Марк Чаран Ньютон

Ночи Виллджамура

Легенды красного солнца. Книга 1

Посвящается Мику, отцу, который был им не по обязанности

Сила мертвых в том, что мы думаем, будто они смотрят на нас все время. Будто они где-то поблизости. Существует ли энергетический уровень, состоящий исключительно из мертвых? А еще они в земле, лежат, спят и разлагаются. И может быть, мы им снимся.

Дон Делилло. Белый шум

Пролог

Одно было ясно как день: его пошлют, чтобы убить ее. Вот почему она оказалась здесь – в неделях пути от комфорта, на другом конце архипелага, да еще и посреди ночи. Одно хорошо: время для бегства выбрано удачно.

В переулках Уле было холодно и людно. Они освещались живым огнем: на стенах пылали факелы, в ямах горели костры. Пламя отбрасывало тени, в которых можно было различить молодых мужчин и женщин, засидевшихся допоздна на улице. Они курили, говорили о философии, то и дело сопровождая свои слова утонченными жестами; никто не понижал голоса, смех вспыхивал то там, то здесь. У ног взрослых возились полусонные ребятишки, некоторые заснули прямо на земле. Люди постарше прогуливались вдоль витрин, внимательно изучая выцветшие надписи; что-то в их движениях наводило на мысль, что они, возможно, ищут тот миг, когда жизнь ускользнула от них.

«Путаются под ногами, – подумала Папус. – Такова природа острова в империи. Здесь нельзя останавливаться».

Остров Фолк – аванпост на окраине Джамурской империи, где ее войска ждут сигнала, чтобы в сумерках атаковать повстанцев-дикарей, смешавшись с толпами местных жителей, проезжающих путешественников и ненормальных туристов. Одержимая страхом, она во всем видела что-то странное. Ее внимание привлекал то причудливый жест одного из двух собеседников, силуэтами вырисовывающихся на фоне огня, то устремленный на нее взгляд одного из них, и она начинала гадать, что бы он мог значить. Ночами вроде этой все казалось некстати и не к месту.

Ей нужно было вернуться в Виллджамур.

Говорили, что здесь, на востоке, война неизменно притягивает любопытных. Они съезжаются толпами, словно позабыв, что есть и другие способы умереть. И хотя толпа – отличное укрытие и здесь много мест, чтобы спрятаться, он все равно будет ждать ее либо среди покупателей на ирене, либо в рыбных рядах, прикинувшись рыбаком из тех, что выпевают цены на свой товар на разных гибридных диалектах.

–  Амулет, повелитель… – Крестьянка обратилась к ней на ломаном джамуре. В лохмотьях, пропахшая навозом. Заскорузлые пальцы сжимали семь почерневших костей. На морщинистом лице пот смешался с копотью, в глазах пустота, выдающая отсутствие связи с реальностью по одной очень простой причине. – Костяные амулеты от рабов – священные вещи, благословленные жрецом Джорсалира, вот. Пожалуйста. Мне нужна монетка…

–  У меня ничего нет, – отвечает Папус.

Женщина придвигается к ней так близко, что она чует в ее дыхании смерть.

–  Прочь с дороги!

Карга что-то бормочет, слюна брызжет ей на подбородок.

–  Надо хранить свою душу в хорошем месте. Мы все грешим…

Папус достает из складок плаща стеркр и сует его женщине под нос.

Раздается едва слышный треск, вспыхивает искра фиолетового пламени, и женщина умолкает.

Проклятие, так он меня увидит.

Папус отходит от старухи, стоящей теперь недвижно, словно статуя, кладет реликвию в карман и продолжает свой путь по улицам города. Делая вид, будто ничего не случилось и ей совершенно не о чем волноваться, она тем временем желает лишь одного: как можно более ловко слиться с окружающими, раствориться в этой общине.

На перекрестках толпились люди. Особенно много было среди них юношей, которым вскружила голову жажда военной славы. Женщины приходили для того, чтобы предложить свои тела солдатам или путешественникам со средствами. Достаточно хорошенькие, чтобы зарабатывать на жизнь подобным образом, они все же были не настолько красивы, чтобы заполучить богатых мужей, и потому их место в экономике острова оставалось неопределенным, а сами они стояли поодиночке, глядя перед собой с бессмысленным выражением на лицах, что говорило о многом. Рядом с ними бурдюки с вином переходили из рук в руки за мелкую монету. Даже ребятишки пили, чтобы согреться, но ночь была особая, праздничная, поэтому никто на Фолке, кажется, не возражал.

Папус настороженно разглядывала толпу.

Для нее каждая деталь имела значение. Любая подробность могла решить, что ей предстоит – погибнуть здесь или вернуться домой, в Виллджамур.

Несмотря на людей, постоянно круживших возле нее со всякими, порой не вполне чистыми, намерениями, она была совершенно одинока, и от этого ее страх перед убийцей только усиливался. В такие ночи, как эта, ее охватывали сомнения в правильности выбранного пути, в том, кто она есть, и откуда идет, и будет ли когда-нибудь в ее жизни что-либо еще, кроме могущества и тайны, тайного могущества.

Человек в темноте.

Может быть, он?

Неужели ее намерение бежать на Фолк было столь предсказуемо? Но ведь в том-то и состоял замысел, чтобы спрятаться там, где и без того много людей. Вздумай она метаться по открытым пространствам, он нашел бы ее в считаные дни, если, конечно, он действительно так хорош, как она считает. Он почуял бы, откуда она отправилась, вынюхал бы, куда она держит путь, и уже поджидал бы ее там, чтобы избить до бесчувствия, едва она появится. Кроме того, нельзя убежать далеко, если плохо представляешь себе местность. Так и просчитаться недолго: прыгнешь – и окажешься над морем, а там и утонешь в ледяной воде.

Амулетов на каждый случай не напасешься, жизнь всегда подбросит что-нибудь непредвиденное.

Судя по лязгу доспехов, солдаты Джамура покидали город, чтобы подготовиться к рейду вдоль берега. Она влилась в редеющую толпу местных жителей в простых, линялых от непогоды одеждах – просто для того, чтобы затеряться среди горожан. Пока вокруг нее будут люди, ей самой ничего не грозит.

Она должна была доставить в Виллджамур одну реликвию, чтобы показать ее другим членам ордена. «Ее он не получит», – вертелось у нее в голове, точно мантра, повторение которой убеждало ее в том, что так оно и будет.

Вниз по узенькому проулку, меж двух деревянных домов, потом под веревку с бельем и прочь из города, к берегу, то и дело озираясь, не крадется ли он за ней тенью.

Гул моря был слышен издали.

Бринд Латрея, капитан Второго драгунского полка Джамура, прищурившись, наблюдал, как вдалеке накатывает на Блортат и разбивается в мелкую пыль огромная морская волна. Крачки с громкими криками разлетались от нее во все стороны, как семена из руки сеятеля.

Это было не естественное явление.

В нескольких футах под ним человек в капюшоне сидел в мелкой воде на корточках и ритмично опускал и вынимал из моря какой-то предмет. Время от времени он закрывал глаза и поднимал лицо к ночному небу, точно надеясь увидеть мир с новой, неведомой прежде стороны. Это был адепт ордена Природы – малочисленной секты; он явно специализировался на использовании аппаратов, которые могли (предположительно) менять лик природы. Бринд провел пятерней по белым волосам. Своими приспособлениями и способами, которых капитан никогда не понимал, адепт направлял гигантские волны на Блортат, чтобы ослабить береговые укрепления и облегчить Второму и Третьему драгунским полкам высадку перед рассветом.

Задание было сформулировано коротко и просто: высадиться, оказать поддержку силам, подходящим с севера, перебить всех, кого удастся.

В городах и селах казнить всех пленников из племен фроутана и дельту. Чтобы дикарям впредь было неповадно бунтовать против соединенных сил Джамура, император Джохинн распорядился истребить эти два племени поголовно. Остров входил в состав империи, причем давно. Факт остается фактом, как сказали бы в Совете, и нечего тут бунтовать.

Не шутите с имперской политикой.

Остров Фолк совсем не походил на Джокулл. Песчаные отмели тянулись вдоль береговой линии со стороны моря, безрадостные дюны – с суши. На крайней от моря дюне как раз и стоял сейчас Бринд. Низкорослый тростник щекотал ему колени. Несколько огромных валунов, неведомо как оказавшихся на берегу, покрывали пятна лишайника. Все здесь отдавало дикостью – совсем не так, как в цивилизованном, культурном Виллджамуре. Вдалеке над сигнальными маяками Блортата вился черный дым – если спустить на воду драккары, то окажется совсем близко. Где-то высоко в небе над островом невидимками кружили гаруды, и Бринд уже заждался их сообщений.

Адепт начал вызывать прилив. Земля задрожала, гребни волн поднялись и вытянулись, вода стонала под собственной тяжестью, жаждая рухнуть в море, но вместо этого продолжала непостижимым образом ползти куда-то вверх. Непривычный шум раздался, когда волна, вытянувшись в струнку и образовав прозрачную стену в воздухе между островами, все же обрушилась на Блортат.

Бринд плотнее завернулся в плащ, радуясь, что не забыл надеть под форму рубашку, хотя от нее новый кожаный жилет был ему теперь немного узковат.

–  Битва, похоже, не из кровавых, а?

Бринд оглянулся посмотреть, кто это сказал. Солдаты Второго драгунского полка в черно-зеленой форме стояли, опираясь на щиты, и смотрели вдаль, на волны. Все они, мужчины и женщины, были пока без доспехов, в традиционных коричневых плащах со звездой Джамура, вышитой золотом на левой стороне груди. С ними он давно уже не стеснялся того, что он альбинос, а также их командир. Среди всего прочего.

–  И кто же это сказал? – спросил Бринд.

–  Я, – отозвался голос, на этот раз существенно выше тоном.

Сдавленный смех.

Капп Бримир, мальчишка, уроженец Фолка, проталкивался между солдатами вперед. В сторонке грелись у своих костров другие островитяне. Первый голос точно принадлежал не Каппу – мальчишке было всего лет десять. Во избежание еще одного восстания солдаты получили инструкцию до начала кампании поддерживать хорошие отношения с местными, но это не всегда было легко. Этому пареньку, к примеру, вообще нравилось действовать всем на нервы. Капп приставал с расспросами к любому старшему офицеру, которого ему случалось встретить в окрестностях Уле: его интересовала техника поединков на мечах и то, как люди одеваются в Виллджамуре, и как они развлекаются, и любят ли танцевать.

–  Да? – сказал Бринд. – А у тебя густой басок для твоего-то возраста, да и материшься на джамурском ты славно. Среди местных это редкость. Если это, по-твоему, не битва, так считай, что тебе повезло. Чего ты ждал, полномасштабной войны, что ли?

–  Нет. – Капп шагнул вперед, встал рядом с Бриндом и поглядел на капитана снизу вверх. – Хотя, по-моему, это не совсем честно – обращаться к таким, как он. – И он показал на адепта.

–  А тебе хотелось бы, чтобы мы все тут передохли? – полюбопытствовал Бринд.

Капп пожал плечами и уставился в море, теребя прядь волос, точно и думать забыл о разговоре.

–  Хочешь стать солдатом? – спросил Бринд.

–  Ни за что.

–  Умение драться может когда-нибудь пригодиться.

–  Я уже умею. – Капп снова повернул голову в сторону невероятного прилива.

–  Капитан Латрея! – раздался чей-то крик. Это был адепт, он брел по песку, держа в руках приспособление для управления приливом. Седой, лицом он походил на птицу, на его шее болтался медальон с неразличимым сейчас символом. – Капитан, у них есть культист. У них тоже есть гребаный культист!

–  Вот дерьмо, как это возможно?

–  Я не знаю, но поглядите. – Адепт показал на стену воды, которая двигалась к ним, сложившись вдвое.

Бринд обернулся и увидел только спину Каппа, который уже пробирался между солдатами назад.

–  Думаю, что я смогу ее остановить или хотя бы ослабить, – продолжал адепт. – Но на вашем месте я велел бы людям отойти подальше.

–  Мне казалось, тут я отдаю команды. – Бринд положил ладонь на рукоять меча, висящего у него на поясе.

–  Сейчас не до церемоний, капитан.

–  Полагаю, вы правы.

–  Вы видели кого-нибудь еще из моего ордена?

–  В последнее время нет. – Бринд покачал головой. – А вы разве не можете следить друг за другом при помощи этих штуковин?

–  Куда там следить, слушается она меня – и то уже счастье, – бросил адепт и, поскальзываясь на мокром песке, побежал обратно к морю, а добежав, тут же опустил устройство в воду.

Бринд скомандовал драгунам отход, и они отошли повыше на равнину.

Тем временем в северной части острова с берега на заросший травой гребень холма начали подниматься дикари, потрясая топорами; как они попали туда, никем не замеченные, Бринд не имел ни малейшего понятия, ведь гаруды должны были увидеть их с воздуха и дать ему знать, где бы их самих ни носило.

«Хотелось тому мальчишке битвы, – подумал Бринд, вытаскивая из ножен клинок, – вот она и пожаловала».

Капп бежал так быстро, словно уже не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Тропу по обе стороны обступили разрушенные дома, и звучное эхо его шагов отдавалось от их пустых стен, когда он несся вниз по Флайерс-Хилл к дому.

Он затормозил, ощутив, как земля вздрогнула у него под ногами, когда в берег ударила первая волна. Обернувшись, он увидел, как морская пена переваливается через вершину холма, искрясь в свете луны. Одной волны не хватит, чтобы полностью размыть берег, но очевидно, что вторая волна довершит начатое. А еще он различил крики и увидел, как сотни имперских драгун меняют направление, маршем уходя к северной части острова.

Их вел тот альбинос с мечом наголо.

По обе стороны от него выстраивались войска. Сомкнув щиты, солдаты колотили по ним мечами. Так они и запомнились Каппу, который продолжил во весь дух мчаться по холму вниз как превосходящая сила.

Он уже не хотел иметь с ними ничего общего.

Дикари затопили собою пляж и все продолжали прибывать; их костяные амулеты белели во тьме, мелькали тела, едва прикрытые грубой одеждой.

Все совсем запуталось. Лишь несколько минут назад драгуны готовились выступить с его родной земли, чтобы взять под крыло империи соседний остров, а теперь набегу подвергался сам Фолк. Словно светлячки, метались огни Уле, когда обитатели покидали город, разбегаясь по окружавшей его долине.

Капп должен был предупредить мать.

Молотя руками по воздуху, он мчался к дому, большой деревянной постройке в окружении стада сонных коз, которые при его появлении проснулись и бросились врассыпную. Услышав странный треск, он встал как вкопанный. Нахмурился и описал полный круг, поворачиваясь на пятках, чтобы понять, откуда идет звук, но тот, казалось, шел отовсюду сразу, словно трещал сам воздух. Заметив проблеск света, мальчик пошел к нему.

Чуть поодаль, у дерева березы, он обнаружил двоих: оба в черном, они были неразличимы на фоне ночи.

Один из них лежал на земле, накрытый сетью из фиолетового света. Другой стоял над ним, обеими руками сжимая маленькую металлическую коробочку, из которой и шла та странная энергия. Тот, что на земле, кричал от боли, кровь лилась по его лицу. Каппу захотелось что-нибудь сделать. Вид страдающего человека причинял ему физическую боль.

Пошарив по земле, он нашел два куска гранита, как раз по руке, и начал описывать дугу, заходя с тыла. Метнул один камень, но попал в дерево.

Тот, кто стоял, обернулся.

Капп бросил второй камень и угодил стоявшему прямо в затылок, и тот, хрюкнув от боли, привалился к стволу дерева, выпустив коробочку из рук.

Световая сеть пропала.

Тот, кто лежал под ней, внезапно вскочил и полоснул кинжалом своему обидчику по груди и сразу вслед – по горлу. Зарезанный упал на колени, а потом, содрогаясь и раскрыв рот – то ли от изумления, то ли от страха, – завалился на бок.

Убийца, тяжело дыша, склонился над жертвой, нашарил рядом коробочку и сунул ее под плащ.

Капп онемел от всего увиденного. Кроме ветра, с воем носившегося по тундре, все остальные звуки невероятным образом исчезли. Почувствовав себя вдруг ужасно виноватым, Капп развернулся и хотел бежать. Неужели он на самом деле стал соучастником убийства?

Но когда оставшийся в живых приблизился к нему, Капп так же внезапно успокоился. Это был культист или кто-то из представителей власти – судя по медальону, висевшему у него на шее. Одежда на нем была непростая, на одной стороне груди виднелся вышитый мелкими стежками красный полумесяц. Щеки у него горели румянцем, светлые волосы растрепались. Капп молча наблюдал, как культист с покрытым симметричными красными шрамами лицом опустился перед ним на колени.

–  Спасибо тебе, мальчик. Похоже, ты спас мне жизнь, – на изысканном джамурском проговорил он. Взял руку Каппа и пожал. Капп толком не понял, что значил этот жест.

–  Да ладно, – ответил Капп на джамурском, смущенный ярко-синими глазами культиста. В них было что-то противоестественно женское… а еще у него не было щетины.

Культист сунул руку в карман, вложил в ладонь Каппа какой-то предмет и крепко сжал ее. Это была монета: серебряная, тяжелая, украшенная странным символом – глазом, из которого исходил луч света.

На такую, наверное, можно было бы купить его семье дом.

–  Я всегда плачу свои долги, – продолжал культист. – Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, ты найдешь меня в Виллджамуре. Покажешь это. Спросишь меня, и меня найдут. Купить на нее можно не много. Ее даже не везде принимают как деньги.

–  Как вас зовут? – спросил Капп.

–  Папус.

–  Почему тот человек хотел вам зла? – Капп кивнул на окровавленное тело в грязи.

Незнакомец поднялся с колен и улыбнулся так, что сразу стало ясно: слишком долгая история.

–  Потому что среди прочего он хотел со мной переспать.

–  Что-то я не понимаю. – Капп нахмурился. – Вы же мужчина. С чего бы ему?…

–  Один к двум, мальчик, и ты все еще ошибаешься. Тем не менее я не слишком обидчива. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, ищи меня. Но сначала прими мой совет и держись подальше от этого сражения. Иди и укройся в Уле. – Потом, необидно рассмеявшись, она легкими шагами побежала прочь, а над тундрой уже полетел военный клич.

Снег и лед людей разъединяют.

Но в целом свете нет правителя иль короля,

Кому подвластно было б зренье так обмануть,

Как этим белым братьям,

Единством кажущимся всей земли.

Перевод из рун Даунира, найденных в Южных Фьордах ок. 458 г. БДЦ

Глава первая

Гаруды, занятые патрулированием города, кружили в небе, их стремительные тени заставляли сидевших на заборах кошек задирать голову.

Один из пернатых стражей опустился на вершину внешней стены города и повернулся лицом к заре. Погода создавала настроение, она сама была настроением, ведь атмосфера города всегда менялась в зависимости от того, как выглядело небо. Теперь оно почти всегда было серым.

Страж был привязан к Виллджамуру. Его восхищали горожане, составлявшие плоть и кровь столицы, – все, от говорящих на непонятном жаргоне банд головорезов до юных любовников, целующихся в арках заброшенных домов. Повсюду были видны знаки иного, потаенного мира, тревожный шепот доносился из темноты. Небесный страж не знал другого места, где ему так хотелось бы ностальгировать по-настоящему.

Своим острым взором он заметил, что на внешней стене снова кого-то казнят. Хотя сегодня ничего такого вроде бы не планировалось.

–  Хочешь что-нибудь сказать, пока мы не пустили стрелы? – Эхо заметалось между двумя каменными бастионами.

Гаруда со скучающим удовлетворением наблюдал за представлением со своего места. Он встопорщил перья, ежась на ветру, набирающему над крепостью скорость, исподволь наполняя холодом каждый уголок города, торопя приближение зимы.

На пленнике внизу не было иной одежды, кроме мятого коричневого хитона. Он поглядел налево и направо, на лучников, стоявших на стене с опущенными до поры луками. Под ним, с внутренней стороны крепости, кружили по мерзлой грязи какие-то люди, то и дело бросая взгляды на стену.

Бледный худой человек в зеленой с коричневым форме – офицер, командовавший казнью, – стоял в некотором отдалении от всех на самой вершине стены, и к нему, осторожно подбирая слова, обратился приговоренный.

Он сказал только:

–  Что толку?

Какая-то девушка взвыла в толпе под стеной, но, кроме офицера, никто не обратил на нее внимания.

–  Преступление страсти, а? – спросил он.

–  А разве не все они такие? – ответил приговоренный. – Я хочу сказать, разве не все преступления совершаются под действием страсти, а не ума?

Внезапно налетевший дождь, порыв ветра, более холодный, чем остальные, – и общее настроение стало враждебным.

–  Ты мне еще будешь говорить!.. – проворчал солдат, явно раздраженный мгновенной переменой погоды.

Резкая, отрывистая команда.

Девушка все выла и билась под стеной, а лучники подняли заряженные луки, натянули тетивы и выстрелили.

Череп пленника треснул от удара, кровь брызнула на толпу, сам он, будто споткнувшись, полетел со стены вниз, два оперенных древка торчали из его головы. Длинные веревки натянулись и не дали ему упасть.

Примитивная угроза, предупреждение всякому: не лезь в дела империи. Законы государства незыблемы.

И тут же раздался вопль, от которого, казалось, всколыхнулась сама завеса дождя.

Банши объявляла казнь свершившейся.

Когда все закончилось, гаруда раскинул крылья, размах которых равнялся нескольким длинам руки обычного человека, похрустел хребтом, разминая спину, присел. Мощно оттолкнувшись, он подкинул себя в воздух, капли дождя посыпались с его перьев.

И взмыл в небо.

Крепость Виллджамура была построена из гранита. Внутрь вели трое ворот, расположенные друг за другом, и тут у гаруд было преимущество над любой армией противника. В центре города, на большой высоте, прижатая к склону горы, пряталась за кружевами мостов и шпилей Балмакара огромная императорская резиденция, похожая на собор из черного базальта со сверкающими вставками слюды. В такую погоду город казался нереальным.

Лагерь беженцев рядом с Санктуари-роуд был тих, только собаки бродили между поставленными на скорую руку палатками. Санктуари-роуд с высоты напоминала черный шрам, границу, за которой заканчивался Виллджамур. Дальше ландшафт менялся, переходя в травянистую равнину, но у обочин дороги зелень была изрядно вытоптана, свидетельствуя о том, что беженцы постоянно пристают к проезжающим с целью выпросить у них что-нибудь себе на пропитание. Вереск, кое-где совершенно сухой, в других местах продолжал цвести, длинными пастельными мазками уходя за горизонт. Красоты и здесь хватало, надо только уметь смотреть.

В этот час дня народу на улицах было мало. Торговцы еще не открыли свои лавки, и лишь один путник, закутанный в меха, двигался по дороге, ведущей в город.

Он шел к городу.

Горожане, надеясь, наверное, сделать день поярче, зажгли лампы. Их теплый оранжевый свет пробивался сквозь серую утреннюю мглу, обрисовывая изысканной формы оконные проемы: широкие восьмиугольники, стрельчатые арки. Наступившая зима была временем полных бистро с запотевшими стеклами витрин, цветов тундры в висячих корзинках у каждой двери, дымных плюмажей над трубами, опустевших садов, изголодавшихся по солнечному свету, и заросших лишайниками статуй, некогда служивших украшениями балконам и балкончикам, призванным радовать глаз.

Наконец пернатый страж опустился на стену заброшенного двора. Баюкающее журчание воды по камням создавало ощущение оторванности от места и времени, так что он даже подумал, уж не залетел ли он в прошлое? Его внимание привлек человек в мехах, тот самый, которого он заметил несколько минут назад. Незнакомец проходил через вторые ворота, ведущие в город.

Гаруда стал следить за ним, не двигаясь и не спуская с путника глаз.

Рандур Эстеву обладал тремя качествами, которые, как он надеялся, помогут ему отличиться здесь, в Виллджамуре. Он не всегда напивался допьяна, если вино текло рекой, – не то что те, дóма. Кроме того, он с большим вниманием слушал все, что говорили ему женщины, – или, по крайней мере, старательно делал вид, будто слушает. И наконец, он был одним из лучших – если не самым лучшим – танцором из всех, кого он знал, а это не так мало, если ты родился на Фолке. Дети там начинали танцевать и ходить одновременно – иные даже танцевать раньше, чем ходить, ведь у местных матерей даже младенцы должны были ползать ритмично.

Провинциальный шарм и, пожалуй, легкий акцент должны были только добавить ему привлекательности в глазах девушек, с которыми ему доведется говорить. Рослый, он сохранил стройность, к несказанной зависти разжиревших сплетниц-соседок. Одним словом, приближаясь под моросящим утренним дождем к последним из трех ворот и вооруженный лишь самыми необходимыми пожитками, ворохом поддельных семейных легенд и тысячей острых слов, он оценивал свои шансы как вполне удовлетворительные.

Рандур хорошо изучил свою историю и легенду, в пути у него было на это время. Нельзя без подготовки являться в такой важный город, как Виллджамур, резиденцию императора Джамура Джохинна и столицу острова Джокулл, колыбели империи. Известный прежде как Вилхаллан, он был не более чем кучкой деревень, выстроенных вокруг естественной системы пещер, в настоящее время совершенно неразличимых под напластованиями архитектуры. Коренные жители Виллджамура и сейчас еще вели свой род от тех первых поселенцев. Одиннадцать тысяч лет. Тогда еще не начались клановые войны. Община жила своим мифом. Город с громадной историей, многообразием культур разных народов и племен обладал, как думали повсеместно, несметными богатствами.

Рандур провел в пути несколько недель. Дорога уже изменила его, пусть и на самом поверхностном уровне, – сделала другим. Его мать осталась в Уле, на острове Фолк. Суровая, истово верующая женщина, она вырастила его одна, хотя ее здоровье пришло в упадок задолго до того, как он достаточно подрос, чтобы это понимать. Он помнил, как она кашляла наверху, в затхлой комнате, пропитанной запахом преждевременной смерти. Каждый раз, входя туда, он гадал, что его ждет.

В Виллджамуре она нашла ему «работу». Этому поспособствовал один из его таинственных дядюшек, именитый купец со связями на Й’ирене и Фолке, никогда, однако, не помогавший им ни полушкой. О приятной внешности Каппа он всегда отзывался так, точно она могла стать помехой в жизни. И вот в один прекрасный день тот самый дядюшка сообщил его матери, что всего неделю назад исчез паренек одних с Каппом лет и сходной наружности. Звали его Рандур Эстеву. Поговаривали, будто его наняли на работу в дом самого императора. Капп даже встречал его на танцевальных состязаниях и турнирах юралрис – бою на мечах, – где они были соперниками. Врагов у того парня хватало, он ведь любил похвастаться тем, что ему уже готово теплое местечко на период грядущего Оледенения.

–  Пока вы будете тут загибаться от холода, ублюдки, – сказал он как-то, – я погрею себе задницу в самом теплом местечке империи. Но больше я вам ничего не скажу, а то еще пролезете за мной следом.

Его тело, вернее, то, что от него осталось, нашли в ящике на старой посудине, которая на памяти последнего поколения не покидала гавань в Гью-Доксе. Смерть парня никого не удивила. Всех куда больше интересовала сама посудина, поскольку касательно нее исполнилось какое-то морское пророчество, о котором говорили как раз на прошлой неделе.

Тогда Капп стал Рандуром Эстеву. И с чужими бумагами отправился на юг, в Священный город.

Мать благословила его искать счастья там, где можно надеяться пережить Оледенение и протянуть ниточку их рода дальше. Парень понятия не имел о том, чем настоящий Рандур Эстеву должен был заниматься в Виллджамуре, поскольку в бумагах никак об этом не упоминалось. К тому же у Рандура, как мы его будем теперь называть, имелись свои планы.

Держа руку в кармане, он крутил пальцами монету, ту самую, полученную от культистки много лет назад, в кровавую ночь.

Гаруды маячили над укреплениями последних ворот, ведущих в город. Стояли, сложив на груди руки. Полугрифы-полулюди: крылья, клювы, когти на человеческом теле. Плащи и минимум оружия. Белые лица точно светились в утренних сумерках. Дома, на Фолке, он несколько дней провел в полку, куда записался, поддавшись романтическому порыву, чтобы произвести впечатление на одну девчонку, которая томно посматривала на него, но отделывалась обещаниями. Так вот там люди много говорили о гарудах и их умениях. Похоже, только очень искусный лучник мог надеяться достать одного из них своей стрелой.

Солдаты смотрели его бумаги у первых и вторых ворот. У третьих они обыскали его пожитки, отобрали оружие и необычайно дотошно допросили.

–  Селе Джамура, – сказал Рандур. – Ну что слышно в Священном городе?

–  Честно говоря, настроение не очень, – ответил один из гаруд. – Люди недовольны. И внутри и снаружи полно кислых рож. Ну, там еще понятно. – Он кивнул на запертые ворота, за которыми толпились беженцы. – Но здесь-то почему у большинства морды как надранные задницы? Чего им, дуракам, не хватает, в тепле и безопасности?

–  Кому понравится сидеть взаперти, даже ради собственного блага, – предположил Рандур.

–  Ну так пусть отваливают, когда им заблагорассудится, – проворчал гаруда. – Нет, от такой погоды жди не только похолодания.

На этом последний обыск завершился, и Рандура наконец впустили внутрь, в Заповедный город.

Строители Виллджамура, вернее, те, кто придумал эти сложные формы пугающих своей выверенностью сооружений, могли быть кем угодно, но только не людьми. Одни дома были облицованы мелким галечником, покрытым слоем кричаще-яркой краски, в каменную кладку других архитектурных диковин было добавлено стекло, так что здания сияли, как граненые драгоценные камни. Рандур потрясенно вертел головой из стороны в сторону, не зная, куда направиться раньше. Количество возможностей увеличивалось в геометрической прогрессии. Между тем ледяной дождь перешел в морось, а потом и совсем иссяк. Где-то в отдаленном переулке жарили рыбу. Рядом он заметил две лавки с вывесками «Дрова». Две женщины принялись развешивать простыни из окон типового дома. Двое молодых людей переговаривались, пользуясь местным языком жестов, в котором для завершения каждого предложения требовались движения рук и взгляд. Дорога впереди него разветвлялась, и каждая половина плавной дугой уходила по холму вверх, а птеродетты стремительно взмывали к вершине отвесного утеса, маячившего над городом. Мальчишки, встав ногами на куски льда, неслись на них по крутым улицам города. Мимо прошла пара: светловолосая женщина с мужчиной куда старше ее по возрасту, и парень оценил их как «респектабельных», судя по качеству одежды. Рандуру захотелось поймать взгляд женщины и, может быть, даже спровоцировать ее на какую-нибудь реакцию. Почему-то улыбка, украденная у этого мужчины, имела для него значение. Ну ладно, в другой раз.

Он ведь только что прибыл. А ему еще надо отыскать культистку.

В спальне одного из дорогих домов с балконами, украшавшими верхние уровни Виллджамура, женщина со шрамом на лице расслабленно лежала на мужчине, который еще не отдышался после сексуальных усилий.

Они поцеловались. Язык скользнул по языку, но коротко, словно сомневаясь, и женщина не была уверена, чья это реакция. Она сползла с него, потом протянула руку и стала играть с жесткими волосами на его груди. У него было маленькое лицо с изящными чертами и шершавые руки, но зато они касались ее. Никто из них не нарушил любовный акт словами, за что она, по крайней мере, была ему признательна. Тем временем он продолжал гладить ее по бокам, задерживаясь на выступах тазовых костей и потирая их большими пальцами так, словно находил в твердых выпуклостях ее тела особую прелесть.

Она потянулась к нему всем телом до тех пор, пока ее длинные рыжие волосы не рассыпались по ее лицу. Затем она стала ждать, когда он раздвинет их и на его лице медленно, но верно проступит разочарование, которое она уже научилась читать в лицах других за последние годы. Сначала он смотрел ей только в глаза. Затем она отчетливо увидела, как его зрачки сместились в сторону уродливого шрама на ее щеке. «Что ж, он неплохо реагирует», – подумала она. Он был слегка пьян, когда они встретились, неудивительно, если поначалу он ничего не заметил. Однако его способность сохранять эрекцию ее в общем и целом разочаровала.

Так было всегда, стоило ей начать самой получать от процесса удовольствие – совсем не как тогда, когда она делала это за деньги. Из-за ее работы ей трудно было встречаться с нормальными мужчинами, еще труднее – завести с кем-то прочные отношения. Да и ее уродство – вздутый рубец с правой стороны лица – тоже этому не способствовал.

Но вчера вечером у нее был выходной, и ей захотелось перепихнуться с кем-нибудь просто так, для поднятия настроения. Хотелось почувствовать кого-нибудь рядом, ей так этого не хватало.

В юности она узнала, что мир жесток и люди оценивают тебя по первому впечатлению. И еще что детское предубеждение против всего странного свойственно и взрослым, только те умеют маскировать свое отвращение.

Медленно отодвинувшись от него, она потянулась за халатом. Отошла к окну и стала глядеть на шпили и мосты Виллджамура, точно пытаясь проложить как можно большую дистанцию между собой и мужчиной в ее постели. Противоположный угол комнаты закрывали накрытые холсты, составленные у стены рядами. Запах химикатов от картины, которую она начала вчера, еще не выветрился из комнаты.

–  Вот это да! – сказал он наконец. – Бором клянусь, ты удивительная.

Теперь она смотрела на набрякшие над городом тучи, из которых на крыши падали последние капли дождя. Подняв оконную раму, она услышала громыхание телеги по мостовой, почувствовала запах лиственниц к северу от города. Она бросила взгляд на Гата-Картану и Гата-Сентиментал, мимо картинной галереи, где вряд ли когда-нибудь будут висеть ее работы. Люди на улице мешались с тенями, как будто сами стали ими. Прямо под ее окном по тротуару шел пошатываясь какой-то человек, он то скрывался из ее поля зрения, то появлялся вновь, слышно было, как висящий у него на бедре меч царапает по стене. По какой-то неясной ей самой причине все эти признаки утреннего города лишь усилили ее чувство одиночества.

–  Твое тело… Я хочу сказать, ты так хорошо двигаешься… – продолжал он хвалить ее, как делали они все, когда им становилось ясно, что у них нет с ней ничего общего.

Наконец заговорила и она:

–  Тундра.

–  Что?

–  В трактире вчера – то, что ты говорил, соблазняя меня. Наверное, у политиков язык вообще хорошо подвешен. Ты сказал, что мое тело похоже на тундру. Ты говорил, что кожа у меня белая, как снег, и гладкая, как свежий сугроб. Ты даже сравнил мою грудь с их живописными округлостями. Ты восхищался моей грудью и чистой кожей. Ты говорил, что я словно оживший лед. Да, все это ты мне говорил. А как тебе мое лицо? – И она провела рукой по страшному шраму.

–  Я же говорю, ты очень привлекательная женщина.

–  Привлекательной может быть и лошадь, советник. – Она бросила на него взгляд. – А как же мое лицо?

–  Твое лицо очаровательно, Туя.

–  Очаровательно?

–  Да.

Он поднял голову, чтобы лучше видеть ее, когда она сбросила свой халат на пол. Она знала, как он отреагирует, когда сумрачный утренний свет словно разгорится на ее коже. Она потянулась к столу, взяла с него сигарету с арумовым корнем, но не стала зажигать сразу, а подождала, пока мужчина отвернется. Сильный запах ароматного дыма наполнил комнату, сквозняком его потянуло в окно.

Все еще окутанная в его глазах туманом, она шагнула к кровати и предложила ему покурить. Он против воли схватился за ее запястье, стал тереть его большим и указательным пальцем. У него был жалкий взгляд слабого человека.

–  Ты прекрасна, – сказал он. – Восхитительна.

–  Докажите это, советник Гхуда, – предложила она, опускаясь на него сверху, не сводя взгляда с его улыбки, видя, как он поддается.

Сигарета упала на пол, пепел рассыпался по плиткам.

Позже, когда он снова уснул, она лежала и думала о разговоре, случившемся у них как раз перед тем, как он отключился.

Он вообще много говорил, что редко бывает с мужчинами после секса. Она подробно обдумывала все, что он сказал, вникала в детали.

Он ее шокировал.

Человек, занимающий столь высокое положение, как он, вообще-то, должен держать рот на замке, но этот разболтался, наверное, потому, что был пьян. С самого рассвета они пили водку. Он ушел, когда солнце уже достаточно высоко поднялось в ярко-красном небе, город полностью проснулся, а от ее дыхания кисло пахло алкоголем. Уходя, он не поцеловал ее на прощание, не сказал ничего ласкового. Просто набросил свою мантию советника и вышел.

Но не это расстроило ее, а слова, сказанные им прежде, чем заснуть, – те простые вещи, которые он говорил то ли в шутку, то ли всерьез.

Они впились в ее память и никуда не хотели уходить.

Советник Гхуда после всего случившегося думал о том, как он стал рогоносцем, – мысль, которой он часто предавался в последнее время.

Все началось четыре года назад. Четыре года назад он понял, что не может больше инвестировать все свои эмоции в одного человека – в свою жену. Тогда он застал ее, Беулу, в постели с каким-то драгуном, которому она энергично сосала член, и с тех пор этот образ так и стоял перед его глазами, словно призрак, подрывая его уверенность в себе. Его ощущение осмысленности мира повисло в пустоте, как вопрос без ответа, и с тех пор как мужчина он кончился.

Общение с проститутками облегчало его душевное состояние.

Сначала это была лишь причуда, уход от реальности, потом превратилось во что-то большее. Он нуждался в нежности и дешевых восторгах других женщин. Самозабвенно сочиняя плохие комплименты и предаваясь неловкой, неестественной игре, он на время снова чувствовал себя личностью. После акта женщины, которым он платил, рассеянно глядя сквозь него, подтирались полотенцем, чтобы смыть всякий его след со своего тела. Они никогда не смогли бы полюбить его, и слова, произносимые ими, были не их словами, а чьими-то чужими, но Туя, та, с которой он провел прошлую ночь, показалась ему совершенно искренней, словно в Виллджамуре, этом городе интровертов, два интроверта смогли найти счастье друг с другом, пусть всего на одну ночь.

Гхуда поднял голову: небо прояснялось, красный солнечный свет бликами расцвечивал булыжную мостовую, и улицы казались ржавыми. Из-за прикрытия двери он шагнул в относительную яркость утра. Ему надо было добраться до Башни Совета и там заняться дневной работой.

Он не знал, был ли это комплекс вины или что другое, но ему показалось, будто за ним следят. Он никогда не просил о сопровождении – напротив, всегда стремился улизнуть после заседаний Совета раньше, чем кто-нибудь из охранников успевал предложить ему свои услуги.

Впереди его ждало много дел. Прежде всего необходимо было заняться растущей проблемой беженцев – рабочих, которые стягивались в Виллджамур со всех уголков империи в надежде переждать здесь грядущее Оледенение.

Люди расходились по иренам, одни – торговать, другие – делать покупки, за ними следили солдаты пехотного полка, которые парами патрулировали улицы. Их присутствие составляло часть той интенсивной политики безопасности, которую инициировал он сам с целью внушить гражданам уверенность в нынешние тревожные времена. Кому нужна паника на улицах, тем более что местные жители и так опасаются стать жертвой преступления больше, чем обычно.

Петляющие улицы и переулки уводили его все дальше вверх.

По дороге он видел человека, который сидел на табурете, поставленном прямо на мостовую, рядом с табличкой: «Писец. Анонимность гарантируется». Положив одну руку ладонью вниз на стоявший рядом столик, другой он держал чашку с дымящимся утренним напитком, и по его лицу было разлито удовлетворение. Таких в городе было немало, они писали любовные письма или строчили смертельные угрозы по заказу тех, кто не мог писать сам, в том числе и по той причине, что инквизиция переломала им пальцы. Гхуда задумался над тем, что он мог бы написать Туе, той рыженькой, с которой провел сегодня ночь. Что он ей сказал бы? Что хотел бы отыметь ее снова, потому что у нее это здорово получается? Да, но на одном этом прочных отношений не выстроишь.

Почувствовав тяжесть в ногах от долгого подъема, Гхуда присел отдохнуть на поленницу возле одного из домов. И снова его встревожило ощущение того, что за ним следят. Он оглядел тихие улицы вокруг, поднял голову, посмотрел на мост. Может быть, кто-то смотрит на него оттуда.

Он встал, чтобы продолжать путь, и услышал топот: кто-то убегал.

Рядом была подворотня, она вела к ирену – рынку, расположенному в каменном мешке двора. Ступив под ее высокие своды и оказавшись меж двух близко расположенных стен, которые, казалось, уходили в бесконечность, он испугался, у него забилось сердце.

Он ускорил шаг.

И выскочил на людный и шумный ирен…

В тот же миг ему показалось, будто его грудь лопнула, а ее содержимое потекло на мостовую. Конечно, ничего такого не произошло, он цел, он жив, но, опустив голову, он увидел рану у себя на груди, она расширялась, и сквозь обрывки одежды внутрь проникал сырой холодный воздух.

Жестокая боль пронзила его, и он закричал, попытался оглянуться, но в глазах у него быстро темнело, и он разглядел лишь чью-то спину, смутный силуэт, который странным образом уходил от него куда-то вверх, во тьму. Он споткнулся, упал, вцепившись обеими руками в мокрые камни мостовой, изо рта пошла кровь. Вокруг уже собрались люди, они смотрели на него, вытаращив глаза, показывали пальцами. Учуяв запах его жизненного сока, наполняющего желобки между камнями, откуда-то налетели кровавые жуки и набросились на него так, что он закричал во весь голос, а его крики эхом заметались между каменными стенами двора. Один жук даже забрался ему в рот, где деловито скреб его язык и десны. Он сжал зубы, чтобы не поперхнуться, перекусил жука пополам и выплюнул его, но привкус все равно остался.

Советника Гхуду бил озноб.

Стоя возле бистро с надкушенным пирожком в руке, чувствуя, как бурчит с голоду в животе, Рандур вдруг увидел, что к нему, шатаясь, идет какой-то человек. Вокруг испуганно завизжали, мужчины стали прикрывать собой своих женщин, когда крупные блестящие жуки окружили страшную зияющую рану того человека.

Рандур, ошеломленный настолько, что даже забыл про еду, шагнул в переулок позади галереи. Какой-то ребенок взвизгнул и бросился прочь, когда умирающий – бледный, страшный, выпучив глаза и харкая кровью, – ввалился туда же за ним. Уставившись прямо на Рандура, он рухнул на колени в нескольких шагах от него. И выл, пока насекомые отрывали его плоть мелкими кусочками, так что над его раной взошло кровавое облачко. Потом он упал ничком и затих.

Через несколько секунд в переулок ворвалась банши, словно выследила умирающего по запаху. Она была закутана в длинную шаль, точно в кокон, ее худое лицо поразительно выделялось на фоне растрепанных иссиня-черных волос. Глядя вокруг отрешенным взглядом, она со свистом набрала воздуха в грудь и, невероятно широко разинув рот, издала протяжный вопль. Кровавые жуки, сыто жужжа, покинули переулок, а вокруг тела вскоре образовалась новая толпа. Рандур, окончательно потеряв аппетит, отдал свой пирог уличному оборванцу.

–  Добро пожаловать в Виллджамур, – буркнул он себе под нос.

Глава вторая

Его разбудил взрыв – басовитое ворчание, от которого, казалось, земля дрогнула у него под ногами. Командующий Бринд Латрея открыл глаза, глотнул холодного воздуха и увидел, что лежит на земле, в окружении берез, а ему на спину сыплются сухие ветки. Пальцами он нащупал узловатые корни, он ухватился за них, чтобы подтянуться, но рука сорвалась. Он снова упал, его тошнило.

Попытался осмыслить происходящее.

Сквозь просвет в кронах деревьев, в обрамлении колышущихся на холодном ветру ветвей, он видел дым, спиралью уходящий в небо. В ушах у него звенело. Пряди белесых волос липли к лицу.

Как он сюда попал?

Палуба корабля.

Затем взрыв.

Он оттолкнулся от земли, сел и только тогда заметил, как у него ломит все тело.

Рядом с ним валялись обломки деревянной двери, в которой он распознал люк своего драккара. Ни меча, ни топора при нем не было. Нож-то хоть с собой? «Да, в сапоге, и то хорошо».

Несмотря на туман в голове, мысли понемногу прояснялись.

В качестве старшего офицера Ночной Гвардии он, повинуясь бессмысленному приказу императора, недавно отплыл к этим берегам. Выступили из Виллирена, огромного торгового города, миссия заключалась в том, чтобы обеспечить Виллджамур запасами огненных зерен в количестве, достаточном для того, чтобы пережить долгие холода. С его точки зрения, бессмысленная затея.

Новая попытка встать закончилась успешно. Бринд заковылял через заросли тенистого бука, всматриваясь в пестрые стволы, чтобы никакое движение не укрылось от его глаз. Он то и дело оскальзывался на замшелых валунах и хватался за ветки, но смотрел внимательно. Пройдя немного вперед, он наткнулся на изуродованный труп одного из своих гвардейцев: это был Ворен, он опознал его по украшенному замысловатой резьбой луку, отлетевшему в сторону. Псоглавые джилы уже окружили труп, их морды с тройными языками и двумя парами глаз ходили ходуном в ритуальном танце вокруг открытых ран, точно они исполняли обряд, старый как мир. Хрустели кости.

В темном подлеске по обе стороны от него двигались какие-то тени, и он спросил себя, что бы это могло быть.

Он узнал очертания Кулл-фьорда, холмы, сгрудившиеся на его берегах и тающие в дальней дымке. Мыс Далук, природная гавань, мало кому известная, кроме военных. Пройдя немного вдоль скалистых берегов, корабль попадал в воды глубокого соленого озера.

Стая черных крачек, летящих к северу, постепенно закрыла горизонт. Странный покой под сумрачным небом, хмуро нависавшим над заснеженной тундрой, сколько хватал взгляд. Бринд обратил внимание на скопление камней на темном склоне одного из холмов. Значит, племя аэзов уже переместилось с востока острова на запад, должно быть в поисках зимних стоянок. Значит, они останутся там надолго.

Неумолчный плеск воды о камень вдруг прервали крики, они неслись откуда-то с берега.

Хромая, он двинулся в обход деревьев, клонившихся почти к самой воде.

–  Вот дерьмо!

Два из трех драккаров погибли. От запаха горящего топлива слезились глаза. Крошечные костерки плыли по воде, к берегу прибивало обломки кораблей и фрагменты груза, некогда горделивые паруса превратились в пылающие тряпки, которые тонули вместе с мачтами прямо у него на глазах. Три ночных гвардейца колыхались на волнах лицом вниз, над ними пузырились плащи, наполненные задержавшимся в них воздухом. Несколько солдат еще вели бой на суше. Вдруг один из них упал, пораженный стрелами. Они дрались врукопашную, у их ног валялись мертвые и умирающие дикари.

Но среди деревьев на выручку своим уже подтягивались новые дикари, вооруженные топорами. Один прошел совсем недалеко от него, правой рукой поддерживая полуотрубленную левую. Кровь промочила шкуры, в которые он был одет, пот вместе с краской тек по лицу. Но тут в его затылок воткнулась стрела и разнесла ему череп.

Пытаясь оценить ситуацию, Бринд взглянул на ближайшую к кораблям вырубку в лесу, где еще были привязаны лошади.

Он подошел ближе к месту схватки, прямо по его лицу хлестнуло оперение стрелы, она ударилась о камни, отскочила и упала в воду. Проследив направление, откуда она прилетела, он увидел еще людей, которые двигались среди деревьев дальше по берегу. Лезвия их топоров тускло взблескивали, отражая рассеянный свет.

Выхватив из руки мертвеца топор, Бринд перебежками, прячась в тени, подкрался туда, где четверо его людей спиной к спине продолжали сражаться с нападавшими под сенью третьего, и единственного уцелевшего, корабля. Улучив мгновение, они увидели командующего и дальше следовали его указаниям.

Он не распознал племя, напавшее на них, но дрались дикари плохо. Расколов одному голову, Бринд выхватил из его слабеющей руки меч. Вытянул из его черепа топор и метнул в другого. Топор вонзился дикарю в плечо, и, пока тот корчился от боли, Бринд вогнал свой меч ему в грудную клетку. Теплая кровь залила ему руки, когда он вырвал оба орудия из тела.

Оставшиеся в живых дикари уже глядели на него со страхом – не столько из-за его боевых навыков, сколько из-за цвета кожи и глаз.

Быть может, они решили, что он дух.

Один рискнул приблизиться. Бринд выбил из его рук клинок. Нанес короткий быстрый удар, от которого нападающий пробовал увернуться, но меч рассек ему левую щеку. С громким криком дикарь упал.

Тем временем одному из солдат Бринда размозжили голову палицей. Другому выбили стрелой глаз. Боковым зрением Бринд видел, что джилы уже прибыли на поле боя и потрошат мертвых, сначала сдирая с них одежду, потом выгрызая внутренности и разматывая яркие ленты кишок на серых камнях.

Вдруг все подняли голову и замерли.

Из глубины леса в небо взмыл огненный шар.

Врезался в уцелевшее судно.

Толстые доски взлетели в воздух.

–  Твою мать! – завопил Бринд. – Уходим!

Ночные гвардейцы начали торопливо отступать вдоль берега.

–  К лесу лицом!

Огонь распространялся быстро, потом в воду врезался еще один шар. Бринд стал считать, чтобы понять, за какое время пламя охватит весь груз.

Белая вспышка, и Бринд, закрыв плащом глаза, повалился на землю, когда взорвалось третье судно.

Воздух наполнился грохотом. Обломки стучали вокруг Бринда по камням, вспарывали воду, шатали деревья.

Люди кричали, когда в их тела попадала горящая шрапнель.

–  Командующий!

Бринд встал и снял с лица плащ, чтобы увидеть, кто его зовет. Пока его люди продолжали сражаться, он, не переставая оглядываться, крадучись пошел вдоль берега на голос.

–  Командующий, – снова раздался голос, на этот раз ближе – из темноты сразу за деревьями.

Фаир лежал на земле, и Бринд, приблизившись, увидел, что он держится руками за остатки своей ноги. Культя была неумело обмотана пропитавшимися кровью тряпками.

–  Сэр… – начал было Фаир, но тут же закричал, и слезы потекли по его закопченному лицу.

Бринд присел рядом с ним на корточки:

–  Лежи тихо.

Он раздвинул промокшие тряпки и обнаружил, что нижнюю часть ноги Фаира оторвало взрывом. Еще у него не было уха, и на его месте зияла рана, сквозь которую просвечивала кость.

–  Не думай об этом, – сказал Бринд. – Подумай о чем-нибудь другом. О чем угодно… Ты знаешь, кто на нас напал? – И тут же сунул Фаиру между зубами полоску коры.

Фаир потряс головой, поморщился, когда Бринд, оторвав кусок материи от своего плаща, крепко перетянул культю, и снова закричал, выплюнул кору и простонал:

–  Засада…

–  Предательство, – пробормотал Бринд. – Никто не должен был знать, что мы здесь. Ну вот, этого хватит. Жить ты будешь, так что давай-ка пока убережем тебя от джилов. Голова сильно болит?

Фаир закрыл глаза, из-под век выкатились слезинки, он шепотом спросил:

–  Культисты?

Бринд отрицательно покачал головой:

–  Сомневаюсь. С каких это пор они пользуются такими простыми вещами, как луки и стрелы? Ты больше никого не видел?

–  А как же… шары?

–  Да? И что с ними? – Сунув руку в нагрудный карман, Бринд вытащил маленькую серебряную коробочку. Внутри в разных отделениях лежало несколько разноцветных порошков.

Он взял щепотку синего и сунул ее Фаиру под нос. В считаные секунды глаза солдата закатились, и он отключился. Бринд встал, убрал коробочку в карман. Жестокость ранений удивила его. Ночные гвардейцы были хотя и незначительно, но все-таки усилены, они должны были быстро приходить в себя и почти не страдать от ран.

Отходя от раненого, он поднял лежавший на земле клинок, острую джамурскую саблю. Отрубленные куски плоти устилали берег, как после забоя тюленей; небо над фьордом почернело от дыма.

Другая стрела просвистела мимо, Бринд пригнулся и схватил с камней обломок корабельной доски. Прикрываясь им как щитом, он направился к лучникам, которые стреляли из темноты между деревьями. Стрелы со стуком втыкались в дерево или щелкали о камни вокруг его ног, когда он вбежал в относительно безопасный лес. Отбросив деревяшку, он понесся вдоль берега в погоню за лучниками и теми, кто обстрелял его корабли огнем.

Глупо, конечно, в одиночку преследовать врага, который обдумывал это нападение явно не один день.

Но кто этот враг? И почему он на них напал? Ведь они пришли сюда за топливом, всего-навсего. Император настоял на том, чтобы в эту экспедицию отправились самые испытанные люди, те, кому он, при всей своей паранойе, еще доверял. Ночные гвардейцы.

А вот и враг, присел на опушке леса и смотрит вдаль, на тот берег фьорда. Бринд, словно охотник, описал широкий круг, держась вне поля зрения потенциальной жертвы, и выдернул кинжал из сапога. Огонь с таким треском пожирал корабли, что подобраться к жертве тихо труда не составило, и Бринд, не дойдя до неприятеля каких-то двадцати шагов, метнул клинок.

Лезвие пробило лучнику лицо, и он беззвучно упал. К нему подбежал второй дикарь. Бринд мгновенно прижал его к земле и тут же перерезал ему горло саблей.

Это племя было не с Джокулла и ни с одного из островов империи. Начать с того, что одежда у них была не местная и украшения, кроме костяных амулетов на шее, отсутствовали. Бринд вытащил из первой жертвы свой кинжал, аккуратно протер лезвие и спрятал оружие за голенище.

Джилы уже крались в сумеречном свете, предвкушая свой час. Он решил вернуться и ждать рядом с Фаиром, убивая только тех, кто приблизится к нему. Отомстить можно потом.

Настала ночь, и ум Бринда заработал еще более рационально, как бывало всегда. Мысленно он составлял списки, разрабатывал стратегии, прикидывал возможности. Он присел рядом со спокойно отдыхавшим молчаливым Фаиром. Пока его не было, кровавые жуки прогрызли материю, которой он забинтовал ногу Фаира, и уже начали пировать в его культе, укоротив ее еще по крайней мере на ширину ладони. Зато в процессе еды они вырабатывали секрет, обладающий кровоостанавливающим действием, и рана начала подсыхать, так что нет худа без добра. Кончиком сабли Бринд выковырял прожорливых тварей из раны и прикончил их поодиночке, проткнув каждую насквозь.

Небо очистилось, и стало непереносимо холодно. Костер разжигать было нельзя – это неизбежно привлекло бы внимание. Трех лошадей отвели глубже в лес, чтобы их не украли. Что теперь? Эх, был бы с ними Нелум, у того идеи рождались в голове поминутно, но Нелум остался в Виллджамуре, так как Бринд решил, что вряд ли он ему понадобится.

Еще несколько раз гремели взрывы, искры рассыпались в ночи, когда взлетали на воздух бочонки с огненным зерном, но Бринд был уверен, что предстоящая ночь пройдет спокойно. Тринадцать ночных гвардейцев погибли. Еще пятеро пропали без вести – скорее всего, мертвы.

Несколько часов назад на фоне пламени задвигались тени.

Отплыла неразличимая в темноте лодка.

Все стало тихо и до жути неподвижно.

Он почти не помнил случая, когда Ночная Гвардия выглядела бы столь беспомощной на поле боя. Силы империи обычно доминировали в любом вооруженном противостоянии, с беспощадной эффективностью очищая острова от бунтарей. Так было, когда он начинал служить нынешнему императору в пехотном полку, так продолжалось, когда он перевелся в драгунский, и, наконец, так оставалось, когда он получил назначение сюда, в Ночную Гвардию. Прославившись своей верностью и отменными боевыми качествами, он дослужился до чина командира. Но в верности ли тут было дело? Или из-за цвета своей кожи он все время испытывал потребность кому-то что-то доказывать?

Ему надо было доказать, что он нормальный вояка, неизменно преданный империи. Так было легче жить. Будучи одним из немногих альбиносов в Джамурской империи, он привык к тому, что его вечно считали аутсайдером. Нет, всем, конечно, было жутко любопытно. Больше всего взглядов привлекали его покрытые красной сеткой сосудов глаза. Люди смотрели на них то ли со страхом, то ли со смехом, этого он никогда не мог понять, но люди ведь вообще любят глазеть, верно? В результате, чувствуя свою ненормальность, он вынужден был работать над своей физической и интеллектуальной формой с особым упорством.

Из-за прикрытия деревьев он смотрел на небольшие костры, которые продолжали гореть там, где среди вывалившегося с кораблей груза тлело огненное зерно. В основном оно, конечно, утонуло и теперь лежит на дне, мокрое и бесполезное. Но небольшая часть топлива просыпалась на обломки корабельных досок и теперь, тлея, плыла вместе с ними к морю, освещая тьму, словно праздничная процессия в честь бога воды Сула. У него мелькнула мысль, не привлекут ли эти пожары сюда аэзских жрецов в поисках ракушек для ворожбы?

И что они скажут мне тогда? Что моя удача кончилась? Еще чего!

Он взял стрелу, вытащенную им из тела убитого солдата, и поднес к глазам в надежде разгадать ее происхождение. Скорее всего, с острова Варлтунг, хотя никаких рун, указывающих на мастера, на ней не было. Просто история сопротивления Варлтунга отрядам империи насчитывала уже не одно десятилетие. Высокие прибрежные утесы уберегали остров от вторжения с моря. Но теперь, из-за надвигающегося Оледенения, Совет и так не желал больше присоединения новых территорий.

Но как чужие отряды могли высадиться на Джокулле, главном острове Джамурской империи, без чьего-либо ведома? Его отряд послали сюда по высочайшему повелению самого императора, и лишь Совет, правящий орган империи, был в курсе его миссии.

Из тьмы появился какой-то человек.

–  Ха! Ну, вы те еще гребаные ночные гвардейцы! – сказал он. – Еще секунда, и я бы вам всем глотки перерезал.

–  Я засек тебя еще час назад, капитан, в ста шагах отсюда, выше по берегу. Ты там так топал, что странно, как это ты не остался лежать на тех скалах, нашпигованный стрелами. – Бринд поднял голову. – И сколько тебе понадобилось времени, чтобы сообразить, что я свой?

Капитан Апий Хой проигнорировал насмешку, зато внимательно осмотрел спящего Фаира, обойдя его кругом. Тот был коренаст, бледен и рыжеволос. На его груди красовалась брошь – семиконечная звезда, символ империи и число завоеванных ею народов, и только тут Бринд заметил, что потерял свою.

–  Похоже, старина Фаир откусил ломоть не по зубам, – заметил Апий.

–  Это даже не смешно, капитан. Посмотрел бы ты на него, когда он был еще в сознании. В жизни не видал, чтобы человек так мучился от боли.

–  Жуки? – предположил Апий.

–  И они тоже. Взрывом ему оторвало ногу до самого колена. Я остановил кровь, потом ненадолго ушел, а когда вернулся, то – вот.

–  Хорошо хоть не джилы. Так сколько же нас осталось, сэр? – Апий со стоном опустился на землю рядом с Бриндом.

–  Мы все перед тобой.

–  Тягать варлтунгского бога-дракона за яйца! – Капитан покачал головой.

–  Я не стал бы сейчас поминать этот народ.

–  Что, на них думаете?

–  Кто знает, на кого тут думать?

–  Так что с вами произошло, командир?

–  Похоже, меня выбросило с корабля прямо в лес, – объяснил Бринд. – Я врезался в деревья и упал. А с тобой?

–  Я был на берегу, когда ваш корабль… взлетел на воздух. Вижу, лучники бегут в лес, ну, я за ними. Одного подстрелил, возвращаюсь – двое валяются мертвые. Я стал искать катапульту – как-то же этот огонь долетел до кораблей, – ничего не нашел. Только пустую вырубку. На берегу нас было по меньшей мере четверо: ну, там, Джин, Болдар, Авул, но, когда я вернулся, они куда-то делись.

Молчание.

Военным не привыкать видеть, как умирают товарищи. Хотя, конечно, тяжело. Все-таки в армии людей соединяют крепкие узы. Однополчане становятся одной большой семьей. И вместе им порой доводится повидать всякого побольше, чем иной супружеской паре. В полку будет траур, как всегда в таких случаях. Но теперь не время думать об этом, и Бринд запрятал эту мысль подальше, чтобы вернуться к ней потом, на досуге.

–  Есть какие-нибудь соображения, кто мог это сделать? – спросил Апий. – Я не про дикарей, я про тех, кто все спланировал?

–  Нас подставили, – помолчав, буркнул Бринд. – Кто-то в Виллджамуре хотел, чтобы это случилось.

–  Но почему?

–  Чтобы мы не сумели как следует подготовиться к зиме, я полагаю. Других идей у меня нет.

–  Тогда мы в заднице, – продолжал Апий. – Может, нам следовало взять с собой культиста?

–  Задним умом все крепки, но, когда мы отправлялись, всем хотелось сохранить наш поход в тайне. В этом ведь было все дело, так? Культисты только привлекли бы к нам внимание. К тому же они бы все знали, а это противоречит поставленной задаче. Хотя к чему столько секретности, когда дело идет о кучке топлива? Похоже, Джохинн просто хотел, чтобы мы меньше полагались на них. Знаешь, вообще-то, он даже говорил мне перед отъездом, что подозревает культистов в том, что они свалят от нас, преследуя собственные цели, едва начнется Оледенение. Хотя это еще не значит, что он хочет привыкнуть править без них, обходиться без их помощи, когда их нет рядом. Он сам, конечно, небольшой мудрец, но эта мысль не так уж плоха, вот что я скажу.

