всю свою решимость. — Мистер Холмс, я не жду, что вы мне поверите. Я простой инженер, а Таркин — брат Ральфа.

— Брайсон…

— Но у меня нет ни тени сомнения: Таркин перерезал трос намеренно, чтобы погубить старшего брата.

Так закончился первый день нашего расследования.

Я выполнил просьбу Холмса касательно лабрадора Шебы. При беглом осмотре заметил, что лапы у бедной собаки слабые и кривые от множества переломов. Я взял образец ее мочи и отвез в центральную больницу Чиппингема, где бывший однокашник по медицинскому колледжу сделал несколько простых анализов. Часом позже я спрятал в карман листочки с результатами и присоединился к моим спутникам в пивной «Маленький Георг», где мы решили провести вечер. Пузатый хозяин в белом фартуке устроил нам радушный прием и подал хлеб, сыр, местный эль. Но Холмс ограничился любимой трубкой. За ужином разговоры почти не прекращались.

— Все равно много непонятного, — начал Уэллс, у которого рот был набит хлебом. — Что это — убийство или страшный, неправильно истолкованный несчастный случай?

— Думаю, несчастный случай исключается, — ответил Холмс. — Два рассказа о трагедии не просто не похожи, а противоречат друг другу. Значит, что-то не так.

— Кто-то один, предположительно убийца, лжет, — продолжал Уэллс. — Какому рассказу верить? Давайте проанализируем. Критические секунды перерезания троса оба описывают почти одинаково: Брайсон дал указания Таркину, который в итоге перерезал несущий трос. Разница в том, что, по словам инженера, он четко и ясно велел Таркину перерезать воздушный шланг, а тот заявляет, что ему не менее четко и ясно велели перерезать трос, оказавшийся несущим. Ситуация напоминает задачу по геометрии: две версии симметричны, как зеркальные отражения, но одна истинная, а другая ложная. Какую выбрать? И как насчет мотива? Неужели зависть — а Таркин явно завидовал Ральфу — толкнула брата на убийство? В материальном плане он ничего не выиграл. А инженер? На интрижку с Джейн Бримиком его толкнула мягкость характера. Разве это качество совместимо с хладнокровным планированием убийства? Опять симметрия. У обоих был мотив!

Уэллс, по обыкновению, трещал без умолку, а Холмс спокойно посасывал трубку.

— Иногда сосредоточиться на основных фактах дела куда полезнее, чем рассуждать о моральных качествах подозреваемых, — наконец изрек он.

— Уверен, обстоятельства гибели Ральфа связаны с принципом действия инерционного регулятора, но как, не понимаю, — вставил я.

— Прекрасно, Ватсон, — одобрительно кивнул Холмс.

— Но мы даже не знаем, действовал ли когда-нибудь регулятор, — заметил Уэллс, — или это пустое хвастовство Ральфа, очередной плод его фантазии, вроде полета на Луну. Пузырек лунной пыли у меня с собой…

— Вы же присутствовали на том ланче, — напомнил Холмс.

— Верно, присутствовал, а Ральф демонстрировал, как работает регулятор. Например, бросал горсть гравия, и мы видели, что, вопреки знаменитому эксперименту Галилея, крупные камешки быстрее падают в объятия земли. Хотя ничего такого, что не по силам опытному фокуснику, он не показал.

— А как насчет мышей?

Уэллс нахмурился.

— Мистер Уэллс, выглядят они странновато, — сказал я.

— Можно представить, какой эффект искаженная гравитация оказала на поколения насекомых и животных, — проговорил Холмс. — Например, маленькой мыши, чтобы удержать сократившийся вес, понадобились бы легчайшие конечности.

Уэллс понял, куда клонит мой друг.

— Согласно принципам дарвинизма, эволюция видов, разумеется, пошла бы в другом направлении! Следующие поколения получили бы тонкие удлиненные конечности. Насекомые — помните муравья, Ватсон? — стали бы крупнее, и их сильнее притягивало бы к земле. Лошади, чтобы удержать свой вес, потребовались бы слоновьи ноги.

— Верно, — проговорил Холмс. — Только сомневаюсь, что у Ральфа были время и возможность наблюдать более чем за двумя поколениям высших животных. Оставалось лишь использовать для опытов бедного лабрадора жены. Когда Ватсон вскроет конверт, который лежит у него в кармане, он убедится, что, согласно результатам анализов, в моче собаки обнаружен повышенный уровень кальция.

Встревоженный его словами, я распечатал конверт и не удивился — мне ли не знать Холмса! — обнаружив, что результаты именно такие, как он сказал.

— Кальций из костей собаки, — проговорил Холмс. — Ральф держал Шебу в камере, где ее вес уменьшался. Без обычной нагрузки кости и мускулатура постепенно слабели и кальций выводился из организма с мочой. Подобное явление наблюдается у больных, прикованных к постели. Признаки этого синдрома я увидел на обесцвеченных участках лужайки.

— Значит, способ убийства напрямую связан с успехами Ральфа Бримикома в изменении гравитации, — проговорил Уэллс.

— Да, определенно, — кивнул Холмс, — а еще с мотивом преступления и возможностью его совершить.

