Доминик Грин

Привет от затерянного мира

Доминик Грин — автор многочисленных рассказов; больше десяти из них выходили в британском журнале научной фантастики «Interzone». Кроме того, его работы попадали в антологии «Decalog 5» и «The Year’s Best Science Fiction». В 2006 году его рассказ «Атомная мина» («The Clockwork Atom Bomb») выдвигался на премию «Хьюго».

Данный рассказ впервые увидел свет в электронном журнале Би-би-си для поклонников Шерлока Холмса вместе с четырьмя другими оригинальными рассказами о великом сыщике.

Когда Шерлок Холмс и профессор Мориарти нашли свою погибель на Рейхенбахском водопаде, негодованию читающей публики не было предела. Люди любили Шерлока Холмса и не желали смириться с его смертью. Почти такое же чувство мы испытываем к динозаврам с той поры, как первые окаменевшие кости стали выставляться в музеях в начале девятнадцатого века. Динозавры оказались настолько огромными, ужасными и интересными, что разум просто отказывался верить в их полное вымирание. И писатели утолили этот интерес. Может быть, динозавры сохранились в дебрях Южной Америки… А может, на Северном полюсе? Даже создатель Шерлока Холмса Артур Конан Дойл написал нашумевший приключенческий роман о динозаврах «Затерянный мир». Но, поскольку наука постепенно опровергала подобные гипотезы, литераторы, обожающие динозавров, прибегали ко все более хитрым уловкам. Допустим, динозавры прячутся в недрах земли. Допустим, их можно клонировать из крови динозавра, найденной в брюшке москита, законсервированного в кусочке янтаря. К сожалению, земля оказалась унылой и скучной, не оставив ни малейшего шанса генетическому материалу, пролежавшему почти шестьдесят пять миллионов лет.

Следующий рассказ переносит нас в более счастливое время, когда вообразить гигантских кровожадных ящеров, бегущих через ночной лес, было гораздо проще.

Случилось это осенью 1918 года, когда моя медицинская практика переживала период расцвета из-за притока людей, пострадавших на недавно завершившейся войне. Мой друг Шерлок Холмс обратился ко мне при весьма странных обстоятельствах. Постоянные читатели журнала «Стрэнд», вне всяких сомнений, уже знакомы с таким делом Холмса, как разгадка тайны, окружавшей отречение монарха Руритании. Но когда моему дорогому другу в течение нескольких недель не доводилось решать головоломнейшие задачи, я начинал всерьез опасаться за его здоровье.

В тот день я готовился оперировать пожилого майора из стрелкового полка, потерявшего ногу в египетской кампании и теперь страдавшего от скрофулеза культи, как вдруг услыхал призрачный голос Холмса.

— Прошу простить меня, Ватсон. Я никогда не посмел бы столь оригинальным способом проникнуть в ваш медицинский кабинет, если бы не крайняя нужда.

Я огляделся, но нигде не обнаружил и следа присутствия своего многолетнего соседа и компаньона. Тогда я уставился на пузырек с лауданумом, который намеревался дать пациенту.

— У майора, Ватсон, сегодня поменялись планы, — сказал больной. — Я взял на себя смелость занять его место. В настоящее время я не рискую появляться на улицах в моем истинном облике.

— Но нога, Холмс! — охнул я. — Что вы сделали с ногой?

— Ватсон, дружище, — произнес великий сыщик исполненным тщеславия голосом. — Вы изначально исходите из предположения, что у меня всегда было две ноги.

— А как иначе? — возразил я. — Я же видел, как вы бегаете и прыгаете!

— Правда, Ватсон? Вы уверены?

— Вы расследуете сейчас какое-то преступление?

— Да. И преступление это, возможно, самое ужасное и дикое из всех, с которыми мне приходилось сталкиваться. Я давно привык видеть, как один человек отнимает жизнь у другого, руководствуясь преступными мотивами. Но право слово, Ватсон, дело довольно редко заканчивается съедением жертвы.

— Ну конечно же! — воскликнул я, не припоминая таких обычаев даже в Афганистане.