–  Хм… – Лицо капитана выражало неуверенность. – И все же они бы нам тут не помешали.

–  Когда мы вернемся домой, я собираюсь задать кое-кому парочку неудобных вопросов.

–  Значит, у нас будут проблемы? – осведомился Апий.

–  Не особенно серьезные. В лесах по всей империи полно деревьев, хватит, чтобы обогреть жилые дома, по-моему. Тут все дело в Джохинне. Вбил себе в голову, что без огненного зерна не обойтись, а ты же знаешь, что у него в последнее время с мозгами.

Капитан подавил смешок, потом ткнул пальцем куда-то между деревьями.

Две луны всходили меж высоких холмов по обе стороны фьорда, одна заметно больше другой, но обе белые, точно призраки, повисшие низко в небе. Астрид, меньшая из лун, казалась совсем ненатуральной, словно сделанной из какого-то бледного металла, даже неуместной на небе, из-за чего Бринд всегда чувствовал свое родство с ней.

Некоторое время мужчины просто смотрели. Кругом было тихо. Свет звезд постепенно обрисовывал склоны холмов.

–  Красиво сегодня, правда? – заговорил Апий. – Даже не верится, что из-за них все это.

–  Что?

–  Оледенение. Не верится, что оно наступает из-за лун.

–  Если подумать логически…

–  Видишь, это и есть твоя проблема. Я просто сказал – странно, что из-за них такое случается. А ты сразу начинаешь рассуждать и все запутывать.

–  Мы живем в запутанном мире, капитан.

–  Надо тебе чаще трахаться, – проворчал Апий, укладываясь спиной на землю и забрасывая за голову руки.

Бринд вдруг встал. Он заметил вблизи какое-то движение.

–  Чего это ты вдруг подскочил? Задел тебя за живое, что ли?

Бринд сделал ему знак помолчать.

Рыжий рывком сел и уставился в том же направлении, куда смотрел Бринд:

–  Ничего не вижу.

Бринд шагнул вправо, его глаза были широко раскрыты, походка напряжена. В считаные секунды он понял, что Апий его уже потерял: даже издалека в ярком свете луны бросалось в глаза туповатое выражение его лица. И как Апий ухитрялся оставаться в живых, служа в Ночной Гвардии, было выше его понимания. Может, молился какому-нибудь недозволенному божеству, которое знает что-то такое, чего не знают другие? Инъекции, сделанные всем служащим элитного отряда при вступлении в его ряды, в случае капитана давно уже должны были утратить свою силу – столько он пил.

Осторожно пройдя несколько шагов в том направлении, где, как ему показалось, шевелилась листва, Бринд тихо потянулся за своей саблей. За молодым деревцем он увидел его: мужчину, голого, с ног до головы покрытого грязью. Нахмурившись, Бринд подобрал с земли камень. Метнул, попал, но человек продолжал стоять, как стоял, даже не мигнул. Бринд бросил еще один камень. Никакой реакции. Он свистнул, подзывая Апия.

Несколько секунд спустя его товарищ уже топал к нему сквозь лес:

–  В чем дело?

–  Там какой-то человек. – Бринд показал на стоявшего. – Он голый.

–  Голый?

–  Я же говорю, голый.

–  Верно, – согласился Апий. – Что он тут делает, в этой глуши, совсем голый? Немного упражнений на свежем воздухе, а?

–  А я откуда знаю? – огрызнулся Бринд. – Хотя, если пойти разведать, вреда не будет, правда? – Судя по всему, вокруг никого больше не было, он был уверен, что они одни. – Давай подойдем ближе. – И Бринд направился к голому человеку, который давно уже не подавал никаких признаков жизни. Если он и заметил их присутствие, то ничем этого не выдал.

–  Селе Джамура вам, сэр, – сказал Бринд, надеясь, что традиционное джамурское приветствие вызовет какую-нибудь реакцию. Ничего подобного. Он оглядел человека с головы до ног. – Вам, наверное, э-э-э… холодно.

Апий фыркнул.

Человек продолжал стоять, не шелохнувшись и уставившись перед собой. Они осторожно подошли к незнакомцу на расстояние вытянутой руки и заметили, что лицо мужчины было так бледно, будто в нем совсем не осталось крови. Он слегка косил, и его взгляд проходил словно сквозь Бринда. Странные раны покрывали кругом его шею, а голова, как обратил внимание Бринд, была выбрита неровно, так что черные волосы торчали на ней клоками.

–  На вид как мертвый, правда? – заметил капитан.

Бринд протянул руку и ткнул человека в грудь. Снова никакой реакции. Осмелев, командир сделал шаг вперед и взял человека за руку, чтобы нащупать пульс:

–  Клянусь Бором, так и есть.

–  Что?! – задохнулся Апий. – Мертвый?

–  Да. Никаких признаков пульса. – Он выпустил запястье, и рука упала, ударив человека в бок.

–  Это работа культистов, Бринд, – предостерег Бринда Апий, со страхом в глазах протягивая руку к его плечу. – Это противоестественно. Мне это не нравится. Понятия не имею, что с ним сделали, но нам лучше оставить этого парня в покое и вернуться к Фаиру. Я даже думаю, что нам лучше отойти отсюда подальше.

Пораженный, Бринд не знал, что и думать. Закаленный солдат, он видел в жизни всякое, но этот человек прямо перед ним явно свидетельствовал о существовании технологий, о которых он не имел никакого понятия. И что ему остается делать? Можно его убить, но вдруг поблизости окажутся другие? Стоит ли провоцировать их? Оставшись практически без людей, Бринд решил, что лучше его не трогать и доложить обо всем в Виллджамуре.

–  Думаю, ты прав. Это подождет. Я, может быть, вставлю это в отчет.

Они аккуратно перенесли Фаира к руинам храма цивилизации Азимут.

Мало что было известно о создавшей его цивилизации, да и от самого храма не осталось почти ничего, кроме скрытой под землей кладки. Одна башня развалилась полностью, засыпав своими обломками склон холма сразу за мысом Далук, ее фундамент клином торчал из земли. Мох и лишайники скрыли его почти целиком, но под ними еще можно было различить узоры: прямоугольники внутри прямоугольников, считавшиеся традиционными религиозными символами. Полагали, будто представители цивилизации Азимут поклонялись нумерологии и математической точности. Эта идея вызывала симпатию Бринда: поиск красоты в самом абстрактном источнике. Командующий раздумывал об этом, пока Апий дремал подле Фаира.

Бринд сидел у подножия башни, подтянув колени к груди и привалившись спиной к камню. Его сабля висела в ножнах у него на боку. Холмы, окружавшие фьорд, четко вырисовывались в свете звезд, и он сконцентрировался на звуках, как всегда во время ночных нарядов, когда ждешь и боишься услышать шаги, треск сломанной ветви, чье-то приближение. Но вокруг все было тихо, только ночные животные и птицы изредка подавали голоса, от которых он еще острее ощущал свое одиночество.

Вообще-то, он уже начал сомневаться, здесь ли он.

Глава третья

«Самый прожженный циник, – размышлял следователь Румекс Джерид, – в сущности, является человеком по-настоящему романтическим, поскольку постоянно ощущает, что мир предал его». Однако сам он сегодня не ощущал в себе особого романтизма, зато цинизма – хоть отбавляй.

Снаружи по старому камню стен хлестал дождь. Джерид любил этот звук, он напоминал ему о мире. Слишком много дней провел он в последнее время в этих мрачных помещениях, так что начал даже забывать о существовании Виллджамура. Приходилось делать над собой усилие, чтобы вспомнить, что в его жизни значит этот город.

Опустив глаза, румель взглянул сначала на свою правую руку, в которой он держал отвергнутые театральные билеты, потом на левую, с запиской.

Там было написано: «Спасибо, но теперь уже слишком поздно, тебе не кажется? Мариса».

Джерид вздохнул, его хвост вздрогнул. Записка была от бывшей жены. Они оба были румелями и прожили вместе больше ста лет. Все-таки у не-людей есть свои преимущества. Взять хотя бы румелей: они не просто толстокожи, но и живут дольше, а значит, могут не торопиться, подождать. Румели не носятся как угорелые в поисках ответов на главные вопросы. Со временем все ответы сами приходят к ним. Но именно поэтому разлука с Марисой казалась ему особенно болезненной, ведь с ее уходом он как будто потерял половину своей жизни.

Свернув записку, он положил ее и билеты в ящик стола. Придется пригласить кого-нибудь на спектакль. Или вообще не ходить, просто забыть о нем, да и все.

С этим Оледенением и без того холодно будет, а тут еще придется коротать его в одиночку. Он вздохнул.

Она намекала, что собирается бросить его, еще до того, последнего дня, но это было как раз в тот месяц, когда вновь прибывшие беженцы дрались на улицах с группами ультраправых из Виллджамура, и он ни о чем больше не мог думать. Инквизиция тогда схватила и казнила в назидание другим нескольких человек. Все они оказались разочарованными в жизни отставными пехотинцами; ходили слухи, что они симпатизировали правым.

А значит, у Джерида тогда совсем не было времени на Марису.

Она любит антиквариат. В таком старом городе, как Виллджамур, его много. Иногда, рассказывала ему она, ей кажется, что она вот-вот найдет старинную реликвию, которую проглядели культисты, и сделает на ней состояние. Но Джериду некогда было предаваться пустым мечтам, – по крайней мере, так он утверждал. У него на уме была одна работа. Приходя домой, он приносил с собой трагическую атмосферу древних улиц, нес ее как свое бремя. В его должностные обязанности входило поддержание порядка в городе, где проживает четыреста тысяч особей разных видов, но, стоило ему прийти домой, жена начинала вертеть перед его носом какую-нибудь новую покупку, рассказывать ее предполагаемую историю, вычитанную ею в старых книгах, которые она без конца покупала. Баловство! Современное джамурское общество завершало собой длинный ряд сменявших друг друга культур и цивилизаций, каждая из которых оставляла свой хлам и мусор. Конечно, культисты уже успели прибрать к рукам все сколько-нибудь значимое из наследия цивилизации Даунир. Остались лишь намеки на то, что когда-то, в иных обществах, таких как Кинтан, Азимут и другие, жизнь была лучше, а нынешний Виллджамур, пусть и столица империи, все же существенно уступает былым городам в культуре и цивилизованности.

Вполне естественно, что интересы супругов вскоре разошлись. Как-то вечером она устремила на мужа долгий взгляд и сидела, глядя на него и в то же время сквозь него, словно прямо там и тогда решала, бросить его или нет. Не было ни споров, ни обсуждений, а он не хотел даже спрашивать, почему она уходит, так боялся услышать какую-нибудь неприятную правду о себе.

Когда правда все же прозвучала, оказалось, что она вовсе не так горька, и от этого ему почему-то стало только хуже. Иногда, закрыв глаза, он слышал звук ее шагов, а когда она уходила, видел, как волочится за ней хвост, уползая в незакрытую дверь. Слышал тишину, наступившую в комнате после ее ухода. Он не верил, что в дело был замешан другой румель. Скорее, она ушла потому, что в ее жизни никогда по-настоящему не было мужчины. Она ушла, оставив ему лишь адрес для писем до востребования и указание не искать ее там.

Джерид чем дальше, тем сильнее разочаровывался в жизни.

Мало того, ребятишки, жившие дальше по улице, снова взяли моду швырять снежки ему в окна. Каждую зиму они изводили его тем, что обстреливали снежками его дверь, вынуждая его встать и открыть ее, а сами тут же давали деру и с ловкостью, доступной лишь городским жителям, растворялись в лабиринте улочек и переулков. Пострелята отлично знали, что он служит в инквизиции, и это престижное отличие превратило его в их мишень. Швырнуть в него снежок стало делом чести каждого мальчишки, а день, когда им не представлялось такой возможности, они, должно быть, считали прожитым напрасно.

Ублюдки.

Он как раз зевал, сидя за своим столом, когда в кабинет вошел его помощник Трист:

–  Что, засиделись на работе, Джерид?

–  Как обычно, – ответил он. – Но я ничего, справляюсь.

Он всматривался в человеческую фигуру помощника, хотя его занимало отнюдь не атлетическое сложение последнего и не его ярко-голубые глаза или густые темные волосы. Строго говоря, он даже не завидовал, просто молодой человек напоминал ему о давно прошедших временах – лет сто тому назад или больше, – когда сам Джерид еще следил за собой. И все же Джерид сохранил проницательный ум, к которому прибавился опыт.

Однако что-то, очевидно, было не так.

–  Что на этот раз? – поинтересовался Джерид. – Ты опять из-за повышения по службе? Ты же знаешь, я считаю тебя лучшим из помощников. Для меня ты как член семьи, но ты человек, а правила есть правила.

Джерид и сам переживал из-за того, что не выдвигал Триста на повышение, учитывая, какие способности продемонстрировал молодой помощник и как он трудился для того, чтобы достичь своего нынешнего положения. Вместе они раскрыли больше ста преступлений. Джерид искренне хотел бы направить его на повышение, но знал, как отнесутся к этому нынешние власти. Людей никогда не допускали к ключевым должностям в инквизиции. Все дело было в том, что они слишком мало жили. Продолжительность жизни румелей составляла в среднем около двухсот лет, а значит, у них было больше возможностей достичь истинной мудрости. Так повелось издавна, еще первые императоры своими декретами установили такой порядок, чтобы сгладить некоторые шероховатости совместного существования двух рас гоминидов. Традиции разрушать нельзя, вот Джерид и не предпринимал никаких шагов.

–  Дело не в этом, – ответил Трист, глядя в пол. – Все нормально. Я понимаю. – Но что бы он ни говорил, видно было, что такое положение вещей все еще причиняло ему боль. – Нет, вам лучше самому пойти посмотреть. Варкур сейчас не в городе, так что им нужны вы.

–  Надеюсь, не беженцы опять бунтуют, – сказал Джерид. – Мы обошлись бы и без этого.

–  Нет, это не они. У нас убийство.

–  Убийство? – переспросил Джерид, вставая с неподвижным хвостом.

–  Да. Очень высокого ранга, – сказал Трист. – Мы только что слышали вопль банши. Убит советник.

Рандур разглядывал следователя-румеля и его помощника-человека. Оба были в официальных темно-красных туниках, но у румеля из-под нее выглядывали коричневые брюки, точно он не любил свою форму. Следователь и его помощник изучали место преступления, где Рандуру было велено задержаться как свидетелю. На Фолке румелей почти не было, и теперь, глядя на него, Рандур думал о том, оттого ли у них и у людей развилось сходное мышление, что они веками жили бок о бок? Что важнее, природа или среда? Возможно, и то и другое.

У румеля была черная кожа, грубые возрастные складки виднелись на ней даже издалека, и Рандур подумал, что румель, должно быть, пережил уже немало зим. Чертами широкого лица он походил на соплеменников: те же впалые щеки, выпуклые блестящие глаза. Следователь бродил по переулку словно без всякой цели, его хвост мерно покачивался в такт шагам. То и дело он поднимал голову к небу, точно проверяя, не пойдет ли снег.

Продавцы и покупатели мельтешили на ирене за ними. На каком-то прилавке уже начинали жарить толстые ломти тюленятины, дым поднимался к балконам и мостикам над головами. Всюду продавали меха, выделанные шкуры – медвежьи, оленьи, рысьи, – из которых каждый мог изготовить то, что ему больше по вкусу. Здесь же можно было купить поддельные украшения разных племен и другую ремесленную фальшивку в том же духе. Их делали тут же, в Виллджамуре, и продавали по дешевке, но жители города не видели никакой разницы между подделками и настоящим продуктом, а если видели, то не придавали значения.

Внимание Рандура привлекала одежда, в особенности последние новинки моды: крошечные воротнички с маленькими рюшами, бледные пастельные тона на женщинах, совсем не украшавшие их, по две брошки, приколотые рядом где только можно. Мечи, которые носили горожане, были в основном короткие, с широким лезвием, похожие на ножи, и Рандур подумал, что такими, должно быть, удобно убивать в узких ходах и переулках Виллджамура.

Инквизиция уже перекрыла проход в переулок, где лежал труп, и теперь ее люди устанавливали высокие деревянные щиты, чтобы загородить ими место преступления.

Румель подошел к Рандуру, холодный и вежливый:

–  Селе Джамура вам, сэр. Я следователь Румекс Джерид. Назовите, пожалуйста, ваше имя.

–  Рандур Эстеву, с Фолка. Прибыл сегодня утром.

–  Вы не местный? То-то мне показалось, что я уловил акцент. Однако вы хорошо говорите по-джамурски. Удивлен, что стража вас пропустила.

Рандур пожал плечами, прядь волос упала ему на лоб.

–  Позвольте спросить о цели вашего визита в город. Людей извне в ворота обычно не пропускают из-за Оледенения. У нас тут много проблем, понимаете ли.

–  Да, конечно. Меня наняли на работу в императорский дворец, я показал свои документы у каждых из трех ворот. Все законно.

–  Хорошо, конечно, но осторожность никогда не помешает. У нас тут небольшие проблемы с беженцами, как вы, наверное, заметили, входя в город.

–  Да, бедняги. – Рандур поднял ворот плаща. – А вы… э-э-э… впустите их всех внутрь до наступления холодов?

–  Ответ на этот вопрос не в моей компетенции, но Совет заверяет горожан, что все под контролем. Не могли бы вы рассказать мне обо всем, что видели? Не опуская подробностей.

–  Да мне почти нечего сказать. Он вбежал откуда-то оттуда, громко крича. – Рандур показал на переулок в противоположном конце ирена. – Жуки уже кишели в его ранах, а потом он упал на землю, на то самое место, где лежит сейчас.

Румель нацарапал что-то в книжке:

–  Не было ничего, что показалось вам странным или неуместным?

–  Мне все сегодня кажется немного странным.

Румель усмехнулся:

–  Добро пожаловать в Виллджамур, парень.

Джерид присел у тела на корточки, вглядываясь в раны, в струйки крови, которая текла на мостовую. Немного погодя он обратил внимание на помощника Триста, внимательно осматривавшего каждый уголок переулка. В дальнем конце лежали сломанные рамы и баночки из-под краски из ближайшей галереи.

Ничего не изменилось за последние пятьдесят лет на Гата-Картану и пересекавшей ее Гата-Сентиментал с тех пор, как этот район нахально захватили представители богемы.

Нижние части стен покрывали надписи: вырезанные в камне ножом, они скопились здесь за века. Оды возлюбленным. Угрозы всем и каждому. «Кто следит за ночными гвардейцами?» «Такой-то и такой-то берет в рот». И прочее в том же духе. Кое-где на булыжниках виднелись пятна краски; несмотря на сырость, откуда-то тянуло застарелым запахом еды. По ночам фонари отбрасывали длинные мрачные тени, в безветренные дни влажность в таких узких проулках становилась удушающей. А еще здесь вечно ходили слухи о выведенных культистами животных-гибридах, которые встречались тут в предрассветные часы.

Анализируя разные варианты, Джерид пытался представить картину преступления.

Деламонд Рубус Гхуда. Жертва – человек, мужчина сорока с лишним лет, – старший член Совета Виллджамура. Грудная клетка вскрыта и вывернута самым необычайным образом. Одежда вокруг раны как будто растворилась, а мясо словно вычерпали ложкой. Никаких следов орудия преступления возле трупа не наблюдалось. Таких ранений Джерид еще не видел.

Это совсем не походило на те небрежно совершенные преступления, которые ему обычно доводилось расследовать. Старому румелю вроде Джерида уже давно должна была надоесть его работа: люди никогда не совершали ничего нового, все время одни и те же проступки и грехи. Убивали они обычно на почве страсти, крали то, что не могли купить; попадались и наркоманы. В общем, люди обычно либо старались побольше урвать от жизни, либо спрятаться от нее.

Но это преступление содержало намек на совсем иные обстоятельства…

Рядом с ним остановился Трист.

–  Зрелище не из приятных, – заметил Джерид.

–  И в самом деле.

–  А это что? – Джерид, шаркая, отошел в сторону, ковырнул пальцем камень. К нему пристало что-то синее.

–  Краска, наверное, – предположил Трист, – из галереи. Вон там целая куча банок.

Джерид встал, вытер палец о форму.

–  Оттуда никаких очевидцев нет?

–  Я пошлю кого-нибудь, пусть поспрашивают. Постучат в двери. Хотя особых надежд у меня нет.

–  Пусть прямо сейчас этим займутся. Мне нужно знать, не случилось ли тут чего-нибудь странного. Не видели ли кого-то необычного. Не было ли какой потасовки, драки на мечах и так далее. А еще нам нужно знать, чем он занимался ночью и сегодня утром.

–  Хорошо. – Трист повернулся, чтобы уйти.

–  А еще позаботься, чтобы не пошли слухи, – бросил ему вдогонку Джерид. – Я сам свяжусь с Советом и дам им знать. Нельзя, чтобы об этом стало известно именно сейчас. Те, кто видел, как его убили, вовсе не обязательно поняли, кто он, а я не хочу, чтобы до императора Джохинна информация дошла по слухам. Бор его знает, решит еще, что это заговор какой-нибудь.

Джерид медленно зашагал в дальний конец переулка, бросая взгляды на три шпиля, далеко видимые сквозь утреннюю морось, и мостики, изогнувшиеся между ними.

От размышлений его отвлек Трист:

–  Следователь, отвезти его к нам сейчас?

Джерид сунул руки в карманы штанов под формой. Улочка оканчивалась тупиком, где у стены был свален мусор из галереи. Считая себя не чуждым искусству, Джерид старался посещать все городские галереи, но в этой не бывал никогда. Мариса часто рассказывала ему о ней, причем не скупилась на похвалы, но он так и не собрался посмотреть. Хотя, сказать по правде, она могла и преувеличить. Слишком много преступлений повидал он здесь за долгие годы, чтобы взирать на любой уголок города с восторженной наивностью. В особенности вблизи Кейвсайда, где сами здания дышали распадом.

–  Да, отвезите сейчас, – велел Джерид. – Хорошо бы поскорее замять это дело.

Глава четвертая

Они проезжали мимо сотен беженцев, стоявших лагерем вдоль всей Санктуари-роуд. Их становилось больше с каждым днем, а условия их жизни все ухудшались. Чумазые ребятишки бегали между палатками по обе стороны дороги, обочины которой давно уже превратились в грязь. Беженцы приводили с собой скотину и на скорую руку сооружали для нее загоны. Костры, разведенные с вечера, за ночь прогорали до золы. Утренние лица были угрюмы, люди смотрели на него с выражением смущенной мольбы – они не привыкли к нищете и подумать не могли, что все вот так кончится.

За стенами одного города рос другой.

Люди шли сюда с надеждой. Они надеялись, что их не бросят умирать на морозе, когда настанут холода. Надеялись, что главный город империи даст им укрытие в своих лабиринтах. Надеялись, что всем хватит еды и тепла. Они прибывали с Куллруна, Южных Фьордов, Фолка, Й’ирена, Тинеаг’ла, Блортата – это было слышно по их акцентам. У себя на родине они собрали пожитки и двинулись в Священный город. Но город не мог предоставить еду и кров всем желающим на ближайшие пятьдесят лет – столько, по приблизительным подсчетам, должны были продлиться наступающие холода. Такова была политика властей – то самое правительство, которое командовало ими, пока они сидели дома, не желало давать им убежище. Хотя, будь они землевладельцами, их приветствовали бы здесь с распростертыми объятиями – такова была жизнь.

Проезжая мимо них к востоку, Бринд сочувствовал им, испытывал желание помочь.

За ним, на телеге, трясся полусонный Апий.

–  Капитан! – резко окликнул его Бринд, и тот, встряхнувшись, проснулся:

–  А? Что? Уже приехали, командир?

Лошади приближались к главным воротам – высоченной гранитной башне с врезанными в нее массивными железными створками.

–  Селе Джамура, – обратился Бринд к стражнику, облаченному в кроваво-красную тунику, и тот, подняв голову в меховой шапке, отсалютовал как положено:

–  Командующий Латрея, селе Джамура вам. Все хорошо?

–  Бывало и лучше, – кисло ответил Бринд.

–  Командующий, мы обязаны задать вам вопрос о содержимом вашей телеги.

Бринд кивнул, зная, в чем состоят обязанности охраны. Стражник подошел к телеге, поприветствовал Апия и стянул покрывало, под которым лежал их раненый пассажир.

–  Стычка возле мыса Далук, – объяснил Апий. – Ему еще повезло.

–  А что с ним? – спросил солдат, накрывая Фаира.

–  Мы и сами хотели бы это знать, – признался Бринд.

Стражник ответил ему улыбкой бывалого солдата:

–  Ладно, проезжайте.

Он сделал знак открыть ворота. Когда металлические двери со стоном распахнулись, из-за них вышли еще около двадцати солдат и оцепили вход, чтобы никто из беженцев не прорвался внутрь. Хотя у них все равно ничего не получилось бы, ведь за этими воротами располагались вторые и третьи. И все они были накрепко заперты для беженцев.

Так ночные гвардейцы вступили в Виллджамур.

Город праздновал День жрецов. Дважды в год всем запрещенным в иные дни культам разрешалось выставить себя напоказ. Улицы были заполнены жрецами из разных племен, ради такого события они получали однодневный пропуск в город, где за каждым их шагом зорко следили солдаты пехотного полка. Сулисты толпились вокруг своих жрецов, гадающих по ракушкам. Нунисты, густо намазавшись рыбьим жиром, встали в кольцо, взялись за руки и распевали мелизмы, а сбежавшиеся к ним городские кошки тем временем слизывали лакомство с их ног. Овинисты, как было у них заведено, поднимали в воздух свиные сердца и ловили губами капающую с них кровь. По всей видимости, так они чувствовали себя ближе к природе, однако Бринду казалось, что для этого можно было придумать что-нибудь не столь омерзительное.

Обычно на улицах не дозволялось отправлять свои обряды никому, кроме приверженцев двух официальных культов – Бора и Астрид, почитаемых под эгидой Церкви Джорсалира. Только два дня в году горожане могли знакомиться с другими религиями. Бринд считал эту затею бессмысленной, ведь если кто заинтересуется иной верой настолько, что захочет следовать ее учению, то ему придется сначала покинуть Виллджамур.

Бринд вел уцелевших гвардейцев по главным улицам на верхний ярус города, где пешеходов было куда меньше.

Вдруг вспышка фиолетового света привлекла его внимание, и он соскочил с лошади.

–  Что такое? – спросил озадаченный Апий.

–  Я сейчас вернусь.

Бринд шел по узкому проулку, пока не увидел культиста, стоявшего, прислонившись спиной к стене. К груди он прижимал узкий цилиндр, из которого на его голую кожу сыпались фиолетовые искры. Само устройство как-то крепилось к его ладони, держась на складке кожи. Гримаса боли и наслаждения искажала его лицо. Бринд с отвращением отвернулся.

–  Что это было? – спросил его Апий, когда он вернулся.

–  Наркомаг, – буркнул Бринд, снова садясь в седло.

– В чем дело? – спросил Джамур Джохинн, поднимая голову от обеденного стола.

Император ел рыбу, внимательно осматривая каждый кусок на предмет костей. Взгляд у него был такой рассеянный, что, казалось, поставь ему кто-нибудь вместо тарелки с рыбой блюдо с лимонами, он и не заметил бы подмены, а продолжал есть. Временами Джохинн вовсе отказывался от еды или убеждал слуг, что съел все до крошки, а они потом находили тарелку вместе с едой на камнях под окном его комнаты или в декоративном кувшине. О причинах такого поведения можно было лишь гадать: то ли это анорексия, то ли страх быть отравленным. Сам император ничего не объяснял, а спросить его напрямую все боялись.

Обеденный зал был узким, но прорезанные всюду окна делали его просторнее. Ранние джамурские росписи с изображениями астрологических феноменов в виде таблиц украшали каждую из арок. Никто не знал, каков их смысл. Вдоль стен молчаливыми гостями стояли постаменты с закопченными от времени бюстами прошлых императоров, предков Джохинна, и, как всегда, из-за колонн выглядывали слуги, не желая быть увиденными, так как никто не нуждался в их присутствии. Проходя мимо них, Бринд неизменно замечал, как они вздрагивают, затаивают дыхание, выпрямляют спину. Возможно, его появление пугало их потому, что сам он чувствовал себя в присутствии императора легко и свободно. С годами между ними установились столь доверительные отношения, что Джохинн, казалось, не верит больше никому, кроме альбиноса. Да и то лишь потому, что, как намекнул однажды сам император, у Бринда такой вид, будто ему самому есть что скрывать.

–  Перебиты все до последнего солдата, мой император. Все, кроме тех, кто сейчас стоит перед вами.

–  Так это значит?… – Джохинн сложил ладони домиком.

–  Огненного зерна больше не будет, ваше величество, единственным ресурсом остаются дрова. – Бринд и Апий стояли перед императором навытяжку, но Фаиру позволили сидеть – редкая честь в присутствии главы государства.

–  Это значит, командующий?…

–  Следовательно, наши ресурсы теплоносителей под вопросом, – продолжал Бринд. – Однако не надо упускать из виду тот факт, что половина вашей личной гвардии уничтожена.

–  Нет тепла, нет тепла… – стонал Джохинн, твердя свою разрушительную мантру.

Бринд бросил взгляд на капитана. Тот едва заметно пожал плечами.

Джамур Джохинн подошел к окну:

–  И как… как же я согрею жителей моего города – моей империи?

«Да тебе плевать на всех в этой империи, если они не аристократы и не землевладельцы», – подумал Бринд.

–  Как я позабочусь о них теперь, когда обе луны заняли свое место? Все зависят от меня, командующий Латрея. Все нуждаются во мне.

–  Возможно, мы обойдемся и без…

–  Не смешите меня, – перебил его Джохинн. – Эта неудача все усугубляет. Теперь они взбунтуются и убьют меня, ведь так?

–  Кто? – спросил Бринд.

Джохинн снова повернулся к нему лицом:

–  Они. – Он кивком показал на окно и город за ним. – Мой народ.

–  Но ведь вы не виноваты в том, что начинается Оледенение. Его наступление предсказали еще сотни лет назад, просто вы – тот император, которому выпало править в это время. Всегда есть дрова…

–  Но ведь я должен заботиться о них. А это означает четыреста тысяч обязанностей. Ты даже не представляешь, что это такое.

–  Они знают, что вы стараетесь заботиться о них, – настаивал Бринд. – Ваша императорская семья всегда пользовалась любовью подданных.

–  Те, кто уже живет здесь, может, и знают. Но любой идиот, прибыв сюда из неведомо каких закоулков империи и обнаружив, что ему не дают войти, ничего не понимает. Они-то вряд ли будут меня любить, а?

У Джохинна задрожал голос. Он снова повернулся к окну, его пальцы начали выбивать дробь на подоконнике. В каждом его движении чувствовалась нарастающая паника.

–  Но ведь я их спаситель, о да! – продолжал Джохинн. – Это мое право, перед Дауниром и перед движением Бора и Астрид. Я их спаситель.

–  Мой император, возможно, сейчас не самое удачное время для вопросов, но кто еще был в курсе нашей миссии?

–  Какой миссии?

–  Той, с исполнения которой мы только что вернулись, – терпеливо отвечал Бринд, глянув на Апия, который поднял брови, потряс головой и одними губами произнес: «Псих».

–  Только некоторые члены Совета – Гхуда, Болл и Мевун. И еще канцлер Уртика. Только они четверо, и все. Больше никто. Нет, совсем никто.

–  Возможно ли, чтобы один из них сообщил об этом врагу? Возможно ли, чтобы кто-то из них не хотел, чтобы мы выполнили задание?

Джохинн стремительно повернулся и подошел к Бринду:

–  Ты хочешь сказать, что предатель уже ходит по нашим залам? Ради Бора, что дальше? Ты уверен, командующий Латрея, что твои обвинения обоснованны?

–  Гвардия практически уничтожена. Вы говорите, что никто за пределами Совета не знал о нашей миссии, и все же на нас устроили засаду. Сэр, я только хочу узнать, кто может угрожать империи.

–  Ты хороший человек, командующий Латрея. Хороший человек. Вы все были хорошие ребята, вы, ночные гвардейцы. – Он подошел к Бринду почти вплотную и прошептал: – Я ведь могу доверять тебе, а?

Бринд вытянулся, слегка поклонился:

–  Жизнью клянусь, ваше величество.

Джохинн склонился совсем близко, так что Бринда обдало запахом алкоголя, точно дешевых духов:

–  Все кончено.

–  Я не совсем вас понимаю.

–  Я все сильнее подозреваю, что кто-то здесь охотится на меня. Может быть, даже все. Они хотят отнять у меня жизнь, лишить меня существования. Им нужно это. – Джохинн показал на зал, мебель. – Они хотят получить все это еще до того, как придут холода. Я слышал, как они шепчутся в своих палатах, принимают решения за меня. Делают за меня мою работу.

–  Мой повелитель, – возразил Бринд, – они же ваш Совет. Это именно то, что они должны делать. Никто вас не преследует.

Подумав над своими словами, Бринд решил, что он не во всем прав. Интриги плетутся всегда. Власть есть власть, в конце концов.

Джамур Джохинн отступил на шаг от Бринда и оглядел его с ног до головы, словно хотел одним взглядом оценить его личные качества. Ребячество. Бринду опять стало неловко. Джохинн открыл было рот, но тут распахнулась дверь.

В комнату вошла дочь императора, и дышать сразу стало легче.

Когда он только поступил в Ночную Гвардию, он видел ее здесь еще совсем юной, и ему всегда казалось, что она в плену в этом дворце, как бабочка, попавшая в сеть. Она была утонченной и энергичной, но ей не хватало сдержанности. Серьезные разговоры прерывались девчачьими вопросами, которые принцесса задавала старшей сестре Рике, наследнице престола, а от их радостных воплей в коридорах становилось будто теплее. Но те дни давно прошли, кончились раз и навсегда, когда была убита их мать. Джохинн пытался заменить родительскую любовь подарками и потаканием, но девочка в них, похоже, не нуждалась, хотя на ее характер они все же повлияли.

Эйр были присущи несомненная природная грация и характерные манеры. Черноволосая, коротко стриженная, не по годам рослая, она небрежно относилась к одежде и носила все подряд, не заботясь об эпохе и стиле и о том, как разные предметы туалета сочетаются друг с другом. У нее были выразительные глаза, брови как две тонкие линии, а чертам лица не хватало симметрии с точки зрения принятых в Виллджамуре представлений о красоте. Ей нравилось быть ни на кого не похожей. Несмотря на свою необычную внешность, девушка не знала недостатка в ухажерах, и, возможно, отец уже решил, с кем она будет помолвлена. Может быть, именно поэтому она грубила всем парням, с которыми ей случалось разговаривать. При всех преимуществах жизни во дворце Бринд догадывался, что быть женщиной в Виллджамуре трудно.

–  Прости, что беспокою вас, отец, но даунир хочет поговорить с командующим.

Император уставился на нее, словно не узнавая.

–  Мы как раз обсуждали, чего мог бы хотеть наш даунир… – вмешался Бринд.

–  Новый заговор против меня, не иначе, – проворчал Джохинн.

–  Можем ли мы пригласить его сейчас, мой император, если с нашим делом уже покончено?

–  Да-да. Почему нет? – Он сделал Бринду знак уходить, а сам шагнул к окну. На этот раз он распахнул его, наполнив ледяным воздухом зал, шагнул назад, стиснул руки в кулаки и вдруг выбежал из комнаты, промчавшись мимо трех мужчин и своей дочери и громко хлопнув дверью.

–  Здравствуйте, командующий, – сказала Эйр.

С солдатами Ночной Гвардии она всегда была на короткой ноге, отчасти из-за того, что ее детство прошло фактически у них на глазах.

–  Леди Эйр, боюсь, ваш отец напился.

–  И я что, по-вашему, виновата? – Гнев на ее лице уступил место разочарованию.

Бринд знал, что она всеми доступными ей средствами старается удержать отца от выпивки: прячет полупустые бутылки, как только он заснет, укоризненно глядит на него своими большими зелеными глазами всякий раз, как он возьмется за стакан. Сейчас она смотрела в стену напротив, точно ища в ней утешения, но для этого там было слишком много зеркал.

–  Я не хотел показаться грубым, но под началом вашего отца находятся города и острова. В этом городе и без того слишком час-то принимаются неправильные решения, чтобы его правитель мог позволять себе пить.

–  Знаю-знаю, – сказала Эйр. Говорила она уверенно, хотя и не совсем естественно, как будто что-то доказывала себе. – Ладно, а с вами-то что случилось?

–  Нас подстерегли и перебили. Те, кого вы видите здесь, уцелели… там, куда нас послали.

–  Огненное зерно? – уточнила Эйр. – С кем вы сражались?

Бринд не поверил своим ушам:

–  Даже вам все известно. Да есть ли хоть что-нибудь святое в этих стенах?

–  Мне жаль, – сказала Эйр. – Фаир, с тобой все будет в порядке? – И она ласково положила руку ему на плечо – многие мужчины обзавидовались бы, глядя на это.

–  Достаточно сказать, – Фаир поерзал в кресле, – что дни моей военной службы кончены, Джамур Эйр.

–  Бабьи разговоры, – фыркнул Апий. И тут же добавил, обращаясь к Эйр: – Не сочтите за оскорбление.

–  Не сочла.

–  Оглянуться не успеем, как он уже будет бегать, – продолжал Апий. – Привяжем ему к ноге подходящую деревяшку, по-садим на коня и отправим на учения…

Бринд жестом велел капитану заткнуться.

Снаружи доносился какой-то шум.

Он подбежал к окну.

Проклятие!

Внизу, под моросящим дождем, разыгрывалась сцена.

Император Джамур Джохинн, пятясь, приближался к внешнему краю балкона, как будто был окружен загонщиками. В душе он, должно быть, ощущал себя в таком положении уже давно.

Несколько стражников нерешительно следовали за ним, явно не зная, что делать. Поторопись они, он может воспринять это как угрозу. Замешкайся, того гляди не успеют.

Бринд выскочил из комнаты, спеша на помощь.

– Разойдись! – кричал он, прокладывая себе путь через быстро растущую толпу.

С каменной платформы дворца весь город был как на ладони: шпили, мосты, крутые склоны холмов вдали и даже море, замыкавшее собою панораму. Лишь небольшой гранитный парапет отделял обзорную площадку от крутого обрыва. Слуги и дворцовые чиновники сбежались, чтобы стать свидетелями разворачивающейся драмы, пришли даже некоторые советники. Император стоял все там же, обратив лицо к небу, словно просто вышел помолиться. Хотя, быть может, он и молился – в такие моменты чужая душа тем более потемки. Бринд знал только одно: он должен удержать императора от ошибки, должен уговорить его вернуться в зал живым и невредимым. Когда наступят холода, Джохинн будет необходим своему народу как символ единства нации. Люди нуждались в нем, в его поддержке, как всегда во время кризиса, когда очень хочется услышать от кого-то, что все будет хорошо, хотя и сам знаешь, что ничего хорошего уже не предвидится.

Людям нужно, чтобы кто-то ясно и четко врал им.

–  Мой император, что вы делаете? – окликнул его Бринд, чувствуя, как ледяная морось хлещет его по щекам.

–  Так проще, – сказал Джохинн. – Как я уже говорил, все кончено.

Двигался он неуклюже, словно человек, который слишком много выпил. Переступив с ноги на ногу, он шагнул ближе к низкому парапету.

–  Я не подготовил торжественной речи, командующий, – проговорил он. – Мне нечего сказать в конце.

–  Пожалуйста, отойдите от края, – упрашивал Бринд. – По-думайте о том, что вы делаете.

–  Будь оно все проклято, командующий Латрея, да я только и делаю, что думаю. Думаю и думаю обо всем подряд. Все время думаю.

–  Но вы нужны народу Виллджамура, – взмолился Бринд. – Вы же сами говорили. Вы нужны им!

–  Отец! – на сцену с криком выбежала Эйр.

То ли император поскользнулся, то ли и вправду намеревался сделать этот шаг, Бринд уже никогда не узнает, но в тот миг Джохинн свалился со стены и полетел вниз, и все увидели, как развевается на ветру его мантия.

Толпа ахнула…

Качнулась вперед, не веря.

Бринду пришлось схватить и прижать к себе Эйр, она кричала, уткнувшись лицом ему в грудь.

Миг спустя все услышали скорбный вопль банши.

Глава пятая

Мне нужна комната на одну ночь, пожалуйста, – сказал Рандур.

–  Комната?

–  Да, комната. На ночь. – Похлопав длинными ресницами, он отбросил со лба прядь пушистых волос, чтобы лучше рассмотреть хозяйку гостиницы, но она не отрывала глаз от журнала регистрации.

–  Одну ночь…

Судя по возрасту, она вполне могла быть его матерью – могла, но не была, и этого ему было достаточно. Видно, в юности она была красоткой – ее выдавали глаза, даже не их особый блеск, а некое выражение, которое наводило смотрящего на самые необузданные мысли. Коротко стриженные темные волосы, хорошая кожа, приличная фигура: не слишком много, но и не так мало. Хотя, вообще-то, ему было все равно: он получал удовольствие от женщин любой комплекции. И возраста тоже. Незастегнутая верхняя пуговка белой блузки открывала ложбинку между грудями – общее место, конечно, но женщина, очевидно, пользовалась всем, что имела. И без стеснения. Он убедился, что она заметила его взгляд. И улыбнулся, сверкая зубами и глазами, как бы намекая женщине, что есть вещи, которых она о себе еще не знает.

–  Вообще-то, у нас сейчас как раз все занято, но я посмотрю, что можно сделать. – Она отвернулась, унося на лице выражение, которое, как он надеялся, значило у нее улыбку, и отошла от стойки.

Ее людное, но чистое заведение находилось на втором уровне Виллджамура. Мебель везде была деревянная, натертые до блеска столы сияли, повсюду висели и стояли украшения на лошадиную тематику: подковы, скребницы, напильники, другие кузнечные инструменты, верхние полки занимали сапоги для верховой езды. Рандур решил, что хозяйка без ума либо от лошадей, либо от их наездников. В одном углу он заметил хлыст.

Есть над чем подумать.

Потягивая яблочный сок, Рандур оглядывался. Ему хотелось послушать разговоры, понять, о чем говорят в Виллджамуре, может быть, уловить дух города. Тому, кто хочет силой своего очарования проложить себе путь вверх по социальной лестнице, надо хорошо представлять себе главные заботы и тревоги окружающих. Только так можно чему-нибудь научиться, ведь каким бы ни представал город на страницах книг по истории, именно населяющие его простые люди определяют в конечном итоге глубину и характер места, формируют представление о нем у приезжих, влияют на их опыт пребывания в нем.

–  …Не исключено, что мы никогда уже не увидим Геда, – рассказывала женщина средних лет подруге. – А Денду хочет бросить работу, лишь бы остаться в городе. Что мы будем делать, ума не приложу…

–  …А нам так повезло! Я ведь уж десять лет свою дочку не видела. А теперь, поскольку ближе меня у нее никого нет, она может приехать в город и жить со мной здесь. И ее сожитель тоже…

Нарядно одетый мужчина за ближайшим столом поднял голову, когда к нему приблизилась дама примерно одних с ним лет и спросила:

–  Здесь занято?

Он покачал головой, встал, когда она садилась, а потом, опус-каясь на свое место, заметил что-то насчет погоды. Рандур даже удивился: очень немногие из мужчин одного с ним возраста проявляли такую вежливость. По крайней мере, в городе. Может быть, люди помоложе чего-то боялись, чувствовали себя незащищенными. А может, все дело в том, что, достигая «определенного возраста», люди вообще начинали чувствовать себя уходящей натурой и предпочитали держаться вместе. Так или иначе, а наблюдать такую вежливость в любом случае было приятно.

Завязался обычный разговор об Оледенении, о том, как продолжает падать температура. О погоде говорили все, но ему удалось подслушать и сплетни с внешних островов империи. И разговоры о культистах, которые нынче ведут себя странно…

Последнее заявление привлекло его особое внимание.

–  Ни к чему тебе рядом с ними ошиваться. От культистов не жди ничего хорошего.

–  Но из той штуки, которую он держал в руках, сыпались фиолетовые искры, говорю тебе, – отвечал смугловатый паренек кому-то, кого Рандур принял за его отца. Сходство им придавали носы, длинные и острые, словно птичьи клювы. – И вообще, это было далеко от их храмов.

–  Все равно держись от них подальше, – твердил человек постарше. – Я-то никогда не доверял ни им, ни их проклятым реликвиям. По-моему, вся эта магия – чушь, да и только.

Вернулась хозяйка:

–  Тебе повезло. У нас есть комната. Она прямо рядом с моей, так что постарайся не разбудить меня ночью.

Рандур наклонился к ней и прошептал:

–  Если вы пообещаете не будить меня.

–  Вы, юные провинциалы… – сказала она и взмахнула рукой, подавляя усмешку, – все вы одинаковые. Пойдем, бери свои сумки, я покажу дорогу. Как тебя зовут?

–  Рандур Эстеву. – Он поспешил за ней. – А вы, как я погляжу, не прочь покататься?

Простая комната – кровать, стол и стул. На стенах – поддельные образцы островного искусства. Окно выходило на задний двор, что Рандура вполне устраивало, так как ему не улыбалось с раннего утра слушать крики и топот торговцев, спешащих на рынок.

Он не стал распаковывать вещи, ему доставляла почти извращенное наслаждение мысль о том, что вся его жизнь умещается в двух небольших сумках. В этом заключалась свобода, которой он не знал раньше. В любой момент он мог встать и пойти куда пожелает. Более того, та жизнь, которую он теперь ведет, принадлежит не ему, а кому-то другому. И он проживает ее рисково.

Пообедав рыбой с овощами, он отправился бродить по городу, просто так, чтобы подышать воздухом Виллджамура. На улицах было людно, и люди казались печальными. Ничего удивительного, раз им предстоит провести практически в заточении много лет ради того, чтобы пережить холода. Одни семьи разлучались, другие, наоборот, воссоединялись, многие теряли работу, все говорили о Кейвсайде, где большинству, скорее всего, предстояло оказаться. Но о культистах говорили немногие.

Придется кого-нибудь спросить.

–  Прошу прощения, мадам, – обратился он к пожилой женщине с корзинкой рыбы. – Я ищу культиста.

Внезапно разозлившись, она плюнула в него и пошла прочь. Еще пару раз нарвавшись на подобные ответы, он понял, что культисты не слишком популярны, но в конце концов ему помогла маленькая девочка.

–  Они все на уровне неподалеку от Балмакары. Спросите там.

Рандур улыбнулся маленькой замарашке и дал ей пару дракаров, решив, что она, скорее всего, найдет им лучшее применение, чем он сам.

И пошел.

Черноперый гаруда с обрезанными крыльями скорчился в проеме какой-то двери, нервно посасывая самокрутку из корня арума, его колени прикрывала какая-то тряпка, у ног лежала шляпа с табличкой, на которой была нацарапана просьба о помощи отставному солдату. Проходя мимо, Рандур бросил и ему пару монеток, и благодарный птицечеловек изобразил какие-то знаки, которых юноша не мог разобрать.

–  Да ладно, все в порядке, – пробормотал он, дивясь, что такое бывает с теми, кто идет служить империи.

На следующем углу из подворотни ему навстречу вышли двое мужчин. Они были в коричневых туниках, тяжелых сапогах, без плащей и выглядели потрепанными, как будто спали на улице. На вид обоим было лет по тридцать, хотя кто знает?

–  Чего уставился? – рыкнул один.

–  Извините, – пробормотал Рандур.

–  Постой-ка, красавчик. Рубашечка у тебя славная. Дорогая, поди?

Рандур вдруг застеснялся своего костюма: хорошо пошитых черных штанов, белой рубашки с традиционными фолкскими разрезами, тонкого плаща поверх. Неужели людей в этом городе и впрямь раздражают хорошо одетые мужчины?

–  Судя по твоему акценту, ты не местный, – сказал, приближаясь, другой. – Значит, никто и не заметит, если ты исчезнешь, ведь так?

–  Вот именно. Исчезнешь, – эхом отозвался первый. – Здесь такое часто случается.

Рандур заметил лезвие ножа, сверкнувшее в рукаве.

–  В чем дело? – Он шагнул назад.

–  В деньгах, – заявил один.

–  А-а, ну тут я вам ничем помочь не могу.

На улице не было никого, кроме них троих; в последние минуты шелест мелкой мороси по крышам усилился. Судя по всему, дело шло к драке.

–  Чтобы у такого франта, как ты, да не завалялась пара монет, быть не может, – добавил другой. – Лордила или сотб с нас хватит.

–  А я думал, он немой, твой товарищ, – сказал Рандур.

–  Я тебя предупредил! – ощерился тот, обтирая влагу с лица.

На свет явились короткие ножи, тускло поблескивая под дождем.

–  У меня и правда ничего нет. – Рандур скинул плащ и сунул его под мышку.

Первый бандит сделал выпад, его нож рассек воздух в районе диафрагмы Рандура. Юноша сделал пируэт, уклонился от удара и несколькими танцующими шагами ушел в сторону. Потом еще двумя в другую. Танец, приспособленный для дуэли.

–  Поди сюда, ты, ублюдок! – взревел нападающий, вновь и вновь яростно рассекая ножом воздух. Каждый раз, когда Рандур уворачивался из-под самого его лезвия, он раздраженно хрюкал.

Дразнить их было весело. Пусть позлятся, побесятся. Они разделились и пошли на него с двух сторон. Когда они одновременно бросились на него, он присел, подсек одного под колени и с удовольствием отметил, как тот грохнулся, прежде чем увернуться от второго и ловко вскочить на ноги.

–  Слушайте, – обратился к ним Рандур, обтирая о штаны мокрые руки, – не будем продолжать – так вы сможете сохранить остатки достоинства.

–  Козел! – завопил один и бросился на него снова. Лезвие его ножа коснулось костяшек пальцев Рандура, из пореза выступила кровь.

Сделав шаг назад, Рандур ногой выбил нож у противника из рук и тут же наподдал ему в пах. От боли тот свалился на землю. Второй уже изготовился атаковать, но Рандур, ловко пригнувшись, схватил его за руку, державшую нож, сильно повернул и резко опустил ее себе на колено. Хрустнула кость, негодяй завопил от боли.

Рандур забрал у него нож.

Тем временем морось перешла в мелкий дождь, а затем в ливень, забарабанивший по булыжникам мостовой. Рандур совсем промок, черные волосы облепили голову и шею, рубашка прилипла к стройному телу, плащ отяжелел от воды. Поглядев на него с сомнением, Рандур наклонился, оторвал кусок от туники одного из бандитов и перевязал саднящие костяшки.

Бандиты лежали смирно, не оказывая никакого сопротивления.

Он зашагал прочь, поднимая на ходу воротник плаща.

Нижние уровни Виллджамура походили один на другой, но чем выше, тем стройнее, уже и элегантнее становились фасады. И светлее – здесь строили больше из известняка, чем из гранита. И люди здесь жили богатые – по крайней мере, одевались они богаче, чем внизу.

Нарядный мужчина в красном плаще прошел мимо.

–  Извините, – обратился к нему Рандур, – вы не могли бы мне сказать, где здесь можно найти культиста?

Человек смерил его холодным взглядом, но отвечал вежливо:

–  Здесь есть бистро, выше по улице, как раз у одного из храмов. Они имеют обыкновение там напиваться, так что одного-двух вы точно застанете.

Рандур отыскал бистро: узкое беленое здание, слегка накренившееся вправо, будто пьяное. Он приник к грубовато прорубленному окну, но стекло сильно запотело, и ничего нельзя было разглядеть.

Войдя, Рандур обнаружил, что внутри яблоку негде упасть и что посетители почти сплошь мужчины. На спинках стульев сохли плащи, в баре в глубине заведения продавали выпечку, в воздухе тонко пахло духами единственной в зале женщины, которая сидела за столиком у двери. Он подошел к прилавку. За ним стояла девушка – маленькая хорошенькая блондинка, вполне достойная мишень, не будь у него на уме другое. Он заказал напиток из ягод можжевельника, как делали у них на Фолке.

–  Спасибо, – сказал он, принимая из рук девушки стакан. – Красивые у тебя волосы.

–  Правда? – изумилась она, и ее глаза стали круглыми, как тарелки.

–  Потрясающие. – Убедившись, что ее внимание завоевано, он облокотился о прилавок, устремил на нее рассеянный взгляд и продолжил: – Скажите, мисс, вы ведь знаете местных культистов или нет? Я в городе недавно, и для меня это важно.

–  Здесь есть двое, вон они, у окна. Еще один прямо здесь. И вон там один. – Она по очереди показала на каждого из них пальцем. – Но, честно вам скажу, держитесь от них подальше.

–  Спасибо. – Он заплатил ей лордил за выпивку. – Сдачи не надо.

Он стал внимательно разглядывать тех, на кого она ему показала. Тот, что сидел рядом с прилавком, был строен, черная остроконечная бородка подчеркивала изящество черт. Рандур шагнул к его столу:

–  У вас занято?

Человек продолжал смотреть в свою тарелку:

–  Раз здесь никто не сидит, то, надо полагать, нет.

Рандур сел, сделал глоток из своего стакана. Под черной рубашкой человека напротив посверкивал небольшой медальон. На нем был изображен странный символ: повернутые в разные стороны две буквы «С», а между ними алмаз.

–  Девушка за прилавком сказала, что вы культист, – начал Рандур.

Человек посмотрел на него:

–  А вам что за дело?

Рандур сунул руку в карман и вытащил ту самую монету, которую много лет назад получил на Фолке. Положил ее рядом с тарелкой собеседника. Тот сразу перестал есть. Рандур спокойно продолжал пить.

Культист бросил на него проницательный взгляд:

–  Где же это паренек с островов заполучил такую монету?

–  Ее дала мне однажды одна из ваших, – объяснил Рандур. – Сказала, что ее зовут Папус.

–  Ну, она точно не из моих, как ты выразился, – решительно заявил его собеседник. Что-то в его тоне позволяло предположить, что культисты не все одного поля ягода, как принято было думать.

–  Так вы, значит, не культист? – продолжал расспрашивать Рандур.

–  Я культист, но она не из моей секты. – Он отправил в рот еще кусок еды.

–  Понятно. – Рандур протянул руку за монетой.

Культист заметил его свежий порез:

–  Побывали в потасовке?

–  Предпочел бы обойтись без нее, – буркнул Рандур, пряча руку.

–  Молодому человеку из провинции следует быть осмотрительнее в городе, – заявил культист.

–  Я могу за себя постоять.

–  Так все говорят. Только никому не удается. Как вас зовут, юноша?

–  Рандур Эстеву.

–  Вот что, Рандур Эстеву, я вам помогу, причем бесплатно. – Культист встал из-за стола. – В конце этой улицы есть храм с двойными дубовыми дверями. Постучите в них как следует и покажите свою монетку, может быть, вам и повезет.

Рандур встал и протянул ему руку:

–  Спасибо, э-м… Простите, не запомнил вашего имени.

–  Это потому, что я вам его не называл. – Культист набросил плащ и вышел из бистро.

Последний клиент Туи не пришел, так что у нее был целый свободный час, и она села рисовать. Вдохновленная новым настроением города, она начала все сначала. Ей хотелось создать что-нибудь фантастичное, что говорило бы о жителях города, запертых, словно птицы в клетках, в своих домах. Возможно, это и будет птица в клетке.

На женщине не было никакой одежды, ведь если она прольет краску, то одежда не испачкается, а смыть ее с кожи – дело пары минут. С той же целью она убрала наверх свои рыжие волосы. Сев на табурет, она повернула мольберт так, чтобы смотреть в окно, на город, на его шпили, мостики, на птеродетт, парящих в небе. С крыш летели брызги воды, на башне вдруг зазвонил колокол. Тую наполняло ощущение безмятежности – фрагменты города согласовывались между собой так легко, точно вступили в тайный заговор, и от этого она чувствовала себя спокойно.

Мастихином и широкой кистью она нанесла на маленький холст голубую пасту. Эту краску она приготовила сама. Из местных пигментов, к которым добавила ингредиент, известный лишь ей, – по крайней мере здесь, в Виллджамуре. Его секрет выдал ей перед смертью один культист – он ходил к ней как клиент, когда ему хотелось чего-нибудь нормального. Субстанция была темной и зернистой, и тот колдун подробно объяснил ей все ее свойства, ведь она была такой же редкостью, как все реликвии в руках культистов, и восходила, быть может, к самим даунирам. Так, по крайней мере, гласил миф. А в Виллджамуре из мифов можно было узнать многое, в том числе и совсем ненужное.

Время от времени она закрывала глаза и наслаждалась прикосновениями прохладного ветерка к коже, потом, встрепенувшись, возвращалась к работе. Сосредоточившись, она заставила себя не думать о том, что делала, чтобы взглянуть на процесс иначе. Вся жизнь – вопрос точки зрения, а для нее важнее всего было искусство. Возможно, те люди, что шли сейчас мимо ее окон, и те, кто приходил к ней за сексуальными услугами, не согласились бы с ней, но для нее возможность выразить себя при помощи красок и кистей была настоящим чудом.

Создание, которое она вообразила, начало обретать форму.

Оно походило на птеродетту – та же чешуя, те же кожистые крылья, – но с телом млекопитающего. Синим оно было лишь потому, что именно этот пигмент Туя выбрала сегодня. Ростом оно было не выше ребенка, но создательница снабдила его такой мощной мускулатурой, что оно при желании могло бы легко вышибить дверь.

Лишь когда вновь пробил колокол, она удовлетворилась проделанной работой. Рисунок, конечно, не был полностью закончен, но со временем он обретет должную форму.

Поднявшись с табурета, она подошла к окну. Астрономическая стеклянная башня ослепительно блестела на солнце.

Повернувшись к окну спиной и чувствуя сквозняк, она снова посмотрела на рисунок. Он определенно оживал. Синяя тварь прямо-таки пульсировала жизнью, как будто набирала настоящий воздух в свои чудные легкие. Тогда художница всерьез принялась за фон, источник жизни создания, наполняя его абстракциями идей, которые будут питать его душу. Могучие желания заклубились в ее душе: потребность лететь прочь, исследовать Бореальский архипелаг, эту землю под красным солнцем. Может быть, познать наконец хоть какую-то свободу.

Внезапно тварь быстрыми пульсирующими движениями стала отклеиваться от холста. Вот она выпучилась вперед, встряхнулась…

И упала на пол.

Смеясь и воркуя, точно мать над младенцем, Туя подняла свое создание на руки и посадила на подоконник. Оно сначала поползло, потом встало на ноги как положено. Развернуло крылья. Туя вскрикнула от восторга. Она не знала, как это у нее получается, и, честно говоря, не очень-то об этом заботилась, ведь ее искусство не отражало жизнь – оно ее создавало.

Похлопав своими новенькими крыльями, тварь оттолкнулась от подоконника и полетела. Порыв ветра подхватил ее и понес между шпилями Виллджамура прочь, и художница опять осталась с тем же чувством одиночества.

Рандур не сразу отыскал дверь, неприметную на неприметной улице. Судя по ее виду, никак нельзя было сказать, что за ней скрываются служители культа. Он не удивился бы, если бы белую каменную стену вокруг двери испещряли тайные письмена или другие замысловатые украшения – что угодно, отвечающее избранности ордена Даунира, старейшей и крупнейшей из всех сект. Ну хотя бы табличку симпатичную. Но стена вокруг двери была простая, белая, а из украшений – лишь подвесная корзинка с армерией, чьи стебли качались на ветру. Проезжавший мимо стражник верхом на лошади бросил на Рандура такой взгляд, что юноша почему-то тут же почувствовал себя виноватым.

Он постучал в дверь.

Окошко в двери отворилось, в проеме появилось мужское лицо.

–  Да?

Рандур показал монету:

–  Я ищу кое-кого по имени Папус.

Взгляд привратника был прикован к монете.

–  Подожди.

Дверь распахнулась, привратник сделал ему знак войти. На нем был черный плащ, под которым Рандур разглядел темную, плотно прилегающую форму, очень похожую на военную.

–  Жди здесь, – распорядился мужчина и ушел.

В комнате было темно, но Рандур разглядел резные деревянные панели, а над ними несколько карандашных рисунков в рамках. Запах благовоний создавал в комнате на удивление уютную атмосферу. Почти как в храме Бора, построенном на Фолке именем империи.

Мужчина вскоре вернулся в сопровождении невысокой белокурой женщины в такой же форме. Вместе они обыскали Рандура на предмет оружия, потом посадили его на деревянный табурет.

Спросили, что за дело у него в Виллджамуре. И зачем ему нужна Папус.

Он снова показал свою монету и объяснил, как она ему досталась. Мужчина и женщина переглянулись.

–  Она сейчас занята, но, если ты подождешь здесь, мы спросим у нее, сможет ли она тебя принять, – сказала женщина.

И они оставили его ежиться на табурете в холодной и темной комнате. Когда его глаза привыкли к недостатку света, он начал разглядывать рисунки. Это были схематические изображения устройств, которые он счел реликвиями, каждое в окружении незнакомых букв. Он читал по-джамурски хуже, чем говорил, но ему сразу стало ясно, что это какая-то древняя форма языка.

Он ждал почти целый час, когда его наконец примут.