— Так вы его раскрыли? — восторженно крикнул Уэллс. — Это просто гениально!

— Отложим Бримикомов на завтра, — предложил Холмс, — а сегодня давайте насладимся пивом и компанией друг друга. Уэллс, вашу «Машину времени» я уже оценил по достоинству.

— Благодарю! — Молодой писатель был явно польщен.

— Особенно мне понравилось, как вы изобразили упадок нашей глупой цивилизации. Хотя, на мой взгляд, не все продумано. Когда начнется крах, это наверняка будет гораздо масштабнее и драматичнее.

— В самом деле? Тогда, мистер Холмс, у меня к вам вопрос. Допустим, я переправил бы вас в будущее, такое же далекое, как эра динозавров, — скажем, миллионов на десять лет вперед. С чего бы вы начали изучать историю цивилизации?

Мой друг уселся поудобнее и набил трубку.

— Отличный вопрос. Для начала нужно вспомнить, что все, созданное человеком, со временем превращается в простые вещества. Например, египетские пирамиды намного моложе геологических эпох, которые вы упомянули. Ни бетон, ни сталь, ни стекло миллиона лет не протянут.

— Останки цивилизации могли сохраниться в вулканическом пепле, скажем, в Помпеях и Геркулануме. Вдруг среди этих останков попадутся артефакты вроде драгоценностей или медицинских инструментов? Геологи будущего наверняка обнаружат пласты пепла, свинца и цинка, обозначающие присутствие нашей славной цивилизации.

Холмс не согласился.

Табачный дым и пары спиртного становились все гуще, беседа Герберта Джорджа Уэллса и Шерлока Холмса продолжалась до тех пор, пока моя бедная голова не закружилась от их мудреных теорий.

На следующее утро мы снова отправились к Бримикомам. Холмс попросил позвать Таркина.

Тот вошел в гостиную и сел поудобнее, закинув ногу на ногу.

Холмс по-прежнему смотрел на него с непринужденностью.

— Это дело напоминает трюизм, который постоянно вылетает у меня из головы: люди плохо понимают окружающий мир. Вы, Ватсон, наглядно его продемонстрировали, не угадав скорость падения соверена и фартинга, хотя наблюдаете подобные явления по сто раз на дню. Однако, чтобы впервые провести простой и убедительный эксперимент, нужен гений. Вы, мистер Бримиком, таковым не являетесь, Брайсон и подавно. Хотя вы изучали работы брата, теорией владеете лучше и свойства предметов внутри инерционного регулятора представляете яснее, чем бедный инженер.

Таркин не сводил глаз с Холмса, его руки подрагивали.

Мой друг переплел пальцы на затылке.

— Высота не превышала десяти футов. Упав с нее, выжил бы даже Ватсон. Вероятно, получил бы синяки и переломы. Ральфа убило не падение. Таркин, какова была масса капсулы?

— Тонн десять.

— Раз в сто больше массы Ральфа. Значит, в особых условиях инерционного регулятора она полетела к полу в сто раз быстрее вашего брата.

Тут я внезапно представил, как все произошло. В отличие от безобидной кабины лифта в примере Уэллса, капсула полетела к полу, увлекая за собой Ральфа. Моя услужливая фантазия не поскупилась на подробности: металлический потолок капсулы врезался Ральфу в лицо, секундой позже на накренившийся потолок упало его тело, и Бримиком лопнул, как воздушный шар…

Таркин спрятал лицо в ладонях.

— Та сцена постоянно у меня перед глазами. Зачем вы все это говорите?

Холмс повернулся к Уэллсу:

— Проверим вашу наблюдательность, мистер Уэллс. Назовите самый поразительный факт в этом деле.

Молодой писатель нахмурился:

— Помню, когда Таркин привел нас в инерционный регулятор, я посмотрел на пол капсулы, ожидая увидеть следы трагедии.

— Однако следы до нелепого странной гибели Ральфа обнаружились не на полу, а на потолке, — дополнил Холмс.

— Да, Таркин велел мне посмотреть вверх, как позднее вы, мистер Холмс, велели инженеру Брайсону поднять голову. Его лицо тогда перекосилось от ужаса. — Уэллс испытующе взглянул на моего друга. — Вот симметрия и нарушилась: Таркин знал, куда смотреть, Брайсон — нет. О чем это говорит?

— Мы искали следы на сиденье и на полу, так как не понимали, что случилось с Ральфом, — проговорил Холмс. — Нам пришлось их показывать, Брайсону тоже. Задумай инженер убить ученого, он выбрал бы другой способ. Лишь изучивший свойства поля тяготения под действием инерционного регулятора мог мгновенно сообразить, какой трос нужно перерезать, чтобы расправиться с Ральфом.

Таркин не шевелился: он по-прежнему сидел, спрятав лицо в ладонях.

— Меня имеете в виду? — спросил он.

— Это признание? — вскинулся Уэллс.

Таркин поднял голову и задумчиво посмотрел на Холмса.

— У вас нет доказательств, а вот у меня есть контраргумент. Брайсон мог помешать мне перерезать кабель. Но он этого не сделал, что доказывает его вину.