— И тем не менее, Ватсон… За истекшую неделю в Хэмпстед-Хите совершено семь нападений на уличных музыкантов, каждый из которых играл на тромбоне и, если верить очевидцам, исполнял заключительные такты из «Такстеда» Густава Холста. Всякий раз жертва подвергалась нападению сверху — разорванные мышцы и связки, раздробленные кости, во многих случаях вовсе отсутствует голова. Также от каждого тела исходит смрад, напоминающий запах газовой гангрены.

— А вы полностью исключаете смерть от несчастного случая? Например, неисправность тромбона…

— Я все проверил. Музыкальные инструменты были приобретены у различных изготовителей, обладающих самой высокой репутацией и кучей отзывов от вполне живых и здоровых клиентов. Однако, Ватсон, я не доверяю далеким от медицины мозгам лондонских полицейских. Мне крайне необходимы ваши познания в анатомии. Совсем недавно в Хите обнаружили тело еще одного бедолаги. Предлагаю вам немедленно спуститься в эту новомодную подземку и поехать в Хэмпстед. Я буду ждать на конечной станции, наверху. Конечно же, вы меня не узнаете.

Когда я покинул вагон и окунулся в радующую сердце простоту Хэмпстеда, лондонский туман сгустился настолько, что напоминал плотную овечью шерсть. Фонари уже зажглись, их окружали расплывчатые ореолы света. Купив газету у дряхлого оборванца, я уселся на скамейку, чтобы подождать запаздывающего напарника.

— Ватсон! — прошипел голос во тьме.

— О господи! — воскликнул я. — Где вы, Холмс?

— Я только что продал вам экземпляр вечерней газеты. «Последние новости, папаша!» Я надеялся, что вы, по крайней мере, обратите внимание на мой тромбон.

И тут я в самом деле заметил у него в руках музыкальный инструмент.

— О боже, Холмс! Зачем вы его притащили сюда? Вы с ума сошли?

— Нисколько. И это не простой тромбон. Его обнаружили в ветвях дерева на высоте двадцать футов, в ста ярдах от тела предпоследней жертвы, практически неповрежденным. И звук у него отличный, — заверил Холмс, выдув фразу из «Такстеда».

— Да уж, получше вашей скрипки, во всяком случае. А теперь показывайте, где погиб последний человек.

Холмс повел меня сквозь белесый туман, придерживаясь заданного направления с уверенностью почтового голубя. Мимо проплывали деревья, похожие на гигантские водоросли. Наконец мы достигли прогалины, где двое полисменов сидели, играя в карты, неподалеку от изуродованного тела городского музыканта.

— Вечер добрый, мистер ‘Олмс! — протянули они в унисон.

— Добрый вечер, офицеры. Итак, Ватсон, благодаря вашему медицинскому образованию вы почти наверняка обратите внимание, что у трупа отсутствует голова. Но вот что мне хочется узнать: каким образом голову можно отделить от тела столь быстро и ловко?

Исследовав останки несчастного, насколько позволяла обстановка, я обратился к Холмсу:

— Однажды, находясь на воинской службе, я видел нечто подобное. Дело было в Пешаваре. Убийца вызвал суету и панику в нашем лагере, но это был не человек, а крокодил. Ночью один из субалтернов спустился к воде, чтобы удовлетворить естественные надобности, и оказался в челюстях твари, каковую я не побоюсь назвать чешуйчатым чудовищем. Потребовалось шестнадцать ружейных пуль, чтобы убить его, но к тому времени злополучный офицер давно уже испустил дух. Эти существа имеют челюсти, способные расколоть грудную клетку человека, как куриное яйцо.

— Любопытно. И кто же, по вашему мнению, совершил убийство в нашем случае?

— Рискну предположить, обладатель огромных челюстей.

Холмс торопливо зашагал по траве, покрытой изморозью, постукивая тростью.

— По-вашему, у кого могут быть челюсти больше, чем у крокодила?

— Не имею представления. Может, из зоосада сбежал большой лев?

— Подойдите ближе, Ватсон!

Я поравнялся с Холмсом, который рассматривал поверхность дерна.

— Что это, как вы думаете?

Я тоже пригляделся.

— Это след, Ватсон, — произнес Холмс. — След гигантского теропода из преисподней, и весу в нем десять тысяч фунтов.