Рандура провели в большой каменный зал, служивший, видимо, кабинетом, если судить по книгам и бумагам, которые занимали в нем не только полки, но и пол, словно их не убирали годами. Ему велели пройти к стрельчатому окну и сесть там на стул, и он на цыпочках пробирался между завалами, чтобы не потревожить бумаги. Похоже, здесь работала Папус. Те двое, что привели его сюда, называли ее каким-то чудным титулом: гиджа ордена Даунира. Это уж чересчур, пожалуй…

Когда его оставили у окна в одиночестве, странное голубое создание привлекло его взгляд. Оно свалилось с одного из балконов верхнего уровня, скрылось из виду, неуклюже описывая круг, потом снова появилось и полетело, заваливаясь набок.

В старинной комнате пахло плесенью, каменная кладка стен тут и там крошилась. Он знал, что город стар, но никогда не думал, что еще существуют дома вроде этого. Со всех сторон его окружали полки с книгами, книги лежали на полу. Многие с сорванными корешками, слипшимися страницами, из других страницы, наоборот, торчали в разные стороны, показывая какие-то диаграммы и графики. Среди книг попадались инструменты, странные куски гнутого металла, насекомые, похожие на механизмы точных, совершенных форм.

Созерцание этого скопления мудрости вызвало в нем ощущение недостаточности собственного образования. В своем уме он не сомневался, но здесь было другое, упорядоченное знание: древние языки, история, названия редких растений и животных, тогда как его познания не шли дальше мечей, женщин и танцев. Но нет, он все же сообразителен, и не все ответы находятся в книгах – некоторые имеются и в реальном мире.

Дверь распахнулась, и вошла женщина, одетая так же, как двое его недавних провожатых. Волосы у нее оказались темнее, чем он запомнил, а сама она – стройнее.

–  Кто хочет говорить со мной? – Голос у нее был низкий, синие глаза сверкали.

Рандур подошел к ней, вынул монету.

Она взяла ее, рассмотрела:

–  Да, я помню. Фолк, тысяча семьсот пятьдесят седьмой. Ты тот мальчик, который меня спас. – Она вернула ему монету и, кажется, улыбнулась. Строгие линии на ее лице показывали, что это случается редко. – Ты вырос, я вижу.

–  Это бывает, – пробурчал Рандур, пряча монету в карман. – Вы тогда сказали, что, если мне понадобится услуга, я могу прийти и разыскать вас.

–  Значит, добрался ты благополучно. – Папус отошла к столу и начала перебирать какие-то бумаги. – Ну, так о чем же ты хочешь попросить?

–  Мне нужен такой культист, который может предотвратить смерть человека или вернуть его из мертвых.

Не сводя с него серьезного взгляда, она положила на стол бумаги, которые держала в руках, и сделала к нему шаг.

–  Я спас вам жизнь, – смущенно напомнил Рандур. Ему вдруг показалось, что нелишне будет напомнить об этом.

–  Да, верно, но то, о чем ты просишь, невероятно трудно, ты понимаешь это? В смысле, зачем тебе жить вечно?

–  Это не мне. Я для матери.

–  А, понятно. – Папус присела на край стола. – Подождешь здесь еще минутку?

–  Я уже привык ждать.

Папус сунула под плащ правую руку…

…и растворилась во вспышке фиолетового света.

Рандур подпрыгнул как ошпаренный и шагнул к столу. Оглядел лежавшие на нем книги и бумаги так, словно надеялся прочесть в них ответ. «Провалиться мне на этом месте, как она это делает?»

Рандур сидел у окна на стуле, пытаясь вникнуть в суть книги, которая явно была ему не по зубам. Но он решил, что диаграммы в ней нравятся ему чисто эстетически.

Дверь отворилась. Вошла Папус.

–  Как я погляжу, вы все же решили воспользоваться дверью?

–  Слушай, – заговорила она, – я действительно в большом долгу перед тобой, и я поговорила о том, чего ты просишь, с моими коллегами здесь, но, к моему большому сожалению, никто из нас не умеет этого делать.

Может быть, он наивен, но происходящее начинало раздражать его.

–  Колдуны вы или нет?

–  Нет, – коротко ответила она.

–  Нет?

–  Нет, мы больше чем колдуны. Мы не просто пользуемся магией. Тут целое искусство. Мы тратим годы на изучение тончайших нюансов наших технологий.

Ее интонация стала заученной, как отрепетированная речь.

–  Вы же обещали. Что вы можете мне предложить?

–  Ну, я хочу направить тебя в другую секту. Но при этом ты должен понять, что при обычных обстоятельствах мы не имеем с ними ровным счетом ничего общего. Обратившись к ним, ты не подвергнешься никакой особой опасности, но все же будь осторожен. И помни, что я посылаю тебя к ним, лишь памятуя об услуге, которую ты оказал мне много лет назад. Иначе я этого не сделала бы.

–  Звучит крайне сомнительно, – заметил Рандур. – Мне не нравится, к чему идет дело.

–  Скажем просто: сейчас все ордена переживают не лучшее время. И отношения между нами натянуты.

–  Как я понял, вы и эта другая группа недолюбливаете друг друга.

–  Мягко говоря. – Папус засмеялась. – И все же сейчас я передаю тебя именно им, таков мой ответ на твою услугу. Не думаю, что ты когда-нибудь поймешь, чего мне это стоило. – Она помолчала, потом добавила: – Мы и они думаем совершенно по-разному.

–  Это как? – спросил Рандур, отметив взволнованное выражение ее лица.

–  Они – орден Равноденствия, как они себя называют, – любят… разбирать мир на части. А мы предпочитаем собирать его снова. Проще я объяснить не могу.

–  Объясните сложнее, – попросил Рандур. – Мне любопытно.

–  Они хотят разобрать мир на составляющие, чтобы узнать все его секреты. Понять, как все работает, и ради этой цели они не позволяют таким вещам, как этика, вставать у себя на пути. Они беспощадные, жестокие разрушители. В отличие от них я люблю объединять, сохранять порядок, соблюдая высокий уровень морали. Наш орден оказывает помощь Совету Виллджамура и самому императору, когда они в нас нуждаются. И тем не менее мне придется отвести тебя именно в орден Равноденствия, ибо только там ты сможешь обрести то, к чему стремишься.

–  У каждой монеты две стороны. – Рандур снова зажал свой талисман в ладони. – Откуда мне знать, что вы просто не избавляетесь от меня по-легкому? – И он подкинул монету в воздух, так что она сверкнула на свету.

Она поймала ее на полуобороте и отдала ему.

–  Идем, – сказала она. – Я сама отведу тебя к нему.

–  К кому именно? – спросил Рандур, немного наклонив голову набок.

–  К Дартуну Суру, – ответила Папус, устремляясь к выходу из комнаты. – Он – годхи ордена Равноденствия.

–  Чушь какая-то, – бросил Рандур.

Она резко ответила:

–  Ничего, скоро привыкнешь.

–  Один вопрос, – сказал Рандур. – Что вы забрали тогда у человека, который пытался вас убить?

–  Сейчас это не важно. Это было оружие, предназначенное для того, чтобы вредить людям, но ничего особенного, ничего такого, что могло бы перевернуть мир. Никаких откровений. Мы просто не хотели, чтобы он владел им. Как я уже говорила, Рандур, мы – те, кто руководствуется этикой и моралью. Мы стараемся поддерживать порядок, следить за тем, чтобы все оставалось как есть, ради блага империи.

Снова на улицы Виллджамура.

Вниз, по маршруту, о существовании которого он и не подозревал. Вдоль по тесным переулкам, через скрытые мосты. Многое в этом городе умерло, поблекло: заброшенные палаты и арки, свидетели других времен, которым нет больше места в настоящем. Пока они шли по коридорам, он слышал грохот тележных колес у себя над головой, а подняв голову, видел сквозь отверстия ливневой канализации прохожих. Здесь, внизу, была совсем иная кирпичная кладка, крошащийся камень во множестве покрывали лишайники и мхи, особенно расплодившиеся от постоянно капающей воды.

–  Знаете, – заговорил Рандур, – те, кто правит этим городом, могли бы взять тех беженцев, что за воротами, и разместить их здесь. Конечно, тут будут трущобы, но зато они не умрут…

Она бросила на него презрительный взгляд, и он понял, что сейчас лучше заткнуться. Папус производила впечатление человека, которому многое известно, и умела осадить всякого, кто вздумал бы умничать при ней.

Наконец они оказались в подземных палатах, куда вела едва заметная дверь. Папус постучала, потом повернулась к нему:

–  Только здесь тебе могут помочь.

Дверь отворилась. Лысый мужчина в сером плаще приветствовал их.

–  Это он, – объяснила Папус привратнику, ее лицо выражало тревогу. Потом она быстро зашагала прочь, а Рандур уже во второй раз за этот день оказался в присутствии культиста.

– В общем, вы понимаете, что мне было обещано. – Рандур сидел за каменным столом, напротив человека по имени Дартун Сур, который развалился в кресле. – Вот почему мне сказали, что вы можете помочь.

В комнате восхитительно пахло, запах напоминал ему лосьон из трав, которым пользовалась одна его знакомая девушка. В остальном помещение оказалось довольно простым: ни благоговейно расставленных повсюду реликвий, ни флаконов со странными жидкостями, ни заспиртованных образцов, ни косматых безумцев с горящим взглядом в нем не наблюдалось.

Дартун подался вперед в своем обитом бархатом кресле. Оценивающий взгляд его лишенных возраста глаз внушал беспокойство. К тому же они слишком ярко сияли для такой сумрачной комнаты.

–  Задача интригующая, должен сказать. Но выполнимая.

Между ними повисло неловкое молчание, во время которого Рандур изучал человека напротив. Дартун со своей решительной челюстью и умеренно мускулистым телом был раздражающе красив. Он даже ухитрился найти в этом городе солнце, которое придало здоровый оттенок его коже. Несмотря на седеющие волосы, выглядел он моложаво, и Рандур решил, что ему лет сорок, не больше, хотя мужчина и производил впечатление человека куда более зрелого.

–  Красивый у вас плащ, – нарушил молчание Рандур, думая, что и сам недурно выглядел бы в нем, если немного подогнать по фигуре, конечно. – Очень темный. Что это за цвет?

–  Фулиджин, – ответил Дартун. – Цвет темнее черного.

После новой паузы Рандур решил уточнить:

–  Так как, вы сможете мне помочь?

–  Конечно, – ответил Дартун, всем своим видом выражая удивление столь наивным вопросом. – На это наших талантов вполне хватит. Это одна из тех сфер, в которых я, скажем так, эксперт. Нет, я размышляю лишь о том, чем вы можете быть полезны нам, в свою очередь.

Рандур знал, что на помощь Папус рассчитывать больше не приходится, – она свела его с Дартуном, и на этом все. Договариваться с главным культистом придется самому.

–  Вообще-то, я буду работать в доме императора. Может быть, это поможет?

–  У старого Джохинна? – переспросил Дартун. – Что ж, это, конечно, интересно. И чем вы там будете заниматься?

–  Всем помаленьку. – В голосе Рандура сквозил холодок. Встреча начинала его злить. Выждав момент, он задал неизбежный вопрос: – Какова будет цена?

–  Ага! Вот это, Рандур Эстеву, уже дело!

–  Я думал, что вы, культисты, и так можете получить все, что захотите. Да и к чему вам деньги?

–  Мне нравится, что все думают, будто мы можем все, когда и как захотим. Понимаете ли, наши технологии довольно специфичны. Да и одними реликвиями сыт не будешь, хотя они, конечно, стоят кучу денег. Кроме того, я должен регулярно платить членам моего ордена, иначе они от меня разбегутся. Нет, деньги – вещь полезная. Я думаю, чтобы покрыть расходы на выполнение вашей задачи плюс еще время, которое это займет… Скажем, четыре сотни ямунов будет достаточно?

–  Четыре сотни! – Рандур вскочил, потрясенный. Странно, что подобную просьбу вообще оценивают в деньгах. Так вот, значит, как делаются дела в столице империи? Где же тут справедливость? Он впился взглядом в Дартуна, но понял, что лидер культистов – не тот, с кем можно торговаться.

–  Ну а во что оценили бы жизнь вы, господин Эстеву? – спросил Дартун.

Рандур снова опустился на стул, чувствуя себя несчастным. Четыреста ямунов? Невозможная сумма. Прикинув, что один ямун стоит десять сота, а в каждом из них пятьдесят лордилов, он понял, что на такие деньги можно купить все фермы на Фолке, и еще останется. К тому же оценивать в деньгах жизнь человека казалось ему полной дикостью.

–  Не надо так расстраиваться, – продолжал Дартун. – Вы же будете жить в Балмакаре, где много богатых людей. Уверен, вы придумаете, как сделать так, чтобы часть их средств перекочевала в ваши карманы. Вы красивый юноша и скоро обнаружите, что приятная внешность дает в таких делах большое преимущество.

Рандур даже не обратил внимания на наглость. Его взгляд был устремлен на стол прямо перед ним, на мелкую руническую гравировку по его краю. Он не знал, как долго он так просидел, но, когда он поднял взгляд, Дартун смотрел на него, продолжая ухмыляться.

–  Такие вещи как-нибудь ограничены сроком? – уточнил Рандур. – Предположим, моя мать скончалась вчера, сколько времени пройдет, прежде чем будет слишком поздно… ну, сделать то, что вы можете сделать?

–  Хороший вопрос. Мы все время экспериментируем, потому что прогресс – моя главная цель. Именно этим и занят весь наш орден – поиском эссенции жизни, того, что делает нас – нами. На сегодняшний день нам удалось оживить человека, умершего за два года до того, как он попал к нам в руки, правда его мозг оказался не совсем тем, что прежде. Таковы самые общие итоги наших исследований, Рандур. Мы не торговцы на ирене, пытающиеся сбыть по дешевке гору барахла.

Рандур испытал облегчение. Значит, у него есть время раздобыть четыре сотни ямунов.

–  По рукам? – спросил Дартун.

–  Да, по рукам.

И они обменялись рукопожатием.

–  Позвольте один вопрос? – Дартун скрестил руки на груди. – Какого лешего вам понадобилось проделывать такое с родной матерью?

Рандура затошнило, когда он снова вернулся мыслями к той ночи, к тому единственному поступку, о котором он будет сожалеть всегда. Он должен исправить вред, причиненный его безрассудством и легкомыслием. Он должен доказать самому себе, что достоин своей матери. В конце концов, именно матери производят нас на свет. Они кормят нас, одевают, выказывают к нам всяческую доброту. Они делятся с нами всем, что у них есть. Правда, с его матерью временами бывало непросто, но это не имеет значения. Все, что было важно для Рандура теперь, – это та единственная ночь, когда она нуждалась в нем, а его не оказалось рядом.

Он ее подвел.

–  Итак, – сказал Рандур, не ответив на вопрос, – что… то есть как вы будете это делать?

–  Предоставьте это специалистам, молодой человек. Поверьте, уже не в первый раз ко мне обращаются с просьбой подкорректировать законы мироздания. Я живу в Виллджамуре всю жизнь. Женщины приходят ко мне и просят сделать их красивее, или стройнее, или моложе. Мужчины просят добавить им мужественности. Ко мне обращались проститутки, страдающие от боли во время занятий своим ремеслом, и просили меня сделать так, чтобы их внутренняя мускулатура онемела или чтобы во время работы у них отключалась чувствительность. Даже наркоманы и те ползут ко мне за помощью. Я здесь давно, и видел всякое, и всем всегда говорю одно: покажите мне ваши монеты, а уж я узнаю, как вам помочь.

В стеклянную сферу, установленную в его кабинете, Дартун наблюдал за тем, как уходит молодой человек. Эта сфера была связана с другой, расположенной на фасаде здания и окруженной мозаикой из мрамора так, чтобы казаться украшением; она-то и показывала ему искаженное изображение спины юноши, скользившего прочь по задворкам черно-белого Виллджамура.

Значит, этот Рандур хочет, чтобы его мать жила долго. Что ж, это, положим, довольно просто – займет всего несколько месяцев, максимум год. Быть может, ему даже удастся сделать так, чтобы она пережила своего сына. Рандур был обаятелен, он обладал некой харизмой, которая делала его привлекательным в глазах Дартуна. Он поможет пареньку, хотя и знает, что результаты скоротечны и что ему самому такое лечение не подходит. Когда-то, благодаря технологиям древних, Дартун обладал вечной жизнью. Раз в год он делал себе инъекцию сыворотки, генерированной из реликтовой энергии, – несложная процедура в сравнении с остальными его достижениями, – но теперь он умирал.

Он понял, что реликтовые технологии дауниров подвели его, в тот день, когда порезался бритвой. С тех пор прошло время, а красный шрам все еще здесь. Дартун стоял у зеркала. Поднес к лицу свечу. Бороздка на коже быстро заполнялась кровью. Красная жидкость потекла в раковину, крохотные капли его собственной смерти.

Он вдруг подумал о том, как много вокруг причин, от которых может умереть человек.

Лошадь лягнет копытом.

Нападут разочарованные юнцы с мечами, желающие что-то кому-то доказать.

Неосторожное обращение с реликвией.

Отравленная еда.

Банши караулят за каждым углом.

Он собрал все реликвии, имеющие отношение к этой теме, какие только мог найти, проводил бессонные ночи в самых непредсказуемых местах, чтобы выяснить, что происходит и как предотвратить старение, абсолютно уверенный в своем успехе.

В том, что он найдет лекарство от близящейся смерти.

Но не нашел. Тогда он сделал в дневнике запись, думая о том, как странно, что слова переживут его, когда он уйдет:

«Как получается, что я могу вести беседу из могилы? Говорить с вами сейчас? Посредством слов, написанных на этой странице, не более и не менее. Значит, эти мелочи продлевают нашу жизнь? Следы, оставленные нами за время нашего существования, – записка здесь, брошенный любовник там? Резкость, сказанная одному. Совет, данный другому. Шутка, рассказанная третьему.

Кусочки нас самих, подаренные миру.

Значит, только в них я смогу жить вечно?»

Подстегиваемый этими размышлениями, а также впечатлением от визита Рандура, Дартун спустился в подземные лаборатории взглянуть на резервуары Шелли.

Темная комната в самом дальнем углу штаб-квартиры его ордена. Сбоку лежат семь трупов, подобранные стариной Тарром на улицах Виллджамура, но он возлагает надежды на те, что в резервуарах: они не были мертвы с самого начала. Резервуары были выстроены в два ряда и представляли собой похожие на ванны металлические бассейны, заполненные регенерирующей жидкостью. В нее были погружены тела, их губы касались поверхности воды изнутри.

Это были люди с психическими расстройствами, пациенты заведений для душевнобольных, калеки, инвалиды – все те, чье существование Виллджамур и вся Джамурская империя отказывались даже признавать, не говоря уже о том, чтобы проявлять о них заботу. У таких, как они, не было ни единого шанса внести свой вклад в империю, и до недавнего времени они с потерянным выражением лица бродили по закоулкам великого города.

Он не представлял себе доли худшей, чем быть позабытым всеми, когда всякий, на кого ты бросишь взгляд, шарахается от тебя. Один из них сам сказал ему однажды, что, когда люди отказываются с тобой говорить, опускают глаза в то время, когда ты глядишь в их сторону, ты уже все равно что умер.

Неужели только внимание других людей к нам дает нам уверенность в том, что мы еще живы?

Дартун захотел поставить эксперимент на них. Если его ждет успех, то и для них это будет какой-никакой выход, а если они не умрут, то будут ли живы в полном смысле этого слова? Он хотел увидеть, смогут ли новые технологии продлить им жизнь. А уж потом применить эти технологии к себе.

В воздухе воняло химикатами.

Вслепую он зажег в углу фонарь из синего стекла. Модифицированные реликвии были погружены в воду одного ряда резервуаров. Над ними стояло тусклое фиолетовое мерцание, означавшее, что они готовы. Снедаемый беспокойством, он подошел к первому стоявшему на платформе высотой ему по пояс и благодаря свету, падавшему ему на лицо, увидел свое отражение в вязкой жидкости. Обработанные пробными составами, эти тела часами сопротивлялись воздействию химических соединений, против которых обычный организм и минуты бы не устоял.

Одну за другой он отключил реликвии, и жидкость начала уходить по широким трубам в канализацию, чтобы вытечь наружу где-то в глубине города. Когда уровень жидкости немного опустился, взгляду Дартуна предстало обнаженное тело мужчины. Мокрое и блестящее, оно было покрыто многочисленными шрамами мелких операций и торчавшими из них проволочками – следами его попыток избежать разложения. Дартун воткнул ему в грудь шприц, и через несколько секунд тело подпрыгнуло и задергалось. Глаза лежащего распахнулись, руки вскинулись и начали хватать воздух над головой, с губ сорвался неуместно басовитый детский плач.

Дартун пришел в восторг, он упивался оптимизмом – неужели попытка удалась?

Вдруг тело упало обратно в резервуар и мелко задрожало. Потом вообще перестало двигаться и стало таким же безжизненным, как немертвый до операции.

Снова неудача.

Он вздохнул и повторил всю процедуру с телами в каждой из пяти емкостей по одну сторону комнаты, причем все они сначала оживали, а затем погружались в смерть. Их надо было сохранить от распада, для этого им переделали внутренности. Тщету жизни – вот что он наблюдал в результате своих экспериментов и снова погружался в отчаяние и тоску. Эти люди, не имея выбора, доверили ему свою жизнь, а он подвел их.

Он даже не мог решить, хорошо ли это – стать одним из немертвых.

Дартун пришел в ярость. Находясь в компании мертвецов, он дал выход своему гневу, пиная все, что попадалось под ноги, а когда кто-то из его ордена вошел, чтобы посмотреть, в чем дело, он вытолкал его взашей. Он знал, что ведет себя по-детски, непредсказуемо, но так действовала на него неудача. Он ненавидел это в себе и бесился оттого, что собственная жизнь от него ускользала.

А как те, другие, задумываются ли они о своей смерти или считают, что этот день никогда не настанет?

Дни теперь казались ему не длиннее одного удара сердца.

Неудачи отняли у него все шансы, кроме последнего. Значит, осталось принять одно решение и тем самым почтить свою недавно обретенную смертность: развить пределы технологии дауниров до предела. Если уж ему суждено умереть, он сделает это так, что войдет в легенду, его имя запомнят, – он будет первопроходцем. В мире так много всякого, что он исследовал всю жизнь, и теперь пора дать своим исследованиям практическое применение. И не только это. Ему еще нужно найти одну важнейшую реликвию, фрагмент мощнейшей технологии. Ведь любая развитая технология неотличима от магии – а он исчерпал весь свой запас.

По крайней мере, в этом мире.

Глава шестая

Следователь Румекс Джерид сидел за своим столом и чувствовал себя жертвой. Он уже пострадал от первых снежков, брошенных в него озорниками с Гата-Гамаль. Эта улица, центральная в районе Кайхо, словно плодила мелких негодников, но о переезде нечего было и думать: какой смысл, ведь они все равно не оставят его в покое. Погода в последние дни стояла слякотная, так что где эти наглецы взяли столько плотного снега, он и представить себе не мог. В общем, мальчишки подняли Джерида с постели слишком рано. Выходя утром из дому, он видел их головы, торчащие поверх стены, заметил враждебность в их глазах, слышал их свист, уличные словечки, которыми они перебрасывались друг с другом, и обращенные к нему выкрики: «Эй, Джер-рид, береги спину, слышь?» – и насмешки: «Эй, Джер-рид, а где твоя бабенка? Может, тебе составить компанию? Мы тебя лю-у-убим, Джер-рид!»

Что с ними поделаешь? Можно было бы взять и арестовать их родителей, если бы они у них были, но сами мальчишки тут же растворились бы в лабиринте узких переулков, и ищи-свищи.

Джерид был стар. Ему за ними не угнаться. Как не угнаться и за многим другим, происходящим сейчас в Виллджамуре.

Взяв по дороге на работу еженедельный новостной листок, он с ужасом увидел, что об убийстве сенатора уже кричит каждый заголовок. Это значило, что отныне, работая над этим делом, ему придется все время держать Совет в курсе каждого своего шага, чего он никак не хотел.

Справа от него на столе лежала папка, оставленная одним из ночных следователей. В ней содержались подробные отчеты о новых случаях насилия у ворот города и в лагере беженцев. Двое серьезно ранены мечами в голову. Говорили даже о похищении. Обе стороны обвиняли друг друга. А между тем уровень гигиены в лагере беженцев стремительно падал. Активисты праворадикальных группировок Виллджамура устроили манифестации. Они выступали против того, чтобы эти типы перед лицом надвигающегося Оледенения похищали у жителей Виллджамура то, что «по праву принадлежит им». Они были против того, чтобы в город проникала зараза. Ситуация находилась на грани невиданной прежде истерии.

Люди становились все отчаяннее и злее.

Он провел час, переписывая свои вчерашние заметки и запивая их остывшим чаем, который принесла ему Гейл, девушка-администратор. Она была темноволосой и симпатичной, но бесхвостой, да и ее человеческая кожа была слишком нежной, на его вкус.

Джерид снова принялся изучать свои записи. Деламонд Гхуда, сорока трех лет. Женат, бездетен. В Совет был выбран пятнадцать лет назад, с тех пор регулярно переизбирался народным голосованием. Чего бы ни хотели массы, он всегда поддерживал их требования, а они отдавали ему свои голоса. С его помощью были проведены законы о реформе системы образования и налогообложения, он прослужил год на посту казначея Виллджамура, после чего был назначен представителем канцлера по контролю над всеми средствами империи. На этом посту он провел последние четыре года.

Кто же мог так сильно желать его смерти?

В эту минуту в комнату без стука вошел помощник Трист:

–  Следователь, у нас кое-что есть.

Джерид поднял голову, подавляя зевок:

–  Отлично. Выкладывай.

–  По показаниям свидетелей, покойного видели накануне вечером в трактире, где он пил в компании женщины тридцати с лишним лет.

–  Обычное дело, парень.

–  Видели, как они уходили вместе, а она, по слухам, проститутка. На лице у нее приметный шрам. Другой свидетель видел, как они вместе входили в жилой дом недалеко от галереи.

–  Отлично, дожили. Городские советники прибегают к услугам шлюх. Хочешь рассказать об этом его спутнице жизни и товарищам по работе? Голову даю на отсечение, нам прикажут не болтать об этом. Учитывая, что Совету положено являть собой образчик чистоты и честности…

Туя обтерла его полотенцем, которое тут же бросила в корзинку, стоявшую в углу. Парень в конце концов захотел, чтобы она только поработала над ним руками, а ее это как раз устраивало. Сказал, что не хочет обманывать свою партнершу, передумал в последний момент. Он лежал на спине и часто дышал – мужчины такие жалкие, когда кончат.

Выходя из комнаты, она сказала:

–  Я оставлю тебя, одевайся. Просто положи деньги на тумбочку и скажи мне, когда будешь уходить.

Вообще-то, он заплатил ей столько, что хватит теперь на неделю, – четыре сота и десять лордилов, – и она смотрела ему вслед, когда он, в своей нарядной мантии, шел в казначейство. Ее больше не удивляла обыденность клиентов. Все они возвращались к своим семьям, женам, к работе, к мелочной торговле, лелея свой маленький гадкий секрет. Хотя что плохого в том, чем она зарабатывает себе на жизнь, если это никому не вредит? Она ведь не из тех уличных бедняжек, которые ночами не спят, снедаемые виной и стыдом, а мужчины появляются в их жизни и исчезают, точно призраки.

Как же она дошла до такой жизни?

Быть может, причина в том, что она сама превратилась в продукт потребления – «товары и услуги» – и это держит ее в Виллджамуре? Она подозревала, что многие дамы в этом городе находятся в положении не лучшем, чем она. Матери и домохозяйки, с одной стороны, и женщины, которые, как она, могли самостоятельно зарабатывать деньги, – с другой. Ведь до тех пор, пока на женщин будут смотреть с точки зрения возможного обмена денег на услуги, их эмансипация останется неполной. Когда же стало слишком поздно менять что-либо? И сама ли она выбрала для себя такую жизнь, или ее навязали ей другие?

Со вздохом она вернулась к постели, легла, укрылась. Смотрела на свет, льющийся в окно. Слушала звуки людного города. И закрыла глаза.

Джерид постучал, и женщина немедленно открыла. На ней была лишь тоненькая сорочка, не предназначенная для того, чтобы согревать. Рыжие волосы, округлости, которые появляются тут и там от периодических дорогих обедов. Вдоль одной щеки тянулся темно-лиловый рубец, на который Джерид изо всех сил старался не глазеть.

–  Следователь Румекс Джерид, инквизиция Виллджамура. – Он протянул ей свой медальон инквизитора. – А это мой помощник Трист. Мы расследуем убийство Деламонда Гхуды и надеемся, что вы не откажетесь ответить на несколько вопросов.

–  Деламонд Гхуда? – переспросила она. – О боги… Пожалуйста, входите. Могу ли я предложить вам что-нибудь выпить?

–  Нет, спасибо, – отказался Джерид.

Трист вытащил блокнот и карандаш.

Женщина принесла два резных деревянных стула и посадила пришедших у окна.

–  Большое спасибо, – поблагодарил Трист, усаживаясь.

–  Впечатляют. – Джерид указал на стулья, но остался стоять. Он решил, что не к чему слишком расслабляться. – Антикварные?

–  Да. Вы тоже коллекционер, следователь?

–  Не-ет, – ответил Джерид, бросая взгляд на Триста, который сидя рассматривал комнату. – Моя жена была коллекционером, в своем роде. Иногда и я таскался за ней по разным рынкам. Сам так и не полюбил это дело, но хорошее от плохого отличить могу. – На миг он даже почувствовал благодарность к Марисе за то, что она научила его разбираться в антиквариате. Благодарность тут же пробудила боль.

–  Была? Значит, вы больше не женаты? – сказала Туя, садясь на постель и кладя ногу на ногу так, что они стали видны в разрез ее сорочки.

Джерид вздохнул:

–  Мы пришли, чтобы поговорить об убийстве, мисс?…

–  Далууд. Туя Далууд.

Трист записывал ответы, пока Джерид задавал положенные по протоколу вопросы.

–  В вечер перед убийством вас виделись с жертвой.

–  Да, – подтвердила она. – Да, верно.

–  Чем именно вы зарабатываете себе на жизнь, могу я вас спросить?

–  Вы оба – люди светские, я полагаю? – спросила она.

Джерид посмотрел на Триста, потом перевел взгляд на Тую:

–  И что из этого следует?

–  Идемте. – Она подвела их к резной двери, которая вела в ее спальню, протянула руку. – Один взгляд, не больше. – И она распахнула дверь.

Было ясно, что перед ними будуар шлюхи. Роскошная кровать, масла, свечи, большие зеркала, запах секса. Джерид попятился и сделал знак Тристу, который часто моргал.

Только тут Джерид осознал, какая она высокая.

–  Нас это не касается, мисс Далууд.

–  Я знаю.

Сунув руки в карманы, Джерид прошелся по ее гостиной, отмечая на ходу изящные безделушки, картины, мебель.

–  Вам, видимо, хорошо платят.

–  Да, и мне не на кого тратить деньги. Зато у меня есть время для себя и своих интересов.

Сделав паузу, Джерид посмотрел на Триста, который уже вернулся на стул у окна.

В углу Джерид заметил повернутые к стене холсты:

–  Балуетесь живописью, мисс Далууд? Можно нам взглянуть?

–  Лучше не надо. Я многого в них стесняюсь.

–  Мисс Далууд, не будете ли вы так любезны объяснить характер дела, связавшего вас и советника Гхуду в интересующий нас вечер?

Взгляд Туи метнулся от одного офицера к другому, остановился на Джериде.

–  Я сидела одна в заведении возле ирена и выпивала.

–  Вы имеете в виду трактир «Любители»? – уточнил Джерид.

–  Да, именно его.

–  Часто вы там бываете?

–  Довольно часто. Мне нравятся его атмосфера и вид из окон. Когда ветер начинает приносить первые зимние дожди с моря, крыши домов и мостовая вокруг становятся черными и блестящими, как тюлени.

–  Хм. – Джериду понравилось ее описание. Женщина, очевидно, любила город, но ему надо, чтобы она ответила на вопросы. – В котором часу это было?

–  Часов в семь, может быть, даже в восемь. Я всегда беру туда книгу, и время пролетает незаметно.

–  Значит, вы находились в трактире после семи часов.

–  Да, и сначала я сидела одна, но немного погодя кто-то спросил, свободно ли место за моим столом.

–  Это был Деламонд Гхуда? – подсказал Джерид.

Туя вздохнула:

–  Несмотря на мой шрам, он счел меня привлекательной. Что я могу сказать? Мужчины часто видят во мне что-то особенное.

–  А это не так?

Он тут же заметил перемену в ее настроении. И усомнился в том, что она сулит что-то хорошее ему самому, Джериду.

–  Простите. Что было потом?

–  Он сел напротив, я тоже нашла его привлекательным. Мы поговорили о литературе, он несколько раз заказал нам обоим вина. В общем, он оказался очень мил. Мне было одиноко. Он был умен. Вы ведь человек светский и знаете, как это бывает.

–  Разумеется.

«Хотя какое там „разумеется“, – напомнил он себе. – Я уже лет сто ничего такого не делал». Джерид опустился на другой стул, попутно заметив, что Трист записывает.

–  Потом вы пришли сюда?

–  Да.

–  В котором часу? – спросил Трист.

–  Около десяти.

–  Быстро он вас обработал, – заметил Джерид.

Смех Туи оказался на удивление сердечным.

–  Я была одна, а он был забавным. Мы поднялись прямо сюда.

–  По пути сюда вы ничего или никого странного не заметили?

–  Нет. Совсем ничего. Ничего такого, что обратило бы на себя мое внимание.

–  Хорошо, что потом?

–  Мы пришли сюда и… ну, вы понимаете.

–  Вступили в сексуальные отношения?

–  Да, следователь, хотя я предпочитаю называть это «занялись любовью».

–  Немного поспешно для любви, не находите? – Он вдруг почувствовал себя слегка задетым.

Туя мяла подол сорочки.

–  Когда он от вас ушел? – продолжал Джерид.

–  Он пробыл у меня до утра. Ушел рано, я еще спала.

–  И вы опять не видели и не слышали ничего такого, что показалось бы вам неуместным?

–  Все было как всегда по ночам. Под окнами орали пьяные. По мостовой цокали копытами лошади.

Она улыбнулась со странным выражением – как будто нехотя. Джерид встал, посмотрел на Триста. Молодой помощник тоже поднялся, отодвинул стул.

–  Что ж, для начала хватит и этого, – произнес Джерид. – Нам нужно опросить еще нескольких человек. – Вообще-то, никаких определенных планов у него пока не было, просто ему хотелось намекнуть на то, что они с ней еще не закончили, – пусть попотеет.

–  Уже уходите? – удивилась Туя. – Разве вы не меня подозреваете?

–  Если нам понадобится задать вам еще несколько вопросов, полагаю, мы сможем найти вас здесь? – Джерид еще раз обвел взглядом антиквариат в комнате.

–  Конечно, только не пугайтесь, если придется постучать и подождать. – Она подмигнула Тристу.

Парень до того смутился, что Джериду даже смешно стало, но он сдержался.

– И что вы об этом думаете? – спросил Трист, пока они спускались по винтовой лестнице. Голые каменные стены отражали его голос.

–  Пока рано судить. У советника было много врагов.

–  Может, о его интрижке узнала жена?

–  В ту же ночь? Вряд ли. Да и какая там интрижка? Одинокая женщина, богатый влиятельный человек. Я много раз видел подобное.

–  Надеюсь, мое свидание с Гейл пройдет удачнее.

Джерид посмотрел на помощника:

–  Это ты про какую Гейл, нашу администраторшу, что ли?

–  Про нее, конечно.

–  А-а, слишком мягкокожая, – проворчал Джерид, распахивая дверь. – Нашел бы ты себе кого-нибудь покрепче. Вроде девушки-румеля. Они так быстро не изнашиваются.

–  А вы себе когда новую заведете, вы же теперь свободны?

Джерид прищурился, выходя на яркий солнечный свет, пока Трист закрывал за ним дверь. В его мыслях была одна Мариса: слишком мало времени прошло с тех пор, как они расстались. И слишком многое ему предстояло узнать снова.

–  Стар я уже для таких штук, – ответил Джерид.

–  Для этого нельзя быть слишком старым.

–  Да мне и раньше все это с трудом давалось. – И тут же вспомнил, как много хорошего сделала для него Мариса и каким несовершенным он чувствовал себя без нее.

И он зашагал по улице, возвращаясь мыслями к проститутке и убитому политику.

Глава седьмая

Бринд и Эйр терпеливо ждали в коридоре возле Атриума – палаты, где обсуждалась вся политика не только города, но и всей империи. Совет заседал уже несколько часов. Именно тогда Бринд особенно ясно понял, что всю свою жизнь на службе у империи только и делает, что уезжает, приезжает и ждет.

Они двое проводили время в угрюмом молчании, и Бринд очень жалел Эйр из-за того, что она, такая молодая, видела смерть отца. Он сделал попытку убедить ее, что это не ее вина, а несчастный случай. Она не плакала при всех, но, когда утром Бринд пришел за ней в ее покои, из-за двери до него донеслись ее рыдания.

Однако к нему она вышла настолько спокойной, насколько можно было ожидать в данных обстоятельствах.

После отъезда сестры Рики, много лет назад, младшая девочка остепенилась, но стала более замкнутой. Не ей следовало бы приглядывать за Джохинном, не юной девушке вроде нее. Бринд даже подумал, что со временем она может начать рассматривать смерть отца как освобождение от его эмоциональной власти над ней.

Наконец большие дубовые двери Атриума распахнулись, и их обоих пригласили войти.

Атриум представлял собой белокаменную палату с куполообразным потолком, шагов пятьдесят в длину и столько же в ширину. Двадцать пять советников, каждый от одного района города по старой карте, сидели перед ними в амфитеатре.

Заседание длилось почти весь день, советники с тревогой взвешивали возможные последствия смерти Джамура Джохинна. Останки последнего императора было решено захоронить как можно скорее. Большей части населения Виллджамура так и не сообщили, что Джохинн покончил с собой. Дворцовым слугам под страхом медленной мучительной смерти запрещено было выносить эту весть за стены Балмакары.

Бринд и Эйр тихо заняли места в дальнем конце зала, на деревянном подиуме для почетных гостей, хотя Бринд чувствовал себя здесь, скорее, пленником. Подиум украшал герб Джамурской империи: семиконечная звезда.

Волна шепота прокатилась по залу Совета.

На Эйр был скромный наряд: черное платье и темно-красная шаль; Бринд воспользовался случаем смыть с себя грязь, шрамы и воспоминания о недавней засаде и облачился в чистую черную форму.

С годами Бринду удалось заслужить доверие императора, но он так и не понял, как к военачальнику-альбиносу относится Совет. А теперь, после происшествия на мысе Далук, у него стало еще больше причин опасаться его членов. Так что надо следить за ними в оба: вдруг виновный выдаст себя жестом или взглядом?

Молчание наступило, когда поднялся канцлер Уртика.

Бринд втайне презирал его. Судите сами, можно ли доверять тому, кто в юности, по слухам, год служил помощником палача инквизиции, смешивая для него яды. Сейчас Уртике перевалило за сорок, он был смугл, хорош собой, седеющие черные волосы стриг коротко. Зеленая туника и серый плащ – одеяние, принятое в Совете, – хорошо сидели на его поджаром теле.

–  Джамур Эйр. Командующий Латрея, добро пожаловать в Атриум, – начал он ровным глубоким голосом. – Как вы понимаете, мы обсуждали ситуацию, в которой оказалось наше государство, и я сразу перейду к подробному изложению выводов, к которым мы пришли. Возможно, для вас не будет сюрпризом наше решение вернуть в город старшую дочь покойного императора Джамур Рику. Традиция и закон, установленные еще самим Бором, нашим божественным отцом, предписывают, чтобы трон наследовал старший кровный родственник последнего императора, обеспечивая тем самым непрерывность цепи правления. Императрицей Виллджамура станет Джамур Рика, чья кандидатура, как мы считаем, является наиболее верным выбором в наши ненадежные времена.

Бринд предвидел такой поворот событий.

–  Командующий, мы поручаем вам немедленно отправиться на Южные Фьорды и привезти оттуда леди Рику. Это займет у вас несколько дней, а сразу по возвращении мы устроим торжества, чтобы воздать долг памяти покойному императору и приветствовать новую императрицу. Важнее всего рассматривать появление наследницы престола не как кризис, но как перемену к лучшему. Как старший член Совета, я сам буду наставлять молодую императрицу во всем. Мы будем рады приветствовать в ее лице нашу новую правительницу.

«Да уж, особенно ты, – подумал Бринд. – Уж ты-то наверняка не упустишь возможности воспользоваться невинностью и доверчивостью новой императрицы, чтобы от ее имени воплощать решения, выгодные тебе».

–  Командующий, – продолжал Уртика, – мы предприняли все необходимые шаги для того, чтобы ускорить ваш отъезд, и в порту Гиш уже стоит корабль, готовый принять вас на борт. Возьмите столько ночных гвардейцев, сколько сочтете необходимым.

–  Спасибо, – ответил Бринд. – Кстати, о Ночной Гвардии: полагаю, вы слышали о том, что случилось с нами на мысе Далук.

–  Да, конечно. Один из ваших офицеров – некий капитан Апий Хой, кажется, – не преминул проинформировать об этом вчера вечером посетителей нескольких баров, а заодно и всех служащих главного обеденного зала Балмакары. Я сам услышал об этом от работников кухни. Чрезвычайно неприятный способ узнавать новости для человека моего…

–  Я хочу знать, – перебил его Бринд, – как случилось, что на нас устроили засаду. О нашей миссии не должен был знать никто, кроме членов Совета самого высокого уровня.

Бринд смотрел на Уртику в упор. Тот слегка помялся, но сохранил выражение озабоченности:

–  Это и в самом деле трагедия, однако подобные вещи случаются в военном деле, командующий. Если бы существовал способ…

–  Мне нужен только ответ на вопрос: кому понадобилась бессмысленная гибель моих людей, канцлер?

–  По вашей просьбе, командующий, мы начнем расследование по этому делу, но сейчас вам надлежит немедленно отправляться за Джамур Рикой.

–  А что, если она не захочет вернуться? – предположил Бринд. – Ни для кого не секрет, что она ненавидела своего отца за то, как тот обращался с ее матерью.

–  Императора больше нет с нами, а в вашу задачу входит убедить ее вернуться. Она нужна нам здесь. Виллджамур нуждается в ней.

Бринд не понимал причин такой срочности – всеми государственными делами давно уже заправлял Совет, от Джохинна только и требовалось что подпись.

–  Отправляюсь завтра утром, – согласился он.

Тут вмешался советник Болл, щупленький коротышка, который сошел бы за мальчика, если бы не его седые волосы и увядшая кожа.

–  Командующий, в последнее время имело место немало феноменов, в природе которых мы не вполне уверены, – начал он. – Нам доложили о серии убийств на Тинеаг’ле, – пояснил он. – И о массовом исчезновении людей. Хотя пока это лишь слухи, распускаемые безответственными аборигенами и не подтвержденные иными, более достойными доверия источниками.

–  Вы хотите, чтобы я занялся расследованием? И доложил о том, что увижу? – К поручениям такого рода Бринд не привык.

–  Более или менее, – подтвердил Уртика. – Ничего срочного, разумеется, – дело вполне подождет до вашего возвращения. Но вы ведь понимаете нашу тревогу: что-то происходит там, на том конце империи. Кто-то с какой-то целью убивает наших благонадежных подданных.

–  Которых и так может не остаться, когда наступит Оледенение, – отрезал Бринд.

–  Именно так, – кивнул Уртика и повернулся к Эйр. – Джамур Эйр, обращаясь к вам в столь тяжкое для вас время, я прошу, чтобы вы взяли на себя правление городом от имени вашей сестры до ее прибытия.

–  Конечно, канцлер Уртика, – без всякого выражения отвечала Эйр. – Я сделаю все необходимое.

–  С публичным заявлением мы выступим позднее, – подвел черту под разговором Уртика. – Благодарю вас обоих за то, что нашли для нас время.

Довольно неожиданный финал, зато скорый. Выходя следом за Эйр из Атриума, Бринд едва сдерживал смех. Только он вернулся в Виллджамур, как его снова выпроваживают.

Бринда пригласили отобедать с Эйр, временной правительницей Виллджамура. Он часто ел с покойным императором, и всегда их разговор в конечном итоге сворачивал на последнюю проведенную им операцию или выполненное задание, но, когда к ним присоединялась она, Бринд чувствовал себя неловко, так как считал, что в ее присутствии не следует говорить о войне. Сегодня она сидела на стуле так прямо, словно проглотила линейку, и ковыряла омара, а ее кожа по контрасту все с тем же черным платьем казалась почти такой же бледной, как его собственная.

–  Как вы себя чувствуете? – спросил он наконец.

Взгляд, точно издалека, рассеянный.

–  Прекрасно, – проронила она. И снова уставилась в тарелку.

Шкуры разных зверей покрывали стены и пол. В камине шипел и плевался огонь, бросая на стены отсветы, из-за которых казалось, будто зал полон оживших туш животных.

–  Вы рады скорому возвращению сестры?

–  Да, очень рада. – Эйр подняла голову, ее взгляд внезапно просветлел. – Столько времени прошло с тех пор… с тех пор, как она уехала.

–  Думаете, она когда-нибудь простит его?

–  Надеюсь. Возможно. Вступив в Церковь Джорсалира, она сильно изменилась.

Бринд задумался:

–  Что ж, быть может, империя только выиграет от правления человека с твердыми религиозными убеждениями. А вы его прощаете, позвольте вас спросить?

–  Раньше я его ненавидела. – Эйр отодвинула тарелку и откинулась на спинку стула. – Вам не обязательно сидеть здесь со мной, командующий.

–  Знаю. Но с вами куда лучше, чем со многими в этом дурацком месте.

–  Вряд ли кому-то сейчас может быть хорошо со мной. – Она явно боролась с собой, чтобы не выдать своих чувств.

Бринд не стал заполнять паузу.

Наконец она заговорила снова:

–  А теперь, когда его нет… Это ужасно, то, что я скажу…

–  Ничего, давайте выкладывайте.

–  У меня как будто камень с плеч свалился.

–  Да, кажется, я понимаю вас. Говорите.

–  Мне все время надо было присматривать за ним. А значит, у меня самой не было никакой жизни.

–  Эйр, ваше детство было ничуть не хуже, чем у любого ребенка вашего положения. Ваша мать гордилась бы, если бы могла вас видеть.

–  Но теперь, – продолжала она, – когда его нет, мне больше не нужно это делать. Мне не надо следить за тем, чтобы он не напился, не надо извиняться перед слугами, когда он изгаживает простыни. Мне не надо стоять у запертой двери и слушать, как он беснуется там внутри от страха. И все же каждая свободная минута – а их у меня теперь много – напоминает мне, что его больше нет.

–  А значит, у вас теперь есть своя жизнь.

Она горько улыбнулась:

–  Вот как? Ничего подобного. Конечно, из-за того, чья кровь течет в моих жилах, со мной обращаются чуть лучше, чем со многими другими женщинами Виллджамура. Но представьте, что существует целый список людей, желающих в этом году взять меня в жены, а я и половины из них в глаза не видела. Подумайте, какой я теперь ценный для них приз. Я неплохо разбираюсь в имперской политике, командующий. Я знаю, что моя жизнь важна для правительства лишь постольку, поскольку мое существование обеспечивает приток денег в казну.

–  Не каждому из нас выпадает шанс найти любовь в этом мире, – проговорил себе под нос Бринд и вдруг понял, что обращается не только к ней, но и к самому себе. – Мы не всегда имеем возможность распоряжаться своими сердечными делами самостоятельно. Обстоятельства не всегда позволяют.

–  Любовь. – Она почти выплюнула это слово. – Вы же мужчина, где уж вам понять.

Бринд сделал слуге знак унести тарелки. Как только мальчик вышел, он продолжал:

–  Это ничего, что вы расстроены, Эйр. В вашем положении естественно горевать.

–  Я не расстроена. – В ее тоне зазвучало нечто новое, и он понял, что она отгораживается от него, прячет свои мысли за высокими стенами.

Течение разговора замедлилось, то и дело прерываясь неловкими паузами. Эйр сидела, глядя перед собой в пустоту, и время от времени прикрывала глаза, будто хотела забыть об окружающем.

Минуту спустя он встал.

–  Уже уходите? – спросила она, по-прежнему не глядя на него.

–  Боюсь, что кто-нибудь вроде меня может нагнать на вас еще большую тоску, – пошутил он, и улыбка, скользнувшая по ее лицу, казалось, означала, что шутка удалась. – Даунир хочет меня видеть. Поскольку завтра я снова уезжаю, мне лучше пойти и повидаться с ним сейчас. А вы поспите, если сможете.

Он оставил ее одну в обеденном зале, где некоторое время еще были слышны звуки его удаляющихся шагов, а потом остался лишь треск пламени в камине.

Бринд долго шел извилистыми каменными коридорами, пока наконец не оказался у входа в покои даунира, располагавшиеся в уединенном гроте, врезанном в каменный утес вдали от богато украшенной части Балмакары. Пещера была остатком более древней постройки, каменная кладка которой стерлась за сотни лет.

Бринд стукнул кулаком в железную дверь, ведущую в подвал даунира. Такая дверь была бы уместна в тюрьме.

По ту сторону послышались медленные шаги. Дверь отворилась. Луч фонарного света упал на его лицо.

–  Селе Джамура, это командующий Бринд из дома Латрея.

–  Пожалуйста, входи, – отозвался хрипловатый голос.

Сразу за дверью, немного ссутулившись, стоял даунир.

–  Селе Джамура, – повторил Бринд и скользнул внутрь.

–  Я очень рад, что ты смог прийти навестить меня, командующий Бринд Латрея, – сказал даунир. – Времена сейчас интересные.

–  Как всегда, – заметил Бринд, наблюдая, как даунир запирает за ним дверь.

С ног до головы покрытый коричневой шерстью, даунир носил лишь набедренную повязку. Он на полкорпуса возвышался над Бриндом.

Казалось, что он всегда стоит и ходит, чуть согнув колени, – наверное, потому, что вокруг не было никого одного роста с ним и ему не с кем было поговорить. Его глаза напоминали черные мячи, посаженные на узкую, очертаниями напоминающую козью голову, из пасти торчали клыки в локоть длиной.

–  Как поживаешь, Джарро? – спросил Бринд. – Мне передали, что ты хотел меня видеть.

Невозможно большой ладонью даунир показал на стул. Три стены его пещеры от пола до потолка занимали полки с книгами; еще больше книг было навалено вокруг каждого предмета простой деревянной мебели. Среди них часто попадались очень красивые, хотя и потускневшие от времени переплеты.

На столе в дальнем конце комнаты лежал труп овцы, от которого в помещении дурно пахло.

–  Не мешало бы покурить тут благовониями, – проворчал Бринд.

Джарро нахмурился, подумал с минуту, потом сказал:

–  А, это шутка. Очень хорошо, Бринд Латрея, очень хорошо. «Ирония» – кажется, так это у вас называется?

Откинувшись на спинку стула, Бринд подобрал с пола книгу, но обнаружил, что она написана на незнакомом ему языке. Судя по шрифту, она могла быть откуда-нибудь с Болла, Тинеаг’ла или другого дальнего аванпоста империи.

–  Это об истории танца на Фолке, – пояснил Джарро.

–  Что-то не похоже на фолкский.

–  Ты прав, Бринд Латрея. Но этот труд написан больше тысячи лет назад, а языки меняются.

Бринд поджал губы и отложил фолиант.

–  Я обратился к ней из-за Снежного бала, который устраивают высокородные люди и румели. Надеюсь, я тоже смогу его посетить.

–  Почему бы и нет, – сказал Бринд. – Ты ведь не пленник.

–  В самом деле, не пленник, хотя иногда у меня такое чувство, будто я в плену. Никто не заходит ко мне просто так, только когда хотят получить от меня помощь в решении их мелких проблем. А ведь я не оракул. И не владею магией. И кроме того, я ведь не знаю…

Даунир отошел к полке поставить книгу на место:

–  Как идут занятия?

–  Ничего нового. Никаких открытий. Хотя истории Бореальского архипелага довольно занимательны. В текстах много несовпадений, и это наводит меня на мысль о том, что реальная жизнь была куда богаче, чем история, написанная о ней, а история короче, чем жизнь. К тому же у меня… очень много времени. Поэтому я не тороплюсь. Книги, которые я прочел в предыдущие Оледенения, были очень интересны. Похоже, что луны погубили немало цивилизаций до нас, и каких цивилизаций! Так что у нашего Совета есть все причины для волнения.

Джарро подтолкнул вперед огромный стул из кованого железа, с толстой подушкой на сиденье. Испустив вздох, громкий, как дальний раскат грома, даунир сел и откинулся на спинку стула. В руке он держал книгу, том в кожаном переплете, размером с крышку небольшого стола.

–  Это «Книга чудес земли и неба», и речь в ней идет о веках столь далеких, что нам они кажутся легендарными. Сегодня я прочел здесь, что некогда наши леса были уничтожены полностью. И мы зовем наши сегодняшние деревья именами тех семян, в виде которых они были схоронены тогда в земле. А еще я прочел, что солнце когда-то было намного желтее нынешнего. Если это правда, то наше светило постепенно теряет силу, а значит, умирает. Но и на этих страницах – возможно, предсказуемо – нет ничего о моем происхождении. Я по-прежнему полон печали.

Бринд не раз уже выслушивал философские рассуждения Джарро. Говорили, будто он провел в стенах города больше тысячи лет, почти столько, сколько эта груда камней зовется Виллджамуром. То же говорит и сам Джарро. Его нашли, когда он в полном беспамятстве бродил по обледеневшему северному побережью Джокулла. Он прожил такую долгую жизнь, что теперь его считали бессмертным, но Бринд мрачно думал, как жить, когда не знаешь своих корней. В этом отношении у них с дауниром было кое-что общее. Богатые родители усыновили Бринда в раннем детстве, и он понятия не имел о своем истинном происхождении. Хотя кому интересно, откуда мог взяться альбинос?

–  А как у тебя со здоровьем? Хорошо себя чувствуешь? – спросил Бринд.

–  Нет, мало двигаюсь. Завидую тебе, ты всегда спешишь то с одним поручением, то с другим.

Одной фразой Джарро умудрился обесценить всю карьеру Бринда.

–  Ты должен как-нибудь взять меня с собой, потому что мне хотелось бы увидеть архипелаг своими глазами. Может быть, это подтолкнет мою память, – возможно, я узнаю что-нибудь из того, что видел в прошлом. Было бы забавно.

–  Почему бы и нет, если это поможет? Но судя по всему, ты еще ничего не слышал о нашем последнем задании.

И Бринд в подробностях изложил дауниру все, что приключилось с ним за последние дни.

–  В самом деле ситуация сложная, – согласился Джарро. – Что ж, как говорится, я приложу для тебя к земле мое ухо.

–  Спасибо, – сказал Бринд. – Слышал об императоре?

–  Да. И снова любопытно. Но он ведь был не в своем уме, так?

–  Теперь я еду за его старшей дочерью, она будет нашей императрицей.

–  Джамур Рика? Конечно. А разве она не ребенок?

–  Нет, ей уже двадцать.

–  Как быстро растете вы, люди! – Собственная проницательность, похоже, привела даунира в восторг.

Они обсудили последние городские новости, события в лагере беженцев за его стенами. Потом Джарро принялся что-то бормотать о диких цветах Джокулла и Маоура. Бринд послушал-послушал и мягко прервал его излияния:

–  Джарро, а ты, случайно, не слышал ничего об убийствах на Тинеаг’ле, а?

–  Убийствах? – Джарро задумчиво сложил домиком могучие ладони.

–  Не думаю, чтобы это была межплеменная рознь. Может, какая-то неизвестная тварь или еще что?

–  Я ничего об этом не знаю, но, признаюсь, хотел бы узнать больше. Согласно тому, что я читал, на архипелаге уже много тысяч лет не водилось существ, способных на убийства в больших масштабах. Их окаменевшие останки сохранились, конечно, на Й’ирене. Попытаюсь узнать.

–  Спасибо, – сказал Бринд. – Мне пора. Вернусь, зайду к тебе снова.

–  До свидания, Бринд Латрея, – рассеянно отозвался даунир.

– Знаешь, в чем твоя беда?

Они стояли у стойки в «Кресте и полумесяце». Время было ближе к полуночи, трактир почти опустел. Ветеран Девятого драгунского полка спал в углу, не выпуская из рук крэжки и все еще в форме, которая ему больше не понадобится. Рядом сидели двое пожилых румелей и дружески молчали. Неподалеку уютно потрескивало пламя в очаге, клинк-клинк-клинк – перезванивались стаканы на подносе у официантки, которая несла их в кухню. Трактир был из тех, где обращали внимание на декор: зеркала в резных рамах, привозное черное дерево, освещение достаточно яркое для того, чтобы женщины, которые заходили сюда выпить, чувствовали себя спокойно.

–  Так в чем же? – переспросил Бринд. Апий уже не в первый раз объяснял ему суть его проблемы. И разумеется, не в последний.

Бринд сделал глоток пива.

–  Ты слабак, – продолжал Апий. – Вот кто ты есть, слабак. Принимаешь все слишком близко к своей жопе и никогда не жалуешься. Служишь этим советникам.

–  Правда? Спасибо за поддержку.

–  Да скажи ты им «нет» хоть раз в жизни! Я бы на твоем месте давно уже надрал им задницы!

–  Дипломатическое решение проблем не по тебе?

–  Дипломаты еще никогда не выигрывали войну за солдата.

Бринд задумался над мудростью слов капитана:

–  Может быть, ты и прав. – Тут он заметил, что вниманием товарища всецело завладела официантка, протиравшая столы. – Эй, ты еще со мной?

–  Душой я с ней, – признался Апий. – С тех самых пор, как она вошла сюда.

Бринд уставился на него:

–  Прекрати. У тебя что, совсем стыда нету?

–  Нет, стыд меня не защищает, – сказал Апий. – Может быть, именно поэтому мои чувства так остры.

Бринд рассмеялся, покачал головой, затем снова задумчиво уставился на бар.

Веселились они на верхнем уровне города, и до казарм Балмакары было рукой подать. Бринд считал такое привилегированное расположение своих солдат напрасной тратой ресурсов, ведь они редко бывали в городе. Лучше бы отдали места беженцам. Но нет, помещение, занимаемое ими, было врезано в склон горы к северу от покоев последнего императора, и обычно минимум двое гвардейцев несли там вахту на случай, если вдруг понадобятся его величеству. На памяти Бринда такого, правда, еще не случалось, но осторожность не помешает.

Квартира самого Бринда как командира гвардейцев была довольно экстравагантна и отделена от остальных. Ему нравилось ее внутреннее убранство: сплошь полированный мрамор вперемешку со сланцем, пурпурные драпировки на каждой стене. За ними скрывались карты дальних территорий империи, чтобы всегда были под рукой, если он вдруг захочет изучить их на досуге. Это занятие нередко помогало ему скоротать бессонную ночь. Укрепляло его чувство долга. С зеркала на туалетном столике свисали военные медальоны.

Потом он заметил письмо, оставленное для него на столике. Он зажег лампу, открыл конверт и нашел в нем написанные рукой канцлера Уртики подробные координаты поселка Хайюк на Южных Фьордах, где жила леди Рика. Кроме того, в письме канцлер выражал желание побеседовать с Бриндом до его отъезда о трагическом происшествии у мыса Далук.

Бринду не хотелось прямо сейчас думать о погибших сослуживцах и искать в себе силы справиться с известием о том, кто оказался предателем. Хуже нет для солдата, чем такие затишья, когда гибель товарищей, которой он стал свидетелем, вспоминается снова и снова. Надо будет распорядиться, чтобы написали письма соболезнования и отправили семьям погибших. Столько дел еще не сделано, а завтра уже уезжать. Бринд сел за письменный стол и решил пару часов поработать.

Сделав паузу, Бринд поднял голову и посмотрел на часы. Не прошло еще и часу, да и особенно уставшим он себя не чувствовал, но все же решил, что письма подождут. Хотелось глотнуть немного свежего воздуха, расслабиться. Может быть, Апий прав: Бринд воспринимает жизнь слишком серьезно. Начинало сказываться напряжение.

Он снял форму, надел неприметную коричневую тунику, набросил плащ с капюшоном и торопливо шагнул в холодную ночь.

Бринд постучал в дверь. Кругом стояла удушливая тьма, в ночи вроде этой всегда кажется, будто кто-то следит за каждым твоим шагом.

Тогда тайна Бринда выплывет на поверхность.

И его казнят на городской стене.

Он стоял перед непримечательной дверью у Гата-Гуля, недалеко от тех мест, где на пересечении Гата-Картану и Гата-Сентиментал веселились в бистро компании художников и поэтов. Поблизости на голой улице стоял плохой отель, откуда всегда доносился какой-нибудь шум: резкий смех, поспешные шаги, звяканье посуды или лязг металла. В зависимости от настроения города эти звуки могли означать как драку, так и любовь, а то и убийство. А еще каждый был волен интерпретировать их в зависимости от степени своей одержимости: Виллджамур – один из тех городов, которые обретают реальность только в сознании человека.

Дверь открылась, на пороге стоял стройный молодой человек в тонком халате на голое тело. Высокие скулы, тонкие губы, порочная усмешка, которая так манила Бринда. Юноша пальцами расчесывал гладкие черные волосы.