— В тот момент его не было в мастерской, — спокойно проговорил Холмс. — Вы это подстроили.

— Брайсон завтракал с моей невесткой! — захохотал Таркин. — Как я мог такое подстроить?

— Тут дело в яйце, которое ел Брайсон, — ответил Холмс. — Оно готовилось дольше обычного.

— Господи, Холмс, опять яйцо! — вскричал Уэллс.

— Тем утром вы, мистер Бримиком, забрали из курятника свежие яйца. Я спросил об этом экономку, — начал Холмс. — В вашем доме на завтрак готовят одно— и двухдневные яйца. В детстве вы возились с курами и знаете, что свежеснесенные яйца готовятся намного медленнее одно— и двухдневных. В плотном слое белка свежайших яиц, на самой границе с желтком, есть прозрачный альбуминовый раствор. Благодаря ему яйцо словно приподнимается над сковородой. Через день этот слой разрушается, яйцо становится более водянистым, растекается по сковороде и готовится куда быстрее.

— Господи, Холмс, есть на свете то, чего вы не знаете? — воскликнул Уэллс.

— Ой, но это же… — начал Бримиком.

— Мистер Бримиком, вы явно не закоренелый преступник, — убежденно проговорил Холмс. — Когда я вызову полицию, они обнаружат все доказательства, необходимые для суда в нашей стране. Вы в этом сомневаетесь?

— Пожалуй, нет, — после небольшой паузы ответил Таркин Бримиком и улыбнулся Холмсу как благородный проигравший победителю. — Наверное, я сам себя перехитрил. Думал, что вне подозрений, но когда услышал о вашем приезде, решил на всякий случай натравить вас на Брайсона. Я знал про его связь с Джейн, следовательно, есть и мотив, за который вы непременно ухватитесь…

— И попытались сделать невинного козлом отпущения, — закончил мой друг, и я почувствовал, что в нем нарастает холодная ярость.

— Итак, преступление раскрыто, — подвел итог Уэллс. — Скажи, Таркин, если не ради денег, то зачем?

— Берти, ты впрямь не понимаешь? — удивился Таркин. — Первый авиатор войдет в историю. Вот я и хотел стать первым — поднять капсулу Ральфа в воздух. Вероятно, даже полететь на ней к другим мирам.

— Но Ральф утверждал, что летал на Луну, — напомнил Уэллс.

Таркин отмахнулся:

— Ему никто не верил. Первым мог стать я, но Ральф никогда бы мне этого не позволил.

— И чтобы брат не стал первым, ты уничтожил его самого и его работу? — с горечью спросил Уэллс.

— Зато могу сказать, что дал своей судьбе блестящий шанс, — не без гордости заявил Таркин. — А ты, Берти, можешь так сказать?

Юридические процедуры — арест Таркина Бримикома и предъявление ему обвинения — много времени не заняли, и вскоре мы втроем с чувством исполненного долга сели в поезд до Лондона. На сей раз поездка удовольствия не доставила. Уэллс, которого так увлекало расследование, был явно расстроен результатом.

— Какая досада, что оборудование безнадежно испорчено, Ральф не оставил подробных описаний, а его брат, хоть и убийца, оказался таким идиотом. Боюсь, изобретения теперь не восстановить, — сокрушался он.

— Истинная трагедия в другом: ученый пожертвовал своей человечностью и любовью жены ради знаний, — задумчиво изрек Холмс.

Уэллс разозлился:

— Да, пожалуй. Мистер Холмс, а как насчет вас и вашей непрекращающейся погони за фактами? Чем пожертвовали вы?

— Я никого не сужу, — спокойно отозвался Холмс. — Только наблюдаю.

— Так или иначе, могут пройти годы, прежде чем человек действительно полетит на Луну. Кстати, о Луне. — Из кармана своего пиджака Уэллс достал маленький пузырек с пробкой. В нем было немного черно-серого порошка, похожего на угольную пыль. — Вот «лунная пыль», которую мне дал Ральф, последняя часть его выдумки. — Уэллс открыл пузырек и высыпал немного его содержимого нам с Холмсом на ладони.

Я ткнул пылинки пальцем — они были колючими и странно пахли.

— Пахнут как древесный дым, — проговорил я.

— Или как сырой пепел, — сказал Уэллс. — Или порох.

Холмс нахмурился:

— Полагаю, лунная почва, прежде не контактировавшая с воздухом, вступает в реакцию с кислородом, который содержится в нашей атмосфере. В лунном грунте есть железо, и происходит что-то вроде медленного горения…

Уэллс забрал у нас пыль. На его лице читались горечь и злость.

— Довольно глупостей! Какая досада… Сколько интеллектуальных достижений загублено человеческим малодушием! Из этой истории можно сделать роман, но больше ничего. Надоело, хватит!

Одним стремительным движением Уэллс открыл окно вагона. Холмс поднял узкую кисть, словно желая помешать, но поздно. Пыль рассеялась по ветру, и Уэллс выбросил пузырек в окно.

Остаток пути до Паддингтона Холмс был на удивление задумчив и молчалив.

Content

Стивен Бакстер
История с инерционным регулятором