Я таращился на Холмса, как на совершенного безумца.

— Мегалозавр?

— Именно он. Вы же знаете мой метод — когда отброшены невозможные факты, какие бы они ни были, приходится браться за факты невероятные. И так далее, и тому подобное.

— Но, Холмс… — Я чувствовал себя слегка ошалевшим. — Мегалозавры вымерли почти двести миллионов лет назад.

— Это не так, Ватсон. — С такими словами Холм вытащил из футляра своего тромбона пачку книг и газет и начал их торопливо перебирать. — Я рассмотрел всех зверей, которые живут в наше время и способны убить человека, и одного за другим вычеркнул их из списка подозреваемых. Леопарду нужно забраться повыше, чтобы напасть, а я не нашел следов когтей ни на одном дереве поблизости от мест преступлений. Слон, обладая достаточными размерами, растоптал бы человека или проткнул бивнями. В конце концов я сделал вывод, что мы имеем дело с существом, не описанным современной зоологической наукой.

Вот потому-то, — продолжал мой друг, — от зоологии я перешел к палеонтологии. На трупах я не обнаружил характерных парных колотых ран, которые могли мы свидетельствовать о нападении саблезубого тигра, или шести вмятин, подтверждавших причастность к убийству тупорогого уинтатерия. Пришлось пролистать десять толстенных томов в Британском музее, прежде чем я вышел на след преступника. Ватсон, это работа мегалозавра. Огромный юрский ящер, бегающий на двух трехпалых ногах, а пасть у него — сущая пещера со сталактитами. Знаю, вы готовитесь мне возразить — в настоящее время на земле нет живых мегалозавров. И тем не менее имеются сведения, что в Бельгийском Конго обнаружили тварь, похожую на стегозавра, как племянница на родную тетю. А кроме того, я процитирую вам уникальный отчет.

Холмс нашел нужные страницы и принялся читать вслух:

— «Лондонский институт зоологии, тринадцатое июня тысяча девятьсот семнадцатого года. Профессор Челленджер пожелал выступить перед членами Зоологического общества, дабы поведать о недавних открытиях, сделанных им в верховьях Амазонки…»

— Но это же полная чушь! Ничто не подтвердилось. Экспедиция не представила ни единого доказательства того, что в бассейне Амазонки водятся динозавры.

— Вы, конечно, помните, Ватсон, что единственным официальным отчетом экспедиции считаются письма мистера Эдварда Мелоуна, опубликованные в «Дейли газет», — заметил Холмс. — Однако недавно я пересек Ла-Манш, чтобы добыть версию событий в изложении самого профессора Челленджера — весьма поучительная книга. Возможно, вы знаете, что отчет профессора подвергся нападкам цензуры ее величества, и лишь его копия с огромным трудом попала во Францию, где и был издан дневник.

Он продемонстрировал довольно пухлый том в твердом переплете с аляповатым рисунком: испуганная дамочка в пеньюаре и нависшая над ней одутловатая мезозойская рептилия.

— «Тринадцатое сентября тысяча девятьсот шестнадцатого года. Впал в буйство, выпив лишку настойки из гигантских пауков — аборигены их называют гула-гула. Все еще вижу повсюду огромных зеленых динозавров. Вынужден смириться с горькой правдой, что они могли оказаться вполне материальными. После обеда Рокстон, Мелоун и Саммерли ушли из лагеря, оставив меня наедине с галлюцинациями — двумя женщинами каменного века, чья медового цвета кожа кажется удивительно реальной и такой приятной на ощупь…»

— Довольно, Холмс! — возмутился я. — Бред человека, одурманенного арахнидами, вряд ли может служить веским доказательством существования динозавров.

— Не возражаю, Ватсон. Но давайте продолжим чтение! «Первое декабря тысяча девятьсот шестнадцатого года. Мы со спутниками благополучно вернулись в Англию, не встретив препятствия со стороны таможни, которая, впрочем, заподозрила, что я везу кое-какой незадекларированный груз. Яйцо, как и следовало ожидать, яйцевидной формы, размером с крупный кокосовый орех, кожура выглядит пористой, шафранно-желтого цвета. Я провез его, вытащив из багажа и завалив кухонными отбросами, причем при первой же возможности сам усаживался сверху. Когда корабельный карго заинтересовался, с чего это я сижу на куче гниющих отбросов, я откровенно заявил, что высиживаю птенца, который со временем превратится в гигантского двадцатифутового ящера-людоеда, и он оставил меня наедине с моими выдумками.