–  Ба, да это, никак, мой большой героический воин? Давненько тебя не было видно.

–  Неделя выдалась тяжелая, – выдохнул Бринд, опуская взгляд в землю. Не в последнюю очередь потому, что ему не хотелось видеть свое отражение в глазах Кима.

–  Судя по всему, так и было, – сказал Ким. – Видок у тебя тот еще. Да и пришел ты не в форме. Ну, чистый бродяга, да и только. Но это я переживу.

–  Если нас застукают вместе, когда я в форме, обоих повесят. И представь, что будут думать мои люди, когда узнают обо мне правду. Они и так уже что-то подозревают.

Отсутствие жены вызывало подозрения, Бринду еще повезло, что он был альбиносом, – хоть какая-то отговорка.

–  Ты просто психуешь из-за цвета твоей кожи, дорогуша, – заметил Ким. – Хватит, расслабься. Людям на тебя покласть, уж поверь.

–  Я пришел сюда не для того, чтобы ссориться.

–  Ну, если так, заходи.

Все еще мешкая, Бринд спросил:

–  А ты… один? У тебя никого больше нет?

–  Конечно нет, а то я тебе сказал бы.

Бринд последовал за ним внутрь, внимательно оглядевшись, прежде чем закрыть дверь. Ким всегда проявлял такую беспечность, и в этой его легкости было что-то ужасно привлекательное. А может быть, это не легкость, а бесшабашность? Многие видели в этом признак силы. Женщин особенно привлекала к нему его глубокая уверенность в себе, порождавшая и его сарказм, и чувство юмора, и сверхъестественную мудрость. Им всегда хотелось, чтобы он обратил на них внимание, но он неизменно возвращался к Бринду.

–  Что это у тебя, порез? – спросил его Бринд, разглядев при свете тонкую линию под глазом Кима.

–  Да, стал жертвой грубости, ну, ты знаешь, как это бывает. Хотя нет, ты-то как раз не знаешь, ты ведь военный. Пристал тут один тип, обзывался, грозил донести инквизиции. А парень, с которым я тогда встречался, был здоровый и мускулистый. Ну, он и сломал тому ублюдку челюсть. Теперь он сам есть не может. – Лицо Кима осветилось нежнейшей из его улыбок.

–  Вот как. – Бринд не знал, сердиться ему или ревновать. Ни на то ни на другое он не имел права. – Ну как у тебя дела? Вижу, ты снова сделал ремонт.

Бринд кивнул на стулья с металлическим каркасом, непонятные фрески на стенах, стильные новые фонари, которые лили вокруг мягкий голубовато-зеленый свет. Его всегда впечатляла эта способность Кима из года в год вносить что-то новое в убранство своего жилища.

Когда они познакомились, Бринд был всего лишь капитаном Второго драгунского полка. Его репутация была не настольно безупречной, чтобы беспокоиться о ней, поэтому бывали хорошие дни, относительно безмятежные, когда он мог проводить вечера, занимаясь любовью и непринужденно общаясь. Вдвоем они ходили по галереям и даже поднимались на мосты в теплые вечера, чтобы быть ближе к звездам. Но и тогда тень палача незримо следовала за ними по пятам, а все из-за двух строчек в древнем джорсалирском тексте. Но все равно в те дни люди еще не помышляли об Оледенении, а ему не принадлежала ключевая роль в обороне и развитии империи, так что он меньше дрожал за свою репутацию.

В те сравнительно беззаботные молодые дни он ходил по городу и клеил мужика за мужиком. В Виллджамуре всегда полно было подходящих мест, закрытых клубов, таких темных, что там даже женатые мужчины могли позволить себе быть лицемерами. Осознание того, что его могут казнить просто за то, какой он есть, приятно щекотало нервы. И сосать чужой член, думая об этом, было просто здорово. Теперь Бринд остепенился и хранил верность одному мужчине – до того не похожему на него самого, что он и сам не хотел думать о причинах их союза. Может, как раз потому, что Ким был начисто лишен мачизма – качества, которое прямо-таки насаждалось в армии.

–  Я продал картину за приличные деньги… – Ким помолчал, следя за взглядом, которым Бринд обводил комнату. – Не то чтобы она была очень хороша, но вкус – это дело вкуса. – Он рассмеялся над собственной шуткой – еще одна черта, которая так нравилась в нем Бринду. – Вот я и решил обновить тут все. Тебе бы обновление не помешало.

Ким шагнул к Бринду, и они на мгновение застыли в объятии, а в выражениях их лиц появилось что-то примитивное. Бринд глубоко дышал, выжидая момента, знака, который подаст Ким, потом их лица сблизились, рты нашли друг друга, сцепились в мягкой агрессии, и время исчезло.

Наконец Бринд со вздохом отпрянул.

–  Терпеть не могу, когда ты вот так врываешься и разрушаешь мои вечера. – Пальцы Кима пробежали по плечу Бринда, задержавшись на бугре трицепса. – Терпеть не могу и обожаю. Надолго останешься?

–  На одну ночь, уйду очень рано утром. Завтра я опять покидаю город.

–  Знать ничего не хочу. – Ким приложил палец к губам Бринда, тот закрыл глаза и лизнул его.

Бринд распахнул на Киме халат и протянул руки, чтобы ощутить тепло его тела, – скорее по привычке, чем намеренно. Очень медленно он провел ладонями по торсу любовника вниз.

Ким вздрогнул:

–  Астрид, лед, а не руки.

Бринд улыбнулся:

–  Прости. – И продолжал гладить, пока Ким не стал готов, а тогда поцеловал его в живот. – У меня есть и кое-что тепленькое.

Бринд встал на колени и припал к Киму ртом.

Бринд всегда особенно любил путь по лестнице вверх, так как он продлевал предвкушение и обострял желание. Эти редкие моменты, когда он мог забыть о тяготах своего сложного и опасного существования, служили ему утешением. Вот и еще одна особая ночь из тех, которые он проводил только с Кимом, была впереди.

Солдат, герой многих сражений, он никогда не подвергался опасности большей, чем в такие моменты.

Глава восьмая

Бринд встал вместе с солнцем, точнее, с тем, что проглядывало сквозь плотную пелену облаков. Когда часы на башне пробили пять, он уже сидел, погрузившись в изучение карт Бореальского архипелага, выбросив из головы всякое воспоминание о Киме.

Затем, оставив свою квартиру, он встретился с канцлером Уртикой, и они вместе позавтракали в одном из обеденных залов Балмакары. Кроме них, там никого не было, но огонь в камине уже зажгли, и в помещении было тепло. Со стен свисали полотнища имперских штандартов, все в разной стадии разложения. Иным из них было больше тысячи лет – тронутые тлением символы потускневшей славы.

–  Пожалуйста, командующий, – после второй ложки начал разговор канцлер, – расскажите мне подробнее о том, что случилось у Далука.

По крайней мере, ему хотя бы не все равно. Бринд подробно пересказал то, что случилось, и показал стрелу. Он сделал акцент на том, что не столько важно узнать, кто именно на него напал, сколько понять, почему о его экспедиции вообще стало известно.

–  Вы подозреваете, что среди нас есть шпион? – прямо спросил Уртика.

–  Я сказал бы, это не исключено, канцлер. В Балмакаре есть люди, чья лояльность – вопрос сложный. Советники располагают внешними связями, о которых император Джохинн мог и не знать. У людей бывают друзья в отдаленных местах. Если связи такого рода считать шпионажем, то не я первый их так назвал.

–  Из вас еще может получиться неплохой политик, мой друг.

Вместо ответа, Бринд отправил себе в рот еще ложку еды.

Уртика снова взял стрелу в руки:

–  Думаете, Варлтунг?

–  Возможно, если судить по рунам на древке, а также по тому, как выкованы наконечники. Явно не имперская работа. Думаю, вам стоит показать ее кому-нибудь из экспертов в арсенале.

–  Так я и сделаю. – Уртика перевел взгляд со стрелы на Бринда, потом обратно. – Конечно, если за этой атакой стоит Варлтунг, то, когда мороз возьмет нас за горло, придется нам готовиться кое к чему посерьезнее.

–  Думаете?

–  Желание Варлтунга захватить наши территории может быть опасно, – сказал Уртика.

–  Вы имеете в виду ближние острова?

–  Да, мы должны быть готовы к их защите. Мы всегда держали немногочисленные гарнизоны на островах крайнего севера и востока, ведь оттуда нам редко кто угрожал. Но, подозреваю, настало время готовиться к контрудару. Погибли лучшие наши люди, командующий. Нельзя оставлять такое безнаказанным.

–  Вряд ли кампания против Варлтунга необходима – и вряд ли она к чему-нибудь приведет. Мы ведь уже пытались несколько лет назад. Точнее, десятилетий. И потом, как же Оледенение? Вы хотите послать на войну столько людей, когда целая толпа беженцев спит и видит, как бы ворваться в город?

–  Именно так, – подтвердил Уртика. – Мы должны ударить быстро и сильно, нанеся противнику ущерб, чтобы обезопасить себя от попыток ответного удара в обозримом будущем.

–  Разве наступление Оледенения не лишает все это смысла?

–  Вовсе нет. Именно из-за Оледенения и из-за предстоящих нам долгих лет в изоляции мы обязаны сохранить эти острова для будущих поколений.

–  А вы уверены, что кто-нибудь из нас доживет до будущего?

–  Нас ждут тяжелые времена, командующий, и, конечно, не все смогут их пережить. Нам даже неизвестна потенциальная толщина ледяного покрова. Но возможно, кто-то все-таки будет жить в то время, когда лед растает, и, сохранив для них острова, мы обеспечим им лучшие шансы.

Канцлер Уртика дал им с собой немало предметов роскоши и значительную сумму денег – десять джамуров, правда мелкой монетой: сота, лордилами, дракарами. Бринд против воли почувствовал некоторое подозрение, но принял эти дары с благосклонностью.

Может, он просто хочет облегчить мне боль от потери товарищей.

Холодным серым утром они выступали в путь.

Две птеродетты кружили в небе, пронзительными криками нарушая тишину города. Позади оставались колокола, зовущие к молитве, и запах еды, доносящийся из всевозможных закусочных.

У ворот Балмакары его ждали четверо воинов, которых он отобрал для этой поездки. Их безукоризненно вычищенные лошади ждали так же терпеливо, как они. Глядя в небо, сидел верхом на черном мерине Апий, а рядом с ним сверкал экипаж, в котором поедет назад императрица. Еще трое ночных гвардейцев, из тех, что не были с ними при мысе Далук, тихонько переговаривались немного поодаль: молодые, подтянутые, лучше для такой экспедиции не найти. Два блондина, Сен и Люпус, двадцати шести и двадцати двух лет соответственно. Оба высокие, поджарые, похожие словно братья. Оба с пронзительно-синими глазами. Немного смахивают на волков. Оба сделали в армии молниеносную карьеру, все благодаря собственным талантам, и уважали Бринда превыше всех прочих командиров. Самому Бринду был особенно симпатичен Сен, такого способного мечника ему, пожалуй, еще никогда не доводилось тренировать. Сен постоянно совершенствовал свои навыки, так что через год-другой сам Бринд поставил бы на него любую сумму денег как на лучшего бойца в империи.

Нелум Валор, брюнет крепкого сложения, был чуть старше. Ему прочили блестящую академическую карьеру, но прозябанию в душных библиотечных залах он предпочел жизнь на свежем воздухе. По его словам, все, что можно узнать из книг, с тем же успехом можно узнать из самой жизни. Бринд восхищался этим и сделал Валора одним из самых молодых лейтенантов, служивших когда-либо в Ночной Гвардии. А еще тот редко говорил о своих джорсалирских верованиях, и Бринд не знал, что думать о его преданности богам, которых нельзя увидеть.

Эти четверо были лучшими в его полку. В полной форме, черное на черном, с семиконечными звездами, сверкающими на груди, они вытянулись по стойке смирно, приложив к животу ладонь.

–  Селе Джамура, – приветствовал их Бринд. – Все готовы ехать?

–  Так точно, сэр, – ответил за всех Сен. – Оружие закреплено под днищем экипажа, рацион внутри. Люпус договорился, чтобы за ночь карету как следует почистили, так что теперь она годится для кого угодно. – Последняя фраза повисла в воздухе, явно взывая к ответу.

Бринд заглянул под экипаж и убедился, что четыре самострела и четыре копья действительно надежно прикреплены к раме между колесами. Были там и топоры с короткими рукоятками, причем все это вооружение, составлявшее солидное дополнение к мечам и лукам, бывшим при каждом воине, оставалось невидимым с дороги. Люпус, чьи молодые глаза отличались завидной остротой, был очень искусным стрелком, в то время как Апий и Нелум вкладывали зрелую силу в работу топорами, хотя при надобности могли взяться и за меч.

–  Хорошо. Я попросил, чтобы с нами послали гаруду, – пусть полетает над нами, разведает местность впереди и вокруг, чтобы нас снова не застали врасплох. Вам я заранее скажу, что сразу после нашего отъезда Совет объявит о внезапной кончине императора Джохинна и о том, что ему наследует старшая дочь, императрица Рика. Виллджамур будет находиться в состоянии официального траура до нашего возвращения.

–  С новой императрицей, как я понимаю? – Нелум хлопнул ладонью по стенке кареты.

Бринд кивнул:

–  Да, мы забираем ее с Южных Фьордов. Она знает, что мы приедем за ней, но не знает, что ее отца больше нет.

–  Кто должен объявить ей эту новость? – спросил Сен.

–  Похоже, что эта честь принадлежит мне, – мрачно отвечал Бринд.

–  Я слышал, она его все равно не любила, – заметил Нелум.

–  А пока… – Бринд оглядел своих людей всех по очереди, – никакого флирта, никаких улыбочек и никаких разговоров с ней без моего приказа. Помните одно: она – наша новая императрица. Служить ей верой и правдой – вот наше дело. Мы – ее Гвардия.

Они кивнули в знак того, что поняли.

–  Едем только мы пятеро? – уточнил Нелум.

–  Незачем привлекать внимание к нашему отъезду. Слишком многие смекнут, что здесь не все чисто. Дорога на Южные Фьорды безопасна, так что больше людей нам не нужно. Ночных гвардейцев и так осталось мало. По возвращении мне придется рекрутировать новых.

Они недолгим молчанием почтили память погибших товарищей.

–  Ладно, – продолжал Бринд, – в Гише нас ждет корабль, туда мы и поедем сначала. Дорога займет почти два дня, так что в путь.

И все сели на лошадей.

–  Что-то ты сегодня больно тихий, – обратился Бринд к Апию.

Рыжеволосый капитан держался рукой за живот:

–  Ага. Похоже, пиво уже не держится во мне, как прежде.

В центре Атриума лицом к Совету стоял Уртика. Театрально отбросив полы серого плаща, он с делано-серьезным выражением оглядел собравшихся. Когда хочешь развязать войну, надо быть особенно убедительным и использовать весь свой шарм. Остальные члены Совета реагировали угрюмо.

–  Уважаемые коллеги, – начал канцлер, – не далее как сегодня утром я имел частную беседу с командующим Бриндом Латреей. Он поделился со мной своими подозрениями о том, что засаду на его отряд устроили дикари Варлтунга.

Вынув стрелу, полученную утром от Бринда, он отдал ее ближайшему советнику, чтобы тот пустил ее по кругу.

–  Эти жалкие людишки как-то проведали о запланированной нами тайной экспедиции за огненным зерном и теперь надеются, что мы падем еще до того, как морозы ударят по-настоящему.

По залу прокатился ропот.

–  А вы уверены, что это из Варлтунга? – спросил кто-то.

–  Конечно, сначала надо отнести стрелу в оружейные мастерские, пусть там посмотрят, но мы почти уверены, что это Варлтунг. Варвары явно знали о наших планах и уничтожили часть нашего лучшего полка.

–  Но ведь они всего лишь варвары, – запротестовал советник Мевун. – Как они могли это сделать?

Уртика повысил голос, прибегнув к своей любимой, хорошо отрепетированной уловке. Ему всегда хотелось вдохнуть в эти сборища больше жизни.

–  Настоятельно рекомендую отреагировать на это вопиющее нахальство немедленно. Нам следует послать на остров военно-морскую экспедицию, захватить его целиком, обезвредить жителей и завладеть ресурсами. Кто знает, на что они могут оказаться способными потом, когда закроются ворота нашего города?

–  Разве не новая императрица должна принимать такое решение?

Уртика не видел, кто это сказал.

Тишина несколько мгновений.

–  По прибытии ее ожидает множество других забот, к тому же не думаю, что она уже способна проводить военную кампанию.

–  Вряд ли нам следует идти на войну, не имея более веских доказательств. Разве можно нападать на кого-то, опираясь на одни догадки? – Это сказала советница Йиак, коренастая женщина, которую Уртика всегда недолюбливал.

–  Доказательства у нас есть, – возразил Уртика. – Просто вам, как я вижу, нужен предлог, чтобы решиться. Речь идет о защите рубежей нашей империи, о том, чтобы уберечь ее от преступлений, подобных тому, которое было совершено против нее на мысе Далук. Полагаю, уже сегодня вечером нам следует созвать новое собрание и обсудить эту проблему еще раз, сразу после колокола на вечернюю молитву.

Уртика был в восторге, дело пошло хорошо.

За ним поднялся советник Болл, такой худой и мелкий, что его едва было видно. Держался он нервно, говорил неуверенно:

–  Гм… я хочу сделать короткое заявление о том, что мы по-лучили запрос инквизиции касательно убийства нашего покойного коллеги Деламонда Рубуса Гхуды. Служащие инквизиции хотят прийти в Атриум, чтобы провести здесь расследование по этому делу.

–  Вот как, – сказал Уртика. – Я посоветовал бы им не приходить во время заседания, а поговорить с нами по одному в наших личных покоях.

Все с ним согласились: Гхуда был популярен, его многим будет не хватать, и вообще, чем скорее удастся расследовать и закрыть это дело, тем лучше для всех. Никто не хотел этого сильнее, чем Уртика. Он и покойный советник разделяли идею о том, что город следует очистить от беженцев, этого источника заразы и недовольства властями. Уртика готов был пожертвовать чем угодно, лишь бы найти того, кто так не вовремя лишил его столь ценного союзника.

В нескольких часах пути от Виллджамура, по дороге в Гиш, Бринд заметил лошадь в необычном убранстве, кто-то ехал верхом впереди по просеке в березовой роще. Проезжую дорогу они покинули уже давно, избрав вместо нее небольшой тракт, идущий вдоль берега. Это позволило им не заезжать в деревни Еелу, Фуе и Гоуле. Бринд решил, что чем меньше людей догадается об их маршруте, тем лучше.

Он сразу понял, что лошадь имеет отношение к одному из знаменитых объединений лошадников, только не знал, к какому именно. Он всегда находил их сборища необыкновенно привлекательным зрелищем, вот и теперь сделал своим людям знак помедлить: ему было любопытно взглянуть, кто ездит сегодня.

–  В чем дело? – спросил Апий, проследив за его взглядом, направленным к деревьям.

–  Да так, лошадник впереди, – ответил Бринд. – Просто хочу взглянуть. Давайте постоим здесь четверть часа.

В просвет между лиственницами виднелась открытая тундра, где уже собирались две группы лошадников. Основными наездниками были мужчины, девушки выступали только как любительницы, а их кони были убраны в цвета той группы, которой они оказывали предпочтение. Многие были в коже, даже с кинжалами, юнцы вырядились, демонстрируя тем самым свою мужественность, ведь больше-то ее показать было негде. Группы молодых людей собирались на открытых пространствах тундры, чтобы погонять на лошадях да и просто выпить подальше от родительского надзора и от глаз городской стражи, а по ночам лечь, кому с кем вздумается. Во время скачек деньги переходили из рук в руки: зрители делали ставки, и лошадям привязывали к ногам и хвостам тряпки разного цвета – это был код, которого Бринд не понимал. С уздечек свисали разные племенные жетоны – попытка идентифицировать лошадь, подобно тому как это делалось в имперской армии.

За спиной соперничающих группировок лежала под моросящим дождем плоская темная равнина, с юга, от моря, тянуло запахами леса и соли. Пусть недолго, но они будут здесь счастливы, позабыв о грядущих бедах и переменах. Тем временем двое юношей уже поставили своих скакунов у черты, выждали мгновение и понеслись за горизонт, подбадриваемые ожесточенными криками остальных.

При виде такого беззаботного энтузиазма Бринд почувствовал, что стареет. Когда-то и у него были юношеские мечты, которые со временем уходили все дальше и дальше. Быть может, ему стоит остаться вне стен Виллджамура, когда закроются ворота…

Вдруг рядом с ним опустился гаруда. Бринд и глазом не моргнул. Он всего несколько секунд назад заметил, как тот кружит в небе.

Светлолицый гаруда, чья кожа казалась особенно бледной по контрасту с золотистым оперением, стоял, заложив крылья за спину. Почти шести футов ростом, он был в черных штанах и с голым торсом, на котором под пушистыми грудными перьями бугрились могучие мышцы. На поясе гаруды, на ремне, висели два зачехленных кинжала. Удивительные все-таки существа эти гаруды. В настоящее время они обитали в колонии Фугул на скалистых утесах острова Куллрун, который специально ради них объявили запретной военной зоной. Там они жили в пещерах, всего около тысячи особей. Уже много веков без них не обходилась ни одна армия империи. Хотя друг с другом они всегда общались пронзительными птичьими криками, с людьми и румелями они говорили на языке жестов. С каких пор и откуда это повелось, никто уже не помнил, но без языка ведение совместных военных кампаний было бы невозможно.

–  Селе Джамура, крылатый командир, – сказал Бринд.

Птицечеловек, крылатый командир Виш, вскинул руки, чтобы спросить: «Почему вы остановились?»

–  Просто стоим, чтобы дать отдых лошадям. А вы заметили что-нибудь на пути сюда?

«Еще беженцы идут по Санктуари-роуд. Вокруг города их, должно быть, уже не меньше тысячи».

–  Так много. – Бринд покачал головой. – А что вы будете делать во время Оледенения?

Крылатый командир взглянул на него без всякого выражения, вздохнул и спросил: «Что вы имеете в виду?»

–  Я имею в виду, когда льда станет столько, что люди уже не смогут выйти из города. А это будет скоро. Останетесь в Виллджамуре? Что вы будете там делать?

«Если ворота будут закрыты, это еще не значит, что я не смогу летать. Буду, как и сейчас, военным, буду служить империи. У вас сегодня философское настроение, командир».

–  Полагаю, со смертью императора многое в городе изменится. Может, мне и самому стоит подумать о переменах.

«Наверное, вы просто никогда не чувствовали себя на своем месте в Виллджамуре. Мне всегда казалось, что вы слишком переживаете из-за цвета вашей кожи».

Бринд отвел взгляд, словно желая, чтобы гаруда замолчал.

–  Ну, если так, то я выбрал не ту карьеру. – Он и понятия не имел, что гаруды так восприимчивы. – Старею, – хохотнул Бринд. – Вот и стал слишком часто задумываться о будущем.

«Значит, вы такой же, как все люди».

–  Ладно. Давайте-ка перекусим.

Канцлер Уртика шагал по оружейной мастерской, как по собственным покоям, хотя поначалу резкий перепад температуры едва не сбил его с ног. У верстаков трудились голые по пояс люди, их торсы блестели от пота. Когда рабочие поднимали голову, чтобы взглянуть на проходящего, белки их глаз странно выделялись на фоне черных от копоти лиц. В глубине мастерской пылал огромный горн, распространяя вокруг одуряющий запах. Отовсюду доносился звон молотков, бьющих по железу с целью придать ему форму.

–  Чем могу помочь, канцлер? – спросил невысокий коренастый человек, светловолосый, в черной тунике с короткими рукавами и в черных штанах. Его блестящие от пота руки были гладкими, как у младенца, поскольку постоянная близость к открытому огню уничтожила на них все волосы. Это был начальник обороны Виллджамура – в прошлом и сам солдат, до сих пор надзирающий за выполнением военных заказов.

–  Вас-то я и ищу, мой дорогой Фентук, – отвечал Уртика, одаряя улыбками остальных рабочих, которые угрюмо смотрели на него в ответ. – Пожалуйста, давайте выйдем, чтобы нас не услышали.

–  Видать, что-то важное, – кивнул Фентук.

Уртика вывел начальника обороны из здания и повел его на ближайший мост, откуда открывался вид на крыши Виллджамура.

Близились сумерки, небо было цвета сердолика. Город со своей россыпью огней напоминал зеркало, подставленное звездному небу. Две луны, Астрид и Бор, поднимаясь с разных концов небосвода, лили серебристый свет на мосты и шпили, превращая их в призраки. Где-то внизу, под ними, по улице вели лошадь, ее подковы звонко цокали по мостовой. Сверкнула магическая вспышка. Отворилась и затворилась дверь, на мгновение дав услышать болтовню женщин в ближайшем трактире, переборы лютни, безголосого певца, вторившего фальшивой мелодии.

Тихая ночь в Виллджамуре.

–  Так что же, канцлер Уртика, зачем вы меня сюда позвали?

–  Для страховки. – Уртика облокотился о парапет моста. Ветер раздувал его плащ, канцлер дрожал. – В наши дни никогда нельзя быть уверенным, что тебя не подслушивают.

–  Подслушивают?

–  Подслушивают. – Уртика пошарил под плащом и извлек стрелу. – Мне срочно нужно знать, откуда она.

Фентук взял стрелу и внимательно рассмотрел:

–  Света мало, сказать трудно. – Он покатал стрелу между ладонями, повертел ее так и этак. – Точно не джамурская, – продолжал он. – И не с островов к югу или к западу. Может, Варлтунг, но я не уверен. Сделана плохо, вот что. Может быть с Маоура, Доккулла или даже Хулрра. – Мастер поджал губы. – А что? Откуда она у вас?

Уртика прищелкнул языком:

–  Эта стрела была вынута из трупа солдата Ночной Гвардии. Командир подозревает, что на них напали дикари Варлтунга. Я надеялся, что вы это подтвердите, и я смогу провести военную кампанию против них до того, как наступит Оледенение.

–  О, я… я совсем не уверен, что стрела с Варлтунга, нет.

–  А вы уверены в том, что вы не уверены? Нам надо нанести Варлтунгу ответный удар, пока не поздно. – Канцлер энергичными жестами подчеркивал каждое свое слово.

–  Нет, – повторил Фентук. – Я правда не уверен, особенно если речь идет о войне. Я не поручусь. Других доказательств у вас нет?

–  Есть и другие, – сказал Уртика. Солгал, конечно, не моргнув глазом.

–  Нет, канцлер, тут я вам не помощник. Простите. – Начальник обороны отдал стрелу Уртике, тот снова спрятал ее под плащ. – Это все? – спросил Фентук, проводя пятерней по волосам. – Мне пора назад.

–  Нет, есть еще кое-что – куда более важное. – Уртика оглянулся. Сделал шаг к Фентуку. – Дайте я вам шепну на ухо. Я могу предложить вам значительную сумму денег, и вам не придется больше даже входить в зловонную мастерскую – речь идет о банковских счетах и загородных поместьях. От вас требуется только подтвердить, что данная стрела была выпущена из варлтунгского лука, и публично заявить об этом в случае, если я захочу отдать приказ о начале боевых действий. Вы ведь сделаете это для меня, не так ли, Фентук?

Начальник обороны с мрачным видом вцепился обеими руками в парапет:

–  Я… я не знаю.

Уртика обнял его одной рукой:

–  О том, что может произойти в противном случае, я даже не хочу говорить. Скажу лишь, что некие видные члены Совета вложили серьезные деньги в производство вооружения и добычу руды, а во время войны их богатство и влияние вырастают в разы. Случись им упустить такую возможность по вашей вине – а ведь ваше имя все равно будет звучать в Атриуме, – я даже затрудняюсь сказать, какое именно наказание они вам придумают, может быть, показательное избиение, такое случалось в прошлом, как я слышал. Такие истории… – Он покачал головой и вздохнул для пущего эффекта.

И тут, как по заказу, где-то вдалеке, может быть, в Кейвсайде, завыла банши. Это потенциальное предзнаменование особенно потрясло Фентука.

–  О какой сумме идет речь? – спросил он пересохшими губами.

Уртика улыбнулся:

–  Вот это я понимаю, Фентук. Уверен, вы не пожалеете. Может, нам следует выпить где-нибудь в хорошем месте вдвоем?

Бринд приказал своим людям разбить лагерь на опушке небольшой рощи в семи часах езды от деревушки Гоуле и неподалеку от Бриа-Хогра, конического холма, насыпанного, как считалось, во времена цивилизации Азимут как погребальный курган. Буковые деревья, в изобилии росшие вокруг, должны были надежно скрыть их от чужих глаз.

До порта Гиш осталось уже полпути. Бринд отказался ехать через Э’тоавор, крупный торговый порт и главные морские ворота острова Джокулл. Взять дальше на север, где располагались города Вилхоктеу и Вилхокр в устье реки Хок, он тоже не мог. Не годится, чтобы первыми новую императрицу увидели простые лавочники, докеры и батраки.

На закате Бринд и Сен взялись за сабли, чтобы разогнать скуку. Но когда небо окрасилось в яркий пурпур, стало ясно, что Сен берет над командиром верх. Остальные, включая гаруду, сидели у костра и наблюдали, привалившись спиной к колесам кареты.

–  Он тебя достанет, Бринд, – сказал Апий. – Я уже вижу, как рассыпается твоя оборона. Сену даже меч ни к чему.

Бринд не обращал внимания на насмешки.

–  Давай, парень, – продолжал капитан. – Цель ниже. Отстриги ему яйца – какой ему от них толк.

Наконец они убрали сабли в ножны, и Бринд обратился к подчиненным:

–  Пора на разведку. Сен и крылатый командир остаются здесь. Кто пойдет со мной оглядеться?

Все застонали, но поднялись.

Апий отряхивал одежду:

–  В какую сторону двигаемся, командир?

–  Думаю, опишем круг на восток и обратно, особо не углубляясь, шагов на сто-двести, не больше. Я хочу убедиться, что сегодня обойдется без сюрпризов.

Бринд и в самом деле не знал, до какой степени следует соблюдать осторожность. В конце концов, здесь ведь Джокулл, остров, на котором уже много лет не велись боевые действия – до событий на мысе Далук, разумеется. До этого инцидента сама мысль об угрозе на родном острове никому не приходила в голову.

Следуя тесной группой за командиром, солдаты описали вокруг лагеря окружность радиусом шагов в триста. Местность была по преимуществу ровная, и за пределами леса было видно на много лиг вокруг. Мшистая растительность под ногами скрывала валуны и выступы скал. Апий умудрился упасть дважды.

Небо продолжало темнеть. Их костер рдел в темноте, как маяк, освещая силуэт кареты. Где-то вдалеке завыл волк. В небе стояла лишь одна луна – большая, Бор, – да и та уже клонилась к горизонту, готовясь погрузить землю в полную тьму.

Немного погодя Бринд услышал вдали странный звук. Он не первый раз ночевал под открытым небом и знал, что в природе таких звуков не бывает.

Он оглянулся на экипаж.

–  В чем дело? – поинтересовался Апий.

Бринд сделал ему знак заткнуться, а сам осмотрел лагерь усиленным зрением, которым обладали все ночные гвардейцы, но и его не хватило для точной идентификации.

По простирающейся перед ним местности двигались тени.

Нелум и Люпус подошли ближе и тоже уставились на лагерь.

–  Я что-то вижу, – сообщил Люпус.

–  Пристегните оружие и доспехи, чтобы не брякали, – велел Бринд. – Возвращаемся тихо.

Четверо солдат трусцой бежали к экипажу, стараясь остаться незамеченными. Бринд замедлил шаг, махнул другим, чтобы они сделали то же, потом подал знак расчехлить оружие. Люпус мгновенно положил стрелу на тетиву, Апий и Нелум вытащили топоры, Бринд достал меч. Приблизившись к костру, они рассыпались.

Сена и гаруды нигде не было видно, единственным звуком, который они слышали, был треск огня.

И все же что-то было не так, какая-то неуверенность висела в воздухе, и окружающее опять стало для Бринда вопросом статистики, превратившись в расстояние, деленное на возможное количество потраченных стрел. Повернувшись к костру спиной, он стал разглядывать группу деревьев. Сосредоточился, повышая уровень восприятия.

По ту сторону экипажа он заметил странную кочку. В темноте даже с его превосходным зрением трудно было разглядеть, что это.

Он подошел и склонился над ней.

И тут же с отвращением отпрянул.

Это была голова Сена, чисто срубленная, тонкая струйка крови текла из-под нее между башмаками Бринда.

Бринд тревожным шепотом окликнул других, и они поспешили к нему. Охвативший их страх был так силен, что его, казалось, можно было пощупать.

Бринд взглянул на подчиненных:

–  Сохраняйте спокойствие. Держитесь вместе. – Он тщательно огляделся, так, словно деревья могли дать ответ на его вопросы.

Что за чертовщина творится на этом дурацком острове?

Он заметил другую струйку крови, вытекавшую из буковой рощи. Тело Сена должно быть где-то там. Верхушки деревьев со свистом раскачивались на фоне ночного неба.

–  Подожди, командир, – зашептал Апий. – Не стоит нам ходить туда. Кто бы ни разделался с Сеном, он явно поднаторел убирать людей по-тихому. Лучше бы нам не разделяться ни на минуту.

–  Может быть, ты и прав, капитан, – отвечал Бринд чуть слышно и без уверенности.

–  Так мы что, даже не попытаемся узнать, отчего погиб Сен? – возмутился Люпус.

Бринд сделал ему знак говорить потише.

–  Погиб один из самых многообещающих молодых солдат в империи. Гаруда тоже пропал. И ты думаешь, что мы бросимся в погоню за убийцей прямо сейчас, ночью, по темному лесу? Нас всего четверо. Двоих уже нет. «Может, мне и следовало взять больше людей, но ведь никто, кроме меня, не знал, что мы пойдем этим путем», – подумал он.

–  И что теперь, нам сидеть здесь и ждать, пока нас не перебьют поодиночке? – продолжал возмущаться Люпус.

Между деревьями что-то зашелестело.

Все повернулись к роще.

Три силуэта метнулись вперед, и Люпус мгновенно положил стрелу на тетиву и вскинул лук.

–  По моей команде. – Бринд поднял одну руку, а другой уже тянулся к топору.

Еле различимые в темноте фигуры бежали к ним.

Бринд подал знак. Люпус спустил тетиву.

Стрела взвилась в воздух и вонзилась одному из нападавших в лицо. Вторая стрела уже летела следом за первой, и скоро еще один нападающий лежал на земле. Третий продолжал бежать, поднимая на ходу меч.

Бринд швырнул в него топором.

Топор раскроил ему голову надвое, и он тоже успокоился на земле.

Вдруг случилось невероятное: все трое начали подниматься с земли, рваными, нечеловеческими движениями выдергивая из себя стрелы.

Люпус пускал стрелу за стрелой, пригвождая дергавшиеся тела к земле. Но стоило ему перестать стрелять, и они, судорожно дергаясь, поднимались вновь.

–  Целься в ноги! – заорал Бринд, бросаясь к экипажу за арбалетом. Потом, вернувшись к Люпусу, стал стрелять по торсам и головам.

Они стреляли до тех пор, пока трупы не замерли неподвижно.

–  Прикрой! – Бринд метнулся к мертвецам, схватил одного из них, подтащил к костру.

Остальные проделали то же самое еще с двумя.

Бринд начал разрывать одежду на трупах:

–  Бором клянусь, эти люди уже были мертвы, когда мы убивали их в первый раз.

–  Ты уверен? – переспросил Нелум и получил в ответ злобный взгляд командира.

Да. Уверен. Эти твари мертвее мертвого, и давно.

–  Погляди на этого. Кожа холодная как лед и синяя, даже при этом свете. И крови нет, так, одна черная жижа какая-то. Мертв, по крайней мере, несколько дней.

Солдаты молчали.

–  Дрогр, – вымолвил наконец Нелум.

–  Др… кто? – переспросил Апий.

–  Дрогр. Немертвый. Предположительно мифическое существо. Ну, по крайней мере, вид у него совершенно невероятный. Дайте им немного времени, и, думаю, они опять начнут оживать. Так что придется нам позаботиться о том, чтобы они умерли по-настоящему, командир.

Не успел он договорить, как одно из тел задергалось, тихо и непостижимо шевеля пальцами. Бринд со вздохом подошел к экипажу и вытащил из-под него большой топор. Несколько минут он рубил оживающие трупы в одиночку, беспощадно круша металлом кости, кромсая мускулы, вымещая на беспокойных мертвецах всю накопившуюся усталость и злость, потом Апий взял второй топор и встал бок о бок с командиром, и скоро уже весь лагерь был завален обломками костей и размозженных черепов. Затем они разбросали куски трупов как можно дальше от лагеря и друг от друга, и только тогда Бринд понадеялся, что больше они не воскреснут.

–  А теперь, – потребовал он, с отвращением чувствуя, что он весь покрыт мелкими ошметками плоти, – расскажи мне об этих дрограх, лейтенант. Пожалуйста.

Объясняя, Нелум выглядел настоящим ученым – так было всегда, все годы, что Бринд знал его, – и это успокаивало командующего, возвращало к нормальной жизни. Нелум заговорил небрежно, медленно расхаживая вперед и назад:

–  О немертвых упоминается в нескольких томах сборника легенд архипелага, там сказано, что они редко встречаются за пределами островов Маоур и Варлтунг. Да и там в основном в легендах. Так что увидеть их здесь и сейчас, спустя много веков после того, как о них сложили легенды, само по себе неожиданно. В бестиариях архипелага указывается, что в последний раз их видели еще во времена цивилизации Матем. А их мифам уже шестьдесят тысяч лет.

–  Понятно, но что они такое? – нетерпеливо прервал его Бринд.

–  То, что я говорю: немертвые. Трупы, которые каким-то образом оживают вновь. Обычно от их тел приходится избавляться весьма определенным способом, и я молюсь и надеюсь, что устроенное вами здесь небольшое расчленение в общем и целом удовлетворяет требованиям этой процедуры.

–  Что же они тогда делают на Джокулле? – перебил его Апий. – Как они вообще попали на главный остров империи? Казалось бы, морские патрули должны обратить внимание, когда на берег лезет этакая дрянь.

–  Нам с тобой остается только гадать об этом, капитан, – пожал плечами Нелум. – Хотя, на мой взгляд, вода им не помеха. А может быть, они ниоткуда и не вылезали, а были тут с самого начала.

–  Это наверняка дело рук культистов, – уверенно заявил Бринд. – Помнишь того, которого мы видели на Далуке, капитан?

–  Боровы яйца! – выдохнул Апий.

–  Точнее не скажешь, капитан, – откликнулся Нелум. – Но я не понимаю как, а главное, зачем?

–  Как? Нашли какую-нибудь реликвию, которая это делает. А вот зачем? Этого я не знаю. – Апий вздохнул. – Нда, прощай, спокойная ночь.

Нелум нахмурился:

–  Я не могу понять, что они здесь делают и почему нападают на нас. Впечатление такое, что ими движет инстинкт.

–  Они даже джилов распугали, – заметил Бринд. – А это кое-что значит. Столько крови, и ни одного джила поблизости.

–  Командир, – зашипел Люпус.

Бринд подошел к нему и уставился во тьму:

–  В чем дело, Люпус?

–  Вон там, шагах в пятидесяти. Вроде крылатый командир Виш. – Рядовой указывал на север, в сторону от рощи, где двигалась крылатая фигура.

–  Прикрой меня, рядовой, – прошептал Бринд и шагнул навстречу гаруде.

Когда Виш подошел ближе, Бринд увидел, что он обеими руками держится за левую ногу. Одно его крыло бессильно висело вдоль бока.

На его торсе местами не хватало плоти, ее как будто выгрызли, а его перья промокли и блестели от крови. Бринд одной рукой стискивал меч, а другой поддерживал гаруду, пока они не добрались до костра. Там его уложили на землю и перевязали полосками ткани, оторванной от плаща. Бринду пришлось воспользоваться медицинским порошком, чтобы лишить гаруду сознания и избавить тем самым от мучений, а Нелум помог ему зашить раны.

Надо было готовиться лучше. Что за хрень здесь творится?

Ночью крылатый командир истек кровью и умер, так и не рассказав, что с ним случилось.

Бринд утешался тем, что он отошел не мучаясь. Той ночью никто не спал, и с рассветом тело предали огню. Уезжая прочь от этого места через покрытую редколесьем тундру, они оглядывались и видели на горизонте тонкую струйку дыма, которая уносила в небо душу умершего. Пот, высохший на лбу у Бринда, стал ледяным от соприкосновения с резким воздухом утра. Зато это напоминало ему, что сам он еще жив.

Глава девятая

Следователь Джерид вошел в свой кабинет, щурясь. Солнце уже взошло, но стояло еще так низко, что его не было видно за домами. В голове у Джерида было ясно – удивительно, учитывая, сколько виски он выпил накануне. Но он никогда не заходил далеко в этом деле и всегда знал, когда остановиться. Слишком много алкоголиков он повидал на своем веку, чтобы позволить себе докатиться до того же. Нет, для тех, кто пьет все время, алкоголь – способ контролировать свою жизнь, а Джерид нуждался не в этом, ему нужен был лишь один вечер забвения. За двести лет, прожитые им в этом мире, он научился тому, что нельзя все держать под контролем.

Крякнув, он упал в свое резное деревянное кресло и подумал, не бросить ли ему работу. И кáк только он дошел до такой жизни? Хвост онемел, все тело ломит. Опустив голову в ладони, он уставился на конверт, лежавший перед ним на столе, и смотрел на него до тех пор, пока не сообразил, что это.

Почерк Марисы.

Схватив конверт, он разорвал его дрожащими руками.

Торопливо прочел.

Она приглашала его в конце недели на ужин в одном из их любимых бистро.

Бросив письмо на стол, он откинулся на спинку кресла. Значит, она хочет встретиться? Хорошее начало. Бистро «Юула» было тем самым местом, куда он повел ее обедать сразу после свадебной церемонии в джорсалирском храме. В этом бистро всегда царит полумрак, полы там деревянные, официанты терпеливые, и повсюду огромные глиняные горшки с папоротниками, из-за которых каждый столик оказывается в своем укромном уголке.

Он услышал, как колокол на башне бьет тринадцать: полдень, пора на встречу с Тристом, и надо еще раз взглянуть на тело советника Гхуды.

Джерид ругнулся на проходившую мимо лошадь, забрызгавшую ему штаны ледяной водой из ближайшей лужи. Трист, который шел в нескольких шагах впереди него, обернулся и с легкой насмешкой смотрел на начальника, пока наделавший беды экипаж удалялся прочь.

Ирен на той стороне дороги был полон людей. Притаившись в холодной тени архитектурных монстров, несколько дюжин прилавков протянулись вдоль мощеной улочки, которая опоясывала торговый центр города неподалеку от Атриума Совета. Заложив руки за спину, следователь бегло осматривал ряды с провизией, доставляемой в город из ближайших сельскохозяйственных общин, где культисты трудились над всходами, помогая им переживать дурную погоду.

Обратив внимание на выставленные тут же горшки, вазы и статуэтки, он сказал себе, что надо обязательно сегодня же пройтись по антикварным магазинам в этом дорогом торговом районе. Вдруг да попадется что-нибудь интересное для Марисы, что-нибудь такое, чтобы произвести на нее впечатление, когда они будут ужинать вместе. И пошел дальше, направляя Триста к винтовой лестнице, которая вела отсюда на другой уровень города.

Там, на одной из верхних улиц, они увидели огромных мух, с размахом крыльев не меньше ладони, роем пролетевших мимо. Мухи кормились у конюшен, где стояли лошади членов Совета. Насекомые производили довольно приятное жужжание, и Джерид, встречая их, всегда испытывал удовольствие пополам с омерзением. Обычно они были безобидны, так как встречались по две – по три зараз, не больше: птеродетты регулировали их численность. Никто не знал, есть ли у этих насекомых коллективное сознание, но в прошлом году Джериду довелось расследовать любопытный случай смерти культиста, заставлявшего этих самых тварей помогать ему левитировать. Однажды ночью мухи подняли его на свои крылья, поднесли к окну и сбросили. Но зрители тогда остались равнодушны к его последнему трагическому представлению.

Следователь и его помощник достигли небольшой деревянной двери, врезанной в длинную известняковую стену. В отличие от остальной части верхнего города, где, куда ни глянь, везде присутствовали резьба и прочие украшения, эта улица была проста и функциональна. Возможно, она осталась тут с былых времен, хотя город вокруг уже многократно изменил облик.

Джерид постучал, повернулся к Тристу и произнес:

–  Надеюсь, что теперь у нас появятся какие-нибудь зацепки.

Трист молчал.

–  Ну как прошло большое свидание вчера вечером? – Джерид прислонился к стене, скрестив на груди руки.

–  Спасибо, хорошо, – буркнул Трист. – Только мы не по-целовались на прощание.

–  Черт возьми, как будто все всегда кончается поцелуями. Хорошо, что хоть без пощечин обошлось. – И он снова ударил кулаком в дверь.

На этот раз дверь распахнулась, и их пригласил войти человек с измученным выражением лица и в белом халате, покрытом спереди какими-то подозрительными красными пятнами.

–  Прошу простить меня за то, что заставил вас ждать, джентльмены, но я как раз прибирал труп. Меня зовут доктор Тарр, рад знакомству. – И он протянул им морщинистую руку.

Джерид неуверенно покосился на нее и представил себя и Триста. Так, значит, это и есть Тарр, человек, проводящий свои дни среди мертвецов. Интересно, к какой породе докторов он принадлежит – к весельчакам или угрюмцам? Джериду доводилось работать и с теми и с другими. Хотя все они странная компания, эти доктора, которые миру живых предпочли мир мертвых.

–  Очень интересно наконец познакомиться с вами лично, после того как два года читал ваши отчеты о вскрытиях, – сказал Джерид. – Не менее интересно и то, что причиной нашей встречи стала гибель советника Гхуды, самое крупное дело в моей практике.

–  Да-да. Деламонд Гхуда и в самом деле очень интересный случай. – Доктор Тарр сделал им знак следовать за ним.

В комнате, где они оказались, не было окна, источниками тусклого света служили фонари. Но благодаря изобилию цветов и ароматических трав вокруг запах оказался не столь тошнотворным, как опасался Джерид. Из другой комнаты доносилась чуть слышная музыка.

–  У вас здесь и музыканты имеются? – удивился следователь.

Доктор Тарр замер:

–  А, ну да, а как же? – И он с легким изумлением посмотрел на румеля. – Пациентам не понравилось бы, если бы я его уволил.

–  Пациентам? – Теперь настала очередь Джерида изумляться. – А разве здесь не морг?

–  Совершенно верно, следователь. Однако я сторонник успокаивающей атмосферы, даже когда имею дело с мертвецами. Он, конечно, музыкант не из лучших, но ведь всем надо немного подзаработать, особенно учитывая, какие тяжкие времена ждут нас впереди.

–  Разумеется, – согласился Джерид. Ему показалось, что сквозь звуки флейты он различает легкий шум. Какое-то жужжание – может, культистский прибор, помогающий процессу? Джерид стал рассматривать доктора Тарра при свете фонаря. Это был человек, не достигший еще пятидесяти, слегка сутулый, со светлыми редеющими волосами и тонкими пальцами музыканта.

Доктор повел их дальше, в другую комнату, поменьше, с голыми каменными стенами, хорошим освещением и каменным столом в центре. На нем лежало обнаженное тело Деламонда Гхуды, целомудренно прикрытое простыней.

Джерид и Трист встали по обе стороны от тела, а доктор Тарр откинул простыню:

–  Как я уже отметил в своем отчете, следователь, эти раны кажутся мне весьма таинственными. Я еще никогда не видел ничего подобного.

–  Пожалуйста, расскажите, что вы обнаружили, доктор.

–  Начать с того, что на тело не было оказано никакого внешнего воздействия, то есть никакое орудие не повредило его снаружи, но, как вы видите, большой кусок плоти в верхней части торса отсутствует. Похоже, что ткани вынимали через эту область. – Тарр провел рукой от основания шеи до середины груди.

–  Когда вы говорите «вынимали», доктор Тарр, что вы имеете в виду?

–  Именно то, что я говорю. Тканей нет, они вынуты, удалены без вмешательства какого-либо острого инструмента. Как это было сделано, я вам сказать не могу, ибо никогда еще не встречал ничего подобного, знаю только, что это не обычное ножевое ранение, которое, как вы понимаете, весьма легко распознать. Именно поэтому я и пригласил вас сюда, чтобы вы сами могли увидеть, с каким интересным случаем мы имеем дело. Понимаете, плоть как будто была уничтожена какой-то неведомой субстанцией, которая то ли растворила ее, то ли взорвала изнутри. Область ранения представляет собой почти правильный круг, но эту смерть нельзя квалифицировать как результат преступного деяния до тех пор, пока не будет найдено орудие, ставшее причиной столь необычной раны.

Когда доктор Тарр перешел к рассуждениям о различных возможных причинах смерти советника, Джерид понял, что зря теряет время. Придется идти в Атриум Совета и там узнавать, имел ли любимец народа Деламонд Гхуда тайных врагов. Пока он прикидывал возможные перспективы, Тарр все глубже погружался в дебри медицинского анализа. Джериду хотелось уйти: доктор раздражал его. Заунывные звуки лютни делали жутковатую атмосферу комнаты еще более неприятной.

–  Хотите, я покажу вам другие жертвы, и вы сами сможете убедиться, насколько иначе выглядят их раны, – предложил Тарр.

–  Нет, спасибо, – отказался Джерид.

–  Я все-таки покажу вам одного.

И показал четверых.

Они вошли в комнату, где лежали свежие трупы. Среди них было особенно много мужских тел в возрасте от тридцати лет. Их лица были спокойны, ранения – ужасны: два резаных от меча и одно от палицы. Один из них умер явно перед самым приходом Джерида.

Тарр гордился ими, как мать гордится детьми.

–  Этот принял яд, – объяснял он, останавливаясь рядом с телом, лежавшим на приподнятой платформе. – Но умер не от этого, он поперхнулся собственной желчью. Обратите внимание на кровь, засохшую у него на кончиках пальцев. Это оттого, что последние мгновения своей жизни он провел, царапая каменный пол, на который упал. – Тарр покачал головой, словно утешая мертвеца. Казалось, вот сейчас он вытянет руку и погладит труп.

Джерид вздрогнул.

Повидали они и лютниста: молодой человек сидел на ящике в углу одной из комнат. Его окружал целый лабиринт шкафов. Комната путаницей проходов напоминала легкое.

Зачем тут музыкант – может, чтобы заглушить предсмертные вопли?

–  Нам уже пора идти, – решил наконец Джерид.

Тарр сосредоточенно смотрел на следователя:

–  Надеюсь, вы еще придете. Людям, кажется, не так комфортно рядом с мертвыми, как вам.

–  Нам с помощником не привыкать. Инквизиторы часто имеют дело с мертвыми телами.

–  И все же слишком многие стремятся избежать малейших напоминаний о том, что жизнь куда короче, чем нам хотелось бы.

–  Другие, напротив, находят ее чрезмерно длинной, – заметил Джерид. – Самоубийства случаются чаще, чем вы могли бы подумать, особенно сейчас, когда Оледенение не за горами и многие семьи распадаются из-за нехватки ресурсов в городе.

Тарр подошел к трупу молодой женщины:

–  Ее изнасиловали, зверски убили и бросили на пороге собственного дома. – (Лицо жертвы было бледно и спокойно, точно смерть прервала череду нестерпимых ужасов, предшествовавших ей.) – Как жаль, когда происходит что-либо подобное. Очень немногие люди ценят жизнь, как она того заслуживает. Как вы думаете, если бы мы все сознавали, что нашей жизни в любой миг может прийти конец, стали бы мы терять время в спорах, драках и праздности?

–  Нельзя заставить людей ценить подобные вещи, – сказал Джерид. – Они сами должны это понять. И я подозреваю, что румелям не меньше, чем людям, присуще нежелание думать о конце. Это слишком серьезная тема, всю глубину которой большинство из нас просто не способно осознать. А теперь нам и правда пора. Сообщите мне, если вам что-нибудь будет нужно. До свидания, доктор Тарр.

Тарр проследил за тем, как два следователя вышли на улицу, запер за ними дверь и вернулся в комнаты. Нашел лютниста:

–  Хватит. Они уже ушли.

Тарр снова услышал гудение, на этот раз оно было громче, чем раньше. Тем временем лютнист растворился во тьме, оставив док-тора Тарра дожидаться, когда прекратится странный звук.

В комнату вошел Дартун Сур.

Глава ордена Равноденствия работал в этом же здании, но док-тор не знал, где именно. Может, это его чертовски темный плащ позволял ему так удачно прятаться в темных углах. Тарр почувствовал, как Дартун словно давит на него своим присутствием и ростом.

–  Милый доктор, что за прелестную экскурсию вы провели для ваших гостей? – Дартун схватил его за плечо.

–  Благодарю вас, сэр.

–  Ну что вы еще мне сегодня приготовили? С тем последним я только что закончил. – Дартун сцепил руки и оглядел комнату с таким видом, как будто он был где-нибудь на ирене.

–  Еще одного? – спросил доктор Тарр.

–  Конечно, надо дело делать, вы же понимаете. Этим я и занимался в соседней комнате – немного потренировался на трупе постарше. А вы это здорово придумали – заглушить звуки игрой на лютне.

–  Ну, я же не мог позволить, чтобы следователь сунул туда свой нос и что-нибудь заподозрил. Надо было предупредить меня, что вы придете. Лютнист – все, что я успел придумать. Пари держу, наш друг Джерид решил, что я совсем чокнутый.

Дартун вновь сцепил руки:

–  Нельзя допустить, чтобы инквизиция заинтересовалась нами. Так вы говорили, у вас есть свежие? Чем они свежее, тем легче с ними работать.

–  Но у них есть семьи, – воспротивился Тарр. – Невостребованных тел сегодня не поступало.

–  Как это неудобно, право. – Нахмурившись, Дартун потер подбородок ладонью. Прошелся по комнате, стуча каблуками по камню. – Послушайте, нельзя ли зарезервировать за мной следующий невостребованный труп? Мне надо… начинать работу над новым проектом, очень скоро, и, вполне возможно, я покину город. Так что парочка свежих трупов мне не помешает, только тихо, без шума.

Тарр ненавидел Дартуна со всеми его секретами, но сам слишком глубоко увяз в них. И у него больше не было выбора, потому что каждый раз, когда Дартун делал ему предложение, оно звучало, скорее, как угроза.

–  Ладно, – сказал Тарр, – я постараюсь придержать его для вас, но, послушайте, вы же сами знаете, что это ненормально.

–  Как и почти все на этом свете, доктор. – Дартун повернулся к нему спиной, что-то сверкнуло в его руке, и не успел он сделать шаг к стене, как растаял в воздухе.

–  И почему он не выходит в дверь, как люди? – буркнул Тарр.

Глава десятая

Под все усиливающимся дождем Рандур шел к имперской резиденции Балмакара, его дорожные сумки были переброшены через плечо, рубаха промокла и липла к телу. Морось, дождь, снег и снова морось не оставили Виллджамуру никаких цветов, кроме серого, и молодой человек молил Бора, чтобы воск, которым он покрыл свои сумки перед дорогой, выдержал, иначе вся его одежда будет испорчена безвозвратно. Длинные волосы сосульками свисали ему на глаза. Он был жалок.

«Вот дерьмовая погода, – думал он. – Ну хоть бы денечек солнца, о большем я не прошу».

Вид Балмакары внушал трепет, темные стены крепости украшали симметричные полосы из какого-то переливчатого черного материала. Стены казались немыслимо высокими, они будто упирались в бегущие по небу пузатые тучи. Колонны и арки, мелкие зубцы стен и более крупные – башен, такого рисунка, какого он никогда нигде не видал, даже в самом городе не встречалось ничего подобного. Здание подавляло. Оно нависало над всем Виллджамуром.

Показав свои бумаги страже у ворот, ведущих во внешний двор Балмакары, он прямо помертвел, увидев перед собой еще ступени, уходившие вверх меж двух восьмиугольных колонн главного входа.

Он подумал о том, что бы он делал сейчас, останься он на Фолке. Когда он уезжал, люди уже начинали паниковать из-за Оледенения. В его родном городе рыли огромные котлованы, чтобы построить новое подземное жилье. К счастью, за матерью согласился приглядеть один из ее братьев, живший в портовом городке на побережье, так что он точно знал, где найдет ее, когда вернется домой со снадобьем, полученным от культиста.

Пока он, замерзший и измученный, преодолевал последний подъем, дорогу ему заступили двое – обыкновенные городские стражники, судя по их виду: красной форме, простому оружию и шапкам с меховой оторочкой. Проверив в очередной раз его бумаги, его оставили ждать в первом зале.

Хотя снаружи резиденция выглядела более чем внушительно, Рандур все же не был готов к такому великолепию и тщательности внутреннего убранства. В общем-то, богатство, выставленное напоказ всюду, производило впечатление надменности и чванства. В зале не было стены или дверного косяка, не изукрашенного резьбой, изображавшей листья так натурально, словно они были живыми. Золотые и серебряные листочки трепетали на потолочных сводах и картинных рамах. Полы и камины были из черного мрамора, в коридорах везде горели изысканные светильники, откуда-то издалека эхо доносило звуки человеческих шагов.

«Вот это, – подумал Рандур, – я с удовольствием назвал бы домом. Чудесная роскошная жизнь, прямо как я люблю».

Еще двое стражников провели его в вестибюль. Не прошло и секунды, как в зал вошли еще двое и уставились на него. Рандуру стало неловко, и он вновь зашарил по карманам в поисках своих подложных бумаг. Тут он увидел молодую девушку, которая независимой походкой приближалась к нему по коридору между стражниками. Она подошла совсем близко – длинноногая, гибкая, черноволосая и безусловно хорошенькая, но слишком неискушенная, на его вкус.

Она стояла и смотрела на него в упор.

–  Доброе утро, детка. – Рандур протянул ей свои бумаги.

Не сказав ни слова, она скользнула по ним взглядом. Он достаточно знал о девушках вроде этой, чтобы понять, что его документы ее не интересуют.

–  Рандур Эстеву. – Он рискнул протянуть ей руку для пожатия. – Покажешь, куда идти?

–  Меня зовут Джамур Эйр, – объявила она, даже не взглянув на его руку. – Я – правительница Виллджамура.

–  А…

–  Полагаю, Рандур Эстеву, ты и есть тот самый человек с Фолка?

–  Да, это я.

–  «Да, это я, миледи», – оборвала его она. – Вас что, хорошим манерам не учат на вашем острове, или там специально разводят таких отсталых вроде тебя?

Ну вот, при такой гримасе от красоты ничего не осталось.

Он оглядел ее с ног до головы, точно прикидывая, стоит ли продолжать флирт.

–  Смиренно прошу простить меня. Миледи. – Он никогда не был особым поклонником формальностей, разве что они могли стать прелюдией к небольшому развлечению в спальне.

–  Я ожидала кого-нибудь постарше.

Что он мог на это ответить? Постарше для чего?

–  Я тоже, – сказал он, не меняя выражения лица.

–  У тебя есть меч? Что-то я его не вижу.

–  Нет, мне сказали, что с собой меч приносить нельзя.

–  Нда, весьма некстати, правда? Как учитель должен учить, не имея меча?

Учитель? Вот жопа Бора, и чему же я должен учить?

–  Хорошо хоть для танцев меч не нужен, как мне кажется, – сказала Эйр.

–  Танцев?

–  Да, танцев. Ты что, не понял, что должен учить меня фехтовать и танцевать тоже?

–  Разумеется, леди. – «Ха! Значит, все, что я должен делать, – это танцевать и фехтовать!» – Прошу меня простить, но мои мысли были похищены… гм… текучей глубиной и прелестью ваших глаз, миледи. – Ближайший к ним стражник тихо застонал, а он одарил ее своей самой блистательной улыбкой.

–  Вижу, что островитянин скользок как угорь. – Эйр уже поворачивалась, чтобы уйти. – В Балмакаре полно мужчин. Не думай, что я не знаю, как работают их мозги. Ну, идем. Сколько можно стоять тут и капать на пол.

Слуга проводил Рандура в его комнату, небольшой, но уютный покой, ложе и пол в котором устилали шкуры животных. Окно было без стекла, но толстые гобеленовые занавеси предохраняли от сквозняка, а топившийся в углу огромный камин обогревал помещение. Зажженные тут и там лампы придавали комнате гостеприимный вид. Он решил, что для развлечения прекрасного пола, буде представится такая возможность, комната вполне сгодится.

Бросив свои пожитки на кровать, он повернулся к слуге.

–  Правительница Виллджамура – довольно странный титул, – начал он. – А что стряслось с императором?

–  Его нет в настоящее время. – Слуга отвечал без тени эмоций. – Император отошел в мир иной несколько дней тому назад. Госпожа отвечает за все, пока в город не вернется ее сестра леди Рика.

«Джамур Эйр выглядит слишком юной для того, чтобы быть в ответе за все», – подумал Рандур, хотя, возможно, жизнь, полная долга перед обществом, делает людей взрослее. В ее глазах он не увидел никакой подсказки на этот счет.

Зато ему будут платить целый ямун в месяц. Невероятная щедрость, учитывая бесплатные стол и кров.