Второе февраля тысяча девятьсот семнадцатого года. Птенец только что вылупился. Мы кормим его индюшачьими потрохами, которые он поглощает с завидным удовольствием. Назвали его Глэдис в честь другой хищницы — невесты Мелоуна. Глэдис весьма привлекают подвижные и яркие объекты. Кажется, мы потеряли из-за этого кошку — огромную, лохматую, совершенно бесполезную тварь, годную только портить ценную мебель. Жена лишилась ума от горя. Начинаю любить Глэдис.

Десятое апреля. Глэдис подросла до шести футов. Хочу взять ее с собой на эту проклятую скукотищу — лекцию Уолтона об изменчивости плазмы микроорганизмов. Никого не предупрежу, ничего не стану объявлять, просто приведу ее на длинном поводке — пускай сидит на галерке и смотрит. Удастся ли этому шуту гороховому и дальше отрицать существование палеофауны?

Грин, который учил музыке моих детей, собрал вещи и съехал. Он постоянно жаловался на необходимость проводить занятия в той же комнате, где мы держим Глэдис. Некоторые созвучия приводят ее в безумную ярость. Очень удачно получилось, поскольку его музыка точно так же бесит меня. Нельзя же играть «Юпитер» Холста с утра до ночи».

— А кстати, Холмс!

— «Двадцать третье сентября. Договорился о поставке мяса для Глэдис с мистером Глассом — этот субчик ужасно зарос бородой, но он импортирует прекрасную ирландскую говядину. Посетил склад мистера Гласса — подозреваю, что его говядина до забоя имела обыкновение ржать, но цены приемлемы. Первую партию груза двое его партнеров доставили прямо в гостиную, где сейчас проживает Глэдис. Эти наглые разносчики имели дерзость усомниться в прочности шпингалетов на окнах. Мол, Глэдис может убежать. Пришлось продемонстрировать им, что открыть рамы можно только снаружи.

Двадцать пятое сентября. Надел водолазный шлем и кольчужные рукавицы и отправился скормить Глэдис половину конской туши. Беда! Окна настежь, гостиная пуста, трехпалые отпечатки уходят через лужайку и теряются вдали…»

Холмс захлопнул книгу.

— Вы всерьез полагаете, что палеозойская плотоядная тварь терроризирует Хэмпстед-Хит?

— Я проверял полицейские отчеты, Ватсон. За истекший год зарегистрировано свыше пятнадцати случаев необъяснимого обезглавливания. Кроме того, в парке и ближайших окрестностях пропадали домашние животные. Полиция не связывала их с делом, которое я сейчас расследую, по той простой причине, что там не было тромбонов.

— Получается, вина за убийства лежит на доисторическом чудовище?

— Не совсем так, Ватсон. Существует ряд мелочей, смысл которых пока что ускользает от меня. Например, в шести случаях свидетели показали, что соло тромбониста сопровождалось скрипкой, которая присоединялась к рефрену как раз перед финальными тактами и обрывала мелодию в момент трагедии. Нет, друг мой, я полагаю, за этим кошмаром стоит коварный человеческий разум.

Несколько дней спустя пресловутый туман все еще окутывал Лондон. Я лечил некроз челюсти у средних лет рабочего со спичечной фабрики. Чернила моей подписи еще не просохли на рецепте, в котором я назначал пациенту морфий, как вдруг рабочий заговорил неимоверно разборчиво для того, чьи зубы мгновение назад представляли собой костяное крошево.

— Доброго вам утра, Ватсон.

На сей раз я со стальной решимостью удержал себя в руках. Даже не оглянулся.

— Добрый день, Холмс. Надеюсь, вы понимаете, что я сейчас потратил впустую пятнадцать минут ценного рабочего времени.

— Дорогой друг, приношу самые искренние извинения. Улицы по-прежнему опасны, а мне нужно было повидать вас. Дело, занимавшее мой разум в течение некоторого времени, как будто приближается к развязке.

— Обезглавленные тромбонисты Хэмпстеда?

— Вот именно! Убежден, я нашел разгадку. Новое слово в криминальной палеонтологии, Ватсон. — Холмс нервно поерзал на стуле. — А вы разве не хотите поинтересоваться, каким образом я симулировал полное разрушение челюсти фосфорным отравлением?

— И не подумаю.

— Ну ладно. Вернемся к делу, которое войдет в анналы криминалистики как единственное, где в качестве орудия убийства использовался динозавр. Поскольку за всеми этими преступлениями стоит человек, нам, Ватсон, ошибаться нельзя. — Холмс извлек из стоявшей на ковре сумки очередную связку газет и журналов. — Вот исследования мистера Барнума Брауна, который не так давно обнаружил в окаменелостях Альберты колоссального орнитопода, которого назвал Corythosaurus Casuarius. У этого существа, относившегося к семейству гадрозавров, или, иначе, утконосых динозавров, имелся гребень поверх черепа — костяной полый нарост, заполненный воздухом. Некоторые палеонтологи ошибочно считают, что гребень нужен был для дыхания, когда ящер уходил под воду этакой чешуйчатой субмариной. В данной теории присутствует один досадный просчет — в гребне отсутствуют ноздри…

— Так что насчет убийств, Холмс?

— Ах да! Другая научная школа полагает, что гребень — своего рода резонирующая камера, благодаря которой гадрозавр мог издавать звуки, напоминавшие, скажем, голос тромбона.

— Холмс, мне не приходит в голову ни одна мало-мальски разумная причина, по которой доисторическая тварь хотела бы издавать подобные звуки.

— Этих существ, Ватсон, нельзя назвать самыми разумными в животном мире. Многим из них даже требовался дополнительный мозг в области таза, чтобы соблюдать координацию движений. Также является фактом, что у крупных животных далеко не все органы чувств развиты одинаково хорошо. Например, носороги, общеизвестно, близоруки и полагаются на острый слух, чтобы узнать о приближении охотников. В африканской саванне зачастую пасутся рядом разные виды травоядных животных. Какие только антилопы не сходятся одновременно к водопою. Однако наши «антилопы» весят около пяти тонн и лишь немного умнее той тины, которой питаются. Вполне допускаю, что они могли бы увязаться следом за «чужими» разновидностями ящеров, если бы не получали некий постоянный сигнал. Вот поэтому иные гадрозавры и переговаривались голосом тромбона: «Я здесь! Я гадрозавр с гребнем-тромбоном, и другим гадрозаврам с гребнями-тромбонами дозволено присоединиться ко мне!» Но их переговоры могли представлять интерес не только для сородичей. Я имею в виду хищников, Ватсон.

— О боже, Холмс! — вскричал я. — Вы хотите мне сказать, что эти бедолаги погибли только из-за того, что звучание их инструментов похоже на голос естественной добычи чудовища?

— Я не только уверен в этом, — сказал Холмс, — но и готов доказать самым непосредственным образом. — Он вынул тромбон из футляра, а вместе с ним ноты «Такстеда».

— Оставьте в покое револьвер, Ватсон. Против подобной твари он бессилен. Я полагаю, даже пуля четыреста пятьдесят пятого калибра[1] отскочит от его чешуи.

Мы шагали через чащу, которая ничем не уступала первобытной, — среди облетевших на зиму деревьев, в густом тумане, целое стадо гадрозавров, стоящих плечом к плечу, могло остаться незамеченным. Из тьмы выступили очертания эстрады.

Афиши сообщали о предстоящем концерте и призывали приобретать билеты.

— Холмс, по-моему, поблизости нет никаких динозавров. Я уверен, что такие крупные животные обязательно выдали бы свое присутствие.

— Хищник, — возразил мой друг, — никогда не выдаст свое присутствие.

Он поднес к губам тромбон и сыграл заключительные фразы «Такстеда» — до того трогательные, что на глаза наворачиваются слезы.

И вдруг волосы зашевелились у меня на затылке — из тумана донесся отдаленный рокот, будто пьяный возчик пытался провести груженую подводу сквозь густой кустарник.