В течение следующего часа он выяснял, в чем именно будут состоять его обязанности и почему понадобилось выписывать учителя танцев из такой дали.

–  Аж с самого Фолка, – удивился он. – Уж наверное, в окрестностях Виллджамура нашлось бы немало желающих исполнить эту должность.

Почему был выбран именно Рандур Эстеву? Был ли в этом некий тайный смысл?

Когда они с леди Эйр встретились позже, она сама ему все объяснила.

–  У нас будет соревнование по танцам, которое теперь стало частью коронационных празднеств моей сестры, под названием Снежный бал, – сказала она. – Беда в том, что я не очень хорошо танцую, а островитяне с Фолка славятся этим искусством.

Что за дурацкое название для праздника.

Рандур вспомнил, до чего серьезно относились к танцам у него на родине. Танец был не просто развлечением – он служил способом общения, особым языком, искусством, в котором нужно было совершенствоваться всю жизнь, танец мог рассказывать истории, исцелять раны, воссоединять влюбленных или разлучать их навеки. Танец был для них физическим выражением души. В детстве по ночам Рандур нередко выскальзывал из материнского дома, чтобы понаблюдать, в каких причудливых движениях изливают друг другу душу взрослые.

–  А при чем тут фехтование? Нам известно, как серьезно на Джокулле относятся к бою на мечах. – В его голосе против воли послышалась горечь, и неудивительно, учитывая, что зависимое население империи отнюдь не благоденствовало в лучах военного превосходства Джокулла.

–  Отец всегда предостерегал меня, что, если я когда-нибудь окажусь в опасности, ее источник, скорее всего, будет находиться здесь, в стенах Виллджамура. Кажется, у вас на Фолке есть особое искусство боя на близком расстоянии.

–  Да. Мы зовем его витасси. Раньше оно было частью танца под названием витассимо, одного из старейших на Фолке.

–  Вот именно, – сказала Эйр, явно утрачивая интерес. – Короче, отец всегда твердил, что я должна овладеть техникой боя, непохожей на местные, чтобы иметь преимущество.

–  Этот Снежный бал… Он очень важен?

–  В некоторой степени. Его цель – заставить людей забыть о близящемся Оледенении. Победителей ждет награда в двести ямунов.

Двести ямунов! Рандур пытался не выказать своей заинтересованности. Половина платы культисту.

–  Неужели деньги имеют такое большое значение для людей вашего круга – из самых верхов общества?

–  Нет, не имеют. Мы и так можем купить все, что захотим.

Рандура удивила гордость, с которой она это произнесла.

–  Ну, с такими деньжищами люди здесь должны быть счастливы.

–  Казалось бы, – ответила она и вышла из комнаты, оставив его наедине с ароматом ее меланхолии.

Рандур не мог точно сказать, в чем это выражалось, но настроение в Балмакаре царило странное. Все целыми днями только и говорили что о закрытых воротах города. Рандур даже начал задумываться о том, как он сам выберется отсюда, когда накопит достаточно ямунов, чтобы заплатить главе ордена Равноденствия. В Виллджамуре в любое время дня и ночи кто-нибудь говорил о надвигающейся зиме. Многие пророчили беду – гибель цивилизации в том виде, в каком они ее знали. Сам Рандур привык жить одним днем и потому о будущем не задумывался. К чему беспокоиться о том, чего все равно не знаешь? Теперь его больше волновало, когда ему удастся заполучить какую-нибудь девчонку.

А их в Балмакаре было множество. Рандур быстро заметил, как поворачиваются ему вслед головки молоденьких служанок и придворных дам. Внимание было ему не внове, поэтому он улыбался тем, кто посимпатичнее, а дурнушкам только подмигивал. Хорошо еще, что его личную охрану составляли не красотки. В его поведении крылся тонкий расчет, так как кое у кого из этих женщин могли водиться денежки, которые он мог извлечь поцелуем. Такие мысли стали посещать Рандура после разговора с Дартуном. Продает ли он себя? Это его не беспокоило. Секс – это просто секс, ни больше ни меньше, и нечего поднимать из-за него такой шум.

Он старался всегда выглядеть привлекательно, чтобы производить впечатление человека выдающегося, с хорошими манерами. Рубашки носил черные, под цвет волос, с расстегнутой верхней пуговкой, штаны в обтяжку, сапоги с острыми носами – все по последней городской моде.

Декларация о намерениях. Перед вами человек, с которым следует считаться.

На следующий день его привели в маленькую, довольно темную комнату с голыми каменными стенами, где его уже ждала леди Эйр в мешковатом белом платье.

Рандур поглядел на ее одежду и покачал головой:

–  Ну, для начала надевать следует что-нибудь облегающее, плотно сидящее на теле.

–  Правда? – спросила Эйр. – А зачем мне тесная одежда? Чтобы поощрять твои грязные мыслишки?

–  Леди, боюсь, что грязные мыслишки начинают посещать меня при виде более обильных прелестей, чем ваши… – Он пожал плечами. – Нет, я просто хотел сказать, что ваш меч запутается в этих тряпках.

–  Я почти всегда ношу свободную одежду. Какой смысл тренироваться в том, что я никогда не буду носить?

–  Как пожелаете. А сейчас нам нужны мечи.

Дверь распахнулась.

Это еще что такое?

Вошли двое гвардейцев, поклонились ей.

–  Госпожа правительница, вас срочно желает видеть канцлер Уртика.

–  В чем дело? – раздраженно бросила Эйр.

–  Канцлер намеревается объявить войну, а такой шаг требует вашего присутствия в Атриуме.

–  Войну? – Она нахмурилась. – Кому?

–  Народу Варлтунга, госпожа. Есть доказательства, что именно они напали на гвардейцев у мыса Далук. Разведка полагает, что они могут предпринять нападения на зависимые народы империи.

Рандур внимательно слушал. Неужели варлтунгцы действительно решились напасть на империю? Если так, то его родной остров Фолк окажется на передовой.

–  Скажи ему, что я сейчас буду. – Она повернулась к Рандуру. – Продолжим наше занятие в другое время. А пока тебя ждут кузнецы. Выбери мечи, какие пожелаешь.

–  Отлично. – Он поклонился ей, глядя, как она выходит из комнаты.

Выйдя в коридор, он тут же свернул за угол в галерею, где заметил богато одетых женщин с высокими модными прическами. Глаза у него загорелись, тысячи возможностей замелькали перед его мысленным взором. Остановившись в тени чего-то похожего на панцирь огромного насекомого, он стал его рассматривать. Сначала он думал, что это какие-то диковинные доспехи, но, приглядевшись, понял, что сделаны они вовсе не из металла. Это был прикрученный болтами к стене экзоскелет некой твари с разинутой, точно в предсмертном крике, пастью.

Поежившись, Рандур перевел взгляд на женщин. Стал прислушиваться к обрывкам их разговоров, эхом раздававшихся в галерее.

–  У него за душой немало ямунов, как я слышала…

–  Не уверена, что он из тех, за кого стоит выходить замуж…

–  А полюбить его вы могли бы?

–  Разве в этом дело? Ему не обязательно знать, что у вас есть кто-то на стороне.

–  Видит Астрид, я знавала мужчин получше… Физически там не на что смотреть, к тому же еще и старик…

–  Зато дом у него – загляденье. Я уверена, что была бы счастлива, живя в нем. Так что, на мой взгляд, приударить за ним все же стоит…

«Жадные коровы», – подумал Рандур.

Набрав полную грудь воздуха и припомнив пару дежурных любезностей, он направился к ним, готовый начать операцию по изъятию у них известной суммы денег.

Глава одиннадцатая

Лошади мчались в ритме, вторившем ударам его сердца, или наоборот? Бринд уже столько лет мерил просторы империи верхом на лошадиной спине, что это вошло у него в привычку, стало рутиной, замечаемой им лишь тогда, когда он не мчался из одного конца архипелага в другой. Бринд принуждал своих спутников скакать, пока не устанут лошади, и останавливаться в деревушках и на хуторах, лишь когда тундра окажется особенно неприветливой, с резкими ветрами, приносящими морось и слякоть. Оставшиеся в живых ночные гвардейцы взлетели на гребень холма, нависавшего над портом Гиш. Ландшафт на этой стороне острова был ничем не примечательный. Низкие облака плыли по горизонту, пятная чистоту небес.

Из-за недавней гибели многих товарищей ему не спалось во время ночных стоянок, и он вглядывался в лезвие своего меча, в отражение белокожего человека в нем, пытаясь понять, кто он. Быть может, он слишком привык к роскоши командирской жизни, которая удерживала его вдали от непосредственной гущи сражений. Он стремился к ней, видя в этом возможность доказать свою мужественность, которая многими ставилась под вопрос из-за необычного цвета кожи и гомосексуальности. Люди всегда судили о нем в непроизносимых терминах, и отвечать на это следовало лишь поступками – такими, каких от него ждали. И вот к чему это привело: столько друзей и хороших солдат расстались под его командованием с жизнью.

Наверное, путешествия оставляли ему слишком много времени для размышлений.

Устье реки было запружено парусными судами Второго драгунского полка Джамурской империи. Того самого, в котором Бринд начинал свою карьеру. Две дюжины драккаров заблокировали одну сторону гавани, пропуская в море лишь мелкие рыбацкие лодчонки. На берегу по эту сторону города он видел поднятые штандарты по крайней мере двух дивизий: бригады Орла и бригады Волка. Гиш стал военно-морским портом лишь недавно, в результате решений, принятых с учетом того, как грядущее Оледенение может повлиять на главные судоходные артерии Джокулла.

Однако еще раньше Гиш и его окрестности стали важным коммерческим центром, так как именно они обеспечивали армию продовольствием и обмундированием. А теперь в нем зазвенели наковальни оружеен, открытых непосредственно по приказу из Виллджамура, оживились питейные заведения, рыбаки чаще стали выходить в море, открыли свои магазины торговцы шерстью. Ну и конечно, в гору пошли все стороны жизни, на которые приличное общество предпочитает закрывать глаза: бордели, игорные дома, собачьи бои, игра в кости; рабов избивали до полусмерти за мелкие провинности, солдаты дрались из-за опрокинутой кружки пива.

Бринд снова перевел взгляд на корабли, решив после недавней встречи, что чем больше будет его эскорт, тем лучше. Даже если никакого нападения не случится, эффект все равно должен быть положительный – это будет заявление: вот новая императрица Виллджамура, и она под надежной охраной.

Два часа спустя они были на палубе «Черного фритера», самого большого из драккаров, стоявших в Гише. Этот старый корабль, который, как когда-то думали, служил убежищем для душ прóклятых, еще несколько десятков лет назад был отнят у пиратов и с тех пор занимал свое место в рядах имперского флота. Капитан Санг приветствовала их на борту – если, конечно, это можно было назвать приветствием – и ушла проследить, чтобы экипаж на берегу устроили под надежной охраной женщин-военнослужащих из бригады Волка. В такие спокойные периоды путешествий Апий всегда испытывал потребность подвергнуть анализу фактическое состояние военнослужащих.

К морским драгунам рыжеволосый капитан всегда относился с подозрением, хотя они играли центральную роль во многих кампаниях. На всем архипелаге не было ударной силы важнее, ведь они владели эффективными приемами боя, годившимися как для краткосрочных набегов, так и для масштабных вторжений. Куда бы их ни направили, слава бежала впереди них, хотя и несколько потускневшая в последние годы. Им всегда было присуще высокомерие: они считали, что без них не выгорит ни одно дело. Капитан Санг являла собой воплощение их духа: вышедшая, в культурном смысле, из низов, она многого достигла. И даже Апий считал, что манер вульгарнее, чем у нее, нет ни у одного солдата-мужчины. Однажды она похвалялась ему тем, сколько островов она повидала, – и действительно, мало кто поколесил по архипелагу больше. Она даже заявила, что обошла на своем корабле вокруг островов Варлтунга, но Апий не поверил, ведь никаких доказательств подобного путешествия не было. Обычно она брала к себе на службу одних женщин, используя мужчин лишь там, где нужна была чисто мускульная сила. Апий догадывался, что речь шла не только о работе.

Апий вышел на палубу, где Люпус, Нелум и Бринд как раз обсуждали солеварню, недавно построенную в Гише, – она стояла на краю пристани неоконченная и неуклюжая, словно сарай. На Бринда она явно не произвела впечатления.

Вообще, Гиш как-то одряхлел. Стоявшие здесь войска уже давно не участвовали ни в каких кампаниях, и солдаты гнили заживо в своих гарнизонах, убивая время за картами, пьяными драками да случайным распутством. Так, по мнению Бринда, всегда бывало с теми, на чью долю не выпадало ничего серьезнее обычной муштры.

Бринд был единственным из командиров, кто обратился к культистам с просьбой помочь ему создать эффективный тренировочный плац на Куллруне, островке недалеко от Джокулла. Обычно культисты использовались для того, чтобы запугать врага, повернуть назад его стрелы, создать иллюзию передвижения войск, сотворить фантомы, которые будут преследовать солдат неприятеля даже во сне. Но ведь любой сценарий устрашения можно воссоздавать снова и снова до тех пор, пока солдаты не научатся справляться с ним как следует. Конечно, такой подход требовал времени, но без него солдат хорошо не обучишь. Когда доходило до дела, то есть когда солдат впервые целил стрелой в лицо живому врагу, спустить тетиву иногда бывало проблемой. А ведь среди молодых новобранцев драгунского, морского и пехотного полков было немало совсем зеленых, тех, кто записался в армию, чтобы избежать тягот грядущей зимы, ведь солдатам полагалась регулярное вознаграждение.

Юноши и девушки из беднейших частей империи готовились сражаться за богатейшую.

Не так ли создавались все армии в истории?

Несколько часов спустя Бринд первым ступил на землю главного острова Южных Фьордов. По серому небу неслись тяжелые кучевые облака, доминируя над плоской землей, из которой кое-где торчали низкорослые, кривые от постоянного ветра деревца. Крачки кружили над головами солдат, уносясь к отвесным утесам дальше по берегу.

Четверо гвардейцев двинулись вперед по гравийной дороге, перерезавшей зеленый холм, и Бринд подумал, что вид четверых незнакомцев в черном, вооруженных мечами и топорами, может напугать молодую женщину, которой никто не удосужился сообщить, почему ее вызывают домой.

Хотя и полузаброшенный, храм с его арками из песчаника и высоченным шпилем меж двух более мелких был прекрасен. Среди построек Джорсалира эта, несомненно, отличалась оригинальностью и превосходила по размерам все здания культа, какие Бринду доводилось видеть в Виллджамуре. Ничуть не древний по стандартам архипелага – всего несколько сотен лет, от силы, – храм явно был выстроен в те времена, когда Джорсалир обладал феноменальной властью и богатством, не то что сейчас, когда Совет даже обложил его налогами.

Они приблизились к зданию, и им навстречу вышли три женщины, их зеленые платья развевались на ветру, словно боевые знамена. Выражения лиц у них были соответствующие, и Бринд приказал своим спутникам не вмешиваться и постоять в сторонке, пока он не поговорит с ними.

Две женщины были уже старухами, седеющие волосы обрамляли их тонкие черты. Третья выглядела моложе, хотя, возможно, так только казалось из-за грациозности ее движений и осанки, которые словно лишали ее возраста. На ее груди он заметил цветок белой дриады.

–  Селе Джамура, – приветствовал их Бринд. – Командир Бринд Латрея, Ночная Гвардия.

Вот оно: шок при первом взгляде на его лицо и особенно глаза – знакомая реакция.

–  А, вы альбинос? Селе Джамура, командир, – сказала младшая из трех. – Меня зовут Ардуна, я здешняя жрица. Со мной мои прислужницы.

–  Вас известили о нашем прибытии?

–  Разумеется. – Ардуна несколько раз моргнула на ветру, вглядываясь поверх его плеча в стоявших на некотором отдалении мужчин.

Бринд тактично прикрыл плащом меч.

–  А леди Рика знает, что произошло?

–  Ей сообщили лишь самое главное, но она уже ждет вас в храме.

–  Хорошо, – сказал Бринд. – Что ж, я приехал, чтобы забрать ее в Виллджамур. Мы должны отправиться в путь как можно скорее.

–  Значит, вы ее увезете. Просто возьмете и увезете?

–  У нее есть роль, которую она должна исполнить, жрица, – объяснил Бринд. – Мы не всегда вольны выбирать, что нам делать в жизни. – «И я знаю это лучше, чем кто бы то ни было».

–  Конечно, командующий, но вы не можете просто взять и забрать ее. У нее здесь своя жизнь, вы понимаете?

–  Да, понимаю, – продолжал Бринд, стараясь щадить чувства жрицы. – Однако своей спокойной жизнью здесь она обязана именно своему происхождению. Будь она из местных или просто крестьянкой, не видать бы ей таких привилегий. А теперь настало время, когда происхождение требует от нее исполнить свой долг. Вы ведь понимаете, что теперь она важна не только для кучки жриц, но и для всей империи?

Огонь потух в ее глазах, она признала поражение.

–  Вполне. И все же прошу вас проявить такт. Она живой человек, а не просто титул.

–  Разумеется. И помните, я тот, на кого возложена обязанность рассказать ей о смерти отца. Я не сделаю ей больно, обещаю.

Похоже, привязанность Ардуны к Рике была искренней. И все же Бринд не верил в ее натуральность, он вообще не вполне доверял Джорсалиру. Не то чтобы его приверженцы были недостойны доверия сами по себе, нет, просто они настраивали свои мозги так, чтобы задавать миру вопросы, каких не задает больше никто. Это придавало им вид превосходства, которое Бринд считал неоправданным.

Ардуна повела его в храм.

Комната Рики была почти голой: минимум мебели, на стенах из темного песчаника несколько пергаментов, выцветших от солнечного света, занавеси источали запах сухой лаванды, в углу горел небольшой камин.

«Если Бор или Астрид действительно существуют, то их, видимо, не заботит красота меблировки», – подумал Бринд.

Она, Рика, сидела на сундуке и смотрела в узкое стрельчатое окно, на ее коленях лежала книга. Сразу было видно, что они с Эйр сестры, хотя лицо у Рики было ýже и скулы выпирали, делая его менее привлекательным. Черные волосы были просто забраны назад – никакого стиля, никакой изысканности в облике.

–  Селе Джамура, Джамур Рика, я командующий Бринд Латрея, и у меня для вас… плохая весть. – Он помешкал. – Ваш отец, император Джохинн, к сожалению, покинул этот мир несколько дней назад.

–  О, – отозвалась Рика. Ни в ее лице, ни в голосе не было заметно никаких эмоций. – Что ж, благодарю, что сообщили мне об этом. Вам пришлось проделать для этого долгий путь.

Бринд не сводил с нее глаз, точно хотел прочесть ее мысли. Казалось, дурная весть нисколько не встревожила ее. Как будто он только что сообщил ей, что скоро пойдет дождь. Он знал, что у нее были проблемы с отцом, поэтому-то она и укрылась от него здесь несколько лет назад. Так что же, гнев вытесняет теперь все прочие эмоции? Или это религиозное образование и великолепно сбалансированный ум делают ее такой холодной?

–  Совет Виллджамура назначил вас преемницей отца и его наследницей во всех его владениях, так как вы – старшая из его кровных родственников. Вы понимаете, что это значит?

В молчании она встретила его взгляд, в ее глазах был холод – нет, в них не было ничего, одно безразличие. Девушка казалась воплощением пустоты.

–  Джамур Рика, вы должны стать императрицей, – заявил Бринд. – Правительницей Джмурской империи, ее племен и народов. Я прибыл сюда по поручению Совета Виллджамура, чтобы сопроводить вас в город немедленно.

Она встала, снова глядя в окно – на море, на облака. Вскрикивали чайки, набирая скорость. В мире за окном было больше жизни, чем в ней.

–  А у меня есть право выбора в этом вопросе?

–  Честно?

–  Да.

–  Очень мало. – Бринд вздохнул. – У вас есть лишь долг.

–  А здесь у меня есть жизнь, командующий.

–  Да, это я заметил, – сказал он, делая к ней шаг. Он проследил ее взгляд, направленный на дикую кошку за окном. Она пожирала чайку, распластавшуюся на траве со сломанными крыльями, ее белые перья залила кровь. – Здоровые у вас тут кошки, раз могут свалить чайку.

–  Верно, – согласилась она. – Здесь все такое… немного дикое.

–  Живые твари учатся приспосабливаться к любым условиям, в какие им случится попасть.

–  Условия условиям рознь, – возразила Рика.

Наступило молчание, Бринд стоял рядом с ней и надеялся, что его близость к ней сейчас станет для нее символом того, что он на ее стороне. С неба на его глазах полетел снег, точно кровь закапала из раны. Задул сильный ветер, занавеси на стенах заколебались.

–  Я поеду с вами, – вздохнула она. – Дайте мне минуту на сборы.

Апий бросил камешек в море в сторону от «Черного фритера».

Камень исчез из виду раньше, чем пробил поверхность воды, потерявшись в пенных гребнях волн, разбивающихся о гранит.

–  Что ж, хорошо хоть ехать согласилась, – сказал Нелум, пытаясь на ветру разжечь трубку. У него ничего не получалось. – А когда она все-таки появится, мы погрузимся и выйдем в море. И уж там немного отдохнем.

Бринд бросил взгляд на Апия.

–  Мы ведь сможем отдохнуть немного? – спросил Нелум, тревожно следя за их обменом взглядами. Незажженную трубку он положил обратно в карман.

–  Нет, не совсем, – признался Бринд. – Канцлер Уртика сообщил мне о странных происшествиях на севере, и нам предстоит расследовать их для защиты интересов империи. Судя по словам очевидцев, там дело серьезное. Кто-то поубивал много местных, и нам надо навести порядок, а заодно и успокоить население.

–  Так почему бы не послать на разведку драгун? – спросил Люпус. – Зачем посылать элитные войска?

–  Парнишка-то прав, Бринд, – заметил капитан.

–  Там и нужны элитные войска, а наша выучка и умения далеко превосходят обычные армейские стандарты. У нас, ночных гвардейцев, есть доступ к оружию, усовершенствованному культистами. Да мы и сами усовершенствованы ими, не забывайте. Мечи у нас лучше и луки точнее. И вообще, я сомневаюсь, что местные, увидев, как целая огромная армия топает по тундре, поверят, что все спокойно. Легче передвигаться маленькими группами, потому я возьму с собой одно-два подразделения, сотни две солдат, не больше.

–  Армия может понадобиться где-то еще, – предположил Нелум, чей мозг, как всегда, работал на опережение, просчитывая все возможности.

–  Я бы об этом знал, – сказал Бринд. – Не забывай, я ведь командую всеми войсками империи.

–  Ну, значит, нам опять чесать галопом через всю империю в поисках единорога с тремя яйцами, – проворчал Апий.

–  Мы пока не знаем, что там такое, – напомнил Бринд. – Может, единороги, может, нет – поедем и узнаем.

–  Что ж, может быть, ты и прав, – сказал капитан. – А вот и наша леди Рика.

Глава двенадцатая

Пока солнце лениво вставало над Виллджамуром, следователь Джерид покидал свой дом в районе Кайхо. Он миновал Гата-Гуля, спустился вдоль иренов на Гата-дю-Оук, прошел отель «Виллджамур» и трактир под названием «Седло дриады». Здесь располагались экстравагантные магазины элитных поставщиков наркотиков и эротики, где можно было купить и «любовное зелье», эффект которого приводил к контролируемому изнасилованию. Ничего общего с тем, о чем поется в романтических балладах, и почему его вообще разрешают – непонятно. В этом весь Виллджамур: если вы при деньгах, покупайте что хотите, и плевать на этику. Можете бродить по улицам и предаваться страстям, сколько душа пожелает.

В тени высоких оград, где дорога делала поворот вправо, его уже поджидали детишки с Гата-Гамаль. Поверх стены торчали головы двух заводил – рыжего и белобрысого, обоим лет по десять, не больше, оба в теплой одежде в несколько слоев, в теплых рукавицах, со снежками наготове. Джерид уставился на них в упор – пусть хотя бы задумаются о том, что делают.

Они не задумались.

Снежки прорезали воздух, но упали, разбившись о мостовую у самых его ног, и он улыбнулся:

–  Не сегодня, ребятки.

Он повернулся, понюхал воздух и пошел дальше… Здоровенный ком снега врезался ему в затылок.

Ублюдки!

Возбужденно размахивая руками, белобрысый и рыжий помчались прочь, остальных нигде не было видно, а потом и те двое пропали, оставив лишь отзвуки смеха да капли от растаявшего снега, стекающие с головы Джерида.

Запахнув полы плаща и убедившись, что снежных снайперов нет нигде поблизости, Джерид продолжил свой путь через одну из наименее известных частей города, а пар от дыхания клубился вокруг его лица, точно призрак, не желающий оставлять его в покое.

Джерид то и дело прокручивал в уме известные ему детали убийства Деламонда Гхуды. Сложность случая усугублялась немалым количеством людей, которые могли желать советнику смерти. Итак, скончался высокопоставленный чиновник, причем непонятным образом.

Единственной возможной причиной такой смерти могла быть какая-нибудь реликвия, так что наиболее вероятный подозреваемый – культист. Но обычно у культистов нет нужды в советниках, ведь они проводят свои операции на уровне выше правительственного. Да и выше человеческого, если уж на то пошло. А из-за того, что теперь к услугам культистов прибегали и военные, их отношения с властями Виллджамура стали лучше некуда. Так что нет, вряд ли убийца – культист, хотя и эту возможность тоже не следует сбрасывать со счетов.

Надо бы ему попасть в Атриум, чтобы на месте выяснить, над какими проектами работал Гхуда перед смертью. Наверняка что-то важное, если не нашлось другого способа его остановить.

А что же та женщина, Туя, которая последняя видела его живым? Да и с женой Гхуды разговаривать не хотелось, ведь придется объяснять ей, как ее муж провел свою последнюю ночь на земле.

В довершение всего вечером ему еще предстояла встреча с собственной женой, Марисой. Как же убедить ее вернуться?

Ну и денек.

Трист договорился встретиться с ним позже. В настоящее время он «допрашивает» одного человека, подозреваемого в краже со взломом где-то в Кейвсайде. Джерид разрешил ему заняться этим самостоятельно, поскольку пытать Трист мастер – и не только физически. Трист обладал даром пытки психологической, подозреваемые у него то и дело разражались слезами или взрывались от ярости. Не мытьем, так катаньем он всегда получал желаемое, и Джерида это устраивало, пока все проходило в рамках закона. Надо всегда поступать так, как написано в книге, а то начальники припомнят тебе это потом, когда в один прекрасный день ты вдруг выйдешь у них из милости.

Джериду нравилась эта сторона города. Он стоял прямо у Астрономической башни, ее причудливый восьмигранник, высившийся над ним, всеми своими стеклянными боками отражал красный солнечный свет, стремившийся пробить туман и тучи. Да, в этом районе Виллджамура жить явно приятнее, чем в Кейвсайде. К несчастью, работа чаще всего приводила его именно туда. Жилищные условия там были ужасные, нищету старательно прятали с глаз. Санитарные условия тоже оставляли желать много лучшего, поэтому весь район пронизывала постоянная неистребимая вонь, и многие предпочли бы вывести все это за пределы города.

Подготовив вопросы, он приблизился к небольшому домику, который буквально спрятался между своими соседями. Несмотря на его центральное расположение, люди шли мимо, даже не поворачивая головы в его сторону, точно, сами не отдавая себе в этом отчета, старались сделать вид, будто его не существует. Невыразительная металлическая дверь терялась на фоне гладкой стены из бледного камня. Он резко постучал и приготовился ждать, но дверь распахнулась почти сразу: на пороге стояла женщина с волосами цвета воронова крыла и бледным узким угловатым лицом.

Это была банши.

–  Доброе утро. Следователь Румекс Джерид. У меня к вам несколько вопросов.

–  Да, конечно. – Голос у нее был глубокий, успокаивающий, как всегда у них, когда они не визжали. – Пожалуйста, войдите.

Джерид шагнул через порог ее ароматного жилища, поджав хвост, чтобы тяжелая дверь не прищемила его. В доме было необычайно темно и сильно пахло лавандой. Ему уже доводилось бывать здесь раньше, и каждый раз он жалел, что у них совсем нет окон и так не хватает воздуха и света. Горели цветные фонари, топился небольшой камин. Дóма было несколько женщин, молодых и старых, в черных, серых или белых платьях. Они сидели на стульях, расставленных в самых неожиданных углах помещения. У всех были похожие худые лица, одинаковые манеры. Одни читали или занимались, другие ткали какую-то материю. Клаустрофобия пропитывала воздух, точно эти женщины, сестры, или матери и дочери, или другая близкая родня, задыхались здесь вместе, удушая друг друга своей близостью и страданием. Он никогда не понимал, как они живут, и никогда не комментировал то, что видел.

–  Пожалуйста, следователь, садитесь, – предложила женщина. – Я сейчас позову Мэйтер Сидхе.

Она вышла из комнаты.

Джерид опустился на простой деревянный стул. Мебель в доме была деревенская, – можно подумать, они не могли позволить себе ничего другого. Это по соседству с Астрономической башней и богатейшими иренами города, хотя, возможно, их дом стоит тут уже не первый век. Некоторые из женщин напевали вполголоса, раскачиваясь взад и вперед, точно душевнобольные. Очень неприятный звук, похожий на жуткую жалобу. Со страху он подумал, не означает ли это его скорую смерть, как будто даже пребывание рядом с ними могло приблизить это мгновение.

Вдруг появилась Мэйтер Сидхе, та банши, что присутствовала на месте гибели Деламонда Гхуды и чей вопль объявил о его смерти всему Виллджамуру. Черноволосая, в белом платье, моложавая, она отличалась тем же загнанным выражением лица, что и остальные банши. Синие глаза глядели как будто издалека, и он ничего не мог прочесть в них. Он уже не раз встречался и с ней, и с другими, ведь, кто бы ни умер в городе, они всегда первыми оказывались у тела.

Когда она вошла, он встал.

–  Доброе утро, следователь Джерид.

–  Доброе, Мэйтер. – Он сел снова.

–  Вы насчет советника Гхуды? – Она пододвинула стул и села рядом, слегка нервируя его своим близким присутствием. Исходившей от нее аурой смерти.

–  Да. Обычная процедура. Хотя это, конечно, совсем не обычное убийство. Жертвой, как вы знаете, стал член Совета очень высокого ранга.

–  Все мы одинаковые, когда мертвые, следователь. Наши титулы не следуют туда за нами.

–  Верно. Однако, пока мы еще живы, приходится заниматься работой, которая делает то, что предшествует смерти… слегка понятнее.

–  Намек ясен.

–  Итак, – продолжал Джерид, – насколько я понимаю, вы, как всегда, знали, что его убили.

–  Да, но только когда его уже убили.

Вот чертовщина…

–  А тогда уже было слишком поздно?

–  Как всегда. Мы не спасаем жизни. – Она побарабанила тонкими пальцами по столу. На мгновение внимание Джерида отвлекли кольца на них, сверкнувшие в тусклом свете комнаты.

–  Никто так и не думает. Значит, вы были… поблизости? По крайней мере, на месте вы оказались очень быстро.

–  Да, я была, как вы и сказали, поблизости. Покупала овощи. И тут возникло видение, а что бывает потом, вы знаете.

–  Знаю, – подтвердил Джерид. – А до тех пор вы ничего не видели?

–  Не больше, чем любой обычный человек.

–  А потом?

–  И снова не больше, чем другие люди, которые подошли позже. Я появилась там раньше других, но ничего странного не заметила.

Джерид выпрямил спину:

–  Ладно, тогда опишите мне ваше видение, если возможно.

–  Видение как видение – взгляд глазами жертвы в последний миг перед остановкой сердца. Только… ну, я видела одну тень, но она была… ни на что не похожа. Какая-то дикая тварь, я бы сказала. А потом она исчезла, растаяла в свете дня – улетела вверх.

–  Продолжайте, – попросил Джерид. Это было первое конкретное утверждение, услышанное им до сих пор. Если, конечно, банши можно доверять.

–  Да, именно тень. Тень существа, подобного которому я никогда не встречала. И тут меня затошнило, и я поняла, что он готов испустить дух.

–  А об этой твари вы ничего больше рассказать не можете?

–  Ничего.

–  Как она выглядела?

–  Не могу сказать. – Она начала проявлять нетерпение. – Это был точно не человек и не румель. Вот и все.

–  Хорошо. В вашем видении не было ничего такого, что могло бы подсказать, кто мог желать его смерти?

–  Нет, следователь, не было. Городская политика не имеет большого значения для нас.

В соседней комнате кто-то громыхнул стулом, и Джерид заметил, как одна банши стремительно выбежала из дому. Она с грохотом захлопнула за собой дверь, заморгал фонарь.

Он обернулся к Мэйтер Сидхе:

–  Происходит что-то необычное?

–  Ничего, что относилось бы к вашему делу. Ходят слухи, что среди членов Совета есть овинисты…

Джерид знал, что такие слухи ходят уже не первый год, причем степень осведомленности тех, кто их передает, меняется от кабака к кабаку. Там можно услышать о политиках, которые собираются в темных комнатах и пьют свиную кровь. А потом гадают по сердцам животных. Катаются в требухе. Совершают ритуальные жертвоприношения. Может, это и правда, но довольно безвредная. Кому может причинить вред мертвая свинья?

–  Ну, – сказал Джерид, – никаких доказательств этого у меня нет. А применить закон к тем, кто считает себя выше его, сложно. Загнать их скопом в джорсалирский храм для очищения – вот все, что мы можем.

Издалека донесся вопль, и он понял, что издает его та самая женщина, которая совсем недавно покинула соседнюю комнату.

Между тем Мэйтер Сидхе уставилась на него так, что он заерзал. Джерид не знал, о чем вообще думают банши: они никогда не открывали своих мыслей, не выказывали эмоций. И все же каждый раз, когда рядом случалась смерть, они замирали, становились рассеянными и огорчались так, словно чувствовали ту же боль, что и умирающий, разделяли его страдания. А еще они, похоже, не старели. К примеру, Мэйтер Сидхе могло быть от сорока лет до девяноста, при этом она выглядела моложавой и даже по-своему красивой. Если в Виллджамуре и были люди, которые знали секреты этих женщин, то они никому о них не рассказывали. Среди сплетен, циркулировавших по городским трактирам и бистро, реже всего можно было услышать что-нибудь о банши. Возможно, люди просто боялись, как бы банши не объявили о чьей-нибудь смерти по собственному усмотрению. Мысль о том, что это могла быть их личная смерть, останавливала языки досужих сплетников.

Поняв, что здесь он ничего больше не узнает, Джерид попрощался и отправился на следующую беседу, проводить которую ему особенно не хотелось.

Здесь, наверху, домá тоже были высокие и узкие, в основном трехэтажные, причудливо изукрашенные смешными статуэтками каких-то ангелоподобных существ. Место напомнило ему театр теней, который он посетил как-то, когда был еще молод.

Беула Гхуда, конечно, уже знала о смерти мужа, и на том спасибо. Иметь дело с мертвыми телами и преступниками было куда легче, чем говорить с людьми, чьи родственники умерли при подозрительных обстоятельствах. Этим приходится глядеть прямо в глаза, как бы они ни реагировали и какие эмоции ни проявляли бы.

Как это случилось?

Как умер?

Ты, ублюдок, не лги мне.

В самые ужасные моменты, еще до того, как ушла жена, он часто развлекал себя мыслями о том, как бы она реагировала на сообщение о его смерти, и проигрывал ее разные реакции с такой легкостью, будто речь шла о мухе на стене, не больше. И хотя он уже много лет служил в инквизиции, общение с родственниками погибших по-прежнему давалось ему хуже всего, и он каждый раз внутренне замирал, стуча в очередную дверь, как впервые. На этот раз ему открыла хрупкая блондинка. Ей было от тридцати пяти до сорока лет, зеленое шелковое платье скрывало изящную фигуру, лицо было мрачным, прямо как у банши, от которых он только что вышел, – и неудивительно, при таких-то обстоятельствах, правда?

–  Беула Гхуда? Я следователь Джерид. Не возражаете, если я задам вам пару вопросов касательно… э-э-э… вашей недавней потери?

–  Да, пожалуйста, следователь, – проговорила она. – Пожалуйста, входите.

Внутри дом оказался таким же помпезным, как и снаружи, перегруженным ненужными, с точки зрения Джерида, украшениями, безвкусными безделушками. Похоже, в Виллджамуре быть богатым – значит попусту тратить деньги: на что еще они расходуют их, как не на всякую ерунду? Городу уже давно не угрожали опасности, империя торжествовала над своими недругами повсюду, и состоятельные граждане Виллджамура прикипели душой к материальному комфорту, продолжая увеличивать пропасть между богатыми и бедными.

Беула Гхуда усадила его в слишком жарко натопленной комнате, где многочисленные лампы под драгоценными абажурами лили цветной свет. Богатые портьеры из тканей, иметь которые жаждали все, а производились они только в Виллирене, тянулись из каждого угла к середине потолка, создавая подобие шатра. Из большого окна со стеклом высочайшего качества открывался вид на центральную часть крепостных стен Виллджамура и запорошенную снегом тундру за ними. В комнате сильно пахло благовониями, и, исходя из количества книг, лежавших повсюду, Джерид сделал вывод, что Беула – дама, располагающая досугом.

–  Как вы справляетесь? – начал сочувственно Джерид.

–  Ну, понемногу. – Она иронически подмигнула, что не добавило ей привлекательности в его глазах. – Правду сказать, следователь, мы были не слишком близки в последнее время.

Он удивился ее спокойному ответу, но, в конце концов, это лишь облегчало ему работу.

–  Сожалею.

Она пожала плечами:

–  Да, такое тоже случается.

Она присела на край стула с подушкой – типичный предмет меблировки эпохи двух предшествующих императоров, Гулиона и Халдуна, с резными мотивами на передней дубовой панели, прославляющими сражения и битвы. Стиснув одной рукой запястье другой, она уставилась на пол. Он дал ей время собраться с мыслями.

Наконец она подняла голову:

–  Итак, чем я могу вам помочь?

–  Вы знали, где он провел последнюю ночь? – спросил Джерид.

Она посмотрела мимо него:

–  Нет.

–  Боюсь, любой жене неприятно было бы это слышать.

Она вновь пожала плечами.

–  В последний раз его видели, когда он выходил из квартиры женщины. Она подтвердила, что они провели вместе ночь. – Он удерживал ее взгляд столько, сколько она ему позволила.

–  Понимаю, следователь, – сказала она. Потом добавила: – Какая она?

–  Та женщина?

–  Да, та женщина.

–  Профессиональная проститутка, хотя, подозреваю, он заплатил ей не за это.

–  Какое облегчение, – с горечью прошептала она.

Джерид задумался над ее словами. Что-то он перестал понимать женщин в последнее время. Выждав еще минуту, он заговорил вновь:

–  Вы знаете, кому могла быть выгодна его смерть?

–  Кроме меня? Вы это хотели сказать?

–  Нет, я в основном имел в виду его деятельность в Совете.

–  Ну, там многие завидовали его успеху, однако его всегда любили.

–  Может быть, он проводил какую-нибудь противоречивую политику, вы не знаете?

–  Нет, он очень редко говорил со мной о работе. Понимаете, популярный везде, он не пользовался большой популярностью у себя дома.

–  Простите мои слова, но вас, кажется, совсем не потрясла его смерть.

–  Я глубоко верю в Астрид, следователь. А значит, верю в перерождение и в то, что он скоро родится вновь, заняв то место, которое будет соответствовать его поступкам в нынешней жизни. Видите ли, следователь, я его по-своему любила.

Джерид испытал к ней жалость, смешанную с тревогой. Сам-то он был нерелигиозен.

–  Последний год или даже больше он отказывался ходить со мной в храм, меня это ранило. Он больше не молился в приделе Бора и, кажется, вообще позабыл о духовной жизни. Так и тянет сказать, что ему заменило ее что-то другое.

–  Другое?

–  Да. Что-то завладело всеми его мыслями. Я говорю это вам как порядочная и религиозная женщина, но ощущение было такое, что он перестал быть тем человеком, которого я знала, и начал оперировать совсем другими ценностями. – Она встала, повернулась к окну. – Вы только посмотрите, какой снег!

Джерид встал с ней рядом, и его глазам открылся весь Виллджамур.

Снег валил как никогда; небо, и без того полузакрытое переплетением шпилей Виллджамура, вовсе скрылось из виду.

Бором клянусь, этим мелким паразитам с Гата-Гамаль снарядов хватит теперь на несколько недель.

Несмотря на росшие сугробы, снегопад завораживал своей изысканностью. Беула тихо заплакала, как будто снег изменил ее внутреннее состояние, пробудил в ней какое-то безумие. Джерид отошел в другой конец комнаты: его всегда смущали глубина и интенсивность эмоций, которые в любой момент готовы были проявить люди.

Он наблюдал за тем, как она молча плачет, стоя в окне, будто в раме, а за ее спиной тихо падает снег.

Глава тринадцатая

Рандур, сделав рукой замысловатый жест, отступил назад и наблюдал, как Эйр растянулась на холодном полу, потеряв при падении меч, отлетевший в сторону. Выругавшись, она потянулась за ним.

–  Так хотелось уколоть меня, правда? – заметил он. – Вот не думал, что у вас, дворцовых жительниц, так хорошо подвешены языки.

Тяжело дыша, Эйр оттолкнулась от пола и встала, в ее лице была гроза.

–  Во время витасси нельзя вкладывать сердце в каждый удар, – напомнил ей Рандур, возвращаясь на исходную позицию. – Так, конечно, тоже можно снискать репутацию храброго бойца, но лишь посмертно, в некрологе. Ты не думала о том, что делаешь. Ты не жила этим мгновением. Злость заставила тебя забыть все, что ты умеешь. Запомни, дело вовсе не в мече, он лишь твое продолжение.

Эйр смотрела на него с презрением – он достаточно лазил по чужим спальням, чтобы хорошо знать этот взгляд, – бросившись на него снова, она тут же была принуждена занять оборонительную стойку, после чего Рандур прогнал ее через целую серию классических поз витасси. Металл лязгал о металл, подошвы сапог скребли по полу – он так сроднился с этими звуками, что в моменты, подобные этому, даже забывал, что держит в руках меч.

–  Хорошо, – сказал он. – Вот это уже гораздо лучше. – Со вздохом он скользнул мимо нее, хлопнув ее при этом плоскостью меча по заду специально, чтобы разозлить ее, распалить ее гнев и научить ее контролю над своими чувствами. Потом он подставил ей ножку, и она упала.

–  Ненавижу тебя. – Из разбитой губы Эйр текла кровь.

Он отошел, чтобы поднять ее меч:

–  А я здесь не для того, чтобы нравиться. Я здесь для того, чтобы ты научилась кое-чему и при случае не дала себя прихлопнуть, – задача, выполнение которой кажется мне в данный момент сомнительным. А потому ты все еще нуждаешься в моей помощи.

–  И ты надеешься, что я буду танцевать с тобой после всех этих унижений?

–  Нет, это ты надеешься, что я буду с тобой танцевать.

Она села прямо, скрестив ноги, и, похоже, занялась разглядыванием своих синяков.

Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться, но она проигнорировала ее и встала сама. Рандур подал ей меч:

–  Тем не менее с мечом ты уже обращаешься увереннее, и я вижу в тебе неплохие задатки. Через месяц сможешь сражаться хоть с драгунами.

Ничего не сказав, она пошла прочь, чуть прихрамывая, потом вдруг остановилась, и он, проследив за ее взглядом, понял, что она смотрит в окно. В комнату ворвался порыв холодного ветра.

Вместе они подошли к проему в толстой стене, откуда открывался вид на одну из сторон города. Правда, постройки частично терялись за паутиной шпилей и мостов. Над ними, соединяя землю с серым небом, стеной стоял снег. В его удушающих объятиях тонула линия горизонта.

–  Как его много… – прошептала Эйр задумчиво.

–  Да, – согласился Рандур, думая о своем.

Дартун видел, как мальчишка стащил реликвию у группы культистов. Парень – храбрец, надо отдать ему должное. Культисты были не из его ордена и держали предмет у всех на виду. Разве можно быть такими самоуверенными, наглыми, неосторожными?

Так им, болванам, и надо, что они ее потеряли.

Плотнее запахнувшись в фулиджиновый плащ, словно притягивавший тени, Дартун пошел за замарашкой в лохмотьях, видимо обитателем Кейвсайда, бежавшим как раз туда. Ныряя то в один переулок, то в другой, ветвившиеся прихотливо, точно кровеносные сосуды, парнишка оторвался от всех преследователей, кроме Дартуна.

Прошлой ночью на него напал такой приступ кашля, что Дартун едва не начал харкать кровью, никогда еще с ним такого не было.

Булыжники мостовой маслянисто блестели от снега, который таял под лучами солнца, показавшегося после снегопада. Некоторые улицы уже успели помыть соленой водой. Ветер упорно прокладывал себе путь даже в самые тесные тупики. В одном из них, в окружении высоких домов, отбрасывавших на них глубокую тень, Дартун и настиг парнишку. Здесь, вдали от шумных и людных центральных улиц, царили странная тишина и покой, и почему-то становилось ясно, что, если идти этими проулками все дальше и дальше, можно и не вернуться назад.

–  Дай сюда! – скомандовал Дартун.

Любопытство во взгляде мальчика мешалось с высокомерием, он явно оценивал культиста. Глаза у него были ослепительно-синие.

–  А не пошел бы ты, мистер.

Дартун засмеялся:

–  Вижу, ты не трус.

–  Тебе-то что, кретин? – Мальчишка переступил с ноги на ногу, оглядываясь в поисках путей отступления.

–  Просто отдай мне реликвию, и все. – Датун протянул руку. – Ты ведь не хочешь, чтобы с тобой что-нибудь приключилось?

–  Нет, она мне предназначена, в ней моя судьба, – возразил мальчик. – Сейчас как направлю ее на тебя!

–  Не вздумай.

–  Нет? – Мальчишка сунул руку в карман и вытащил серебряную коробочку. Внешне она напоминала компас, хрупкий навигационный механизм, использовавшийся, вероятно, для того, чтобы определять направление.

–  Нет, – повторил Дартун.

Не обращая на его слова никакого внимания, мальчишка открыл коробочку и начал тыкать в нее наугад, то и дело посматривая на культиста, а тот, догадываясь, что сейчас может произойти, и не зная лишь, какую форму оно примет, отступил назад.

Правильный круглый клуб пурпурного дыма возник из ниоткуда и начал расползаться во все стороны.

Дартун успел увидеть, как с мальчика лохмотьями слезла кожа, а тело под ней превратилось в мириады осколков плоти и костей, которые тут же стали жидкими и потекли, словно краска. Дартун едва успел пригнуться и закрыть лицо фулиджиновым плащом, когда раздался негромкий хлопок. Он почувствовал, как ошметки того, что было мальчиком, сначала ударились в него, а потом шлепнулись на мостовую.

Выпрямившись, Дартун огляделся. Реликвия лежала на земле, чистая и незапятнанная, а вокруг нее была кольцом разбрызгана кровь. От мальчишки почти ничего не осталось: какая-то косточка да крошечный осколок черепа. Счастье еще, что его плащ так темен, что на нем почти не видно пятен.

Надо же, с детонатором. Давненько я таких не видел.

–  Дураки всегда остаются в дураках, – произнес он вслух, нагнулся, поднял реликвию, спрятал ее в карман и пошел прочь.

Две ночи назад Дартун ощутил странную тяжесть в ногах, какой не замечал никогда раньше.

Четыре дня назад он оцарапал руку о камень, пошла кровь.

Он час глядел на царапину, раздумывая о том, почему это с ним происходит, и о том, как истончается грань, отделяющая его от небытия.

Начать с того, что тот, кто не может умереть, и не живет. Вот и система реликвий меня подводит.

Дартун твердил эти слова про себя, точно мантру, да так, что сам в нее поверил. Дома, в темных покоях в глубине штаб-квартиры ордена Равноденствия, он рассматривал реликвию, которую забрал у погибшего мальчика. У каждой реликвии была своя защита, чтобы ею не могли воспользоваться люди несведущие, и лишь опытные культисты, которых немало было разбросано по островам, знали ее секрет. Невежды, баловавшиеся с реликвиями, могли отравиться и умереть или заразиться чем-то неведомым, в лучшем случае – потерять руку. Попадались и такие реликвии, которые при неаккуратном обращении выделяли энергетические лучи, направленные прямо в сердце, или отравляющие газы. Не слишком приятные средства, зато эффективно защищающие секреты культистов. И так было не одну тысячу лет.

Он поднес артефакт к лучу света, проникавшего сквозь щель в деревянном ставне. Новая реликвия напоминала навигатор, служивший древним в их путешествиях. И хотя она вряд ли сможет вернуть ему бессмертие, он все равно радовался, что заполучил ее, как радовался каждой новой реликвии, в чем бы ни состояла ее сила. Эта отличалась особой красотой. Внутренняя часть явно была сработана в другую эру, серебряный корпус походил на произведения современных мастеров, так что ее, вероятно, подновляли. Круглая, легко помещавшаяся в ладони, где она лежала в луче света, коробочка приковывала к себе его внимание.

Дартун считал себя лучшим из живущих культистов. Он умел не только пользоваться реликвиями, но и преобразовывать их, вырабатывая свои приемы на основе древних чудес. Он мог сочетать их, прибегая в своих исследованиях к различным технологиям, и за свою непомерно долгую жизнь накопил немало записей, на основе которых разрабатывал новые теории и проверял их, стремясь заполнить пробелы в знаниях. Он раздвигал границы известного, размывая тем самым саму грань между жизнью и смертью. И все же решение проблемы не давалось ему до конца, а он очень хотел решить ее. Особенно сейчас, когда он с новой силой осознал свою смертность.

«Так кончится мой мир, – размышлял он, – не слезами и стонами, а огромным страшным взрывом».

И сегодня он вновь созерцал признаки своего старения.

Углубившиеся морщины на лице.

Седые волоски.

Боли.

Порезы и царапины на коже.

Таково было наследие смертных, то, к чему он не привык. Каждый раз, замечая очередное ухудшение, он застывал у зеркала и почти час не мог отойти от него, рассматривая себя, пытаясь смириться с фактом своей грядущей смерти. Эта мысль завладевала всем его сознанием. В его уме не оставалось места ни для чего другого.

Наконец он отложил реликвию в сторону, встал, подошел к одной из своих бесчисленных книжных полок и снял с нее книгу. С другой полки, нагруженной свитками, достал карту. Зажег три фонаря, поставил их на стол и сел работать.

В прошлом месяце он два дня страдал от мигрени. Такой неприятности с ним не случалось уже несколько сотен лет.

Главной заботой всех жителей Виллджамура, острова Джокулл и прочих островов империи было сейчас Оледенение – ледниковый период, давно уже предсказанный астрономами и историками. Однако в этом событии были свои позитивные стороны, – в частности, для Дартуна оно означало осуществление давно манившей его возможности исследовать один из древнейших мифов.

Врата Миров.

Мифические проходы в другие пространства. Говорили, будто их построили дауниры, создатели островов под красным солнцем, чтобы связать одни миры с другими. Одни жрецы шептали, что сквозь них можно шагнуть в жилище богов, другие утверждали, что они, напротив, ведут прямиком в ад. Но наверняка никто ничего не знал, и потому многие полагали, что это только сказки, которые рассказывают жрецы Джорсалира. Сам Дартун провел сотни лет, собирая и записывая все имеющиеся исторические свидетельства. Но у него был доступ лишь к тому, чем обладали империи запада, а этой информации нельзя было доверять полностью. Народы Варлтунга и другие жители востока передавали свою историю из уст в уста, без сомнения сидя вечерами у костра. «Романтично, – думал Дартун, – но однобоко». Тем не менее ему удалось, пусть и в самых общих чертах, вычислить, где могли бы располагаться Врата Миров. Чтобы добраться до них, пришлось бы плыть на север, за пределы империи, забраться дальше Фолка и Тинеаг’ла. Однако теперь мороз выкует надежный и прочный ледовый щит. А значит, он сможет исследовать эту область быстрее, не сбиваясь постоянно с курса из-за прихотей сурового северного моря.

Наступление Оледенения для него лично означало возможность путешествовать по миру.

Ему тем более хотелось начать пользоваться ею как можно скорее, потому что бессмертие ускользало от него, а значит, он больше не владел такой роскошью, как неограниченное время. Итак, скоро он тронется в путь в компании нескольких членов ордена Равноденствия, которые уже покинули Виллджамур. На севере они найдут новые миры. И еще его не покидала смутная, отчаянная надежда, что там, в этих мирах, его будет ждать технология, которая поможет ему продлить свою жизнь. Больше ему не на что было рассчитывать.

В дверь постучали, и он удивленно поднял голову:

–  Кто там?

–  Это я, Верэйн, – ответил ему женский голос.

Его взгляд, как обычно, сначала задержался на ее фигуре, а уж потом перешел на лицо, хотя лицо было не менее изысканно – тонкое, с правильными чертами, под шапкой черных как смоль волос. Как всегда, она была в темном обтягивающем облачении. Дартун встретил ее, девочку-сиротку, когда она с помощью реликвии развлекала посетителей одного сомнительного трактира в Кейвсайде. Прежде всего он заинтересовался тем, где она ее достала, и только потом – как научилась ею пользоваться. Оказалось, она стащила реликвию у культиста, которому делала минет, после того как он объяснил ей, для чего нужна эта штука. Ей было тогда всего тринадцать, но она всегда неплохо соображала. Дартун немедленно разыскал того культиста, представителя какой-то мелкой бесполезной секты. Он отхлестал его энергией дауниров, оставив в нем ровно столько жизни, чтобы тот понял, что больше ему не жить.

Скоро стало ясно, что даже в столь нежном возрасте Верэйн усваивает технологии дауниров не хуже, чем иной записной культист. Поэтому он решил взять ее к себе, а не бросать одну на улицах Виллджамура. Десять лет спустя она стала его любовницей. Возможно, ему льстило внимание молодой женщины, а может, все дело было в том, что в период своего бессмертия ему казалось проще потакать своему влечению к красивому телу, чем строить отношения с кем-то, кому суждено уйти из жизни раньше его.

Верэйн улыбнулась ему одной стороной лица, как делала всегда. Его влечение к ней было исключительно сексуальным. Будучи бессмертным, он уже терял партнеров, с которыми у него складывались глубокие эмоциональные отношения. Никто из них не хотел жить вечно, даже в тех редких случаях, когда он осмеливался предложить им этот дар; отказ ранил его чаще, чем ему хотелось вспоминать. Только легкие, ни к чему не обязывающие сексуальные отношения доставляли ему теперь радость и меньше всего боли. Даже теперь, когда он знал, что умирает.

–  Кое-кто из наших отправляется на Тинеаг’л на корабле, – объявила она.

–  А первая группа уже там?

–  Еще нет, но со дня на день будут.

–  Хорошо. – Он с облегчением вздохнул. Все уже на мази. Все вот-вот начнется. Проверка его знаний, учебы и работы; его теории, его надежды, его желания воплотятся в жизнь.

–  Ты хорошо себя чувствуешь? – забеспокоилась Верэйн, от которой не укрылся его вздох.

–  А почему бы и нет?

–  Ни почему. Просто… скоро ведь все станет по-другому, да?

–  Конечно. Такова природа нашего мира.

–  Я беспокоюсь, Дартун. Ты так переменился в последние несколько недель. Когда-то ты говорил мне, что, если мне станет страшно, я могу прийти к тебе. Но что, если я страшусь тебя?

–  Меня? – Дартун засмеялся. – А чего меня бояться, да еще тебе? – Шагнув к ней, он взял ее ладони в свои. Затем поцеловал ее в лоб, скорее как отец, чем как возлюбленный.

Она посмотрела на него словно издалека, как обычно. Он чувствовал, что она его не понимает – может быть, даже не хочет понять. А может быть, просто не может.

Не исключено, что на всем свете нет человека, который мог бы его понять.

–  Иди к ним, – сказал он ей, – и скажи, пусть готовятся. Следующая остановка – север. А там, глядишь, найдем местечко потеплее.

Где я смогу снова обрести бессмертие.

Глава четырнадцатая

Люди двигались по городу как потерянные. Все то и дело опаздывали, самые обычные дела шли наперекосяк, а все из-за того, что многие привычные городские маршруты оказались завалены снегом. Любой путь занимал теперь больше времени, чем раньше, и люди, похоже, выходили из дому только для того, чтобы бросить вызов необычайно затянувшейся зиме. Для многих она наверняка станет последней. У румелей было больше шансов снова увидеть лето, наблюдать, как деревья и вся земля вокруг словно взорвутся жизнью.

Джерида особенно раздражало, когда люди внезапно вставали посреди дороги как вкопанные, прямо у него на пути. Так и хотелось иногда стукнуть кого-нибудь по затылку, чтобы помнили, что они не одни. Особенно часто прохожие останавливались здесь, восхищаясь этим уголком в стиле цивилизации Азимут, с его небольшими куполами и укромными площадями из песчаника, которые так не вязались с более поздними постройками города, высеченными из местного известняка и становившимися чем дальше, тем выше. Зато ему нравилось ощущать снег, поскрипывающий под сапогами, его хрусткую плотность.

Эта улица, на которой располагались старейшие магазины города, была истинным раем для торговцев антиквариатом, экзотикой и пряностями. На одной ее стороне бок о бок стояли три дешевых отеля. Однако ночью здесь все менялось: тротуар перед отелями становился местом куда более сомнительных сделок. Разного рода темные личности встречались здесь друг с другом, одно быстрое движение – и незаконный товар переходил из рук в руки за бешеные деньги. Здесь можно было повстречать культиста, которому срочно понадобились деньги, болтали, что здесь же продают странных существ, скользких гибридов людей и животных, но Джерид никогда не видел ничего подобного.

Свернув в узкий боковой проулок, Джерид почувствовал, как на него нахлынули воспоминания о тех днях, когда он, совсем еще молодой румель, регулярно ходил сюда с Марисой. Он не помнил, когда она в последний раз держала его за руку, но хорошо помнил, как еще до свадьбы она то и дело таскала его сюда, посмотреть на безделушки, милые ее сердцу. Когда-то ему хотелось проникнуться ее интересами, чтобы больше о ней узнать. Наверное, лет сто прошло с тех пор, как он пришел сюда впервые и стоял на залитом солнцем тротуаре, наслаждаясь тишиной и покоем, пока она прочесывала магазин. Вот и сейчас ему хотелось думать, что он по-прежнему с Марисой, хотя это было не так. Возможно, к старости он стал сентиментальным, как люди. А может быть, между двумя ветвями гоминидов различий было меньше, чем утверждали некоторые.

Перешагнув через попавшуюся под ноги крысу, Джерид зашел в антикварный магазинчик, показавшийся ему знакомым, и дверной колокольчик звякнул у него над головой. Пока его глаза привыкали к полумраку, он оглядывал груды старинного барахла, наваленные повсюду в таком беспорядке, что, казалось, стоит сделать по неровному полу только один шаг, и случится дорогостоящая катастрофа. За прилавком стояла пожилая женщина, другая, спиной к нему, была шагах в десяти от первой. Выглядели они одинаково, обе в комбинезонах цветастой расцветки, которая была в моде лет тридцать тому назад, застиранных и полинявших. На полу вокруг беспорядочно расставленной мебели валялись украшения и безделушки. У него мелькнула отчаянная мысль: «Надеюсь, под всем этим барахлом не прячутся пауки». Внутренне строгий, следователь стыдился своей боязни арахнидов.

Осторожно ступая, Джерид двинулся по комнате в поисках чего-нибудь, что могло бы прийтись по вкусу Марисе, какой-нибудь мелочи, способной произвести на нее впечатление и показать, что он все еще любит ее. Возможно ли отыскать сочетание всех этих качеств в одном предмете? Может быть, и нет. Он отчаянно пытался припомнить, что именно ей нравилось, и проклинал себя за неспособность принять решение. Он чесал в затылке, склоняясь над прилавками, брал в руки одну вещицу за другой и тут же ставил обратно.

Прошло совсем немного времени, а он уже начал разговаривать сам с собой.

–  Что, следователь, сами с собой беседуете? А может, ей приглянулись бы те медные инструменты? Они могут воспламенить интерес самого страстного коллекционера.

На Туе было светло-голубое платье, непопулярный среди нынешних модниц цвет, сдвинутая набок соломенная шляпка прикрывала половину лица. Он постарался не шарить глазами по ее гибкой фигуре, рельефы которой выделялись даже под несколькими слоями одежды. В ее полных губах, хорошо очерченных скулах и плавных линиях лица было нечто, против воли притягивавшее взгляд.

–  Вы говорили, что ваша жена коллекционирует антиквариат, наверное, вы пришли сюда, чтобы подобрать ей подарок? – Она коснулась ближайшей антикварной статуэтки. – Обратите внимание на те вещи, в углу. Там есть замечательные навигационные приборы.

Туя повела его за собой.

Она объяснила ему предназначение разных вещей, чем совсем вывела его из равновесия, хотя он и не мог понять почему. Может быть, потому, что напомнила ему, как то же самое делала Мариса. Он подумал, не плохо ли это, что он говорит с ней так легкомысленно, и дал себе внутренний зарок не поддаваться ее чарам. В инквизиции бывали случаи, когда румели выше рангом, чем он, становились жертвами женских уловок.

Запах плесени царил в этих комнатах, застойный воздух с ароматом прошлого, испарения остатков былых цивилизаций. Его удивляло, что людям нравится собирать старье в таких количествах, даже не зная его точного предназначения. Он припомнил вещи, которыми владел сам, и подумал о том, что будет с ними лет через сто, станут ли и они украшениями в будуарах богатых дам? Кто знает, а вдруг метелка, которой он нынче сметает дерьмо в клозете, обернется желанным подарком какой-нибудь юной особе? Эта мысль его развеселила.

Туя показывала ему вещь за вещью, сопровождая демонстрацию комментариями, но его мысли уже устремились в прошлое.

–  Румекс, вы ведь меня не слушаете, правда? Как же вы надеетесь завоевать расположение женщины, если даже не слушаете, что она говорит вам?

–  Я всегда слушал ее, когда она была рядом, – ответил он слегка сердито. Какое этой Туе дело, в конце концов? Может, ей просто нравится совать нос в чужую жизнь? – Ну, может, я был не самым лучшим супругом.

–  Но у вас были для этого все шансы, – сказала она.

–  Может быть, вы меня научите?

–  Конечно, если вы не против того, чтобы обсуждать интимные вещи с главной подозреваемой в деле об убийстве.

Проблемы в личной жизни стали отвлекать его от работы в инквизиции. Но разобраться в своих личных делах было сейчас для него важнее всего. Он чувствовал себя неловко в компании проститутки, но каждая минута, проведенная в ее обществе, позволяла ему подойти ближе к этой загадочной женщине, понять, кто она такая и что связывало ее с покойным Гхудой.

–  Нет, я не против. Но если мне придется потом арестовать вас – ничего личного, – предупредил он, вопросительно вздернув бровь.

Ей это, кажется, понравилось.

–  Конечно. Кроме того, я так много времени провожу одна, что компания будет мне только в радость. В свое время мне довелось выслушать немало мужских признаний, и, позвольте заметить, мужчины тоже любят поговорить, только для этого нужна правильная женщина. Вы же знаете, какая у меня профессия, так вот она позволяет мне заглядывать в чужие жизни и видеть, что в них не так и как тайны и взаимные мелкие обманы держат порой супругов вместе… – Тут она внимательно поглядела на маленькие металлические часики и взяла их в руку. – А вообще-то, я зарабатываю себе на жизнь тем, что люблю. Не будь меня, мужчины ходили бы за удовольствием к кому-нибудь другому. Я не проблема – я симптом.

–  Никто и не называл вас проблемой, – осмелел Джерид.

Поставив часики на место, она заправила за ухо выбившуюся из-под шляпки прядь рыжих волос.

–  В общем, я хотела сказать, что отношения с мужчинами – моя сильная сторона. – Она усмехнулась чему-то – вероятно, какой-то ей одной видимой иронии. – Хотя у меня самой их никогда не было. И все же мне хочется думать, что я смогу вам помочь. А у вашей супруги, очевидно, хороший вкус. – И она внимательно посмотрела на Джерида.

Он смущенно отвел взгляд.

–  Расслабьтесь, следователь, – расхохоталась она. – Я говорила об антиквариате.

–  Я знаю, – сказал Джерид, защищаясь.

–  Не надо принимать вещи настолько серьезно. Вы такой грустный. По-моему, вы слишком много работаете. Что бы вы делали, не будь у вас работы?

Джерид нахмурился:

–  Представить себе не могу.

–  Многим людям страшно даже подумать, что бы они делали, не будь у них работы. Наверное, именно поэтому многие работают как одержимые: просто боятся остановиться.

–  И как это поможет мне вернуть Марису?

–  А так, что для вас, судя по всему, работа была всякий раз прежде нее, когда она нуждалась в вашем внимании и заботе. Вы ее не слушали как следует. Она не чувствовала, что важна для вас. А значит, вы не заслужили права быть любимым. Скажу больше, вы и работали так много только потому, что просто любить ее вам было недостаточно.

–  Вы прямо осыпали меня комплиментами, – сухо буркнул Джерид.

–  Скорее, показала вам реальность. И судя по всему, попала в самую точку.

–  Может быть, и так. Слушайте, я встречаюсь с ней сегодня вечером. Как бы мне ее… соблазнить?

Она стала давать ему советы.

Перед ним будто раскрылись все тайны женского мира.

Пришлось даже кое-что записать.

–  Итак, – обрел он наконец дар речи, – что мне подарить Марисе?

–  Хорошую антикварную вещь, которую при желании можно считать реликвией. Это возбудит ее любопытство, мистифицирует ее, ваш подарок не будет выходить у нее из головы. А вам этого и нужно – чтобы она все время о вас думала.

–  Разумеется. – Джерид сложил на груди руки и прислонился к стене, разыгрывая спокойствие. Да, он может разыграть уверенность, может убедить Марису вернуться к нему. Судя по всему, соблазнение – вещь совсем не сложная и даже приятная. – А у вас, судя по всему, большой опыт в этих делах.

–  Конечно. – Похоже, комплимент ей понравился.

Воспользовавшись моментом, Джерид снова вернулся к тому, в чем сам был как рыба в воде, и сделал попытку раздобыть еще информацию.

–  Так как вы все-таки познакомились с Деламондом Гхудой?

–  А у вас на уме только работа, да? – сказала она.

–  Боюсь, мой обеденный перерыв закончился.

–  Мы познакомились с ним в трактире, Румекс. Вот и все. Просто он был симпатичным мужчиной, и я легла с ним в постель. Сама, для собственного удовольствия. Это ведь не преступление, правда?

«Хотя должно бы считаться таковым», – подумал он, но вслух ничего не сказал, так как еще не разобрался в своих чувствах. Как многие румели, он не слишком хорошо понимал устройство современного мира, а себя в нем зачастую понимал еще меньше, чем других.

Сумерки, рядом с бистро «Юула». Джерид взглянул вверх, на птеродетту, которая только что едва не нагадила на него. Мелкая рептилия взлетела на конек крыши и поглядывала на него оттуда.

–  Нет, дорогая, только не на эту мантию, – твердо произнес Джерид, которому совет другой женщины придал уверенности в себе.

Антикварная вещица, тщательно упакованная, торчала из-под его локтя. На нем была черная мантия из тонкого шелка поверх белой сорочки, из кармашка высовывался носовой платок в тон. Наряд стоил ему почти целого ямуна. Еще раньше он побрился дорогой бритвой. Поэтому в данный момент ветерок холодил его гладкие щеки, несмотря на толстую румелью кожу. Более того, он сделал то, в чем никогда и ни за что не признался бы никому из своих коллег по инквизиции, – побрызгал свои белоснежные волосы ароматическим маслом.

Пусть я буду вонять, как туалетный столик шлюхи, лишь бы от этого был толк.

Он старательно вспомнил все, что говорила ему Туя. Перечитал свои заметки раз десять, не меньше, каждый раз вспоминая молодость и экзамены в инквизиции.

Джерид взглянул на циферблат соседней колокольни. Наверняка Мариса опоздает – она всегда опаздывает. Он волновался, как перед первым свиданием. Небо быстро темнело, высокие дома начинали казаться еще темнее на его фоне. Птицы и птеродетты завораживающе кружили возле бесчисленных шпилей. Вдоль улицы вспыхивали фонари, их разноцветные огни отражались в известняковых стенах. Из дверей какого-то кабачка долетал аромат сандалового дерева. Возможно, Джерид стал сентиментальным, но вся сцена показалась ему романтической.

А вот и она, Мариса, медленно поднимается по крутой улице, покачивая бедрами, и сердце у него колотится, как в юности. Подойдя ближе, она ловит его взгляд и тут же опускает глаза. Минуту оба молчат. Ее элегантное черное платье чуть темнее ее кожи, вокруг шеи повязан пестрый шарф. Белые волосы покрывает какая-то блестящая сетка – наверняка последний писк моды, о котором он еще и не слышал, – а яркая подводка глаз придает лицу новую выразительность. Она чувственно качает хвостом.

–  Здравствуй, – выдавил Джерид. – Выглядишь просто потрясающе.

–  Спасибо. И мне нравится твоя новая мантия.

Как давно он не слышал ее ровного, ласкающего голоса.

–  О, это тебе, – вспомнил он и протянул ей подарок. – Так, мелочь, но, может быть, тебе будет интересно. – Стараясь не выказывать нетерпения, он добавил: – Открой посмотри.

Она молча развернула обертку и просияла. Подарок был совсем маленький, шириной не больше ладони, с замысловатым механизмом – древний навигационный прибор, наверное.

–  Антикварная, – сказала она с почтением в голосе. – Выглядит прямо как реликвия.

Джерид сделал шаг назад, сложив на груди руки, очень довольный собой:

–  Ну вот, теперь тебе пару дней будет чем заняться, пока ты не разгадаешь, что это.

–  Это очень красиво. – Она поцеловала его в щеку – поступок, который мог означать что угодно, поэтому он постарался не связывать с ним никаких ожиданий.

–  Ну что, пойдем? – Джерид кивнул на двери бистро.

Несмотря на то что сначала обоим было неловко, вечер прошел куда лучше, чем он надеялся. Впервые за многие годы он слушал ее по-настоящему. Теперь ее, похоже, интересовала древняя архитектура, в особенности развалины империи Азимут, которые то и дело находили и реставрировали в разных концах города. Она рассказала ему немало интересных подробностей об этой исчезнувшей цивилизации: большие дороги, скрытые теперь под холмами, руины дворцов, утонувшие в болотах. Она беседовала с археологами, которые находили кости древних животных, на побережье достали из-под земли грудную клетку мастодонта, панцирь гигантской каракатицы, человеческие останки в несколько размахов рук длиной, даже неизвестного зверя с тремя головами. Она нарисовала Джериду яркую картину истории Бореальского архипелага. Почему же раньше ему не было с ней так интересно?

То и дело между ними возникали жесты, легкие касания пальцами запястья, улыбка после особенно значительных слов, взгляд, перехваченный над пламенем свечи, – все выразительнее, чем раньше, все не спеша, с удовольствием, как будто только теперь, пожив в разлуке, оба поняли, как много значили они друг для друга.

Разговор, как и следовало ожидать, перешел на их брак, и Джерид признал, что был плохим мужем. В ответ она показала ему свой список требований, на случай если он захочет попробовать еще раз.

Он согласился, что в них нет ничего невозможного, все они касались времени, проявления внимания, подробностей. Выполнимо даже для него. И ее реакция внушила ему надежду.

В тот же вечер он проводил ее до временной квартиры – она снимала комнату на Гата-дю-Сеггр, по ту сторону от Гата-Сентиментал, в районе, где обитали отставные солдаты. Она шепнула ему, что провести эту ночь вместе было бы неправильно, так что, прощаясь с ней у дверей, он просто прижался губами к ее руке, повернулся и ушел в темноту.

По дороге домой он заметил, что за ним кто-то идет, – чьи-то тяжелые шаги все время звучали у него за спиной, но ничего страшного не случилось. Войдя в дом и оглядевшись, он заметил, какой у него беспорядок, и решил прибраться. После он сидел голый на своей кровати, рядом с горящей печью, опустив голову на руки, не двигая хвостом, а его новая дорогая мантия, аккуратно сложенная, висела на стуле в углу. Вспоминая события прошедшего вечера, он чувствовал боль в груди. Все вроде бы прошло гладко, но он не хотел чрезмерно предаваться надеждам. Ничто не приводит к таким тяжелым разочарованиям, как избыток оптимизма.

Интересно, как Туе удалось изменить его взгляд на брак, на всю его жизнь? Она с такой изумительной точностью указала ему на все его ошибки, она единственная дала ему понять, что по-настоящему важно в жизни. Без Марисы в его жизни было бы так… пусто. Эту пустоту он и пытался заполнить работой, чтобы убежать от мыслей о том, как все стало плохо.

Он лег и начал погружаться в сон.

Его разбудил звук шагов, чьи-то каблуки цокали по каменной мостовой под его окнами. Его сердце пропустило удар, когда входная дверь его дома открылась и снова закрылась. Он резко повернулся в кровати, потер глаза, уставился на часы. И понял, что проспал только половину колокола. Шаги были уже на лестнице, кто-то подошел к двери спальни. Притворяясь спящим, одним глазом он следил за тем, как открывается дверь.

Кто-то подошел к его кровати, остановился.

–  Ну ты и инквизитор! – усмехнулась Мариса. – А если бы я была вором?

«Все, что у меня есть, и так твое», – подумал он, но вслух ничего не сказал. Она сбросила туфли, выскользнула из платья, опустилась на постель. Они поцеловались, он был с ней нежен, и, когда они занимались любовью, она тихонько покусывала его грудь и изгибала спину, точно лук.

«Сегодня и всю мою оставшуюся жизнь я буду делать все ради нее одной», – пообещал он себе.

Напротив дома Джерида стоял помощник Трист; прислонившись спиной к стене, он наблюдал за игрой света и теней на мостовой. Он прокрался сюда задворками, умело прячась от любого взгляда, скользя сквозь потоки теней, составлявших ночное движение Виллджамура, мимо ночных торговцев с их скользкими и странными магическими гибридами животных, наполнявшими эти часы мрачной экзотикой.

И вот теперь ночной ветерок то и дело доносил до него нежные стоны Марисы.

В руке он держал свиное сердце. Кровь затекла ему в рукав до самого локтя, пока он медленно повторял овинистскую мантру, поток путаного шепота срывался с его губ.

«Я проклинаю этого человека, – думал он. – За то, что он не выдвигает меня на должность, которой я заслуживаю, и за то, что он не расследует смерть брата Гхуды, а забавляется со своей женой.

А сам притворяется моим другом».

Выйдя из полутранса, Трист очнулся и снова стал отдавать себе отчет в том, что происходит вокруг. Как он очутился здесь, у этого дома, ночью, исполненный злобы и ненависти?

Пока он раздумывал об этом, на него нахлынули воспоминания о юности, о том времени, когда лето казалось бесконечным. Домик к югу от города, где жили его родители. Его отец, бородатый здоровяк, который пил и бил его и мать, был жрецом Бора. Сама мать, маленькая, хрупкая и красивая, ничем не заслужившая того ада, что устраивал, возвращаясь домой, отец. Трист любил мать и всеми силами своей души хотел ее защитить.

Но для его отца она не значила ничего, ему все на свете заменил Бор, невидимый бог, и, может быть, поэтому Трист стал овинистом.

Оттого, что он хорошо успевал в школе, мать настояла, чтобы он учился как можно дольше, несмотря на все усиливающиеся пьянство и буйство отца. Она научила его не останавливаться на достигнутом, стремиться вперед, не обращая внимания на обстоятельства, не позволять им брать верх над собой. Возможно, ее слова отчасти отражали ее собственные страхи. Ее смерть от какой-то неведомой болезни подорвала его оптимизм. Как ни странно, ее смерть сломала и его отца, чего Трист совсем не ожидал. Вот почему теперь, когда все его надежды на карьеру инквизитора рухнули, Трист вспоминал те дни, снова и снова переживая чувство беспомощности.

Его мать говорила ему, что он умен и достигнет всего, чего захочет, и вот теперь у него на дороге встал Джерид.

Трист вытащил из рукава изукрашенный кинжал. Отрезав ломтик свиного сердца, он положил его в рот в знак преданности новому богу – тому, кто помогает переживать плохие воспоминания.

Но справиться с проблемой Джерида он пока не мог.

И так, продолжая внутренне кипеть, он пошел домой, раздумывая над тем, как бы насолить Джериду.

Глава пятнадцатая

Верэйн поглубже надвинула капюшон фулиджинового плаща, спасаясь от ветра, который шарил по углам и закоулкам Виллджамура, преследуя ее, как беспощадный дух.

Она шла, а старики ухмылялись ей из потайных дверей, окликая ее и делая ей унизительные предложения. Иные были до того пьяны, что держались за стены, чтобы не упасть, но даже они просили у нее секса. Ей хотелось вытащить реликвию и кастрировать их всех – хотя бы ради того, чтобы умерить их фантазии. Но она лишь отмахивалась от них коротким мечом, проходя мимо, а голоса продолжали лететь ей вслед, когда она была уже далеко. Кроме грязных старикашек, в переулках никого не было, одни коты, но их компания ей даже нравилась.

Сейчас она чувствовала себя особенно одинокой. Ведь она намеревалась предать любовника.

Именно так расценит ее действия Дартун, можно не сомневаться. Ему безразлично то, что она не бросает его ради другого мужчины. Он и так почти никогда не спит с ней и совсем не покупает ей подарков. А ведь ей нужно так мало, лишь чуть-чуть внимания иногда – разве она о многом просит? Но не по этой причине она собиралась предать его.

Весь год она наблюдала, как все больше затягивает его какой-то проект, иногда до такой степени, что он сутками не общался с остальными. Он как будто ушел внутрь себя, целиком погрузившись в свои планы перешагнуть порог этого мира. Он захотел бросить вызов самой природе вещей, открыв дверь в иную реальность и уйдя туда.

Его амбиции пугали ее.

Человек не может в одиночку принимать такие решения. Надо, по крайней мере, поставить в известность остальных, и раз уж она, его любовница, подозревает, что это аморально, значит ей и следует сделать так, чтобы об этом узнали другие. В конце концов, от этого может зависеть судьба ее дома.

Она страстно любила Виллджамур, любила его древние обветшавшие дома, которые стояли, навалившись друг на друга, словно ища друг у друга поддержки и опоры. Архитектурные стили, местами враждовавшие между собой, воплощали века истории, десятки тысяч непохожих обитателей пересекались каждый день, их жизни складывались в мозаику повседневного существования города. Не имея семьи, которую она могла назвать своей, Верэйн ощущала город как единственную связь с собственным детством, как спасительный якорь, то, к чему всегда можно припасть в поисках утешения. Никто в ордене не любил ее из-за близости к Дартуну. Все, что было у нее в жизни, – это город. Она часто бродила в одиночку по мостам, глядя сверху на сотни горожан, которые бежали по своим делам, погруженные каждый в свои мысли. Нельзя, чтобы что-нибудь угрожало их миру. Осиротевшая в раннем детстве, она долго кочевала из одной чужой семьи в другую, нигде не ощутив себя своей, не испытав ни благодарности за любовь или опеку приемных родителей, ни того, что определяет внутреннюю суть человека. Лишь Виллджамур придал смысл ее существованию. Именно на улицах города, где проходила бóльшая часть ее жизни, она попала в компанию культистов. Именно в Виллджамуре она узнала разницу между добром и злом. Этот город научил ее тому, как понять, что представляет собой человек независимо от его общественного положения. А еще Виллджамур научил ее главной истине: все люди одинаковы, потому что страдают, болеют и радуются одинаково. В конце концов мы все равны.

Она спрашивала Дартуна, что случится, если через открывшуюся дверь в их мир попадет что-то чужеродное? А он совершенно спокойно ответил, что раз что-нибудь войдет оттуда и заразит острова архипелага, значит так тому и быть. Его жизнь и дальнейшее накопление знаний важнее.

Она долго разрывалась между городом и любовником и в конце концов выбрала Виллджамур. И не потому, что меньше любила мужчину, а потому, что на другую чашу весов ложилось больше, чем счастье одного человека. На ней оказался целый город, нуждавшийся в защите.

Верэйн держала путь к безликому каменному строению, затерянному где-то в стороне от людных улиц. Она постучала в дверь, загремела задвижка. На лице открывшего она увидела вопросительное выражение и продемонстрировала свой орденский медальон. Она надеялась, что изображенного на нем математического символа равенства будет достаточно, чтобы пояснить всю важность ее прихода.

–  Что? – раздался вопрос.

–  Мне нужно видеть Папус, гиджу ордена Даунира. Срочно.

–  Подождите.

Немного погодя дверь распахнулась, и трое в плащах с капюшонами вышли на темную улицу.

–  Мы должны обыскать вас, прежде чем вы войдете, – объяснил один.

Верэйн кивнула и сама протянула ему кинжал. Три пары рук обшарили ее от макушки до пяток, немного оскорбительно тыча ее в разные места, но, убедившись, что на ней нет ни одной реликвии, незнакомцы ввели ее внутрь. В пустой комнате с деревянными панелями ее посадили на табурет; через открытую дверь от висевшего на стене фонаря внутрь падал луч света. Огонь в комнате не горел, и Верэйн видела, как в этом луче проплывают облачка пара от ее дыхания.

Прошло почти полчаса, когда в дверях показался силуэт. Кто-то стоял, молча разглядывая ее, потом раздался незнакомый голос:

–  Зачем ты пришла?

–  Кто спрашивает? – Верэйн встала.

–  Я, – строго ответил тот же голос. – Я, Папус. – Войдя в комнату с одной свечой, она стала зажигать остальные, пока Верэйн не разглядела ее лицо.

Все, что Дартун говорил ей о Папус, было далеко не комплиментарного свойства, но иначе и быть не могло, поскольку эта строгая женщина руководствовалась в своей жизни таким количеством принципов, что даже собственный орден боялся ее. Однако ходили слухи, что у нее есть связи в самых верхних эшелонах власти в империи, а значит, именно к ней и следовало идти. К тому же она и сама была умелой культисткой, уступавшей, возможно, одному Дартуну. Она наверняка найдет способ использовать полученную информацию.

–  Меня зовут Верэйн Дулера, я из ордена Равноденствия. – Она подошла к Папус, которая как раз ставила свечу на пустую полку, висевшую на стене.

Когда женщина повернулась к ней, Верэйн поразилась мужским чертам ее лица.

–  Я знаю, кто ты, – сказала Папус.

Верэйн сбросила капюшон.

Папус продолжила:

–  И, как я вижу, Дартун предпочитает хорошеньких.

Верэйн вдруг застеснялась своей красоты. Нельзя сказать, чтобы Папус была так уж дурна собой, но Верэйн по опыту знала, что женщины по-разному реагируют на чужую красоту.

–  Вообще-то, я здесь из-за него, – сказала Верэйн, сложив на груди руки, словно защищаясь. – У меня есть новости, которые я хочу вам сообщить.

–  И ты ждешь, что я поверю новостям, переданным конкурентами? Более того, новостям, которые касаются самого недостойного человека из всех, когда-либо державших в руках реликвии?

–  Пожалуйста, выслушайте меня, – не отступала Верэйн. – Если бы он знал, что я здесь, он убил бы меня.

Папус сделала ей знак молчать:

–  Я знаю о Дартуне Суре множество вещей, в том числе таких, о которых ты не подозреваешь. Не думаю, чтобы ты сообщила мне нечто такое, что могло бы изменить мое мнение о нем. Какой информацией ты можешь поделиться со мной, чтобы я стала относиться к твоему любовнику с большим отвращением, чем сейчас?

Верэйн рассказала ей о планах Дартуна открыть дверь в иной мир.

Папус фыркнула от смеха:

–  Да ты сама-то веришь, что он способен хотя бы найти ее?

–  У него было достаточно времени, чтобы узнать все о таких вещах. – Верэйн внутренне поморщилась, так как надеялась на более теплый прием.

–  Зачем ты мне об этом рассказываешь? – спросила Папус, положив подбородок на сцепленные ладони рук, которые локтями упирались в колени, – поза поражения.

Как она могла объяснить свой страх перед тем, кого любила?

–  Потому что он мне не безразличен, – ответила Верэйн. Она не думала, что Папус поймет, и потому продолжала: – Я люблю его, несмотря на то, что между нами есть, точнее, несмотря на то, чего нет. Дартун, может, и ленив в этих вопросах, но он не жестокий и не злой. Я вообще начинаю подозревать, что большинство мужчин такие – слишком заняты своими делами.

–  Думаю, тебе еще предстоит узнать, что все люди слишком заняты своими делами, – заметила Папус. – Мужчины и женщины, люди и румели уходят каждый в свой мир, чтобы избежать реального.

–  Я просто хотела, чтобы кто-то еще знал, тот, кто может что-нибудь сделать, если какая-нибудь тварь войдет в наш мир. А поскольку ваш орден самый большой, он, очевидно, и самый влиятельный.

–  Видимо, так. – Папус вздохнула. – Спасибо, что убедила меня в этом.

Дартун сидел в одном из своих особых убежищ. Туда вело несколько дверей, снабженных замками со сложными кодовыми механизмами. Время от времени ему нужно было побыть одному, поработать в тишине и покое, и эта потайная комната давала ему такую возможность. Никто не знал о ней, а следовательно, никто не мог ее найти. Здесь он хранил свои самые важные реликвии: в этой тесной темной комнатке, обшитой металлическими панелями, глубоко в подземелье штаб-квартиры его ордена. Он зажег свечу и взялся за поиски.

Он искал апбиминн-кюрр. Это была реликвия, созданная одним из легендарных тайных культистов, который работал один, без ордена, но был умелым и скрытным. Фелтока Дюпре многие считали легендой, а не реальным человеком, культистом, который спился и теперь за деньги развлекал публику где-то в Виллирене. Он изобрел апбиминн-кюрр, а чертежи продал своим бывшим коллегам. Одним из них был Дартун, и ему удалось собрать механизм по замысловатой инструкции, которая сначала показалась ему абсолютно непригодной для работы, так как была написана старинным шрифтом и в таких выражениях, которые он едва разбирал. Прошло немало лет, прежде чем он понял, что его все же не обманули.

Да где же она?

На миг ему пришлось прислониться к стене, давление ударило ему в голову. Он вдруг понял, до чего сильно ему хочется найти новый мир, а с ним и лекарство от смерти. Зачем люди умирают? Почему их миры должны приходить к завершению? Он подавил желание заплакать, ощущение для него непривычное. Что с ним? Комок в горле не проходил. Что бы сейчас подумала о нем Верэйн, если бы увидела? Наверное, просто решила бы, что он нормальный – качество, которого ей явно в нем не хватало. Но он не мог быть тем, кем она хотела его видеть. Он жаждал совершать открытия, раздвигать пределы известного, а не успокаиваться и вести тихую жизнь. И все же она была единственной девушкой, которая смогла тронуть его за последнее время. Он знал это и часто сбегал от самого себя в ее компанию, к ее нежности и заботе. Не прошло и месяца с тех пор, как они сидели вдвоем в бистро на углу и выпивали, прямо как нормальные люди, только окутанные анонимностью тьмы, которую создавали их фулиджиновые плащи, и болтали о разных отвлеченных вещах. Она рассказывала ему о себе то, чего он и не подозревал. Например, что она не хочет становиться матерью, хотя любит детей, – из-за собственного сиротства. Что она не любит сладкое – это он и сам мог заметить. Что она боится попасть в тюрьму и время от времени видит это в кошмарах.

Оказалось, что она – целый мир, который тоже можно было открыть.

Она кое-что значила для него, но новая для него ситуация потери бессмертия переменила контекст, в котором он жил, – и он не мог позволить себе показать ей, что она значит для него, теперь, когда его ждала смерть. Вот если бы у него было еще хотя бы несколько гарантированных лет, какое-то время для того, чтобы узнать что-то об этих островах под красным солнцем, о смысле всего, о том, откуда взялась их цивилизация… Ведь история всегда была рядом, ее нужно было только открыть. Если бы у него было еще время…

Если бы…

Вот он, апбиминн-кюрр, десятигранная коробочка из металла, состав которого он так и не смог установить. Наверняка он знал лишь одно: никаких современных месторождений этой руды больше не существует. Металл блестел, как сталь, но его свойства и структура были совсем иными. Шкалы под стеклом указывали положение компаса, отметины на них соответствовали градусам окружности.

Он поднес коробочку к груди и вышел из комнаты.

Позже тем же вечером, на одном из мостов, он стоял, устремив невидящий взгляд навстречу ветру, как часто бывало с ним в те дни. Если ему так мало осталось жить, зачем тратить драгоценное время на психологические кризисы вроде этого? Чей-то смех вырвал его из забытья. На мосту, соединявшем заброшенный дом с пустующим театром, не было ни души. Время от времени порыв ветра набрасывал ему на лицо полу фулиджинового плаща, окутывая темнотой столь полной, что он поневоле начинал думать о смерти.

Апбиминн-кюрр должен был разогнать облачность у него над головой. Тучи в последнее время такие плотные, а ему нужно ясное небо, если он хочет держать путь далеко на север. Поставив устройство на землю, он настроил его на максимальную траекторию, потом привел в действие. Коробочка была оборудована таймером, снятым им с какой-то другой реликвии, и он, не вполне уверенный в его точности, продолжал наблюдать за устройством с расстояния шагов в двадцать, словно ожидал запуска фейерверка. Снизу доносились звуки городской жизни: звон бутылок, короткий смех, цокот копыт из узких проулков, – каждый вечер одно и то же.

Наконец раздалось шипение – над апбиминн-кюрром вспыхнуло сияние, и небольшой шар белого света, набирая скорость, поднялся в небо.

Он не знал, сколько времени уйдет на то, чтобы понять, по-лучилось у него или нет, но сделать все возможное было необходимо.

Глава шестнадцатая

Джерид смотрел в ночное небо, которое вдруг вспыхнуло и заиграло огнями. Мариса крепче уцепилась за его руку. Она слегка вздрогнула, то ли от холода, то ли от странного явления над их головами, но важно было не это, а то, что она снова держала его за руку, совсем как в старые добрые времена. Разноцветные огни отражались в ее блестящих черных глазах, а он радовался тому, что они вместе. Ему понадобилось пожить без нее, чтобы понять, как много она для него значит, и он был поражен тем, что он, румель, способен страдать по-настоящему, как это свойственно людям. А он-то всегда считал, что присущая румелям невозмутимость ставит их на ступень выше собратьев-гоминидов.

–  Румекс, – выдохнула Мариса, – разве это не чудо? От чего это?

Джерид не знал ответа и продолжал созерцать, его хвост оставался абсолютно неподвижен.

–  Может, это признак приближения Оледенения? А может быть, и нет. Лично я готов поставить пару дракаров на то, что это какая-нибудь культистская забава.

Зрелище заворожило их обоих, эти лучи и подвижные столбы света, меняющие форму и цвет на фоне звезд. Повсюду вокруг них люди, не менее заинтригованные, вытягивали шею, чтобы между высокими домами лучше разглядеть происходящее, выходили на балконы, иные даже поднимались на мосты, точно близость к необычному сиянию могла помочь им понять его природу.

В тот вечер Джерид водил Марису выпить и посмотреть танец големов, который ставили адепты ордена Пугандра. Низкорослые, точно из глины слепленные существа, скачущие по сцене, произвели на него впечатление.

Однако весь тот волшебный вечер он не мог избавиться от чувства, будто за ним шпионят, даже когда стоял на улице, задрав голову и созерцая небо. В этом городе, да еще ночью, легко было увидеть тени, выходящие из подворотен и направляющиеся за вами вслед, услышать призрачные шаги на брусчатке. Этот город порождал паранойю.

Да пусть следит кто хочет, лишь бы не эти мелкие отморозки с Гата-Гамаль.

Рандур смотрел в окно, его нагое стройное тело вырисовывалось на фоне необычной зари. Его меч, сапоги и одежда валялись на полу за его спиной, а сам он, ухватившись обеими руками за подоконник, свесился наружу, чтобы лучше разглядеть цветные лучи, танцующие в небе. Яркая пелена красно-зеленого света колыхалась высоко над городом, точно колеблемый ветерком тяжелый занавес. Невозможно широкий. И невозможно далекий.

Леди Иветта Фол подошла к нему сзади и положила руки ему на ягодицы.

–  Впечатляет, – сказала она, скользя по ним ладонями вверх и вниз и слегка стискивая.

–  Ага, – отозвался Рандур. – Никогда раньше не видел такого неба. Интересно, что это за хрень такая?

–  Я говорила не о небе. – Она хлопнула его по пояснице. Ее массивные золотые кольца врезались ему в кожу, и он вздрогнул от прикосновения холодного металла. Ее теплое дыхание скользнуло по его шее, когда она отвела его длинные волосы в сторону. Кончики пальцев пробежали по краям его лопаток, по позвоночнику. Она жадно поцеловала его в плечо.

Он повернулся, ее ладони продолжали путешествовать по его гибкому торсу танцора, который она уже имела возможность сравнить с торсом своего мужа, старого, жирного и ленивого, – не в пользу последнего, – бормоча что-то о том, что его одного она всегда ждала. Но нельзя же продолжать всю ночь. И откуда у нее такой аппетит? Он даже испугался, вдруг она все замужество держала свое либидо в узде, а теперь выпустила и направила на него, разом превратив его из охотника в жертву?

Его губы коснулись ее колец, лаская эту демонстрацию богатства. Еще раньше он намекнул ей на некоего вора, который якобы орудовал в высших слоях общества, выбирая своими жертвами богатых дам, беззащитных и уязвимых, – его собственная выдумка. Увидев, что она встревожена, он прижал губы к ее пальцам и предложил ей себя в провожатые на этот вечер.

–  К чему они вам сейчас? – Рандур одно за другим снял кольца с ее пальцев и незаметно опустил их в свой высокий сапог. – Вы красивы естественной красотой, дорогая.

Сощурившись, она испустила вздох восторга, так похожий на те, которые он слышал всю ночь.

–  Ты правда так думаешь?

Он прижал палец к ее губам:

–  Каждый мужчина на моем месте сказал бы то же самое.

–  Но только не он.

Под «ним», вероятно, подразумевался муж, влиятельный лорд Хантон Фол.

Ее седые волосы были всклокочены, ведь любовники уже трижды за эту ночь занимались сексом. Для пятидесятилетней женщины она была вполне стройна и даже почти не морщиниста. Ему понравилось то, что они делали сегодня, – дама явно была искушена в постельных делах, даже несмотря на некоторый урон, который нанесли ее уверенности в себе похождения мужа, предпочитавшего, когда он вообще бывал в Виллджамуре, спать с молоденькими красотками. Лорд Фол был богатым землевладельцем, снабжавшим продовольствием армейские гарнизоны, разбросанные по всему архипелагу. Леди Иветта и сама была небедна, ей принадлежало крупное поместье на Джокулле и несколько торговых судов. Рандур узнал все это еще до того, как пришел сюда, посплетничав со слугами. Обилие драгоценностей и украшений, которыми был набит ее особняк, подтверждало слухи о том, что дама более чем платежеспособна.

Ее ладонь скользнула ему в пах, округлилась вокруг мошонки, и он застонал, наполовину от удовольствия, наполовину от смятения. Она стала целовать его в шею, на мгновение задержавшись губами у ключичной косточки. Он провел руками вдоль ее позвоночника, отмечая пластичность ее стареющей кожи.

Пока делаешь все как следует, не грех смешать заработок и удовольствие.

Она прижала его к стеклу, оно холодило ему спину. Ее рука продолжала трудиться над ним – может быть, немного слишком активно.

О нет! Не четвертый же раз за ночь…

Снова в кровать, его ладони скользят, обнимая ее ноги, язык лихорадочно вылизывает их от лодыжки до самого бедра, она уже не может сдержать стонов. Мягкий свет из окна – небесная иллюминация – подчеркивает каждый изгиб ее тела, маскирует следы старения. Непереносимо медленно рот Рандура путешествует по ее телу. Она стонет непрерывно, ее пальцы стискивают простыни.

Раздался стук кулаком в дверь.

Рандур посмотрел в ее испуганные глаза.

Твою!..

–  Кто это? – прошептал он.

–  Откуда я знаю?

Стук повторился. К нему добавился голос:

–  Леди Иветта, это Антон!

–  Брат моего мужа, – выдохнула Иветта.

«Вот дерьмо!» – подумал Рандур, мгновенно наметив маршрут для отступления. Окно, надежный выход для многих ночных посетителей, показалось ему единственно подходящим.

–  Я знаю, что ты там, Иветта, – продолжал тот же голос. – Мне доложили, что ты вошла к себе в компании какого-то молодого человека. Я не могу позволить тебе пятнать имя нашей семьи.

–  Чушь! – взвизгнула она. – Я тут совсем одна.

Рандур вскочил с кровати, накинул рубаху, натянул штаны.

Иветта бросилась к двери, чтобы задержать входящего.

Когда она отвернулась, Рандур сгреб с туалетного столика пару браслетов и сунул себе в карман.

–  Никого здесь нет, Антон. Правда, – уверяла она.

–  Впусти меня, я сам посмотрю!

–  Дай мне хотя бы минуту, – попросила она. – Мне же надо одеться.

У Рандура меж тем были свои заботы. «Где мой чертов сапог? А, вот он». Схватив его, молодой человек подскочил к окну, тихо распахнул его и оказался на балконе. Прежде чем затворить за собой окно, он обернулся, послал даме воздушный поцелуй и прошептал:

–  В следующий раз, когда будешь читать прелестные стансы, вспомни обо мне, моя любовь, а я вспомню тебя.

Ее ответный взгляд был полон тревоги.

Ночь выдалась морозной. Цветные лучи все еще плыли по небу, но любоваться ими было некогда. Держа сапог в руке, Рандур вынул из него безделушки и рассовал по карманам.

Когда из комнаты леди Фол донеслись громкие голоса, Рандур быстро натянул второй сапог и, легконогий, как все танцоры, перепрыгнул на соседний балкон, откуда вскарабкался на крышу. Все это время он думал о том, что должны ведь быть и более простые способы заработать деньги. Осторожно, чтобы не соскользнуть в объятия смерти, которая поджидала его на ледяном тротуаре, он крался вдоль конька крыши, пока не добрался до пожарной лестницы. Быстро спустился по ней и спрыгнул на мостовую.

–  Добрый вечер, – приветствовал он чету, проходившую мимо, одновременно застегивая рубашку. – Прелестный сегодня вечерок, не так ли?

Командующий Бринд Латрея смотрел вверх, в небо, расцвеченное красными и зелеными световыми полосами, которые трепетали и раскачивались, точно дождь. Гвардейцы уже день как вернулись на Джокулл и теперь стояли лагерем на берегу. До Виллджамура осталось часа два пути, но после мыса Далук он еще раз убедился в том, как легко становятся известными их самые секретные планы. А ведь тогда они расположились на ночлег довольно далеко от берега.

–  Чтоб меня! – Апий выбрался из походной койки и встал рядом с Бриндом. – Что за хрень! – И он стряхнул с плаща искры.

Бринд стоял, уперев руки в боки и вытянув шею, чтобы лучше разглядеть происходящее сквозь ветви деревьев. Еще двое ночных гвардейцев подошли к ним и тоже встали, завороженно глядя на праздник небесных огней.

–  Бора ради, что это? – пробормотал наконец Апий. – Как по-твоему, это связано с Оледенением?

–  Дело рук культистов, вне всякого сомнения, капитан.

–  Действительно, непохоже, – согласился Нелум, – чтобы этому нашлись естественные причины.

–  Я и раньше говорил, что по всему архипелагу творится что-то странное, – продолжал Бринд. – И мне это не нравится.

–  Ты у нас оптимист, верно? – поддел его Апий.

Бринд бросил взгляд на экипаж Рики. Но теперь лагерь был окружен сотней спящих драгунов, а остальные часто меняющимися парами патрулировали периметр. Он нарочно приказал охранять все подходы к лагерю на протяжении часа пути от центра, чтобы, если объявится какой-нибудь дрогр, его сняли еще на самых подступах. Бринд больше не хотел рисковать – ни своими людьми, ни своей драгоценной подопечной.

Через два часа после того, как небесные огни потухли, женщина-солдат драгунского полка выехала верхом из-под полога леса и направилась прямо к ним.

–  Командующий, – отсалютовала она ему и спешилась.

Другие трое гвардейцев сначала встали по стойке смирно, потом окружили командира.

–  Да? – Бринд разглядывал серьезную молодую женщину.

–  Командующий, срочно требуется ваше присутствие.

–  Апий, Нелум, остаетесь здесь. Ваша жизнь прежде жизни императрицы.

–  Есть, сэр, – хором ответили они. Вынули из ножен мечи и стали по обе стороны экипажа.

–  Люпус, – обратился Бринд к третьему, – ты идешь со мной, захвати лук и стрелы.

–  Слушаюсь, командир.

Вдвоем они прыгнули на коней и последовали за драгуном в гущу березовой рощи.

–  Рядовой, в чем дело? – спросил Бринд, склонившись к шее лошади, чтобы ветки не хлестали по лицу.

–  Дрогры, о которых вы нас предупреждали. Мы заметили нескольких.

–  Сколько?

–  Примерно пятнадцать, на опушке леса, возле Беринг-Мура.

Бринд был полон решимости не допустить, чтобы эти твари навредили новой императрице. Кроме того, ему хотелось выяснить, откуда они взялись, что ими движет и кто их послал. Он в жизни не слышал, чтобы где-нибудь в империи происходило что-либо подобное, так почему именно теперь и почему на Джокулле?

Мимо пролетали деревья, копыта стучали по мягкой земле, хрустели ломающиеся ветви.

Наконец они поравнялись с группой солдат из Третьего драгунского, их было человек сорок, из бригады Волка, полированные шлемы ярко блестели при свете луны. Штандарт с изображением вздыбленного белого волка на зеленом фоне стоял у дерева на краю опушки. Бринд успокоился, увидев, как их много.

Сержант, светловолосая женщина в знакомой черно-зеленой форме, подошла к ним. Спрятала меч в ножны, щит с головой волка сдвинула на бок. Ее лицо хранило шрамы от старых антиплеменных кампаний.

–  Командующий Латрея, – начала она, – я сержант Вудир. Рядовая Фендур объяснила ситуацию?

–  Объяснила, – ответил Бринд.

Люпус спешился и привязал обеих лошадей – свою и Бринда – к дереву.

Втроем они подошли к опушке леса. Сержант показала рукой:

–  Смотрите.

Бринд прищурился.

На пустоши, шагах в ста пятидесяти от леса, стояла группа дрогров; Астрид в зените разбрасывала по земле вокруг них длинные тени. Ветерок непрестанно шевелил траву, но сами дрогры не двигались, лишь трепетали лохмотья, прикрывавшие их тела. Картина была жуткая.

–  Они уже давно тут стоят, как будто вдруг раздумали двигаться, – объяснила Вудир. – С тех пор как мы их обнаружили, прошло по крайней мере полчаса.

Бринд, привыкнув к необычной сцене, заметил, что среди дрогров есть как мужчины, так и женщины, причем те и другие одеты в лохмотья, едва прикрывающие наготу.

–  Они вообще что-нибудь делали?

–  Нет, командующий, – ответила сержант.

–  К ним кто-нибудь подходил?

–  Нет, вы ведь предупреждали. Мы ждали, когда вы прибудете, чтобы оценить ситуацию.

–  Рад это слышать. – Бринд, повернувшись к Люпусу, отрывисто приказал: – Подстрели одного.

Солдат шагнул к самой кромке леса. Достигнув места, с которого цель была видна без всяких помех, он вынул стрелу, положил ее на лук, натянул тетиву:

–  Кого-то конкретного, командир?

Бринд склонил голову набок:

–  Вон того попробуй. – И указал на ближайшую к ним недвижную фигуру. – Целься в голову. Мы уже знаем, что попадание в корпус не дает желаемого результата.

Люпус отпустил стрелу. Она взвилась в воздух и вонзилась дрогру в глаз, в тишине было слышно, как затрещал, раскалываясь, череп. От удара дрогр упал навзничь, медленно подергиваясь, словно рыба на песке. Остальные не реагировали. Стояли как стояли, пялясь куда-то вперед, неведомо на что.

–  Прикрой меня! – скомандовал Бринд. – А вы, сержант, постройте всех лучников, какие у вас есть. Пусть следят, чтобы никто не обошел меня с тылу, и держат этих тварей на расстоянии.

–  Есть, командующий, – ответила Вудир и вернулась к своим солдатам.

Слева от него, вдоль кромки леса, начали выстраиваться лучники.

Бринд вышел на пустошь и, осторожно ступая по волглой траве, направился к дрогру, подстреленному Люпусом. Стрела вошла в его череп с такой силой, что он раскололся, точно переспелый арбуз, и древко еще торчало из глазницы. Синеватую шею опоясывал черный шрам, похожий на грубый шов. Бринд вынул меч и по-тыкал в лежащего, тот не реагировал, – возможно, его кожа была нечувствительна к касанию металла. Тревожный знак.

Оглянувшись на лес, Бринд с облегчением увидел среди деревьев блики – это блестели наконечники стрел и обнаженные мечи солдат, готовых пустить их в дело, если что-нибудь случится с ним. Медленно он пошел между стоящими дрограми, склонившими голову на одну и ту же сторону. Можно было подумать, что они спят, если бы не открытые глаза, в которых отражался свет луны.

Он подошел к дрогру, похожему на женщину: длинные светлые волосы чуть заметно развевал ночной ветерок. Взяв свой меч, он оцарапал ей руку – из раны выступила черная жидкость. Женщина никак не реагировала, – судя по всему, она не испытывала боли. Может, она и не человек вовсе? Было понятно: как их ни назови, эти существа не живые в полном смысле слова, но за все годы джамурской службы он не видел ничего подобного.

Вернувшись к первому дрогру, он снял с себя ремень, обвязал им его лодыжки и поволок к лесу, то и дело оглядываясь назад, посмотреть, не увязались ли за ним остальные.

Сержант Вудир поспешила к нему навстречу:

–  Какие будут приказания, командующий?

–  Не думаю, что они чем-то опасны для нас, но, по-моему, лучше их все же перестрелять. Потом подогнать фургон с решетками, свалить их туда и отправить в Виллджамур. Не оставлять же их здесь. И позаботьтесь о том, чтобы их прикрыли как следует, горожанам не к чему их видеть. Там и так паники хватает.

–  Сэр, – отсалютовала она и отдала своим людям приказ стрелять.

Дюжины стрел тут же взвились в воздух.

Глава семнадцатая

Рандур шагнул во тьму пещер Виллджамура. Он пришел туда впервые, да и то в основном потому, что все кругом только и твердили что об опасностях этого района. Там так много темных личностей, говорили ему. Тебе там голову оторвут. Ограбят. Все самые ужасные преступники Виллджамура живут именно там.

И поэтому ему надо было именно туда.

Прежде всего он почувствовал запах – кислую, на удивление влажную вонь. Крайние улицы, на которые он попал сначала, ничем не отличались от улиц в нижней части города: такие же кабаки, выплевывающие из своих дверей пьяных мужчин и женщин, которые, цепляясь за стены, чтобы не упасть, медленно брели домой. Все лавки закрыты и маячат в темноте, точно призраки. Немногочисленные цветные фонари давали ровный свет из-за отсутствия ветра. В узких переулках то и дело попадались бродячие собаки, бегущие куда-то по своим, только им известным делам. Мимо шныряли люди в капюшонах, скрывающих лица и придающих владельцам столь необходимую им анонимность.

Сунув руки в карманы, Рандур нащупал драгоценности, холодные и колючие. Он и сам не знал, как ему следует оценивать свое поведение в последние дни, но был уверен, что продаст вещи, а вырученными деньгами заплатит Дартуну. Подарить своей матери жизнь – что может быть благороднее? Нет вреда в том, что сделано ради спасения другой жизни. Леди Иветта вряд ли хватится своих безделушек, а он повторит то же самое со многими другими дамами Балмакары. «Вот и ладушки», – решил он. Вряд ли леди Иветта решится навлечь на себя подозрения, заклеймив его как вора.

Отличный план уже начал работать. Выдуманного Рандуром грабителя, который якобы промышлял кражей у богатых одиноких дам, видели. Точнее, сам Рандур, не жалея сил, расписывал всякому, кто готов был слушать, толстого светловолосого коротышку в мешковатых штанах – преступление против хорошего вкуса! – которого неоднократно замечали в сумерках, когда он влезал в открытые окна. Рандур даже предположил, что прошлой ночью преступник шастал вблизи дома леди Иветты. Надо же было заметать следы. В конце концов вранье уже сослужило ему неплохую службу в жизни, так что еще парочка выдумок не повредит. Правда, отныне он будет выбирать женщин и драгоценности с большей осторожностью.

Странно: чем глубже в пещеры он проникал, тем выше становились их своды. Под иными с легкостью разместились бы не самые крупные башни верхнего города. Сверху долетал усиленный эхом жутковатый писк летучих мышей, а еще вокруг было много дыма – из-за отсутствия вентиляции. Как же далеко простирался этот странный район?

Он поравнялся с какой-то изгородью, за которой, похоже, шли раскопки. Огороженное пространство было величиной шагов пятьдесят на сто и уходило в сторону от дороги до самой стены пещеры. При свете фонаря в яме трудился человек в капюшоне, с лопатой в руках.

–  Эй, – окликнул его Рандур.

Человек перестал копать:

–  Какого хрена тебе надо?

–  Что это у вас тут такое? Археологические раскопки?

Человек засмеялся:

–  Кладбище, парень. Новое.

–  Новое? – повторил Рандур, положив обе руки на низкую деревянную ограду.

–  Ага, – подтвердил человек в капюшоне. – Все ямы поглубже, которые дальше в пещерах, уже заполнены. Наш почтенный Совет выделил деньги на снос дома, что стоял здесь раньше, чтобы мы могли заполнить участок мертвецами.

–  А я всегда думал, что их сжигают, нет? Для экономии места.

–  Ага, точно. – Человек в капюшоне хихикнул. – Да только это место для преступников, которых они казнили. – Он заговорщицки подался вперед. – Если зарыть их в землю, то души тоже окажутся в плену. Мы ведь не хотим, чтобы их вонючие душонки перешли в следующее царство, а? Ха! Только надолго его не хватит. Похоже, ты тут еще не был? Куда направляешься, парниша?

–  Я и сам толком не знаю, – сказал Рандур. – Хочу кое-что продать.

–  А что?

–  Так, побрякушки кое-какие. Правда, сейчас они у меня не при себе. А что, здесь есть те, кто такое покупает?

–  Ну как сказать. Здесь ты за них много денег не выручишь, разве что… еще глубже пойдешь, ну, ты понял. В здешних-то лавочках цацками особо не торгуют. А то их враз сопрут.

–  Так где мне найти покупателя? – полюбопытствовал Рандур.

–  Как сказать. За себя-то постоять можешь?

Рандур заглянул в темное отверстие капюшона, где скрывалось лицо:

–  Полагаю, не хуже всякого другого в этом городе.

–  Вот это правильно, парень! Там, поглубже, есть парочка забегаловок, они-то тебе и нужны. Пойдешь по этой дороге вниз, держись правой стороны, примерно полколокола пути. Ищи «Джинна» или «Голову гаруды». Скажешь бармену, что хочешь сбыть кое-какой товар. Там у них, скорее всего, заварушка какая-нибудь будет.

–  Спасибо за совет.

Из-под засаленного плаща высунулась рука, такая костлявая и бледная, будто ее обладателю и самому было место в одной из новых могил.

–  Точно, – понял его жест Рандур и сунул руку в карман за монетой.

–  Благодарствуем, – буркнул человек и вернулся к своим могилам.

Чем дальше вглубь, тем плотнее жались друг к другу дома. Вглядываясь в освещенные огнями фонарей окна убогих лачужек, Рандур видел большие семьи. Люди жили в тесноте – словно сельди в бочке, как сказала бы его мать. Удивительнее всего было то, что солнце никогда не проникало сюда и не освещало их жизнь. А стены были до того тонкие, что соседи наверняка слышали каждый звук. Каково, интересно, спать тут по ночам, когда кругом орут младенцы? У домов не было садиков, где могли бы играть дети, а мокрое белье сушилось на веревках прямо перед входом. Белье, кстати, было все сплошь унылых оттенков: коричневое, серое, черное. Уж наверное, знай те беженцы, что толкутся снаружи, какова жизнь здесь, в Виллджамуре, попытали бы счастья где-нибудь в другом месте.

Очертания чего-то огромного протянулись через потолок пещеры. Что-то взблескивало там, точно звезды. Но нет, этого не может быть.

Вдруг его осенила мысль, до чего он чужой здесь, в Кейвсайде. Да и вообще, хотя он и занял определенное положение при дворе, в городе его все равно никто не знает, у него нет знакомых. От этого, шагая по грязной булыжной мостовой, он испытывал какое-то особое чувство.

Вдруг из строения по левую руку от него на улицу выкатились двое, сцепившись в драке. За ними, подбадривая дерущихся криками, на мостовую высыпала целая толпа зевак, от них крепко разило спиртным. Свет, падавший из открытой двери, озарял причудливую сцену. Драчуны кляли друг друга на чем свет стоит и катались в грязи. Одновременно они били друг друга в лицо и хватали за штаны и рубахи так, словно задумали поменяться одеждой.

Полагаю, что это и есть одно из тех мест, которые я ищу.

Из толпы вышел человек и пнул одного из драчунов тяжелым сапогом в голову. Переломленная шея хрустнула, голова запрокинулась, ее обладатель замер в неподвижности. Второй встал, отряхнулся, похлопал убийцу по плечу. Вместе с толпой зевак, под их одобрительное бормотание, они пошли обратно в кабак. Рандур посмотрел на вывеску. Перед ним и впрямь была «Голова гаруды», кое-как побеленное строение, освещенное парой наружных факелов. К трупу, лежавшему на мостовой в луже крови, издалека уже бежала банши. Рандур поспешил в кабак.

Все повернулись посмотреть на незнакомца, подошедшего к бару, разговоры стихли. Внутри было почти темно, не спасала даже армия свечей, расставленных тут и там. Стены были пусты и почти лишены украшений, так, скучная батальная картина, потускневшая охотничья сценка да приблудный морской пейзаж. С потолка свисали рыбацкие сети, сквозь них просвечивали деревянные панели. Рандур попытался оценить общее настроение по разговору, но не смог: каждый бормотал, склонившись над своим стаканом.

Рандур нахально прислонился к деревянной стойке в дальнем конце заведения. Грубоватые на вид парни мрачно разглядывали его сквозь облака трубочного дыма. Пахло арумом, пивом и рыбой, которую жарили где-то в другой комнате. Прилавок был заставлен пивными кружками и грязными тарелками, которые никто не удосуживался помыть.

Рандур вынул из рукава кинжал и со стуком опустил его на прилавок, а за ним – пригоршню монет, которые, побренчав по деревянной поверхности, скоро замерли.

–  Пива, – потребовал он, обращаясь к неряшливому мужичку за стойкой.

–  На это надо больше монет, – заявил толстый бармен, смахивая со щеки пот.

Рандур неловко засмеялся и притворился, будто шарит по разным карманам. На стол легли еще несколько дракаров.

–  Это все что есть.

Медленно пересчитав деньги, бармен фыркнул, похоже в знак согласия. Повернулся куда-то вбок и стал нацеживать выпивку. Проследив за этой маленькой сценкой, все, кто находился в баре, уж наверное, должны были решить, что новичка не стоит грабить.

Седоволосый человек справа от Рандура шепнул:

–  А ножичек-то у вас знатный. – И указал на ониксовую рукоятку кинжала, который Рандур положил на стойку. – Смотрите, как бы его тут у вас не отняли. В Кейвсайде надо всегда держать ухо востро.

–  Я бы на вашем месте не беспокоился, – отвечал задиристо Рандур.

–  Да я так сказал. – Старик высморкался в ладонь, которую тут же вытер о штаны.

Рандур поморщился. Собеседник был так худ и заморен голодом, что казался почти покойником. Однако его плащ был в хорошем состоянии и сохранил глубокую зелень красок. Старик носил несколько брошек и других медных побрякушек, в которых повторялся растительный орнамент, а его сапоги были на редкость аккуратно вычищены.

Рандур решил, что от соседа больших неприятностей ждать не приходится.

–  Спасибо за заботу.

Бармен поставил перед ним кружку пива. Вспомнив, что все равно выдает себя за другого, молодой человек непринужденно завязал разговор:

–  Я Рандур. А вы кто такой?

–  Здесь у меня много разных имен, юный Рандур… – начал старик. Его голос прозвучал как-то по-особому, точно за этим должно было последовать откровение.

Выждав с минуту, пока старик бесцельно смотрел прямо перед собой, Рандур продолжил:

–  Ну так, может, назовете мне хоть одно?

–  Ты можешь звать меня Денлин.

–  Ну, Денлин, и чем же вы занимаетесь в то время, когда не подпираете эту стойку?

–  Раньше служил. Восьмой драгунский полк – сорок лет отбарабанил. Сорок лет, и все солдатом.

Рандур осторожно отхлебнул пива.

–  И чем же вы сражались?

–  Луком и самострелом, парень. Я был лучником, пока глаза не начали подводить.

–  И вы из-за этого ушли из армии? – продолжал расспросы Рандур. – Из-за зрения?

–  Не совсем. Я ведь не любитель какой-нибудь – и сейчас еще подстрелю гаруду в ветреный денек. – Он посмотрел вниз, на залитый пивом пол. – Хотя зрение все равно не то, что раньше.

–  Ладно, Денлин Лучник. – Рандур поднял свою кружку. – Пью за то, что стало не таким, как раньше.

–  Молод ты еще для таких-то слов, – буркнул Денлин. – Их прилично говорить человеку, который уже чуток пожил.

Рандур пожал плечами:

–  Не надо быть стариком, чтобы знать, сколько дерьма еще набросает под ноги жизнь.

Они чокнулись кружками.

–  А скажи мне, парень, – начал Денлин, облизывая свежие пенные усы, – каким ветром тебя занесло в Кейвсайд?

Рандур поискал глазами бармена, чтобы убедиться, что того нет поблизости:

–  Я тут ищу… кое-кого.

–  Я тут многих знаю, – не унимался Денлин. – Кто тебе нужен? Кто-то конкретный?

–  Слушай. – Рандур вдруг решил, что от мужика может быть какая-нибудь польза. – Я ищу того, кто мог бы купить у меня кое-что интересное.

–  Купля-продажа, значит? Хм. В наших местах ценности требуют осторожности.

–  А ты не знаешь кого-нибудь, кто стал бы моим регулярным покупателем?

–  Это как посмотреть, парень, – сказал Денлин. – Смотря что продавать будешь.

Рандур придвинулся ближе к старику:

–  Слушай, я тут трахнул одну дамочку и спер у нее камешки. Мне надо превратить их в монеты, и быстро.

Денлин хрипло засмеялся:

–  Эх, парень, бывало, и я проделывал такие штуки. Ха! Ты мне меня напоминаешь.

«Вот уж надеюсь, что нет, – подумал Рандур, откидываясь назад, чтобы внимательнее разглядеть собеседника. – Иначе и жить дальше незачем».

–  Так что, поможешь?

–  Может, да, а может, и нет. Какой мне с того прок?

–  Каждая десятая монета твоя, – предложил Рандур. – У меня уже много цацек накопилось, и я рассчитываю раздобыть еще. Так что ты неплохо на мне заработаешь.

Денлин задумчиво кивнул, потом вынул из кармана трубку, уже набитую порошком арума.

–  Похоже, у тебя неприятности, парень? – Он зажег трубку. – У того, кому так нужны монеты, обычно проблемы.

Рандур покачал головой.

–  Ты в беде? – гнул свое Денлин. – Инквизиция идет за тобой по пятам? Жена шантажирует?

Рандур коротко хохотнул:

–  У меня свои причины. Но если тебе нужно знать, я задолжал кое-кому.

–  Значит, монеты нужны тебе быстро, так? – Денлин отхлебнул еще пива. – Не волнуйся, парень. Я тебя выручу.

–  Дело-то нешуточное. – Рандур взял свой нож, подбросил его в воздух, поймал за рукоятку и снова спрятал в рукав. Допил пиво, стукнул кружкой по прилавку. – Значит, договорились, Денлин Лучник.

–  Знаешь, а это имя мне нравится – ну, Денлин Лучник. Да, парень, договорились.

–  Хорошо. Так где мы найдем покупателя?

–  Оглянись вокруг, парень. Тут не меньше дюжины мерзавцев, которые купят у тебя все что угодно.

–  А денег у них хватит?

–  Конечно! А иначе на что бы они пили тут целыми днями?

Рандур пожал плечами:

–  Да кто их знает. – Может, бармен его и не надул.

–  Дай мне полчаса, а сам посиди вон за тем столиком. – Денлин показал в дальний конец кабака, на скамью в самом темном углу. Рядом с ней поблескивал в полумраке какой-то медный инструмент. – Я сейчас приведу клиентов, но тебе придется еще раз проставиться.

Рандур вздохнул, закатил глаза и заказал еще две кружки пива.

–  А я-то думал, у тебя больше нету, – обрадовался Денлин, пряча хитрую улыбку за новой кружкой пива.

–  Ты прямо насквозь меня видишь, просто удивительно, – пробурчал Рандур. – Похоже, зрение не главная твоя проблема.

Денлин понимающе поднял бровь:

–  Внешний вид в наших местах обманчив, парень. Никогда не забывай этого, и не прогадаешь.

Проведя стремительную инспекцию того, что принес Рандур, Денлин скрылся, не сказав ни слова. Юноша остался за столом один, он смотрел в дымную темноту комнаты, прислушивался к обрывкам разговоров и думал, когда, интересно, закроется это заведение.

Он внимательно оглядел других посетителей. Какая-то блондинка плакала, закрыв лицо руками, а мужчина рядом с ней преспокойно курил трубку, нисколько не интересуясь ее несчастьем. Стойку бара подпирал теперь другой старик, на нем не было обуви. На высоких табуретах подле него сидели рабочие. Судя по грязи, покрывавшей их одежду, руки и лица, можно было предположить, что под городом есть шахты. Пол устилали всевозможные обрывки и ошметки, среди которых попадались сгустки, видом и цветом напоминавшие кровь.

Внезапно он подумал, что в городе слишком много калек. У одних не хватало рук, у других на лице чернели страшные шрамы, у третьих вытекли глаза или были отрезаны уши. Недалеко от него сидел мужчина, у которого ноги не было по колено. Люди открыто хвастались ножами, рядом со столами стояли мечи.