— Охотник вышел на промысел, — сказал Холмс. — И именно мы — его добыча.

Он поманил меня за собой и скользнул в темноту.

— Черт побери, Холмс! Я не ожидал, что ваша омерзительная версия окажется настолько близкой к истине!

— Мои версии, Ватсон, всегда истинны. — С этими словами он шагнул в ручей, пробегавший по соседству, и зашлепал по течению, не проявляя особого желания выбраться на противоположный берег. — В воду, Ватсон! В таком тумане тварь будет охотиться по запаху.

Я не стыжусь того, что прыгнул в ручей без малейшего промедления. Да и какие могут быть колебания, когда ты слышишь значительно приблизившийся тяжелый топот по палой листве и жуткий шелест веток. Неторопливые шаги отклонялись то вправо, то влево, словно собака искала дичь в зарослях. Я даже как будто слышал дыхание — так шипит пар, выпускаемый из судового котла.

— Ни звука, Ватсон, на кону ваша жизнь.

Потом Холмс утверждал, что ничего не заметил… Ну а я просто не сумел бы разглядеть тварь даже рядом с собой, поскольку крепко зажмурился. Но в тот миг мы оба услыхали звук — насыщенный и глубокий, он прорвался сквозь пелену тумана. Мелодия скрипки. Трудно объяснить, как я сумел понять в непроглядной мгле, что мезозойский ящер повернул голову в ту сторону, но тем не менее я осознавал: это выглядит со стороны так, будто птица услышала трель другой птицы или хозяин свистом подозвал пса.

Тяжелые шаги растворились в тумане.

— Как я и подозревал, — сказал Холмс, — существовало два вида гадрозавров.

Мы сидели в уютном пабе «Замок Джека Соломинки» неподалеку от флагштока на северной окраине Хэмпстед-Хита. Теплое пиво волшебным образом изгоняло озноб.

— И все же я не понимаю, Холмс, как факт существования двух разновидностей гадрозавров может иметь сколь-нибудь важное значение.

— Это элементарно, друг мой. Первая разновидность, перекликающаяся звуками, напоминающими партию тромбона из «Такстеда», являлась основной пищей нашего мегалозавра. Вторая же разновидность, чей голос похож на скрипку, выступает в роли сопутствующих животных, которые ходят в стаде вместе с первыми. Но плотоядный хищник не нападает на вторую разновидность.

— Не нападает?

— Готов заключить пари на собственную жизнь. Это звери — не добыча. Их мясо не интересует нашего мегалозавра, но он будет следовать за ними почти так же, как лев следует за зверем, который ему не по зубам, например за носорогом, в надежде обнаружить благодаря ему других травоядных, с которыми способен справиться. Должен заметить, Ватсон, тот, кто управляет этой тварью, играет на скрипке дьявола. И он сейчас войдет в этот паб… А вот и он!

Двери распахнулись, чтобы впустить в зал невзрачного уличного музыканта, чем-то напоминавшего беднягу, чей труп я осматривал днем раньше.

— Мистер Грин, я полагаю, — произнес Холмс. — Бывший учитель музыки в семье профессора Челленджера из Энмур-Парка. Нет, не трудитесь доставать револьвер. Вы обнаружите, что едва ли не каждый посетитель этого заведения — вооруженный полицейский ее величества.

Устрашающе, будто Холмс был неким жутким кукловодом, все клиенты повернулись лицом ко входу и приподняли шляпы, приветствуя гостя.

— Возможно, вы удивитесь, откуда мне известно ваше имя, — продолжал мой друг. — Я знаю, что вы член партии Фианна Файл и борец за независимость Ирландии. Разбирать преимущества и недостатки этой борьбы — дело политиков. Меня она интересует лишь с того мгновения, когда политическими целями начинают оправдывать человекоубийство. Вы совершили ошибку, когда, выступая в роли поставщика мяса, назвались бывшему работодателю вымышленным именем Гласс. Поясню, поскольку я уверен — Ватсон этого не знает, что «гласс» по-гэльски означает то же, что «грин» по-английски. Так ребячество послужило причиной вашего краха. Несколько месяцев назад, обучая музыке детей профессора Челленджера, вы заметили, что звуки тромбона вызывали слепую ярость в юном мегалозавре, который сидел на цепи в другом конце гостиной. Тогда как мелодия скрипки привлекала его внимание и заставляла следовать за музыкантом, куда бы тот ни пошел. Сопоставив факты, вы и придумали свой план.