Рандур никогда не задумывался об этом раньше, но сейчас ему вдруг пришло в голову, что в мире, где меч, топор и стрела составляют единственный понятный всем язык, иначе и быть не может. Обитатели такого мира обречены демонстрировать следы насилия. И он провел ладонью по своему бледному лицу, словно убеждаясь в отсутствии на нем ран. В этом мире каждый сам кузнец своего счастья и каждый вынужден играть теми картами, какие выпали ему от рождения. И если до сих пор ему везло, то только благодаря витасси, а не чему-то иному.

Денлин вернулся, ведя за собой смуглокожего человека с тяжелой квадратной челюстью, одетого в одну черную тунику, точно своим нарядом бросал вызов близящимся холодам.

–  Вот джентльмен, о котором я говорил, – объяснил Денлин своему крепкому спутнику.

Рандур встал, протянул руку:

–  Рандур Эстеву. Рад встрече.

–  Кони Инран – торговец, – кивнул смуглый.

–  Что ж, садитесь, пожалуйста, – пригласил Рандур, дивясь про себя, что здоровяк вообще умеет разговаривать. Все трое уселись за стол.

Кони подался вперед:

–  Денлин сказал, у тебя есть камешки.

–  Верно. – Рандур опустил руку в карман и достал оттуда кольцо с крупным изумрудом в серебряной оправе. Подавляя желание похвастать, он просто положил его перед перекупщиком на стол.

Вытащив лупу, Кони стал пристально рассматривать предмет. Рандур бросил взгляд на Денлина, но тот только поднял брови.

–  Замечательно, – сказал Кони. – Хорошая работа. Где ты его взял?

–  Одна старая леди подарила, – солгал Рандур. – Решила, что ей оно больше не нужно.

–  Хм. Даю за него пять сота. Неплохая цена за такой товар.

–  Я рассчитывал взять за него по крайней мере ямун, – возразил Рандур.

–  Семь сота, – прибавил Кони.

–  Девять, – спорил Рандур.

–  Восемь.

–  Девять, и ни сота меньше, – уперся Рандур.

–  Извините, мистер Эстеву. – Кони поднялся с места.

–  Ладно, восемь, – согласился Рандур.

–  Хорошо. – Кони снова сел. Отсчитал монеты, взял кольцо. – Еще что-нибудь найдется?

–  Есть несколько штук, но похуже этого.

Они продолжали обсуждать драгоценности, которыми Рандур разжился за какие-то полчаса. Денлин сидел тихо, одним глазом следя за ходом переговоров, другим зорко посматривая по сторонам, не намечается ли какая-нибудь заварушка. Получив свои первые комиссионные, он заказал в баре дорогую выпивку, в том числе знаменитый ром «Черное сердце». Поначалу Рандур отказывался, но Денлин настоял, убедив его, что выпивка вовсе не так крепка, как кажется. Когда Кони ушел, заметно поиздержавшись наличностью, зато с целым карманом драгоценностей, они двое стали пить уже всерьез. Вокруг догорали свечи, входили и выходили посетители. Денлин хвастал своими подвигами на военной службе, они с Рандуром беседовали как старший с младшим. Шел обмен мудростью: Денлин радовался возможности поговорить, Рандур – послушать.

Рандур пил, его веки тяжелели. В первый раз в жизни он выпил так много.

Прошло немного времени, и он ощутил, что уже совсем…

…по-настоящему…

…напился…

Глава восемнадцатая

Джерид вошел в Палату инквизиции, пыльный церемониальный зал, где главный инквизитор и трое помощников правосудия уже ждали его, сидя за большим мраморным столом. Приветствовали они его едва заметным кивком.

Нехороший знак.

Стены зала покрывали деревянные панели, окна с дорогими витражами выходили на нижние уровни города. Свет, проходя сквозь витражи, цветными пятнами ложился на пол и стены, в дальнем углу зала уютно потрескивал в камине огонь. Со стен свисали матерчатые свитки, на которых были записаны некоторые из древних декретов, – как считалось, для поддержания духа нынешних служителей инквизиции. Правда, Джериду они напоминали лишь бесконечные формуляры, которые ему ежедневно приходилось заполнять. Но и это еще ничего по сравнению с тем уровнем государственного контроля, который Совет навязал другим службам.

Главным инквизитором был коричневый румель, который служил в инквизиции двести двадцать лет и мог говорить о своей жизни бесконечно, причем каждый его монолог неизменно заканчивался риторическим вопросом: что, интересно, стало с таким-то и таким-то? Его кожу покрывало такое количество морщин, что, начиная разговор с ним, Джерид всякий раз не знал, куда смотреть, так как не мог понять, где у его собеседника глаза. Все трое были одеты в форму инквизиции: малиновые мантии с медальоном-тиглем.

–  Следователь Джерид, прошу вас, садитесь. – Главный инквизитор показал на пустой стул.

Джерид приподнял край мантии и сел. Как он ненавидел эти встречи. У него было такое чувство, словно иные его коллеги только ради того и живут, чтобы бумажки из папки в папку перекладывать. Не то что он, ему-то как раз нравилось ходить, смотреть, думать. Положив свой блокнот на стол, он встретил блуждающий взгляд главного инквизитора.

–  Мои помощники проинформировали меня о вашем намерении посетить Атриум Совета. Так ли это?

–  Да, главный инквизитор, – подтвердил Джерид. – Полагаю, что они же и выдали мне разрешение. – И он указал на трех румелей, сидевших рядом. – Все трое одобрили мое решение, и теперь есть надежда, что расследование этого дела ускорится.

Главный инквизитор склонился сначала к одному, потом к другому помощнику. Те шепотом подтвердили сказанное Джеридом, навевая на последнего непередаваемую скуку.

–  Вот и хорошо. Следователь Джерид, я пригласил вас сюда, чтобы еще раз напомнить: куда бы ни направился любой из наших служителей, что бы ни предпринял, всякое его действие неизбежно повлечет за собой шум. Традиционно считается, что мы не слишком ладим с советниками. Они не любят, когда мы суем нос в их дела.

–  Понимаю, главный инквизитор, но я расследую смерть советника Гхуды. И это как раз тот случай, когда коллеги убитого не прочь оказать нам содействие из страха, как бы подобное не случилось еще с кем-нибудь из них.

–  Вот как, следователь Джерид? Однако нельзя упускать из виду тот факт, что это один из них мог убрать Гхуду.

–  Такая возможность существует. Но если им нечего скрывать, то они не станут мешать мне делать мою работу.

Главный инквизитор ответил ему глуховатым смехом, который скоро перешел в кашель. Помощники передали ему деревянную чашку, и старый румель с благодарностью отхлебнул из нее.

–  Как бы то ни было, отношения с Советом у нас довольно напряженные, так что постарайтесь не испортить их еще больше.

Джерид ничего не сказал, а про себя подумал: «Плевать мне на наши отношения, мое дело – сделать свою работу так, чтобы люди снова могли без страха ходить по улицам».

Воздух постоянно заполняла промозглая сырость, как будто небеса прохудились и на них уже никогда не покажется солнце. Утро за утром жители города отворяли окна и двери в смутной надежде увидать хоть немного солнца, но напрасно. И без того унылых горожан с самого утра охватывала безнадежность, которая расходилась по городу, точно круги по поверхности потревоженного камнем пруда.

Джерид показал свой инквизиторский медальон страже у городских ворот Балмакары. Три пары угрюмых глаз уставились на Джерида и Триста с подозрением, которое лишь усилилось, когда следователь напомнил им права инквизиции, включая право свободного прохода в любые двери и ворота как Виллджамура, так и всей империи, что для всякой стражи было хуже зубной боли. Тем не менее у посетителей приняли лошадей, которых отвели в конюшню тут же, при воротах, а сами они продолжали путь по ступеням, ведущим к воротам Атриума, уже пешком.

Навстречу им пружинистой походкой, с хорошо отрепетированной улыбкой на лице, вышел канцлер Уртика.

–  А, следователь, – бодро сказал он. – Я рад приветствовать вас в наших скромных палатах. Разрешите поинтересоваться, с чего вы намерены начать?

Джерид протянул руку:

–  Я следователь Джерид Румекс, а это помощник Трист.

–  Помощник Трист, – обратил внимание на молодого человека канцлер. – Селе Джамура вам обоим.

Джерид заметил, как странное выражение мелькнуло по лицу Уртики, характерно дрогнули мышцы: классическая мимика узнавания, намек на то, что канцлер уже встречался с Тристом. Джерид даже подумал, что если это так, то при каких обстоятельствах подобное могло случиться?

–  Как вам известно, мы прибыли сюда, чтобы продолжить расследование по делу об убийстве Деламонда Гхуды, – объявил Джерид.

–  Хорошо. – Лицо канцлера потемнело. – Он был… моим близким другом. У вас уже есть какие-нибудь предположения, кто мог совершить столь гнусное преступление, следователь?

–  Кое-какие ниточки есть. Но нам еще придется задать много вопросов. Мне хотелось бы посетить кабинет Гхуды, где, я надеюсь, все осталось как было?

–  Не могу гарантировать, что там совсем ничего не трогали, но в основном все, думаю, на своих местах.

–  А вы сами там были? – поинтересовался Джерид.

–  Конечно. Там есть документы, над которыми мы работали вдвоем.

–  Похоже, что вы были довольно близки. У Гхуды были враги? Кому-нибудь он мешал настолько, чтобы его могли захотеть убрать с дороги?

–  Да кто угодно мог этого хотеть, – с улыбкой отвечал Уртика. – Таков уж удел членов Совета. Мы не можем нравиться всем и всегда.

–  Но это все же не ответ на мой вопрос, вы так не считаете? – заметил Джерид, возможно несколько резче, чем следовало.

–  Я не знаю никого, кто мог бы особенно желать ему смерти, давайте сформулируем это так. – Взгляд канцлера устремился за спину Джерида, в дальний конец коридора. Румель проследил за ним. Там в высокую мраморную арку входили члены Совета. – Извините меня, следователь, но мне нужно идти на собрание. Когда мы закончим, я вновь буду в вашем распоряжении.

Уртика скользнул мимо него и зашагал прочь по коридору.

Все это время Трист стоял в сторонке и рассеянно скользил взглядом по какому-то гобелену.

Джерид повернулся к сопровождавшему их стражу:

–  Проводите нас в кабинет Гхуды.

Полированный камень, панели темного дерева, запах тления – обычные приметы кабинетов, в которых члены Совета отправляли свои обязанности. Джерид сухо подумал, что полустертая временем, но богатая резьба и пышные украшения как будто должны были лишний раз напоминать власть имущим, какой роскошью они наслаждаются, находясь на самой вершине общественной пирамиды. Они словно говорили: «Поглядите, как высоко вы забрались». На маленьких постаментах стояли бюстики императоров нынешней династии: Галдуна, его сына Гулиона, Гольтанга и, конечно же, чокнутого старины Джохинна. Пергаменты громоздились на большом деревянном столе у окна, покрытого резьбой в подражание эпохе Азимута: простые прямоугольники, элегантная точность. Вид из окна открывался непривлекательный: холодное море и отвесный утес. В расщелинах последнего гнездились птеродетты, их гуано испещряло каменную вертикаль яркими серо-белыми штрихами. Но и это было лучше, чем в кабинете Джерида.

Своего помощника следователь отослал расспросить стражу о каждодневных передвижениях советника, чтобы создать представление о том, из чего складывался обычно его день. На самом деле Джерид начал терять доверие к Тристу. Очень уж подозрительно они переглядывались с Уртикой. Вот он и решил отослать его подальше. При такой работе, как у него, следить за своим тылом никогда не помешает.

Он заглянул в несколько пергаментов и свитков, лежавших на столе. В них шла речь о движениях денежных потоков между поместьями на внешнем крае империи и Виллджамуром. Бóльшая часть земель по всей империи находилась в частной собственности людей, которые либо получили ее по наследству, либо завоевали огнем и мечом. Прямые контакты с ними позволяли более эффективно поощрять самых активных землевладельцев и быстро внедрять новые сельскохозяйственные технологии. Однако в последнее время движения значительной части средств начали вызывать подозрения, ведь богачи могли воспользоваться ими, чтобы ввезти в Виллджамур потенциальных работников для обеспечения себя разного рода прислугой на весь период Оледенения.

Однако Джериду это было неинтересно.

Тут он наткнулся на смертный приговор кучке воров из Кейвсайда за попытку нелегального провоза людей в Виллджамур. «Для богатых один закон, для бедных – другой», – вздохнул он. Снова перечитал свиток с указаниями о транспортировке зерна на Фолк, куда были направлены драгуны. Прочитал о землевладельце, который распродавал собственность, чтобы удалиться зимовать в Виллджамур. Попалось ему на глаза и распоряжение о переводе всех рабов с Фолка на копи Тинеаг’ла.

Бумаги в целом производили неубедительное впечатление, словно кто-то накидал их на стол, чтобы создать благоприятный портрет Гхуды. Ни одной зацепки для инквизиции. Политики, что с них возьмешь.

Где-то должен был быть тайник, в котором Гхуда хранил свои личные документы. Тайники имелись у всех советников – их двуличие и умение выходить сухими из воды давно уже стали легендой.

Должен тут где-то быть подвижный камешек в стене или скользящая панелька.

Он прощупал стены – все кирпичи стояли крепко. Простучал панели, но и там ничего не нашел. Тогда он подошел к бюстам и стал разглядывать их. Взял в руки один, изображавший Гольтанга, императора, умершего больше двух тысяч лет тому назад.

Джерида всегда удивляло, как скульпторам удается передать сходство. Гольтанг был тем человеком, который создал империю и под чьей властью она расширилась до пределов всего Бореальского архипелага, земли красного солнца. Его эпоха – время сначала жестоких завоеваний, а затем не менее жестокой эксплуатации всех, в том числе человеческих ресурсов порабощенных островов. В исторических книгах сказано, что он экспортировал прогресс. Причем делал это, не опираясь на технологии культистов, без которых его последователи не мыслили себе власти.

Джерид поставил Гольтанга на место и взял Джохинна. И сразу заметил, насколько этот бюст легче предыдущего. Он поднес его к уху, встряхнул. Что-то брякнуло внутри. Следователь с улыбкой разжал ладони, и бюст грохнулся на пол. И раскололся на куски, из-под которых высовывался краешек бумажного листка.

В кабинет без стука вошел Трист:

–  Сэр, у вас все в порядке?

–  О да, – спокойно ответил Джерид. – Насвинячил, правда, немного, смахнул хвостом с пьедестала одного из этих парней. А как твои беседы?

–  Да так, помаленьку, – ответил человек. – Картина по-степенно вырисовывается. Но ничего интересного в ней, по-моему, нет.

–  В нашей работе все важно, – заметил ему на это Джерид. – Послушай, ты не мог бы раздобыть для меня чашку воды погорячее? От этой слякоти так в груди болит… – И он кашлянул для пущего эффекта. – А потом ты можешь возвращаться в инквизицию, а я посижу еще здесь с этими бумагами. Видишь, какая их тут гора – посмотрю, не пригодится ли нам что-нибудь.

–  Уверены? – В голосе Триста прозвучало подозрение. – Я бы вам помог.

–  Да нет, все в порядке. Мне нужна тишина, чтобы сосредоточиться. – И Джерид снова закашлялся и даже оперся рукой о стену, чтобы придать своему представлению убедительности.

–  Конечно, следователь. Сейчас я принесу вам воды. – Трист вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Джерид наклонился за листком. Развернул его и стал разглядывать странные надписи и символы. Это явно был код. Правда, один символ сверху был ему все же понятен: рисунок борова. По какому-то наитию он снова склонился над обломками бюста, пошарил среди них и отыскал голубой драгоценный камень, топаз. Это уже была зацепка, так как топаз считался тайной эмблемой одного религиозного культа.

Похоже, наш друг Гхуда был овинистом.

Джерид не понимал всей важности связи Гхуды с подпольной религией, не знал он и значения символов на листе, выпавшем из разбившегося бюстика. Вернувшись домой, он долго разглядывал найденные предметы.

Немного погодя он подбросил в огонь еще полено и сделал передышку, чтобы поглядеть в окно. Снова настала ночь, но Виллджамур, несмотря на холод, кипел жизнью. Сменившиеся с поста солдаты толпой высыпали на улицу в поисках компании на вечер. Слоняясь от трактира к трактиру и от перекрестка к перекрестку, они оглашали промозглый воздух ревом и свистом. Чем ближе было Оледенение, тем невоздержаннее становились люди. Мальчишки оседлали стену, чтобы оттуда осыпать снежками горожан. Кто-то бежал по улице, шаги стихли вдали. В соседних зданиях зажигали фонари, в верхних этажах один за другим вспыхивали светящиеся квадраты. Привыкнув к темноте, Джерид стал различать силуэты людей, которые подходили к окнам и тоже всматривались во тьму, а может быть, разглядывали его. Вдруг прямо под своим окном он заметил Марису, она спешила, закутанная в тяжелый зимний плащ, возвращаясь после целого дня занятий в библиотеке. Ожидая, когда она войдет, он присел за стол.

Один миг, и дверь кабинета распахнулась перед ней, едва не долетев до стены под ее напором. Мариса, запыхавшись от спешки, направилась прямо к огню.

Джерид встал, чтобы приветствовать ее, нежно сжал в ладонях ее замерзшие руки:

–  Как прошел день?

–  Румекс, клянусь тебе, кто-то шел за мной по пятам. – Ее темные глаза были расширены от страха, хвост нервно дергался из стороны в сторону.

–  Шел? – Он посерьезнел. – Пожалуйста, сядь, а я заварю чая. Расскажи мне, что ты видела.

–  Я бы предпочла виски. – Мариса села за стол.

Он подал ей стакан, и она продолжила:

–  Я его не видела. Стоило мне оглянуться, как он куда-то прятался. Знаю, звучит глупо, но я клянусь тебе, там кто-то был.

Джерид сел рядом с ней и положил ладонь на ее холодное колено.

–  Ничего глупого в этом нет, времена сейчас странные. Как ты обнаружила, что за тобой следят?

–  Шаги – все время одни и те же. Я не сошла с ума, клянусь тебе.

–  Все хорошо, – утешил ее Джерид, сопроводив свои слова взглядом, который подтверждал, что он не сомневается в ее нормальности. Он обнял ее.

Она нервно хлебнула еще виски.

–  Кто это мог быть?

Сначала он подумал, что это связано с его работой. Возможно, кто-то пугает ее, чтобы надавить на него? Он поцеловал руку Марисы, утешая ее, а она свернулась клубочком, прижалась к нему и положила голову ему на плечо. От этого доверительного жеста он почувствовал себя так, словно они снова были одной семьей и он мог заботиться о ней, как раньше. Ему было очень хорошо, он был глубоко тронут.

В его планы не входило отпускать ее от себя до истечения часа.

Глава девятнадцатая

В нежном свете фонаря, словно в сорочке, Туя оперлась руками о подоконник и выглянула в ночь. В приоткрытое окно проникал холодный воздух, и, поскольку, кроме вечернего платья из белого шелка, на ней ничего не было, она почувствовала, как волоски приподнялись у нее на руках. Свет Астрид уже пошел на убыль. Птеродетты кружили над ближними утесами, редкие прохожие, кутаясь в толстые плащи, пробегали по морозной улице. Не самое лучшее время для прогулок. Почему же она не чувствует связи с городом? Отчего ее все время манит куда-то вдаль?

Ей показалось, что она слышит звуки из лагеря беженцев, замерзающих там, у ворот. Может быть, это, конечно, просто ее воображение разыгралось, но ей вдруг стало грустно. Почему они должны там замерзать?

Она снова задумалась над тем, что открыл ей в ту ночь советник Гхуда и о чем, кроме заинтересованных советников, знала, может быть, она одна. И разве открыть правду людям не ее долг перед городом, да и перед самой собой?

Она должна что-то дать Виллджамуру.

Вернувшись к мольберту, она припомнила, кто там дальше по списку.

И ринулась, как всегда, в свой единственный выход из окружавшего ее мрачного мира. Взяла кисть и начала творить.

Краска ложилась густыми мазками. Диагонали, вертикали, изгибы. Начало появляться тело.

Едва закончив, она отошла от полотна, ее белое платье было в пятнах краски. С мольберта на нее смотрела, без сомнения, одна из ее самых устрашающих работ. У таких творений не бывает ни тем, ни отсылок, ни заранее продуманных аллюзий.

Подойдя к зеркалу, Туя заметила, что ее волосы растрепались и их нужно расчесать.

Порыв ветра внезапно задул светильник у нее за спиной, погрузив ее во тьму. Пигменты на полотне уже начали сиять, отдавая свет толчками с регулярностью пульса.

Она легла на кровать, согнув колени, подол платья соскользнул с бедер, а она лежала и смотрела в потолок, пока ветерок играл со шторами. Сияние в комнате становилось все ярче, и она устремила взгляд вдоль своего тела в конец комнаты.

Сегодня вечером умрет советник Болл.

Советник Болл вышел из уборной с чувством ненависти к общественным туалетам. Никогда он не мог справлять нужду и вести беседу одновременно. В особенности с советником Эдуином, который сам, может, только что вылез из чьей-то жопы. Почему людям непременно надо болтать в такие интимные моменты? И никуда ведь от них не денешься.

Шаркая, Болл пошел по коридору к дверям своих покоев в Балмакаре. Надо еще подготовиться к встрече с канцлером Уртикой, который, судя по записке, полученной от него час тому назад, нашел гениальный способ удалить всех нежелательных беженцев из-под стен Виллджамура, опираясь на опыт составления зелий кого-то из братьев-овинистов. Однако кому нужно, чтобы беженцы отдали концы прямо на пороге столицы? Нет, так не пойдет. Пусть умрут, но где-нибудь подальше, думал Болл, чтобы трупный смрад не запятнал сияющие мосты и шпили их прекрасного города. Граждане Виллджамура заслуживают лучшего.

Болл вошел в свой кабинет, где от золотого антиквариата негде было повернуться. Как многие в этом городе, он питал слабость к прошлому, сам не зная почему. Его особым увлечением было все сотворенное даунирами и легендарной расой питикусов, которых дауниры стерли с лица земли во время Войны богов. Полки его книжных шкафов ломились от трудов по истории цивилизации Матем и последовавшего за ней Азимута. Да и в истории Джамурской империи он разбирался как эксперт. Древние цивилизации вообще были его самым сильным местом. И он этим гордился. Нередко он подходил к первому встречному с просьбой: «Ну спросите меня о чем угодно», – и, когда тот задавал какой-нибудь вопрос, Болл изливал на него поток информации, слова текли рекой, односторонняя беседа длилась и длилась, и цель у нее была лишь одна – сообщить слушателю: «Я знаю больше, чем ты».

Свет лампы дробился и множился на полированных металлических поверхностях в разных углах комнаты. Болл постоял у окна, скребя в паху и глядя, как в домах напротив один за другим гаснут огни, обозначая отход обитателей ко сну. Затем советник и сам прилег на кровать с периной, взяв почитать книгу под названием «Мифические сражения Азимута». Раскрыл первую страницу, но проза оказалась до того сухой и скучной, что факты не задерживались у него в голове, и он погрузился в сон.

Проснулся Болл в темноте. Все свечи потухли. От криков птеродетт за окном он почувствовал себя странно уязвимым.

–  Наверное, из-за чертова ветра, – пробормотал он себе под нос. И выкарабкался из постели, чтобы закрыть окно, распахнутое ветром. В этот миг его охватила неконтролируемая дрожь: он ощутил, что не один в комнате.

Запрыгнув на постель, он потянулся к полке над ней и тут же опустился снова, вооруженный коротким мечом. Переступая босыми ногами по холодному плиточному полу, он вертелся в темноте, выставив лезвие перед собой. Сердце сильно билось, его удары отдавались в ушах, заглушая все прочие звуки.

Что-то тускло засветилось в углу, постепенно приняв форму разложившегося трупа с люминесцирующими костями. В руке трупа, больше похожей на клешню, был зажат отливающий металлическим блеском топор.

–  Что… что вам нужно? – еле выдавил Болл, свободной рукой плотнее запахиваясь в ночное одеяние.

Ответа не последовало, зато Болл заметил, что ночной визитер не отражается в зеркале. Советника затрясло от страха, когда тот подошел ближе, зияя просветами между костями. У твари почти не было лица, лишь две пустые дырки глазниц да черный кружок рта.

–  У меня есть деньги!.. – взмолился Болл.

Когда призрачный скелет навис над ним, советник, взмахнув коротким мечом, бросился на него в слабой надежде защититься. Но тот даже не заметил удара, клинок прошел сквозь него как сквозь воду.

Зато топор в его руке был вполне настоящим. Когда лезвие начало опускаться, Болл метнулся в сторону, но металл успел впиться в его плечо, отчего оно взорвалось болью. Советник взвыл и упал на пол, вокруг его бесполезной теперь правой руки быстро собиралась лужа крови. Следующий удар раскроил ему пах, топор, разрубив артерию, обрушился на пол.

Глава двадцатая

Следователю Джериду было не до смеха.

Он сидел, задумчиво глядя в стену и прихлебывая чай, и долгое время с его уст не слетало ни слова. Наконец, вздохнув, он спросил:

–  Снова советник?

–  Советник Болл, – подтвердил помощник Трист, стоявший у стола.

–  Советник Болл. – Затем, вспомнив гору бумаг, Джерид добавил: – Вот скотство!

–  Как я понял, тело передано доктору Тарру, но он все утро провел в Зале Жизни.

–  Он-то какого лешего там делает? – проворчал Джерид. – Та еще гнида, клянусь Бором.

–  Медитирует, надо полагать.

–  А ну-ка, дай я угадаю, – продолжал Джерид. – Снова странные раны, полное отсутствие улик, напрасная трата времени и полное недоумение всех заинтересованных лиц? А нам с тобой лишний стресс и бумажная волокита? – Джерид поджал губы. – Сколько людей в курсе?

–  Если верить слуге, нашедшему его, то немного. Парень сразу связался с членом Совета, живущим поблизости, тот в свою очередь немедленно вызвал людей Тарра, чтобы они забрали тело, а слуга тем временем известил нас.

–  Спасибо и на этом. Итак, откуда ни возьмись на нашу голову свалился убийца – любитель потрошить членов Совета?

–  Похоже на то, – согласился Трист.

–  Давай-ка для начала навестим Тарра еще разок, а потом, думаю, придется мне опять потолковать с канцлером Уртикой.

Зал Жизни был одним из самых унылых мест во всем Виллджамуре. Располагаясь недалеко от восьмиугольной Астрономической башни, он находился совсем на другом уровне города. Путь к нему лежал по одной из тех винтовых лестниц, что опускались вглубь города. Затем желающему попасть туда требовалось погрузиться в сложный лабиринт темных проходов, откуда, по слухам, возвращались лишь те, кто ни на шаг не уклонялся от главного маршрута. В общем, дорога сильно напоминала путь в нижние миры, своего рода символический последний путь.

Если бы на работе доктору Тарру не хватало напоминаний о смерти, то лучше места ему было бы не найти. Там, глубоко внизу, в просторной сводчатой пещере, говорят, зажигали по свече за каждого ребенка, рожденного в городе. Так они и горели там, тысячи свечей, аккуратными рядами протянувшись в пространстве.

Отличное место для медитаций, поощряемых традициями Джорсалира, – место для созерцания. Люди входили и выходили, одни сидели молча, другие тихо плакали, глядя на огоньки.

Глубокая задумчивость помогала забыть о времени.

Доктор Тарр сидел на деревянной скамье, с края; витавшие вокруг него тени делали его самого похожим на аллегорическую фигуру смерти.

Доктор ненадолго поднял взгляд, потом вновь сосредоточился на созерцании горящих свечей. Они символизировали хрупкость бытия, ведь любой сквозняк мог задуть их в любую минуту.

–  Вон этот мерзавец, пойдем поговорим с ним.

Тарр вздрогнул, когда слова нарушили тишину в подземном зале. Он узнал следователя Джерида, который в сопровождении своего помощника-человека как раз выходил из каменного колодца.

–  А, доктор Тарр. – Джерид приблизился к нему. – Селе Джамура вам.

–  И вам того же, следователь, – ответил Тарр, вставая.

–  Что вы делаете здесь, под землей? – поинтересовался Джерид. – Разве тенета смерти вам еще в новинку?

Доктор ответил мягкой улыбкой, которая, однако, подействовала на следователя раздражающе.

–  Нет, не в новинку, конечно, но сам угодить в них я пока не готов. Я повидал немало изувеченных трупов на своем веку, но убийство советника Болла превосходит жестокостью все остальное.

Джерид, не отвечая, медленно обвел глазами море свечей вокруг. Наконец он сказал:

–  И все-таки я не понимаю, зачем вы здесь. Разве вы не должны вскрывать тело?

–  Да там, сказать по правде, и вскрывать-то нечего, – отвечал Тарр. – С годами начинаешь понимать, следователь, с какой устрашающей легкостью может быть отнята у нас наша жизнь. В последние десятилетия наша империя вела легкое существование. Ни больших войн, ни масштабных эпидемий, ни крупных неурожаев. Все мы, без исключения, пребывали в безопасности, словно никогда не покидали коленей родной матери. Вот посмотрите на эти огоньки, вы оба. И в то же время мы живем в осажденном городе. Болезнь атакует нас внутри его стен, и каждый рассвет приближает нашу неизбежную гибель. Остается лишь гадать, что случится с нами потом, когда мы окажемся по ту сторону.

–  Так вы покажете нам, что вы нашли, доктор? – перебил его Трист.

–  Конечно. Вы ведь за этим пришли. Заходите ко мне в морг чуть попозже, и я покажу вам то, что я нашел, вернее, то, чего я не нашел, – тела, ведь оно изрублено в фарш. – И он еле слышно вздохнул. Что угодно случается теперь в Виллджамуре.

– Я, честное слово, ничего не знал об этом, – выдохнул канцлер Уртика, чье потрясенное выражение лица показалось Джериду вполне убедительным. В растерянности канцлер даже взъерошил себе волосы.

Они стояли в покоях Болла, у двери, и смотрели на огромное кровавое пятно, покрывающее пол. Смотрели, наверное, не меньше часа. Стены тоже были все в брызгах, и даже на зеркале виднелись красные кляксы.

Джерид тихо радовался тому, что тело уже успели унести.

–  Сначала Гхуда… а теперь Болл. – Глаза Уртики тревожно забегали.

«А потом и ты?» – подумал Джерид, вспоминая явный испуг канцлера.

–  Прошу меня извинить. – Уртика повернулся и вышел из комнаты.

–  Грязь-то какая кругом, – вздохнул Джерид.

Мелкими шажками к центру бойни приблизился Трист:

–  Может, нам тут сначала прибрать, а уж потом тщательно осмотреть комнату?

–  Уберем, – согласился Джерид, – но сначала придется все же немного оглядеться.

Больше часа Джерид и Трист изучали в комнате каждый уголок. Перебрали все книги, все документы Болла, ни одной безделушки не пропустили. И все время Джерид поджимал хвост, чтобы случайно не окунуть его в пурпурную мерзость. Наконец он проверил комнату на наличие скрытых ящиков и выдвижных панелей, но ничего такого не нашел – все было вполне обычно.

Он уже готов был сдаться, когда вдруг увидел на зеркале пятно. Провел по нему пальцем, тут же подошел Трист:

–  Что это тут у вас?

–  Синяя краска, – удивленно ответил Джерид, поднося к глазам испачканную руку.

–  Может, он рисовал в свободное время? – предположил Трист, не сводя глаз с пальца Джерида.

–  Сомневаюсь. Мы не нашли ни одного наброска. Да и на стенах ни одной картины – только гобелены. Так откуда вдруг синяя краска на зеркале?

–  Думаете, это важно?

–  Важным может оказаться что угодно, Трист. Хороший следователь не должен забывать об этом.

Трист отошел, надувшись, словно обиделся на завуалированный выговор.

Но Джерид продолжал:

–  Знаешь, в тот день, когда умер Гхуда, я видел на мостовой рядом с его телом пятна синей краски. Мы еще тогда решили, что ее пролил кто-то, пока нес банку с краской в ближайшую галерею.

Трист, стоя у окна, смотрел в набухшие снегом небеса.

–  Значит, между двумя убийствами есть связь? Негусто.

–  Лучше, чем ничего, – возразил Джерид. – Раньше у нас и того не было. Зато, видит Бор, на этот раз у нас практически нет тела, осматривать нечего.

Он вытащил из внутреннего кармана мантии платок и вытер им сначала зеркало, потом свой палец. Ловко свернул его, спрятал под одежду и пошел к двери.

– Доктор Тарр, мы пришли, как договорились.

–  Добрый день, следователь. – Тарр жестом пригласил Джерида войти в морг. – На этот раз вы один, без человека?

–  Да, у него образовались кое-какие дела по административной части, – пояснил Джерид, топая сапогами, чтобы стряхнуть с них снег. – А может быть, его отпугнуло то, что он увидел в покоях Болла.

–  А вас, значит, не отпугнуло? – жизнерадостно спросил Тарр.

–  Похоже, что нет. – Джерид сдержанно усмехнулся. – Наверное, у меня от долгих лет службы желудок стал луженый.

И они пошли вглубь морга, к рабочему месту Тарра, где силился разогнать тьму одинокий фонарь. Масляный фитиль моргнул, когда хлопнула дверь. Джерид поймал себя на том, что ему все еще любопытно, зачем Тарр приходил в Зал Жизни. С какой стати человеку, привыкшему работать со смертью, вообще туда ходить? Когда Джерид застал его там, доктор явно был погружен в процесс интенсивного очищения души, так что, возможно, Тарр куда интереснее, чем позволяет предположить его заурядная внешность.

Доктор подвел его к столу, на котором стоял поднос в три человеческие руки длиной и в две – шириной.

–  Что тут у нас? – поинтересовался Джерид.

–  То, за чем вы пришли, следователь. – Тарр показал на содержимое подноса. – Это советник Болл.

Даже Джерид изумился. За все годы службы в инквизиции ему еще ни разу не доводилось видеть тела в столь ужасном состоянии. Он видел многое: следы пыток, раны, нанесенные в жестоком бою, работу ядов, медленно поедавших тело изнутри, – но такого – никогда.

На одном конце подноса лежали кости покойного советника, точнее, их части, которые преступник успел раскрошить на фрагменты не больше пальца длиной. Другой конец занимала «плоть» – красно-розовая кучка с белыми прожилками, вроде тех, какие можно видеть где-нибудь на бойне. Запах от нее шел ужасный.

Потрясенный, Джерид спросил:

–  Как можно добиться такого результата?

–  С помощью большого топора и достаточного количества времени, – сказал Тарр. – Думаю, убийца потратил не меньше двух часов.

–  Видать, добросовестный попался, – промолвил себе под нос Джерид, переводя взгляд с одного края подноса на другой. – И что, за это время никто ничего не заметил?

–  Мы имеем дело со злом, следователь. Жестоким и беспощадным.

–  Вы были правы, доктор, – осматривать тут нечего. Я немедленно пойду в Атриум и предупрежу Совет. Если такое можно было сотворить в абсолютной тишине и тайне, значит любой из членов Совета может стать следующей жертвой. Я сам найду выход. – И Джерид повернулся, чтобы идти.

Оказавшись на улице, он полной грудью вдохнул холодный вечерний воздух. Задумчиво погладил подбородок, ощутив, что у него вдруг пропало всякое желание ловить этого убийцу. Что ему за радость встречаться лицом к лицу с тем, кто может превратить живое существо в слизь? И как вообще может пройти такая встреча? «Прошу прощения, сэр, но, по-моему, вы…» Тут Джериду и конец.

Куда катится Виллджамур?

Он накинул капюшон, засунул руки глубже в карманы и отправился искать свою лошадь.

– Канцлер Уртика, – настаивал Джерид, – я не уверен, что вы меня понимаете. Вам необходимо принять повышенные меры безопасности. Удвойте, утройте вашу охрану. Боюсь, что кто-то вознамерился истребить всех советников по одному.

Уртика смотрел на него с тревогой.

–  Все это очень серьезно, – продолжал Джерид, чувствуя, что ему удалось завоевать внимание слушателя. Он сидел перед большим столом в приятной, отделанной деревянными панелями комнате. В углу, на ложе из пепла, умирал огонь.

Румель и человек беседовали уже полчаса.

–  Вижу, вы не коллекционер, – сказал Джерид, оглядываясь.

–  Не люблю забивать мозги, следователь. – Уртика откинулся на спинку кресла, хлебнул чая. – Моя работа должна быть эффективной. Коллекционирование отвлекает.

–  Может, и мне последовать вашему примеру и выбросить из своего кабинета разное барахло, – сказал Джерид. – И все же спрошу вас еще раз: что могло объединять этих двух советников? Над какими общими проектами они могли работать? Если такая связь существует, она могла бы помочь мне обнаружить мотив.

–  А я повторяю, следователь, мне ничего, ровным счетом ничего не приходит в голову.

В тоне, каким он произнес эти слова, прозвучало такое упорство, что Джерид даже расстроился. Канцлер был явно уверен в своем превосходстве над следователем, а потому чувствовал себя недосягаемым. Может быть, тут кроется какая-то тайна? Джериду хотелось бросить ему в лицо: «Вам что-то известно, но вы скрываете это от меня».

–  Не забывайте, что и вашей жизни может угрожать опасность.

–  Мы позаботимся о том, чтобы к ночи коридоры Атриума были полны солдат.

–  Могу ли я поинтересоваться, каковы наиболее важные задачи, стоящие перед Советом в настоящее время?

–  А вам и в самом деле необходимо это знать? – Уртика смотрел на огонь.

–  Может быть. – Джерид пожал плечами. – Возможно, это подскажет нам, где искать ответ. В конце концов, мы ведь не знаем, кто из вас окажется следующим.

Уртика лишь методично кивал, точно свыкаясь с новой опасностью. Люди по-разному ведут себя в подобных случаях: одни – едва обращают внимание на угрозу, другие – пугаются до того, что вообще перестают выходить из дому.

–  Конечно, в данный момент нас больше всего беспокоит надвигающееся Оледенение, – сказал Уртика. – Эта проблема влечет за собой еще целый ряд неотложных вопросов, наиболее существенным из которых является кризисная ситуация с беженцами. Как вам известно, по непроверенным данным, их уже собралось у ворот не меньше десяти тысяч.

–  Продолжайте.

–  Мы готовы предложить несколько возможных решений. – (Джерид обратил внимание на изменившееся выражение лица Уртики.) – Однако выбор остается за новой императрицей. Именно она должна будет принять окончательное решение о том, что с ними делать.

–  А как справляются другие города империи? – поинтересовался Джерид. – Вилхокр, Виллирен, Э’тоавор, Вилхоктеу?

–  Абсолютно ожидаемо в данных обстоятельствах. Беженцы прибывают в города из сельской местности. Горожане запасаются зерном и топливом, строят корабли-ледоколы, вводят карточную систему. Они, как и мы, видят в сложившейся ситуации угрозу. Следователь, надвигающиеся холода принесут много трагедий, и мы трудимся не покладая рук, чтобы простой народ мог выжить.

–  А какое вам дело до народа? – спросил Джерид напрямик.

–  Наша забота – не народ как таковой, а город, его способность к выживанию и функционированию в непростых условиях. Если начать заботиться исключительно о людях, то рано или поздно начнешь думать об отдельных личностях, а это приведет к провалу. А так мы просто делаем дело, следователь, – дело, и ничего больше.

Джерид следил за жестами прожженного политикана. Все время их беседы Уртика то клал правую ногу на левую, потом резко сбрасывал ее, то клал сверху левую, и так далее. Кроме того, он избегал смотреть собеседнику в глаза, а прямые вопросы о делах Совета явно приводили его в замешательство.

–  Скажите, канцлер Уртика, а кто-нибудь из убитых занимался живописью на досуге?

Уртика посмотрел на него, подняв бровь:

–  Понятия не имею, следователь. А почему вы спрашиваете?

–  Рядом с обоими телами я нашел следы свежей краски.

Уртика только покачал головой:

–  Я рассказал вам все, что знаю.

Джерид встал:

–  Думаю, и я сделал здесь все, что мог.

–  Не подбросите еще полено в камин, когда будете выходить? – попросил Уртика. – Без огня здесь так холодно.

Джерид задержался у двери:

–  Да, думаю, вы правы.

Шагая по коридору, Джерид раздраженно ударил кулаком в стену. Два убийства, связанные между собой лишь одной тонкой ниточкой – следами краски. Почему рядом с каждым трупом оказались пятна краски? Погибшие что, от убийцы кисточкой отбивались, что ли?

На помощь канцлера рассчитывать не приходилось. И доктора Тарра тоже.

Вдруг он вспомнил, что его единственная подозреваемая – Туя – рисует на досуге. Тут прослеживалась явная связь – возможно, даже слишком явная, но ничего другого у него все равно не было. Однако с чего вдруг одинокой проститутке начать убивать влиятельных политиков, да еще с такой жестокостью? Что-то тут не то. И все же вдруг у нее найдутся какие-нибудь соображения, которые подтолкнут его мысль. Надо навестить ее – как-нибудь. Но не сегодня. Сегодня он пойдет домой, к Марисе. У каждого должна быть личная жизнь, даже у следователя.

Глава двадцать первая

Канцлер Уртика спускался по старой ветхой каменной лестнице, то и дело оглядываясь, так, на всякий случай.

Над головой он держал фонарь, сам был укутан в плащ. Откуда-то сверху налетел порыв ветра, от которого тень канцлера заплясала по стенам, принимая таинственные очертания. Уртика углублялся в давно забытый квартал Виллджамура. Глубоко под землю. Надписи на здешних стенах хранили имена любовников и врагов из далекого прошлого. Летучие мыши, ящерицы и грызуны состязались за обладание самыми темными уголками подземелья, подобно тому как на поверхности жизнь борется за свет. Их испражнения наполняли воздух одуряющим запахом, но это нисколько не смущало Уртику. В свое время ему довелось понюхать немало дерьма.

Полчаса он шел вниз хорошо знакомой дорогой.

Постепенно издалека стало доноситься пение. Значит, он почти на месте. Голоса пели на древнем варианте современного джамурского. Этот язык до сих пор использовали в своих гимнах овинисты. Сейчас они молились – но не Бору, или Астрид, или любому из богов, признанных всеми, – ничего, это изменится, и скоро, вот только настанет его время.

Обшарпанная деревянная дверь обозначила конец его пути. Он стукнул семь раз, в двери распахнулось окошко, из которого на него уставилась пара любопытных глаз. Его тут же узнали, дверь мгновенно отворилась, и Уртика вошел внутрь.

Свет сотни свечей отражался в настенных зеркалах, создавая ослепительное сияние. У дальней от входа стены жгли благовония, и ароматный дым наполнял помещение. На скамьях, лицом к курильницам, сидели мужчины и женщины в черных плащах с капюшонами, устремив взгляды на расшитые драпировки. На небольшом постаменте под ними стоял поднос, полный свиных сердец, принесенных с местных боен. Пение продолжилось, и, когда Уртика вышел вперед, головы сидящих поворачивались ему вслед, все наблюдали за его движением.

Он встал перед собравшимися, и из их рядов вышла молодая светловолосая девушка с поросенком на поводке. На ней было белое шелковое платье, облегающее ее стройную фигурку на каждом шагу, а поросенок рассеянно постукивал копытцами за ней. Люди в зале выхватили из-под плащей рапиры и потрясали узкими клинками в воздухе до тех пор, пока не истощился их пыл. Сделав девушке знак встать рядом, Уртика вскинул над головой обе руки. Мечи опустились, все сели, Уртика заговорил.

–  Неофиты, старшие и младшие, – произнес он нараспев.

–  Маг Уртика! – грянул в ответ хор, отчего вздрогнули древние каменные стены.

–  Братья мои и сестры, я принес вам важную весть. Вчера ночью наш досточтимый советник Болл был жестоко умерщвлен во сне. Это уже второй член нашего священного ордена, расставшийся с жизнью за последнее время.

Со всех сторон послышался ропот. Под капюшонами скрывались знакомые лица, глаза блестели, точно звериные, отражая свет огня. Были среди присутствующих и члены Совета, они прятались в тени, все как один тревожась о собственной безопасности.

Уртика поднял руку, призывая к тишине:

–  Джамур Рика скоро прибудет в Виллджамур, и я считаю, что мы должны воспользоваться этим междувластием в своих интересах. Я намерен объявить себя императором Джамура и всех его территорий, и, как только это произойдет, я дам вам всем еще больше власти и влияния, чем вы уже имеете.

–  Куда вы денете Джамур Рику? – раздался голос из переднего ряда.

–  В свое время всё узнаете. А пока перейдем к нашим священным ритуалам!

Древний подземный зал наполнили сначала звуки рукоплесканий, а затем торжественное пение на древнем языке. Поросенок испуганно завизжал, и девушке пришлось приложить все силы, чтобы удержать его возле себя. Уртика сделал ей знак приблизиться к жертвеннику. Потом нагнулся над связанным животным, подхватил его, зажал под мышкой, вытащил из рукава нож. Вскинул вверх лезвие, широко улыбаясь; его голова кружилась от дыма и лести.

Одним быстрым движением он подскочил к девушке и полоснул ее ножом по горлу.

Она рухнула на пол, ее белое платье стало красным, точно внезапно распустившаяся роза. Поросенок оживленно тыкался рыльцем в ее кровь.

–  Я обещаю, что священная свинья – воплощение нашего бога – в мое правление всегда будет сыта! – прогремел Уртика.

Мечи снова взметнулись над головами, крики и пение нарастали, достигая жуткого крещендо. Уртика стоял, подняв обе руки, и бурно дышал от восторга. Пот каплями стекал по лбу, когда он жестом подозвал кое-кого из первого ряда. Первым подошел Трист, чью голову едва прикрывал капюшон, а по лицу метались тени от свечей. Красивый молодой помощник следователя простер перед собой руки, и Уртика благоговейно протянул ему свиное сердце.

–  Задержитесь потом на одно слово, – шепнул он.

–  Конечно, маг. – Трист с почтительным поклоном отошел в сторону, и его место тут же занял другой в ожидании своей кровавой награды.

Когда все кончилось, Уртика пошел с Тристом в город пешком.

Проходя по одному из мостов, Уртика остановился и, опершись на могучий каменный парапет, стал обозревать Виллджамур с высоты. С моря надвинулся туман и теперь расползался по улицам. Время от времени в тумане вспыхивала и начинала двигаться светящаяся точка: это кто-то из горожан выходил на улицу и шел, держа перед собой фонарь. От ящиков с гниющими фруктами и овощами, выброшенных на задворки трактиров и бистро, поднималась вонь, особенно когда по ним начинали прыгать кошки, охотясь на грызунов. Дверь одного трактира распахнулась, наружу устремился столб света, вывалилась компания пьяных мужчин, которые на разные голоса заорали поносную песню о покойном императоре Джохинне, натворившем немало бед по всему Джокуллу.

Взгляд Уртики устремился вверх, к узким окнам остроконечных башен. В них тоже горел свет, видно было, как внутри, в тепле, движутся люди. Трист, заметив одобрительный кивок своего патрона, раскурил две самокрутки с арумом, заготовленные заранее, их кончики зарделись во тьме. Уртика не чурался дурных привычек.

–  Люблю я эти мосты, Трист, – разоткровенничался Уртика. – Такой прекрасный вид с них открывается, всё как на ладони. И уж сколько веков прошло, а эти, внизу, все забывают, что сверху кто-то может следить за ними.

–  В самом деле, маг. – Трист придвинулся к канцлеру. – Глядя отсюда, поневоле думаешь, что все это было построено с одной целью – подсматривать.

–  Возможно. – Уртика вздохнул. – И все равно этот город мне нравится. Сколько тут всего можно натворить!

–  Жаль, что Оледенение тому помехой, – отозвался Трист.

–  Да, с ним ничего не поделаешь. Но это ненадолго, всего на несколько десятков лет. Мы за этими стенами отсидимся. – Тут его взгляд устремился в сторону лагеря беженцев, в полосатое от дыма костров небо над ним. – А значит, станем сильнее. – Ударив по камню ладонью, Уртика повернулся к Тристу лицом. – Твой начальник, следователь Румекс Джерид. Что ты о нем думаешь, только честно?

–  Честно?

–  Честно.

Трист снова затянулся дымом от самокрутки и выдохнул в ночь.

–  Видите ли, маг, тут все не так просто. Должен сказать, что раньше мы с ним были друзьями, и он на самом деле сильно мне помог. Но теперь мое отношение к нему изменилось из-за того, что он не выдвигает меня на повышение.

–  Из-за возраста? – подсказал Уртика.

–  Именно. Из-за того, что я не буду жить столько, сколько живет румель, он считает, что я никогда не наберусь достаточно опыта. И потому не делает ничего, чтобы помочь мне. Даже не пытается.

–  Ну а что он сам, компетентный служитель инквизиции?

–  О да, в том, что касается работы, он на этом деле собаку съел. Но с традициями не расстается. Даже не пытается. – Трист скорчил гримасу. – А я заслуживаю лучшего.

–  Мне, если судить по твоим словам, он не нравится, – сказал Уртика. – Но убирать его я тоже не хочу. Это привлечет ненужное внимание. Пойдут разговоры, что Совет коррупционен. Нет, если он и впрямь так умен, как о нем говорят, пусть он и ищет преступника. Одно меня нервирует. – Уртика поежился, когда порыв сырого ветра забрался ему под плащ. – Я хочу, чтобы он искал преступника, но не хочу, чтоб он лез в дела Совета, а то как бы до нас не добрался. Не теперь, когда у меня такие планы. Он производит впечатление работника, очень серьезно относящегося к делу, а я не могу подвергать нас такому риску.

–  Вы хотите, чтобы я вам помог? – спросил Трист.

–  Да, расскажи мне, чем его можно отвлечь, чтобы он не копал дальше?

Трист изложил ему историю возобновленных отношений Джерида и Марисы, сказав, что раз тот напортил с ней раньше, то будет делать все, чтобы не сплоховать теперь.

–  Это может оказаться полезным, – заметил Уртика. – Надо бы тебе потихоньку устроить так, чтобы наш следователь отвлекся. Не знаю, что именно надо сделать, только не убивать, конечно, и не калечить. Это совсем отвлекло бы его от нашего дела, а я все-таки не хочу, чтобы он его бросал. Пусть не сует больше нос в Совет и занимается только тем, что на поверхности. Пусть ходит по улицам и ищет убийцу.

–  Полагаю, это возможно. – Трист нахмурился. – Надо только придумать, как это сделать.

–  Знаешь, ты уже не раз оказывал мне услуги, Трист. В будущем мне хотелось бы видеть тебя рядом. У нас есть важные планы, которые нуждаются в развитии, в особенности ситуация с беженцами. – Уртика неопределенно взмахнул рукой в сторону окраины. – Эта зараза там, за стенами, – рассадник грязи и болезней. Мне нужен надежный человек, который поможет разобраться с ними. Когда придет время, работы будет невпроворот, и чистыми руками ее не сделаешь. Ты как, справишься?

–  Маг Уртика, – улыбнулся Трист, – сочту за честь.

–  Хорошо, мой дорогой мальчик, тогда я расскажу тебе о своих планах подробнее… – И взгляд Уртики снова устремился к Виллджамуру.

Глава двадцать вторая

Немудрое это было решение, пришел к выводу Рандур, отрывая себя от булыжной мостовой позади кабака, – столько выпить за такой небольшой промежуток времени.

Он чувствовал, что его ладони измазаны мокрой сажей, а мышцы его рук дрожали, когда он отталкивался от земли. Голова болела так, что ее хотелось отрезать. Посмотрев вверх, он увидел Денлина – тот сидел рядом на небольшом деревянном табурете.

И продолжал пить.

И разговаривать.

–  Доброе утро, паренек, – жизнерадостно приветствовал он Рандура.

Юноша со стоном упал на землю, чем страшно насмешил старика.

–  Беда с вами, молодежью, вечно вы думаете, что сможете угнаться за нами, стариками. Я-то годами тренируюсь. Я пил эту конскую мочу, когда ты еще мамкину титьку сосал…

–  Вот хрень, – пробурчал Рандур и снова застонал. Волосы его были в беспорядке, грязь коркой покрывала одну сторону лица. А еще возле него противно воняло, и он надеялся, что этот запах не имеет к нему отношения.

Вот и еще одну ночь он пропьянствовал с Денлином. Это уже превращалось в ритуал: днем он соблазнял какую-нибудь дамочку, потом тибрил у нее вещички и сбегал с ними в пещерную тьму, где Денлин быстро находил ему покупателя. Потом это дело надо было, разумеется, обмыть, и он никогда не отказывался и даже уже привык, но прошлой ночью, видать, перебрал. Бриллиантовый браслет он спер у шестидесятилетней вдовы. Возраст нисколько не сказался на ее сексуальных аппетитах, правда, чтобы довести ее до оргазма, пришлось изрядно попотеть, а потом она лежала тихо, словно мертвая, и он даже подумал, уж не отдала ли она концы, в самом деле. Когда он убегал, она шептала: «Спасибо, спасибо».

Прежде чем шагнуть за порог ее спальни, он успел подцепить свой самый дорогой трофей.

Где-то на башне зазвонили часы, каждый удар рикошетом попадал Рандуру в голову. Насчитав восемь, он вспомнил, что меньше чем через час должен проводить урок танцев с леди Эйр. И громко выругался.

–  В чем дело, парень?

–  Мне пора, – ответил Рандур, наконец встал, отряхнулся; сырая одежда воняла дымом и алкоголем.

–  Ладно, я буду тут, когда понадоблюсь, – отозвался Денлин.

–  Я приду, как только раздобуду что-нибудь для продажи. – Рандур повернулся к нему спиной и затрусил прочь, к выходу из Кейвсайда.

Вдруг он нахмурился, заметив, что вокруг непривычно светло. «Откуда тут, в подземелье, солнце?» – подумал он и вдруг вспомнил, что бывал здесь всегда только ночью, а сейчас уже утро.

Рандур снова протер глаза, поднял голову. Ба, ты только посмотри…

Свет полосами спускался по внутренней стене гигантской пещеры, делая ее похожей на грудную клетку какого-то великанского зверя. Ее ребра светились, будто стеклянные. А наверху, как раз посредине пещерного свода, горела яркая световая ось – там было отверстие, в которое падал свет прямо с солнечного неба снаружи. Такие же отверстия, только поменьше, были пробиты в своде пещеры на равном расстоянии друг от друга, пропуская лучи солнца в отверженный городской район. Наверное, это и был истинный Виллджамур, этот, а не тот, наверху, представавший глазам всякого путешественника, место, где жили теперь богачи.

Но времени на раздумья у него не было. Он опаздывал, к тому же от него смердело алкоголем. И он помчался в Балмакару.

В то же утро командующий Бринд Латрея въезжал с новой императрицей в Виллджамур, ее свита из драгун Четвертого и Пятого полков приближалась к городу в тумане. Копыта лошадей глухо ударяли в сырую почву тундры, за полками тянулся черный грязный след. По этому следу их мог вычислить кто угодно, однако вряд ли кто-нибудь осмелился бы напасть на такое количество солдат, так что внезапной атаки ждать не приходилось. Бринд ехал прямо рядом с каретой, из занавешенного окна которой смотрела леди Рика. Апий восседал на одной из упряжных лошадей, а Нелум и Люпус скакали за каретой. Вокруг, куда ни глянь, держали строй конные драгуны.

Центром его была леди Рика.

Бринд то и дело бросал на нее взгляд, но по выражению ее лица ничего сказать не мог. Похоже, она точно знала, чего именно требовала от нее новая роль и какие обязанности на нее возлагала. Зато он знал, что она не видела Виллджамур уже несколько лет. Конечно, его циклопические стены и тройные ворота стоят здесь, кажется, тысячи лет, и все же кое-какие перемены произошли, как внутри, так и снаружи. Близилось Оледенение, и беженцы толпились у въезда в город. Грядущие холода разлучали людей, в городе, что ни день, случались убийства и самоубийства.

Вот и ее отец, император, скончался.

– Рандур Эстеву, у тебя изо рта пахнет так, будто лошадь только что пустила газы. Полагаю, у тебя есть серьезные причины, чтобы появляться передо мной в таком виде? – Эйр смотрела на Рандура, сложив руки на груди.

–  А что может знать о функциях лошадиного организма хорошенькая богатенькая девочка вроде тебя? – Рандур плюхнулся на стул в малом зале, который он реквизировал для занятий танцами.

Огонь, на его взгляд, слишком громко трещал в углу, достаточно было бы и занавесей, скрывавших окна в попытке приглушить сквозняки. Хорошо еще свет здесь не слишком яркий, ведь голова у него начинала трещать, стоило ему посмотреть даже на свечку. Его ученица сегодня была наряжена в зеленый костюм, в котором он, надо сказать, находил ее особенно привлекательной.

Если бы она еще помолчала хотя бы минуту.

Положив голову на руки, он стал массировать себе кожу под волосами:

–  О Бор мой!

–  Позволено ли мне будет спросить, как ты ухитрился довести себя до такого состояния? – осведомилась Эйр.

–  Нет, не позволено, – простонал он, поднимая на нее взгляд. Она смотрела на него с отвращением – выражение, с которым он не привык встречаться у женщин. Ведь он юноша стильный, хотя сейчас видок у него еще тот, наверное.

–  Ты соображаешь, с кем говоришь? – В ее тоне прозвучало раздражение.

–  Ясное дело.

–  Значит, ты меня просто ничуточки не уважаешь?

–  Прошу прощения. – Рандур встал и поклонился, вложив в поклон весь сарказм, на какой только был способен с трещащей башкой. Ну нет у него настроения для всей этой придворной чуши.

Судя по выражению ее лица, она не поняла, серьезно он это или шутит.

–  Ты, кажется, просил барабанщика, чтобы он помог нам с ритмом? – настаивала она. – Может, и он попал в Астрид знает какую переделку, что его до сих пор нет.

–  Ни в какую переделку я не попадал, – запротестовал Рандур, протирая глаза. – Я прекрасно могу постоять за себя на здешних улицах.

–  Не сомневаюсь, – высокомерно произнесла Эйр. – А теперь я требую, чтобы ты объяснил мне, где ты был и что делал.

–  В Кейвсайде, если уж тебе так надо знать. – Он начал расхаживать по комнате, надеясь, что движение умерит боль в голове, и время от времени приближался к окну. Оттуда тянуло такой свежестью, какой он давно уже не ощущал.

–  В Кейвсайде? – нахмурилась Эйр. – Что тебе там понадобилось? Пока ты живешь здесь, ты должен вести себя подобающе. Да и потом, разве это не опасно – якшаться со всякими головорезами? Мне рассказывали истории о девушках-служанках, которые заходили случайно не на те улицы и…

–  Да ты хоть знаешь, что там вообще творится? – перебил ее Рандур, сопровождая свои слова отчаянным взглядом. И покачал головой.

Бор, до чего же избалованный тут народ.

–  Ну, – ответила Эйр, – я слышала о живущих там ворах и убийцах. О солдатах, сбившихся с доброго пути.

–  Ну, может, там и такие есть, – согласился Рандур.

На мгновение меж ними стало так тихо, что Рандур услышал свист ветра, носившегося по Балмакаре. Потом, когда до него дошел смысл ее слов, он спросил:

–  Ты прожил здесь всю жизнь и ни разу даже не был там?

Эйр нетерпеливо дернула плечами:

–  У меня нет времени заниматься делами таких людей. Да и зачем мне рисковать, спускаясь в эту тьму?

Рандур фыркнул, подавляя смех, и подумал: «Разве может эта девчонка хотя бы временно находиться у власти, когда она понятия не имеет о том, как живет половина ее собственного народа? Хорошо, что я вырос не здесь, а в другом месте».

Рандур чувствовал, что устал и что становится ворчливым, как бывало с ним всегда, когда он не высыпался. Недосып вкупе с похмельем делали его невыносимым.

–  Что стряслось с этим городом-легендой, с этой святыней, с этим убежищем? Вы – корона Джамурской империи, самый крупный город архипелага, а у ваших ворот замерзают тысячи беженцев, и закон плюет на миллионы простых граждан, которые не владеют бесконечными акрами земли и не разжирели на работорговле. Они для вас не существуют, так ведь?

–  Для меня все существуют, – возразила Эйр.

–  Скажи еще, что ты сама существуешь, – фыркнул Рандур. – Какую жизнь ты вела до сих пор, чтобы иметь право называться настоящим человеком?

–  Я исполняла свой долг. У меня тоже есть свои обязанности и своя ответственность.

–  Ответственность. Как же. Пари держу, ты никогда в жизни сама для себя пальцем не ударила, все за тебя делали другие.

–  А ты кто такой, чтобы говорить мне такие вещи? Вот возьму и прикажу повесить тебя на городской стене, чтобы другим неповадно было.

–  Вот об этом я и толкую, – продолжал Рандур, нисколько не испугавшись. – Ты живешь как избалованное дитя. И меня готова уничтожить только за то, что я говорю тебе правду. Что ты за правительница такая, раз даже не можешь найти общий язык с простыми людьми?

Она шагнула к гобелену, скрывавшему окно, отбросила его в сторону и стала глядеть на бесчисленные шпили Виллджамура:

–  Вот единственный город, который я знаю. Я слышала, что есть другие города – Вилхокр, Вилхоктеу, Гиш. Но я никогда не была ни в одном из них, да мне и не хотелось, ведь все говорили, что незачем. Может, мне повезло родиться и вырасти здесь, но… – Вдруг в ее глазах вспыхнули обида и гнев. – Если мне не довелось работать ради куска хлеба, то это не значит, что моя жизнь стоит меньше, чем чья-то еще.