Для начала при помощи двух сообщников похитили ящера и научили его нападать на людей. Еще Челленджер заметил, что динозавр почти не кусал слуг, очевидно не воспринимая людей как добычу. Эту ошибку вы вознамерились исправить. На протяжении минувших двенадцати месяцев вы, мистер Грин, учили мегалозавра убивать. Спрашивается, зачем? Так ведь всего лишь через неделю его величество король Георг посетит Парламентский холм в Хэмпстед-Хите и почтит присутствием концерт, который состоится на открытой эстраде. В заключительной части прозвучат стихи мистера Спринг-Райса на мелодию «Такстед» авторства Густава Холста. Но на самом деле вас интересуют лишь финальные ноты той мелодии, которая приманивает зверя, я прав? — Холмс принялся тихонько насвистывать последние такты «Такстеда».

Музыкант побелел.

— Черт подери! — воскликнул он с явным дублинским акцентом. — Вы не ведаете, что творите! Если вам дорога жизнь, если вам дороги жизни всех присутствующих, остановитесь!

И Холмс в самом деле умолк на предпоследней ноте мелодии.

— И правда! — рассмеялся он. — А как же иначе? У нас имеется свидетельство профессора Челленджера, что вы разучивали «Юпитер» того же Холста в присутствии Глэдис без всякого вреда. Конечно, «Юпитером» можно было заниматься безбоязненно — ведь он идентичен «Такстеду» во всем, за исключением финальных тактов. Очевидно, вы надеялись, что обезумевшее чудовище начнет сеять смерть в толпе и его величество будет растоптан во всеобщей панике?

— Вы оскорбляете меня, сэр, — покачал головой рыжеволосый фений. — Если бы вы потрудились заглянуть в программку, то обнаружили бы в составе оркестра меня — я собирался исполнять главную партию на тромбоне. Я намеревался занять место непосредственно перед креслом монарха вашего презренного острова и принести свою жизнь в жертву. Тварь, несомненно, убила бы шута в горностаевой мантии после того, как разделалась со мной.

— Я вижу, что вы отважный человек, — кивнул Холмс. — Хотя и находитесь во власти заблуждений. Предлагаю вам благородный выход.

Он протянул собеседнику тромбон. Ирландец печально кивнул и принял инструмент. Мой друг поднял непригубленную кружку пива, которую вертел в пальцах с тех пор, как мы явились в гостиницу.

— Последний глоток приговоренного!

Мистер Грин принял кружку и с удовольствием осушил ее. Потом повернулся к полицейским и прокричал:

— Фианна Файл!

И шагнул за порог в белесую мглу. Больше мы его не видели, но отчетливо слышали торжественные созвучия бессметного патриотического гимна, который — теперь я осознавал это как никогда ясно — воспевает всякую державу, всякого монарха, но в особенности ту единственную великую империю, гражданами которой мы остаемся до самой смерти.

Внезапно раздался тяжелый топот, перешедший в леденящий сердце рев. Звуки тромбона оборвались, а сам инструмент вылетел из тумана, согнутый пополам, и ударился об оконную раму напротив нашего стола.

— О боже! Что за чудовище! — пробормотал я. — Потребуется взвод солдат при поддержке артиллерии, чтобы избавиться от него!

— Я так не думаю, — заметил Холмс. — Стрихнина, растворенного в том пиве, хватит, чтобы свалить с ног десяток слонов. Теперь, я полагаю, у нас есть небольшой запас времени, чтобы выпить по кружечке менее опасного напитка, а после мы отправимся к эстраде, где местный духовой оркестр уже настраивает инструменты перед выступлением. Кажется, у меня хватит сил спокойно выслушать эту мелодию еще раз.

И он щелкнул пальцами бармену: повторить!

Примечания

1

В Англии калибр обозначается в тысячных долях дюйма; 455-й калибр соответствует диаметру ствола 11,55 мм.

Content

Доминик Грин
Привет от затерянного мира

Примечания