Рандур заподозрил, что обидел ее, хотя сейчас ему было наплевать. Голова гудела, во рту было сухо, как в пустыне. Эта богатенькая девочка его бесила. Ее заносчивость и чувство превосходства толкали его на новые грубости.

–  Чтобы ты знал, – продолжала Эйр, – я, может быть, интереснее, чем кажусь на первый взгляд. Я не плохая. Я никогда в жизни никому не желала зла. Каждый раз, когда мы танцуем или фехтуем, ты говоришь о моем высоком рождении и образовании так, как будто это порок. А это не так просто – быть пленницей жизни, которая тебе, может, и не по вкусу. Так что неудивительно, если я иногда бываю резка с людьми. Или, как ты любишь выражаться, моча иногда ударяет мне в голову. Нельзя же все время притворяться не тем, кто ты есть.

Если она и знала его секрет или что-то о его прошлом, то ничем этого не выдала. Однако его приключение становится слишком рискованным.

Она продолжала уже более мягким тоном:

–  Может быть, ты сам и покажешь мне ту, другую сторону моего города, если, по-твоему, это принесет мне какую-то пользу?

–  То есть я должен вывести тебя отсюда потихоньку, чтобы никто не заметил? Это, пожалуй, может стоить мне головы. С другой стороны, почему бы и нет? Если ты в самом деле готова, можем попробовать как-нибудь. А пока давай-ка займемся шагами. Я буду сам отсчитывать ритм, раз нет барабанщика.

Эйр подошла к нему. Они встали в позицию, обхватив друг друга руками и тесно сплетя пальцы, и она вдруг показалась ему такой маленькой и хрупкой… Она была в таком настроении, когда ей хотелось не приближаться к нему, а, наоборот, держаться от него как можно дальше при каждом шаге. Может, ему лучше заткнуться, и тогда между ними все снова образуется.

Дверь распахнулась, на пороге стоял стражник:

–  Миледи правительница, срочное сообщение.

Эйр быстро отпрянула от Рандура, словно ее застали за чем-то стыдным.

–  Что такое? – спросила она.

–  Свита вашей сестры Джамур Рики приближается к городу, миледи. Гаруды заметили ее экипаж в двух часах пути от стен.

Глава двадцать третья

Возвращение старшей сестры, Рики, напомнило канцлеру Уртике о его семье. Семьи вообще имели для него большое значение.

Со своей-то он давно уже разобрался.

Родственники любили посмеяться над ним, а он этого не выносил: что угодно, только не ежедневное подтрунивание над его слабостями. Соберутся, бывало, за столом вечером и ну давай пробирать его за недостатки, особенно матушка, да еще каждый вечер. Даже когда он уже сдал экзамены на должность младшего члена Совета, им было мало – они продолжали корить его за то, что он недостаточно быстро продвигается по карьерной лестнице. Приставали с расспросами, почему у него нет друзей, жаловались, что он так мало зарабатывает; все, что он делал, и то, чего он не делал, неизменно вызывало их критику, причем самую ожесточенную. Боясь, как бы постоянное копание под него со стороны родни и впрямь не помешало его дальнейшему карьерному росту, он как-то вечером решил, что с него довольно.

Избавление от семьи стало для него наслаждением, истинно творческой задачей, и, вспоминая о ее хитроумном исполнении, он всегда улыбался. Он нашел способ обмануть их и подговорил каждого подсыпать другому смертельной отравы в еду. Свой замысел он осуществил однажды вечером в качестве подарка себе на недавно минувшее восемнадцатилетие, и до чего же радостно было ему смотреть, как они, выхаркивая желчь и кровь, продолжали визгливо поносить друг друга, когда уже поняли, что случилось. У него было непробиваемое алиби: он подкупил нескольких друзей деньгами и обещанием грядущей власти, чтобы они подтвердили, что он провел вечер с ними, и подделал запись в дневнике матери. Едва открыв дело, инквизиция уже объявила его закрытым, настолько все было ясно. Соседи наперебой жалели бедного мальчика, так внезапно оставшегося круглым сиротой. Избавившись от их навязчивых соболезнований, он сполна насладился своим почти божественным могуществом, ведь в его власти оказалось прервать жизни других. Подготовку к устранению своего семейства он начал с того, что подделал завещания – вместе с древними джамурскими рунами, печатями и всем, что положено, – и оставил дальних родственников не у дел. Нет, конечно, кое-что они все же получили, на это его великодушия хватило, но бóльшую часть земель и денег он переписал на себя. «Ах, какое же это замечательное искусство – подделка документов!» – думал он тогда.

Скоро от его рук пострадали и другие, например: в несчастном случае на море погиб его кузен, за упокой души которого, а также за его недурное поместье на восточном берегу, недалеко от Вилхокра, отошедшее теперь к нему, Уртика пропустил пару рюмочек в заведении на набережной: «За тебя, мой дорогой кузен, и за комфорт, которым ты меня обеспечил!»

Став богатым и независимым, он обратился к овинистам. Традиционные боги не нравились ему тем, что напоминали о его почившей богобоязненной семье. Новому человеку – новая вера!

Шлюха, с которой он провел прошлую ночь, чем-то отдаленно напомнила ему мать – такая же тоненькая, с острым личиком. Это навело его на непростые размышления. Что это значит, в шлюхах он ищет замену матери? И вообще, путаясь со шлюхами, он уподобляется своему отцу, так, что ли?

Бор, никуда от этой родни не денешься!..

Уртика выскользнул из постели, босиком прошлепал к камину, чтобы подбросить в огонь полено, подумал и отправил туда же свою любимую зеленую тунику.

В комнату вошел стражник:

–  Сэр, командующий Латрея приближается к городу с новой императрицей.

Наконец-то она вернулась, теперь посмотрим, насколько легко окажется ею управлять.

Он подошел к окну и откинул гобелен, открывая вид на верхний город. Внутрь влетел порыв ветра, но Уртика его даже не заметил.

Какая красота, сколько возможностей… И тут его взгляд уткнулся в лагерь беженцев, где уже начали чадить их мелкие вонючие костерки. Ряды их на скорую руку слепленных хибарок уходили далеко за горизонт, и там, среди них, зрела и множилась зараза. Приличные люди боялись выходить за ворота. Это вынужденное ограничение свободы вызывало у горожан возмущение, а оно подогревало ненависть.

Но тут его отвлекли другие заботы, и прежде всего мысли о финальной кампании против Варлтунга. Надо уговорить командующего Латрею отойти прочь с дороги, чтобы он, Уртика, мог единолично распоряжаться всеми войсками. Императрицу тоже нужно убедить в том, что он достоин всяческого доверия, а тут, кстати, и проблемы на северной оконечности империи подоспели. Без Бринда, без его опыта с этим кризисом не справиться, так что пусть-ка он и вправду едет на север.

Рика высунулась из окна, глянула на серое небо. Ветер развевал ее волосы, они прядями вились вокруг ее лица, а она силилась заправить их за уши.

–  Почему мы остановились? – спросила она.

Бринд уехал вперед, за ним, на холме, высились шпили Виллджамура, и, едва увидев город, она поразилась странному посасыванию у себя под ложечкой и тому, как много воспоминаний воскресил в ней этот знакомый вид. Здесь был дом ее юности, порог которого она не переступала много лет. Здесь осталась часть ее самой, та, о которой она почти забыла. Странно было думать, как она сама изменилась за это время. Один знаменитый писатель древности советовал никогда не возвращаться туда, где ты был счастлив, чтобы не разочароваться. А если воспоминания неприятные – поблекнут ли они с годами?

Ей предстояло встретить девочку, которой она была когда-то, и вспомнить тот день, когда она рассорилась со своей семьей. То есть, конечно же, с отцом, но его больше нет.

–  Мне хотелось бы предупредить вас, Джамур Рика, об одной проблеме, связанной с городом, прежде чем вы подъедете к его воротам. – Бринд развернул свою лошадь так, чтобы смотреть императрице прямо в лицо.

Ну и жуткий же у него вид: красные горящие глаза, черная лошадь, черная форма, узкие черты бледного лица – прямо не человек, а демон. Но на его груди блестела брошь с изображением герба империи. Никогда в жизни она не видела никого страшнее, чем он. Однако в его поведении было нечто успокаивающее, вселяющее надежду, и она чувствовала себя уверенно под его защитой. В конце концов, именно это и было важно, а не то, какого цвета у него глаза или кожа.

–  О чем вы, командующий? – спросила она, от души надеясь, что ее голос звучит так, как подобает звучать голосу императрицы.

–  Я должен предупредить вас, что у ворот Виллджамура вы увидите тысячи беженцев. Они надеются, что на период Оледенения город предоставит им убежище.

–  И что же, они не могут войти? – отозвалась Рика.

Свет сострадания мелькнул в его глазах, несмотря на суровую военную выправку.

–  Нет, – ответил Бринд. – Власти решили, что, когда ворота совсем закроются, ресурсы города будут настолько ограниченны, что он не сможет их прокормить. Горожане обязаны защищать свои интересы, пока не закончится Оледенение.

–  Поправьте меня, если я ошибаюсь: вход в город закрыт для них навсегда? И они умрут прямо там. У наших стен. А мы будем смотреть на это?

–  Вполне вероятно. Но они все равно умрут. А военных и людей с правильно оформленными бумагами впускают и выпускают, конечно. Считается, что иначе город долго не протянет.

Но Рика упорно гнула свое:

–  И ничего нельзя сделать? Ничто в наших сердцах не шелохнется, чтобы помочь этим людям в беде?

–  Не мне рассуждать об этом, императрица, – отвечал Бринд. – В данный момент у меня много других дел. Вернувшись, мы после короткого отдыха и сборов снова отправимся в путь, на север, разбираться в каких-то происшествиях.

–  Неужели они столь значительны, эти происшествия?

–  Пока рано делать выводы, миледи.

Так много новой информации за один раз. Она предпочла бы, чтобы Бринд остался с ней в городе, поскольку он, хотя и страшный с виду, излучал обычно несвойственные военным уверенность и мягкость.

–  Командующий, я могу вам доверять? – спросила она. – Я чувствую себя… такой уязвимой. Мне кажется, что люди попытаются воспользоваться моей некомпетентностью.

–  Императрица, я, как все гвардейцы вашего отца, давал присягу не уклоняться от выполнения любой задачи, возложенной на меня от его имени и ради его славы. Как его избранная наследница, вы имеете полное право на мою верность и верность моих солдат. Да и всей армии Джамурской империи, если на то пошло. Нам, солдатам, платят не за то, чтобы мы обдумывали приказы, а за то, чтобы мы исполняли их по первому вашему слову. Однако я хорошо понимаю, насколько огромной представляется вам эта ответственность в настоящий момент.

Отодвинувшись от окна, она устроилась в глубине экипажа.

–  Благодарю вас, командующий. Ваше красноречие и поддержка оказывают неоценимую помощь неискушенному новичку вроде меня.

Затем она услышала, как командующий отдал эскорту драгун приказ продолжать путь, и экипаж пришел в движение.

Следующая остановка – Виллджамур.

Выстроившиеся вдоль дороги войска мечами и стрелами удерживали на расстоянии толпу беженцев, строго следя за тем, чтобы никто из них не смел приблизиться. Вдоль всего пути до самых ворот стояло это живое ограждение, и из своего экипажа Рика слышала стоны и испуганные крики тех, кому грозили оружием, а также ругань солдат, окриками предупреждавших людей не напирать и отойти. В лагере царила непереносимая, ужасная вонь.

Она ведь императрица или, по крайней мере, очень скоро станет ею, так не следует ли ей предпринять что-нибудь для прекращения страданий своего народа? Или это лишь первый из множества уроков, которые ей предстоит усвоить: свое бессилие – достичь желаемой цели.

Бринд ехал рядом; повернув голову, он коротко кивнул ей и продолжал обозревать неспокойное людское море. Между рядами драгун и лошадей она иногда замечала изможденные, покрытые грязью и копотью лица – лица ее подданных. Раздались командные окрики. Ворота города начали открываться, и оттуда наружу устремился поток новых солдат, лязгающих доспехами и бряцающих оружием. Вечно бдительные гаруды кружили над ними, а крики толпы тем временем достигли апогея.

Встревоженная увиденным, она смотрела во все глаза. Столько суматохи из-за нее одной – невероятно! Экипаж, покачиваясь, въехал в ворота, которые закрылись за ним, отрезав все шумы снаружи, и Рика, трясясь по булыжной мостовой, продолжала свой путь к дворцу уже под надежным прикрытием стен Виллджамура.

Наконец движение прекратилось. Что это, время выходить из экипажа? Опять она не уверена.

Командующий склонился к окну:

–  Сейчас мы поедем по главным улицам города. Вполне возможно, что люди будут останавливаться и глазеть. Они не знают, как именно вы выглядите. Хотя те, кто постарше, возможно, вспомнят вашу мать, глядя на вас… – Ощутив, что ступил на зыбкую почву, он сделал паузу и продолжал, сменив тему: – Многие из них не имеют представления, кто сейчас у власти, они знают лишь то, что им сказали.

–  Вы очень добры, что предупредили меня, командующий. Но я уверена, что сама смогу позаботиться о себе.

Бринд отъехал от кареты и приказал солдатам продолжать путь.

Рика смотрела из окна кареты на город, свой город, виды которого наполняли ее чувством принадлежности, раз и навсегда меняя всю ее жизнь.

Все здесь было так, как она помнила, и горько-сладкие воспоминания нахлынули на нее. Все так же, словно во сне, устремлялись в вышину шпили, на полпути истаивая в сыром тумане. Тут и там на стенах висели корзинки с прелестными тундровыми цветами. Парящие над головами мосты, красно-серый камень, деловито снующие люди. И Балмакара в центре. Ее собственная жизнь вдруг пронеслась перед ней: детство в замке, из окон которого она любила рассматривать город, – выходить на улицу и поддерживать контакты с их обитателями ей запрещалось. Дни, полные скуки. Отец, который бил мать, да и саму Рику тоже. Малышка Эйр, отрада редких минут, когда детски наивные вопросы и звонкий голосок младшей сестрички скрашивали ее существование. Просто удивительно, какую власть над разумом имеет груда камней.

Забудь об этом теперь. Это все в прошлом. Думай о будущем.

Сестра уже ждала ее внутри, на ее лице отражалась буря эмоций. Обменявшись приличествующими случаю формальностями, сестры бросились друг другу в объятия и стояли так чуть не целую вечность, как показалось Бринду. Возвращались дорогие сердцу воспоминания, постепенно всплывали в памяти все совместно пережитые превратности судьбы, и все это находило выражение в нежности взглядов и движений рук, когда они касались друг друга.

После длительной интерлюдии шепотов сёстры наконец вспомнили, что их окружают люди, которые слушают и ждут.

Паж проводил их в церемониальный зал, где избранные члены Совета тут же поднялись, чтобы приветствовать их.

Бринд и его ночные гвардейцы молча следовали за сестрами.

А вот и он, канцлер Уртика, подходит к новой императрице. Взяв ее руку, он прижал ее к губам, для чего ненадолго опустился на одно колено.

–  Джамур Рика, великая честь для нас. Разрешите мне, вашему канцлеру, от лица всего Совета приветствовать вас в Виллджамуре. Ваше присутствие здесь в столь трудное для нас время вселяет в нас чувство уверенности.

–  Глянь, как он ее обрабатывает, – шепнул Бринду капитан. – Лижет, не жалея языка.

Бринд коротко фыркнул. И бросил взгляд на Люпуса и Нелума, которые молча следили за каждым движением императрицы, как раньше следили за ее отцом.

–  А это что за хлыщ, вон тот, чернявый? – шепотом осведомился Апий.

Проследив за его взглядом, Бринд заметил стройного красивого юношу в углу зала. Черные кудри каскадом падали ему на плечи, а его костюм жителя внешних островов империи был подкорректирован в соответствии с последними модными тенденциями города. Судя по всему, парень был записным денди – даже на вкус Бринда. Он был высок, держался гордо, позы принимал продуманные. Недалеко от него толпились придворные дамы, и он то и дело посылал им отрепетированные улыбки.

Бринд поднял бровь:

–  Никогда раньше его не видел. Может, спросить у кого-нибудь из слуг?

Капитан отошел и тут же вернулся обратно:

–  Зовут Рандур Эстеву, похоже, учит леди Эйр танцам и фехтованию. Помню, Джохинн приказывал нанять кого-то в этом роде. Не знаю, кому в голову пришло устроить этот дурацкий бал, когда весь архипелаг вот-вот уйдет под снег. Смешные они, эти аристократы, вот что.

–  А мы-то с тобой кто, не аристократы, что ли? – поправил его Бринд.

–  Ну, оно, конечно. Только мы с тобой дело делаем, а не кривляемся под музыку.

–  В последний раз, когда ты кривлялся под музыку, с площадки убежали все танцоры – и не от восторга.

–  Ладно, признаю, я тогда выпил немного. Да и вообще, к чему солдату ритм?

–  Для лучшего владения мечом, – объяснил Бринд. – Держу пари, этот задохлик может постоять за себя.

Бринд стоял и рассматривал любопытного новичка, Рандура. У того явно был вкус. Вдруг молодой человек покосился на него. Мгновение они смотрели друг на друга, Рандур первым отвел взгляд.

Внимание Бринда вернулось к Уртике, который продолжал выслуживаться перед новой императрицей, натужным смехом, фальшивыми улыбками и театральными жестами вызывая отвращение военного.

В тот же день, как только было решено, что официальная церемония похорон императора Джохинна состоится утром, сестрам дали побыть вдвоем. Их отец упокоится в крипте под Балмакарой, внутри пещеры, как и другие правители до него. Тела прочих горожан сжигали в полном согласии с древними племенными верованиями. Считалось, что кремация ускоряет путь души в один из загробных миров, в зависимости от того, как человек прожил свою жизнь на земле. Только императорам было дозволено лежать в Виллджамуре, где их тела истлевали в пещерах до тех пор, пока не становились частью города, его легенды.

Их кости становились костями Виллджамура.

Бринд обнаружил, что в его отсутствие известие о смерти императора произвело действие замедленной ударной волны в коридорах власти. Советники носились повсюду, на каждом углу изрекая что-нибудь высокопарное, чем только усиливали панические настроения. Бринд и сам успел поддаться общей болезни, хотя с момента его возвращения прошли считаные часы. Главными ее симптомами были полное отсутствие уверенности и нарастающее чувство страха. Хотя последнее, возможно, объяснялось близким Оледенением.

Церемония начнется с восходом красного солнца. Затем, на закате, Рика будет провозглашена императрицей – и история выйдет на новый этап, – по крайней мере, так напишут в исторических книгах. Поставив двух ночных гвардейцев на страже у покоев Эйр и Рики, Бринд отправился к канцлеру Уртике, по приглашению последнего. Встреча проходила в воинском зале, где обычно обсуждались планы предстоящих сражений, и, возможно, место было выбрано не случайно, а с целью намекнуть командующему на масштаб проблемы.

Отворив дверь зала, Бринд обнаружил Уртику у дальнего конца длинного каменного стола, где тот стоял спиной к потрескивающему огню. В помещении совсем не было занавесей и гобеленов, лишь фонари да старинные доспехи на стенах служили ему украшением. Войдя, Бринд сразу понял, что разговор пойдет совсем не так, как он предполагал.

–  Входите, командующий, входите и закройте дверь. Сквозняки здесь просто чудовищные.

Бринд закрыл дверь и подошел ближе, нарушая неловкую паузу стуком подошв по полу.

–  В чем дело, канцлер?

–  В войне, командующий. – Уртика вздохнул. – Боюсь, дело в войне.

–  С чего бы это вдруг? Я отсутствовал меньше месяца, что ужасного могло произойти за это время? И разве не должны мы в эти тревожные времена всеми силами стремиться к миру?

–  Конечно, командующий, но наши эксперты изучили стрелу, которую вы привезли с мыса Далук. Она действительно была выпущена из варлтунгского лука.

–  Вот как? – отозвался Бринд, прищурившись. – Но я по-прежнему не вижу причины, зачем Варлтунгу на нас нападать.

–  Да, но времена сейчас и впрямь странные. Больше вам скажу, гаруды донесли мне, что варлтунги планируют новые нападения, и именно сейчас, когда наш город наиболее ослаблен. Вот почему после вашего отъезда я вынужден был запустить в действие кое-какие оборонительные планы. Войска находятся на марше уже сейчас, пока мы с вами говорим.

–  Какие именно донесения вы получили? – спросил Бринд. Неужели армия города уже вступила в войну, а он ничего об этом не знает?

–  Их приносят не только гаруды, слухи поступают с далеких форпостов империи. Поэтому я велел перевести войска к побережью, чтобы подготовиться к десанту на Варлтунг. Я также планирую прибегнуть к помощи адептов ордена Даунира, чтобы обезопасить наши внешние острова от нападений, когда Виллджамур окончательно закроет ворота. Это исключительно оборонная тактика, нацеленная на минимальные потери с обеих сторон и сотрудничество с побежденными.

–  И вы абсолютно уверены в своей стратегии? По-моему, я, как командующий всеми войсками, тоже имею право голоса в этом вопросе. Да и кое-какая роль у меня тоже есть.

Похоже было, что Уртика все решил еще до того, как Бринд выехал за Рикой. Поэтому Бринд нисколько не удивился бы, узнав, что солдаты уже гибнут.

–  Вы правы, и мне, конечно, необходимо ваше согласие. Совет был вынужден принять срочное решение о начале военных действий в ваше отсутствие. Императрице следует немедленно сообщить о нем во всех подробностях. Новые подразделения драгун и пехотинцев уже готовятся выступать, однако возникла еще одна угроза, на которую, как мне кажется, вам следует обратить особое внимание.

Бринд взвешивал каждое сказанное Уртикой слово, выискивая нестыковки, которые открыли бы ему правду. Похоже, должность главнокомандующего – пустой звук для этих политиканов с ловко подвешенными языками, в жизни не нюхавших настоящей битвы. Они знай себе сидят в сторонке да бросают кости, понятия не имея о том, чего стоит исполнение их решений в пересчете на человеческие жизни и чувства.

–  Думаю, – продолжил канцлер, – вы еще до возвращения сюда знали, какую следующую задачу вам предстоит решить. Убийства на том северном острове – на Тинеаг’ле.

–  Шахтерский остров?

–  Мы уже получили два отчета о крупномасштабной резне. Два города стерты с лица земли, погибли сотни людей, может быть, тысячи. Я отправил на разведку гаруду, но он еще не вернулся, хотя времени прошло немало. – Уртика протянул руку, взял со стола пергамент и подал его Бринду. – Зато мы получили это.

Бринд начал читать:

Императору Джохинну и Совету Виллджамура.

Получив страшные известия о происшествиях на Тинеаг’ле, считаю своим долгом предупредить вас о возможном кризисе. Многие бегут, спасаясь от зверств неизвестного характера, которые, откровенно говоря, вызывают мое недоумение. Число исчезновений людей на острове достигло предела, а тех, кому удалось бежать, допрашивают. По их словам, нечто полностью истребляет общины, зачищая целые поселки и города. Слушая рассказы беженцев и изучая старинные карты, я прихожу к выводу, что десятков тысяч нет, возможно, в живых. Сообщают, что тысячи беженцев движутся с севера острова. Через несколько недель они достигнут южной оконечности Тинеаг’ла. Но там они не останутся, а поплывут в Виллирен. А в нашем городе, добрые господа, некуда деть такую прорву беженцев. Все жители округи и так уже скрываются у нас от предстоящего Оледенения, так чту прикажете делать Лутто Фендору? Умоляю вас оказать нам помощь в любой возможной форме и расследовать происшествия на Тинеаг’ле, пока они не перекинулись сюда, на Й’ирен. Мы всего лишь бедный торговый город, не приспособленный для отражения атак и оказания помощи большому числу беженцев, спасающихся от верной смерти. Мы нуждаемся в защите. Пошлите же ее нам как можно скорее!

Остаюсь вашим слугой, волею Бора и Астрид,

а также Джамурской империи и ее Совета,

Лутто Фендор, бейлиф города Виллирен на острове Й’ирен

Бринд проглядел пергамент дважды, обратив внимание на знак Джорсалира – две небольшие луны в каждом углу страницы, сразу за звездой империи. Это означало, что бумага официальная и благословлена жрецом, но Бринд обращал мало внимания на подобные вещи. Он фыркнул, подумав: «Похоже, жирному Лутто пришлось-таки взяться за дело». И отдал бумагу Уртике:

–  Да, это действительно плохие вести. И чего вы ожидаете от меня?

–  Полагаю, двух подразделений драгун и одного адепта ордена Даунира должно хватить. Вместе с вашими ночными гвардейцами, конечно. Однако больше мы в данный момент дать не можем, ведь нам надо подготовить достойный отпор варлтунгам. Помните, шестьсот лет назад они уже отвоевали свободу, однажды они уже одержали верх над армией империи. И если они объединят все свои племена, то легко смогут выставить против нас несколько сотен тысяч воинов. Мне хотелось бы видеть их… покорными прежде, чем мороз войдет в полную силу. Поэтому я предоставляю решение этой проблемы вам как опытному воину. – С минуту Уртика молчал, разглядывая какие-то карты, лежавшие перед ним.

–  Вам не кажется, что второй вопрос важнее варлтунгской операции?

–  Вы ведь знаете, каков этот Лутто. Он не всегда… точен в своих высказываниях. Он толст, ленив, склонен к азартным играм и вообще бандит.

–  Но он в ответе за целый город, а сейчас он в панике, – заметил Бринд.

–  Город достался ему лишь потому, что он подтасовал итоги выборов. И вообще, взвесив всю имеющуюся у нас информацию, я считаю, что наибольшая опасность грозит нам с востока. Если вам не хватит людей, вы всегда можете послать за подкреплением. И кстати, ваш друг, даунир, давно уже ворчит, что хочет отправиться с вами.

–  Джарро? – переспросил Бринд, озадаченный. – А ему-то что там понадобилось?

–  Почему бы не взять его с собой? Разминка может подстегнуть его память, и мы, может статься, выудим из нее что-нибудь полезное. Какой прок с древнего, которому отшибло память? Ну, будет он еще несколько поколений гнить в затворничестве и читать книги, что толку? Берите его с собой, пусть поглядит мир. Пока лед не встал.

Бринд задумался о том, как, интересно, можно отправляться в разведывательную экспедицию с древним в поводу: жители всех городов и деревень, мимо которых будет лежать их путь, станут сбегаться к нему, видя в нем оракула и защиту перед лицом грядущего Оледенения. Именно по этой причине его и прятали так долго.

–  А как же огненное зерно? – спросил Бринд. – Запасы горючего и масла уже подсчитаны?

–  Разумеется, – отвечал Уртика. – И вообще, на Джокулле еще есть леса, да и на других островах их достаточно. Казармы обогреть хватит. На те же запасы полагаются и другие города. Император Джохинн просто спятил, когда послал вас за топливом. А теперь не пора ли нам обсудить детали ожидающего империю кризиса? Полагаю, наши с вами неплохие мозги совместно справятся с анализом ситуации, как думаете?

–  Да. – Времена настали непростые. Конечно, он предпочел бы сам возглавить экспедицию на Варлтунг, а еще лучше – остаться здесь, подле новой императрицы, но эта угроза на окраине империи, похоже, нешуточная, да и вообще, что за безобразие там творится?

–  Зачем именно сейчас тратить столько сил на Варлтунг? Оледенение может продолжиться не меньше тридцати лет, и, когда оно кончится, империя будет уже не такой, какой мы ее знаем. Проклятие, да когда мы выйдем из этой спячки, от нее может не остаться и следа.

Когда Уртика посмотрел ему в глаза, откуда-то влетел порыв ветра, и тени заметались по стенам, восстанавливая свои прежние очертания.

–  Командующий Латрея, вы уверены, что вам абсолютно ясно предназначение Джамурской империи?

–  Не совсем вас понимаю.

–  Я так и думал. Что делает империя? Она расширяется, захватывает новые территории. Она обретает могущество. Растет. Развивается. Мы захватываем мир для своих людей, а в награду даем им добавочное благополучие. Вы ведь военный человек, командующий. Я жду от вас дисциплины, а не сомнения в наших целях.

–  Бор, да мы уже годами не видали сражений – не считая той заварушки у мыса Далук, конечно. И отсутствие военных действий сказалось положительно. Мы нашли иные, дипломатические пути установления отношений с местными племенами. Вы что, думаете, я сделал такую карьеру благодаря тому, что кидался с мечом на все, что движется?

–  А вам никогда не приходило в голову, что вы поднялись до таких высот за столь короткий срок только потому, что вас усыновили богатые родители? Обычное дело в Виллджамуре. Я надеюсь на вашу поддержку, командующий Латрея. В нашей империи несколько миллионов жителей, и наша с вами обязанность – обогреть их и накормить. Мы должны положить конец их прозябанию в глинобитных хижинах и обеспечить им более высокое качество жизни. И ваша роль – быть не политиком, но хранителем империи, ее стражем. Вот почему сейчас вы должны отправляться на Тинеаг’л, чтобы избавить нас от угрозы, возможно более серьезной, чем та, что представляют собой варлтунги.

Тут канцлер был прав, Бринд не мог не признать этого, хотя не доверял ему и гадал, что именно из того, что он наговорил, было сказано искренне. В последнее время так много случалось странного, что доверять политикам больше не было причин, да и вообще, кто знает, возможно, лунные циклы влияют не только на погоду? Что, если они создают по всему архипелагу особое, не различимое обычными органами чувств напряжение, от которого люди теряют разум? И с годами безумие будет только прогрессировать.

Глава двадцать четвертая

Джамур Рика сидела, забравшись с ногами, на подоконнике и глядела на снег, который с раннего утра сыпал и сыпал с неба, накрывая пышными белыми шапками крыши домов, неподвижно стоящие экипажи, перевернутые бочонки, стены. Пешеходы редко показывались на опустевших улицах и в переулках, да и те, кто рискнул выйти на улицу в снег, передвигались перебежками, от одного укрытия до другого, пряча лица в воротники, и только дети с ликованием глазели в небеса, видимо не понимая, что все это значит.

Даже глядя на улицу сверху, она чувствовала царившее внизу напряжение.

Вид за окном притягивал ее, но пришлось все же оторваться и оглядеть свои спальные покои. Здесь было столько роскоши, которая ей не принадлежала, – сама она никогда не обладала таким количеством богатств. Да и зачем они той, что посвятила свою жизнь Астрид? Пурпурные занавеси, множество золотых и серебряных предметов, назначение которых было для нее загадкой, а возможно, и вовсе без предназначения. Вон висит белое шелковое платье, которое она должна надеть, чтобы спуститься в крипту, на похороны отца. Многослойный наряд был куда роскошнее простого черного одеяния, в котором она спала.

Почему же беженцы должны страдать от холода и голода, в то время как она наслаждается всем этим? Ей хотелось помочь им, и она даже набросала план, собираясь при первой возможности обсудить его с канцлером Уртикой. Накормить их, выслать им помощь, назначить продовольственный паек от имени новой императрицы. Шаг, который покажет людям, что она стремится исполнить свой долг. Едва вернувшись в Виллджамур, она почувствовала, что полнота власти в городе принадлежит Совету. Но если у нее есть право принимать хоть какие-то решения, то именно на этом она будет настаивать.

С вечера сон не шел к ней. Крики глашатаев сотрясали воздух едва ли не до раннего утра, возвещая о грядущих похоронах ее отца; их голоса, звонкие и пронзительные, эхом отражались от стен и проникали в ее сны, наполняя их видениями смерти и нового рождения.

Во дворце, который давно не был ее домом, под гнетом новых обязанностей Рика чувствовала себя словно в ловушке. Спасибо тренировке в Церкви Джорсалира, научившей ее, по крайней мере, спокойно принимать любые перемены в своей судьбе. Ее тянуло куда-то, но она сама не знала куда. Быть может, ей не хватало– тишины и безлюдья Южных Фьордов, где ничто не отвлекало ее от чтения положенных на день текстов, кроме разве что мыслей о сестре. Те дни прошли, они больше не вернутся и оттого стали еще более желанными. Надо бы ей найти в этом городе жрицу, пусть хотя бы фазы Астрид помогают ей пережить это тяжелое время.

Она никак не могла отпустить свое прошлое. А ведь она так старалась, даже из города бежала, наверное, для того, чтобы забыть о нем. И все время, что она провела вдали от дома, прошлое кусками возвращалось к ней.

…Солнечные лучи упираются в плиты каменного пола. Эйр плачет, на кухне она просыпала на себя муку. Рябой учитель объясняет правила грамматики, за окном идет дождь. Первый раз, когда она увидела гаруду. День, когда в обеденном зале загорелись гобелены. Страстно целующиеся слуги у стены одного из кабинетов. Осень, жара спадает, она на балконе ест яблоко. Бродячая кошка лижет ей пятку, какой у нее шершавый язык…

С раннего детства Рика и Эйр играли в Балмакаре. Там за каждым поворотом открывался новый коридор, новая комната, которые надо было во что бы то ни стало исследовать, высокие стрельчатые окна предлагали виды на мосты и башни Виллджамура, а они были так юны и так любопытны, и впереди у них было столько времени. Нехватка времени – вот что меньше всего тревожило их в те дни.

Стражникам нередко поручалось охранять девочек, солдаты становились няньками, и это их как-то принижало. Ее всегда интересовало, что думали эти высокие плечистые мужчины с мечами о двух крошечных, до смешного расфуфыренных девчонках. Стоило ли им проходить серьезную военную подготовку, чтобы потом получить такое задание. Она помнила, какими взглядами каждый раз обменивались новые стражи, когда их приставляли охранять девочек во время игры. Мужчины переглядывались, пожимали плечами и просто стояли на своих местах. Но к концу дня неизменно оказывались на полу, на четвереньках, изображая лошадок, а Эйр и Рика, сидя на их спинах, потрясали деревянными мечами, и мама с хохотом вбегала в зал. Потом стражники, красные как раки, уходили.

Тут Рика тоже начинала смеяться. Пари держу, им и самим это нравилось.

Иногда они, Эйр и Рика, затевали совсем другую игру: сбегали от приставленных к ним сторожей и прятались где-нибудь в замке, и тогда поднималась суматоха. Как-то раз Эйр целый день просидела на шкафу в библиотеке, пока стражники топали по коридорам, проверяя комнату за комнатой, а мама то сердилась, то беспокоилась. Одна Рика знала, где находится сестра, и каждый час проскальзывала к ней, принося сласти.

–  Ты еще не спускаешься?

–  А сколько времени прошло? – спрашивала Эйр, ладонью смахивая со шкафа облачко пыли.

–  Эй, тебе надо спуститься, пока они не решили надрать тебе уши, Эйр! Ха! Эй, Эйр! Твое имя похоже на «эй»!

–  Замолчи, а то я никогда не слезу. Хуже того, я скажу, что это ты припугнула меня, загнала сюда и заставила сидеть тут и плакать.

–  Ничего такого ты не сделаешь, – возмутилась Рика.

–  А вот и сделаю! Так сколько я уже тут сижу?

–  Четыре часа.

–  Часика через два спущусь. Книжка интересная. Сласти вкусные. И весь этот шум из-за меня мне тоже нравится. Все-таки разнообразие.

Из них двоих именно Эйр всегда была склонна к непослушанию. Младшая в семье, она словно подвергала проверке правила, установленные для Рики. И была права: зачастую ими вполне можно было пренебречь. Сестры ведь были детьми, а с детей какой спрос. Их отец – император – был вечно занят делами правления. Грубый от природы, он часто кричал на девочек и на их мать без всякой видимой причины. А потом стал поколачивать их – воспоминания об этом она подавляла годами. По лицу матери было видно, что муж пренебрегает ею: она рано состарилась, вся съеживалась, когда он обращался к ней, оставшись одна, часто садилась у окна и смотрела вдаль, а потом начинала плакать. Раньше она была красива. Струящиеся черные волосы, прелестное овальное личико, высокая, статная фигура. И такие запоминающиеся наряды! Девочки любили помогать ей выбирать, что надеть, как накраситься, чем украсить руки и шею, какими духами воспользоваться. Истинная императрица во всем, до кончиков пальцев. Рика, вообще-то, серьезно относилась к женщинам, для нее они были не просто безделушками, послушными рабами мужей и прислужницами у домашнего очага. Но тогда, сидя на кровати в спальне матери, она бывала без ума от счастья, если та прикладывала к ней какую-нибудь безделушку. Ее дыхание пахло мятой…

Стук в дверь.

Сначала она решила не открывать. Может быть, если она останется сидеть здесь, у окна, наедине со своими воспоминаниями, то про нее забудут и этот день так и не начнется. Стоит ей встать, и события покатятся, цепляясь одно за другое, и в конце концов приведут к тому, что ее объявят полновластной владычицей Джамурской империи. А ведь можно просто сидеть и смотреть в окно, на город, на завораживающее кружение снежинок.

Нетрудно понять, отчего ее отец сошел с ума.

–  Рика, ты не спишь? Это я, Эйр.

–  Одну минуту. – Рика встала, чтобы впустить сестру, радуясь, что это не кто-то чужой.

Эйр прошла прямо на середину комнаты, за ней шлейфом тянулся пряный аромат духов. Ее платье соответствовало последней, возмутительной моде – красное, со стоячим воротником и черными рукавами, – волосы блестели от масла, а лицо было накрашено так, как Рика еще никогда ни у кого не видела. На ее груди красовалась искусственная роза тундры.

–  Ты еще даже не одета, – заметила Эйр.

–  Нет, не одета, – вздохнула Рика. – Я сидела смотрела, как падает снег, и думала.

–  Успеешь еще. Говорят, снег будет лежать десятилетиями, так что мы все ослепнем от его белизны. Ночные гвардейцы и Совет уже в сборе, и все главные семьи прибыли.

–  Дай мне еще немножко времени, прежде чем идти туда, – попросила Рика. – Даже и не знаю, как я со всем этим справлюсь, когда они такой шум подняли. Как вообще можно что-то сделать, когда столько людей путается у тебя под ногами?

–  Понятия не имею, – отозвалась Эйр, лежа поперек подоконника. – Забавно все же, когда вокруг нас разводят такую суету иногда.

Рика улыбнулась:

–  Испорченная девчонка – вот ты кто.

–  Хватит… ты прямо как Рандур.

–  Кто такой Рандур? – удивилась Рика.

–  Никто. – И Эйр взволнованно сжала руки в кулачки.

–  Вот как. – Рика на шаг приблизилась к сестре. – Уж не тот ли молоденький петушок, который фланирует по здешним коридорам, флиртуя со всеми дамами напропалую? Я его тоже заметила. Только не говори, что и ты пала жертвой его чар, – это так банально.

Эйр засмеялась:

–  Ты же едва приехала, как ты можешь думать так обо мне? Нет, меня тошнит, когда приходится танцевать с ним.

–  А, так ты с ним знакома? И часто тебе приходится выносить приступы тошноты? – Рика сложила на груди руки.

–  Он просто мой учитель.

–  И что, от него есть прок? – поинтересовалась Рика.

–  По крайней мере, он думает, что есть.

–  Собой-то он, разумеется, красавец, – добавила Рика, вызывая сестру на откровенный разговор о ее столь явном пристрастии.

–  Только не говори этого при нем. Уж он твоих слов не забудет и тебе не даст. И вообще, хватит о нем. – Эйр встала. – Итак, как скоро мы можем ожидать твоего блистательного появления?

–  Дай мне еще пару минут. Я скоро приду.

Эйр поцеловала сестру в щеку и направилась к двери.

–  Подожди, – окликнула ее Рика.

Прошло столько лет, ее маленькая сестренка уже не девочка, а привлекательная молодая женщина. Рика подошла к ней, сжала ее ладони в своих. С ней легко было быть откровенной.

–  Эйр, мне так страшно, временами мне кажется, что я просто не смогу править империей. У меня сил не хватит. И опыта у меня нет…

–  Рика, ты самая смелая и самая разумная из всех женщин, которых я знаю. Ты оставила наш город и уехала на край света, на богами забытые острова, чтобы провести свою жизнь там, где нет ничего, кроме джорсалирского храма да нескольких убогих ферм. Это ли не свидетельство недюжинной силы твоего характера? Ты долго изучала богословие, а значит, твой образ мыслей строится на определенном моральном законе. И кроме того, теперь, когда отца больше нет, жизнь может оказаться интересней, потому что все будут стараться произвести на тебя впечатление.

После короткой паузы Рика спросила:

–  Тебе грустно? Оттого что он умер?

Эйр медленно высвободила свои ладони из рук сестры и положила их ей на плечи. Тепло ее объятий согрело Рику. Как трогательно, что они снова вместе. С минуту они стояли обнявшись. Потом Эйр прошептала:

–  Меня огорчает лишь то, что я не испытываю ничего, кроме облегчения от его смерти, ведь теперь я наконец смогу повзрослеть и научиться ответственности.

К удивлению Рики, сотни лиц повернулись к ней, когда она вышла на балкон и встала на верхней ступеньке лестницы, ведущей вниз, а шум, который подняли все эти люди, вселял в нее тревогу. Непохоже, чтобы смерть единственного человека, которого знал весь город, прошла незамеченной.

Все, кто не носил форму, облачились в самые яркие одежды, какие могли найти. Была в Виллджамуре такая странная традиция – провожать покойника в последний путь в разноцветных нарядах. Этот обычай не оставлял места для печальных размышлений и гарантировал, что день похорон будет куда более красочным, чем обычно.

У подножия лестницы на колесном катафалке стоял деревянный гроб.

С телом ее отца.

Она знала, что должна горевать по нему, но не испытывала никаких чувств и не могла понять почему. То ли она слишком много времени провела, учась дистанцироваться от простых человеческих эмоций, и теперь не знала, что это значит – чувствовать, то ли просто радовалась смерти этого человека, который был жесток с ее матерью и не любил никого, кроме себя?

Сразу за гробом выстроились ночные гвардейцы, вернее, то, что от них осталось, – всего одиннадцать человек. Впереди них, вытянувшись во фрунт, стоял командующий Латрея, одеждой – призрак ночи, лицом – сияющий в этой ночи маяк.

За военными толклись советники, за ними – отпрыски знатных семей в ярких нарядах. Простых горожан, которых впустили в этот привилегированный район города посмотреть на столь значимое событие, набилось так много, что они стояли плечом к плечу, занимая все улицы и переулки, откуда на происходящее открывался мало-мальски приличный вид. По всему городу люди заполнили балконы, стояли на стенах, свешивались из окон бесчисленных башен. Многие махали руками Рике, и во всем городе царила атмосфера восторга. Сегодня вечером, как всегда, во всем городе пройдут представления: история жизни императора Джохинна будет повторяться вновь и вновь, пока не взойдет красное солнце. Вино и пиво будут течь рекой, люди станут танцевать. Ее ждут ночные прогулки, во время которых люди будут подходить к ней, говорить ей, как хорошо она выглядит, и соболезновать ей из-за того, в какое печальное время ей приходится идти по стопам своего отца.

Рика начала спускаться по лестнице к гробу, у которого уже ждала ее сестра. В глубине души ей хотелось поднять крышку и взглянуть в лицо отца, чтобы увидеть, что произойдет с ней: вспыхнет ли ее гнев снова, или, напротив, ее сердце откроется отцу, но ответом ему будет – уже в который раз – лишь ледяное молчание.

Командующий Латрея поспешил ей навстречу, кивком приветствовал ее и прошептал какие-то указания.

Пешая процессия двинулась в путь по узким извилистым улицам, и только Рика ехала верхом: чтобы люди могли рассмотреть новую правительницу. То, что ее лошадь одновременно тянула катафалк с гробом, было глубоко символично. Несмотря на холод, толпы людей приветствовали ее радостными возгласами. Старухи бросали тундровые цветы на проезжающий катафалк. Проводы заняли почти два часа, оставив после себя скорбный след из раздавленных цветов, тянувшийся от дворца до самого входа в подземную крипту.

Каждый, кто в Джамурской империи обладал именем, счел своим долгом явиться в тот день в темный склеп. Там лежали все императоры династии Джамуров, четыре тысячи лет непрерывного кровного родства. Все началось с Джамура Джолла, который, победив в легендарном сражении, привел свой народ в древний город Вилхаллан, как он тогда назывался, где объявил себя императором, и приказал обнести свою столицу тройным кольцом крепостных стен. Джохинну предстояло лежать рядом с отцом, императором Гулионом, утонувшим двадцатью шестью годами ранее, – происшествие, которое породило массу сплетен и кривотолков. Глядя на все происходящее, Рика вдруг с непривычной ясностью осознала, что и ради нее здесь зажгут в свое время сотни свечей, принесут ее и уйдут, а она навечно останется лежать в этой каменной тюрьме.

– Война?! – выдохнула Рика.

Откинувшись в кресле, она смотрела прямо перед собой. Слово эхом отдавалось у нее в мозгу, вызывая чувство вины и стыда. Война означала смерть людей, и она будет тому причиной. Хотя это было даже не ее решение. Похоже, империя сама решала, что ей делать, а что нет, без всякого ее, Рики, участия.

Комнату освещали два фонаря, свеча на столе и огонь в камине. Охотничьи трофеи в виде голов животных были развешены по стенам с деревянными панелями, украшенными резьбой из древних рун. История, сконцентрированная в этой комнате, подавляла.

–  Это необходимо, уверяю, – сказал канцлер Уртика. Открытой ладонью он обвел карты, лежавшие перед ними, а потом поднял свечу, чтобы пролить свет на острова империи в западной части Бореальского архипелага. – Наши войска стянуты сюда, на Фолк, к гарнизону города Уле. Это наш самый большой укрепленный район на востоке. Признаюсь, сначала и я думал о войне так же, как вы сейчас. Однако у меня есть серьезные причины полагать, что дикари в скором времени предпримут нападение на наши территории. – Уртика вцепился в край стола. – Я принял все необходимые меры, чтобы обезопасить наши земли, императрица. Вам совершенно не о чем беспокоиться. – И он сделал шаг назад, поближе к огню, чтобы согреться.

Рика встала, чтобы лучше видеть карты. Семь наций, дюжины островов и россыпи скал в море, которые до недавнего времени не значили для нее ничего и даже теперь продолжали оставаться абстракцией, комбинацией цветных линий и пятен, нанесенных на бумагу.

–  Канцлер, что именно это значит, объясните.

–  Это значит, миледи, что за некоторый период времени мы должны передвинуть по территории империи тысячи солдат, первые из которых маршируют на восток прямо сейчас, пока мы с вами говорим. Нам совершенно необходимо защитить свой народ.

Как это странно – защищать свой народ, нападая на соседний остров.

–  А мы можем позволить себе такое предприятие?

–  Это тоже не должно вас тревожить. Мы, члены Совета, позаботились, чтобы приток денежных средств в казну Виллджамура шел непрерывно. Конечно, основные расходы связаны с оплатой услуг культистов, а они дороги, но время от времени нам все же приходится прибегать к их помощи. Я лично распорядился увеличить наши расходные средства, сократив ветеранские выплаты и обложив налогом большие пенсии тех, кто уже служит в армии. – Тут он с честным выражением лица повернулся к ней. – Это также необходимо для того, чтобы империя могла продолжать свое существование.

–  Ну… если вы так уверены. А ночные гвардейцы? – спросила Рика, вспоминая неоценимую помощь Бринда. – Они тоже отправляются туда?

–  Они… – Уртика замешкался, – должны будут расследовать инцидент другого рода, императрица.

Он рассказал ей о событиях на Тинеаг’ле, о резне на острове и о грозящем кризисе перенаселения невиданных масштабов.

Она лишь кивала, не желая обнаруживать перед ним всю полноту своего невежества, боясь показаться беспомощной в этом сугубо мужском мире. Сколь бы цивилизованным ни было общество, она считала, что война всегда пробуждает в мужчинах примитивные инстинкты, желание демонстрировать силу.

–  Миледи, я знаю, вам еще во многом предстоит разобраться. – Канцлер понимающе улыбнулся.

Возможно, он не хотел задеть ее своим покровительственным тоном, но все же задел. Однако он был прав: ей еще многому предстояло учиться.

–  В таком случае я оставлю этот вопрос под вашим контролем, канцлер. Однако я буду весьма признательна, если вы станете информировать меня обо всех предпринятых вами шагах.

Он учтиво склонил голову:

–  Ваше слово – закон для меня, императрица.

–  А теперь о другом: я хочу, чтобы беженцам как можно скорее выслали продовольственный паек.

–  Прошу прощения, миледи? – переспросил Уртика, глядя на нее с удивлением. Или с насмешкой.

–  Я желаю, чтобы этих людей накормили, и по возможности лучше. Даже если это случится всего один раз. Пусть считают это приветственным подарком новой императрицы. То, что они находятся за воротами и не имеют жилищ, еще не значит, что мы свободны от ответственности перед ними.

Выражение лица Уртики осталось прежним, хотя к нему и добавилось что-то непонятное.

–  Великолепное предложение, императрица. Я набросаю план приказа, чтобы провести через голосование на Совете, однако это может занять время. Я вижу, вы такая же сострадательная натура, какой была ваша покойная матушка.

–  Правда? – Вопрос Рики прозвучал меланхолично.

–  Истинная правда. Очень жаль, что она умерла при столь… подозрительных обстоятельствах.

–  Ничего подозрительного в них не было. – Слова сорвались с ее губ раньше, чем она успела их обдумать.

–  Полагаю, – продолжал Уртика, – вам известно, кто ее убил?

И опять ее окружили призраки.

Как-то раз отец искал мать, и Рика, тогда еще совсем девочка, сказала ему, что видела ее с кем-то из солдат в саду. Совершенно невинное замечание. Ей и в голову не могло прийти, что он углядит в контакте матери с этим посторонним мужчиной что-то неподобающее.

–  Многие говорили, что у матери роман с кем-то из драгунского полка, а отец как-то узнал об этом. Очень скоро ее тело обнаружили в одном из нижних ярусов города: она лежала на мостовой мертвая, с переломанными костями. Она истекла кровью, – так объяснил нам отец, который в то время как раз уехал из города по какому-то официальному делу.

Уртика коротко выдохнул:

–  Вы ведь не думаете, что ваш отец был причастен к этому?

Рика молчала. Да, именно так она и думала, но не говорить же ему сейчас об этом.

Однако Уртика продолжал:

–  За поимку преступника было обещано вознаграждение, не так ли? Простите, но это такое давнее дело. Наверняка с тех пор уже были найдены все ответы.

–  Инквизиторы только зря исписали гору бумаги, канцлер. Кажется, именно тогда отец впервые обнаружил, что ему трудно доверять людям, и стал проводить все больше времени в одиночестве. Помню, слуги носили в его покои бутылку за бутылкой. Прошло несколько месяцев, и он немного успокоился, но проблемы все равно продолжали возникать. Думаю, именно тогда он начал терять рассудок.

–  Возможно, – согласился Уртика. – Рассудок действительно сильно страдает под гнетом пережитого. Однако надеюсь, вы будете доверять людям Виллджамура больше, чем ваш покойный отец. – Улыбка. – Сегодня многое переменилось.

Четверть часа спустя канцлер послал за гарудой. Ожидая его появления, Уртика принялся составлять список приказов. Наконец один из крылатых стражей вошел в его кабинет. Уртика осмотрел солдата, дивясь белизне его лица, которое даже в полумраке комнаты сияло, точно маяк.

«Вы желали видеть одного из нас?» – прожестикулировал крылатый лейтенант.

Уртика пытался припомнить подходящие слова и жесты, значение тех или иных положений рук, но это было для него непривычно. В конце концов, он ведь не простой солдат.

–  Да, отнесите этот приказ в военный гарнизон Уле, на Фолк. – Канцлер протянул документ гаруде. – Покажите его всем капитанам, которых увидите. На случай, если написанное моей рукой пострадает в пути, на словах запомните следующее: «По приказу императрицы Рики и по распоряжению Совета Виллджамура вам вменяется в обязанность организация фронтовой линии, обращенной к северным и восточным берегам, то есть к Варлтунгу. Две тысячи военнослужащих должны занять ключевые позиции, готовые принять драккары, которые выйдут с наших военных баз на Джокулле. Задача – обеспечить полное повиновение всех обитателей Варлтунга, пленных не брать».

Гаруда издал горлом каркающий звук.

«Сэр, я вас правильно понял? Убивать всех?» – знаками спросил он.

–  Кто ты такой, чтобы подвергать сомнению мои приказы? – От Уртики не укрылось потрясение, написанное на лице птицечеловека. – Вас вывели специально для службы в армии, так что держите свои эмоции под контролем. У нас нет возможности содержать пленников в такое время, как сейчас.

«Пусть будет так», – вздохнул гаруда и сжал пергамент своими человеческими пальцами.

Уртика взглянул сначала на мелкие перышки, покрывавшие руки птицечеловека, потом посмотрел ему прямо в глаза:

–  Ты запомнил инструкции?

Гаруда вновь вздохнул:

«Их не скоро забудешь».

–  Вот и хорошо. – Уртика сел за заваленный картами стол и пренебрежительно взглянул на гаруду. – Вслед за тобой я по-шлю еще инструкции, но твой пергамент содержит подробности дислокации и передвижения войск, которые не подлежат обсуждению. Все капитаны должны уяснить их себе и действовать в соответствии с ними. Теперь иди. – Взмахом руки он отослал его прочь.

Крылатый лейтенант резко повернулся кругом и вышел из кабинета, создав порыв ветра своим крыльями.

Несколько минут спустя Уртика подошел к гобелену и откинул его в сторону. Из окна открывался великолепный вид на город, его мосты и шпили, меж которых улетал на восток гаруда.

Уртика задумался о создавшемся положении. Рассказать обо всех своих манипуляциях он, разумеется, не мог никому – люди не хотят видеть картину во всей ее полноте. Благодаря стреле, оброненной кем-то из наемников-дикарей, сыгравших роль нападающих на мысе Далук, империя получила возможность расширить свои границы. А потери, понесенные в той заварушке ночными гвардейцами, доказывают лишь одно: они вовсе не так хороши, как сами думают, дубины стоеросовые. У империи есть теперь шанс пополнить запасы ресурсов – топлива, пищи, руды, – и это несмотря на Оледенение. Они подгребут под себя еще народец-другой на востоке, и да славится древняя Джамурская империя в веках.

Вот так он видел картину во всей ее полноте.

Глава двадцать пятая

Звездный свет – вот что помогало Бринду отыскать путь в лабиринте ночных улиц. Они петляли и бросались из стороны в сторону, и Бринд вспомнил, как много лет назад, исследуя их впервые, он поражался способности этих улиц замыкаться в кольцо, так что, куда бы он ни шел по ним, все равно попадал не туда. Но стоило срезать угол в одном месте, нырнуть в потайной проход в другом, и путник оказывался на непривычных перекрестках не только городского пространства, но и собственной души.

Однако сегодня все было иначе. Он точно знал, куда держит путь.

Камень, из которого были построены все здания в городе, ночами непрерывно испускал рассеянный свет, и путнику, очутившемуся в городе впервые, его дома должны были казаться какими-то конструкциями-призраками. Такое могло лишь присниться.

Наконец Бринд нашел нужную дверь, постучал и стал ждать. Открыла сама Папус, глава ордена Даунира; вся в сером, она вышла на свет, не снимая капюшона, под которым смутно белело ее лицо. Чуть пониже на короткой цепочке поблескивал медальон с изображением ладони – символ, смысл которого был ему непонятен.

–  Я получила ваше известие, – шепнула она, и ее слова дымкой растаяли в морозном воздухе.

–  Думаете, вы сможете помочь? – Голос выдавал его тревогу. Переминаясь от холода с ноги на ногу, он нервно потирал ладони.

–  Может быть. – Оглянувшись на темноту у себя за спиной, она закрыла дверь и шагнула за ним в проулок.

Они шли темными переулками, перешагивая через кучи мусора, лежавшие во дворах скученных домов, и так за час добрались до Кейвсайда.

В городских доках суета стояла день и ночь: рыбаки выводили в море свои каяки и другие суда, покрупнее, либо разгружали улов. Каждый специализировался на своем сорте рыбы. Вместе они кормили горожан, ведь порт был и будет открытым, даже когда городские ворота запрут на десятки лет. Однако повсюду несли караул солдаты, чтобы через порт в город не попадали контрабанда и нелегальные переселенцы. Стражники, признав своего командира, приветствовали его по уставу. В узком просвете между домами, слева, он увидел клочок звездного неба, отраженный в воде.

Папус за всю дорогу не проронила ни слова, явно предпочитая молчание разговору, и Бринда это устраивало. Ему было о чем подумать. Им случалось сотрудничать и раньше, так что Бринд уже объяснил ей суть нового задания и изложил все свои требования.

Культисты редко совали нос в дела империи. Но и свои дела они предпочитали держать в тайне, под покровом которой баланс сил между орденами менялся порой за одну ночь, да так радикально, что на следующий день заинтересованные в их услугах лица вынуждены были приспосабливаться к совершенно иной реальности. Об их реликвиях Бринду, само собой, не было известно почти ничего, поскольку обычно они пользовались своими методами, чтобы скрыть их от посторонних глаз. Ордены поступали так тысячи лет, а ведь иные из них были ровесниками самого Виллджамура.

Он подвел Папус к огромному гранитному зданию в дальнем конце гавани, невнятному сооружению без единого окна. На его стук дверь открыла женщина-солдат в форме Второго драгунского полка. Приветственно вскинула руку.

–  Они здесь?

–  Да, командующий. Внизу. – И отступила, давая им пройти.

Это была военная тюрьма, одна из многих, и, войдя, они оказались в длинной, шагов на пятьдесят, комнате, освещенной четырьмя фонарями. Один ее конец отгораживала железная решетка, за которой их уже ждали те, кого он распорядился привести.

–  Вот они, – показал на них Бринд. – Дрогры.

–  Дрогры – миф. – Папус шагнула к решетке.

Пленников, сгрудившихся за решеткой, трудно было разглядеть в полутьме.

–  Мы нашли их здесь, на Джокулле, они просто стояли, без всякой цели, хотя еще раньше группа таких, как они, напала на мой отряд, а одного такого я видел на мысе Далук, но тогда я не знал, кто это. – Он подошел и встал рядом с ней, положив руку на решетку. На полу была лужица черной жидкости, которая, как он полагал, натекла из чьей-нибудь раны. – Один из моих людей сказал, что они дрогры, а он в этом понимает. Во всяком случае, те, что напали на нас раньше, были уже мертвые, а эти выглядят вполне безобидно.

Папус не реагировала, рассматривая небольшую толпу перед собой.

–  Подведите одного поближе, – попросила она наконец. – Глазам не верю, неужели такие мифы еще живучи на Джокулле?

Бринд крикнул, и три женщины в форме открыли дверь, шагнули за решетку и осторожно вывели наружу одно из непонятных существ. Оно неподвижно стояло, пока Папус внимательно оглядывала его, отыскивая ответы на свои вопросы. Бринд следил за ее глазами, когда она водила фонарем то вверх, то вниз, то в сторону, освещая разные участки обнаженного торса. Перед ней явно была женщина, только невероятно худая; кожа обтягивала каждую косточку ее тела, так что ребра выпирали наружу, как будто она умерла от голода. Но в том-то и дело, что она, несмотря на заметные, хотя и небольшие признаки разложения, была жива.

–  Ну что скажете? – спросил Бринд.

–  Ну, эта явно мертвая. – Папус повесила фонарь на стену. – Абсолютно мертвая, – повторила она.

Солдаты вернули дрогра за решетку и поднялись наверх, куда не долетали звуки разговора.

–  Я не думаю, чтобы это был дрогр, – продолжала Папус, – по крайней мере, не в полном смысле этого слова.

–  Вот как? – Бринд выжидающе сложил на груди руки.

–  Да, я думаю, что этих вернули к жизни иными методами.

–  Но какими? И кто? – Смущение, промелькнувшее по лицу Папус, не укрылось от наблюдательного взгляда Бринда. Он понял, что она так же бессильна ответить на эти вопросы, как и он сам. Тревожный знак, учитывая, какого калибра персона перед ним стояла.

–  Не знаю как, но догадываюсь, кто мог сотворить такое.

–  И кто же?

–  Дартун Сур, из ордена Равноденствия.

Бринд был удивлен, услышав имя культиста, столь близкого к правящим кругам Виллджамура.

–  Он ведь обычно не высовывается, не так ли?

–  Обычно нет, вы правы, но подобное вполне ему по силам. До меня доходили слухи, что он якобы умеет консервировать жизнь, хотя такое знание даже в наших, культистских кругах отнюдь не общедоступно.

Корова самодовольная. Ты такой же человек, как другие.

Вслух Бринд сказал:

–  Ваши круги – не наши круги, так что просветите меня, будьте любезны.

Папус словно не заметила его сарказма. Наверное, ее слишком беспокоило сознание собственного бессилия перед этой загадкой.

–  Нельзя, чтобы этими созданиями пользовались для… гм… убийства.

–  Уж эти ублюдки как начнут убивать, так их не остановишь, – проворчал Бринд. – Тех, которые напали на нас тогда, пришлось сначала изрубить на мелкие куски, а потом еще и сжечь, для верности. Так что если этим занимается ваш дружок Дартун, то будьте уверены, он плодит их именно для убийства.

–  А вы считаете нас всех друзьями? – спросила Папус. – Удивляюсь вам, командующий, уж кто-кто, а вы должны бы знать правду. Впрочем, сейчас он, насколько мне известно, действительно затеял что-то серьезное.

–  Может, расскажете?

–  Нет, это чисто культистская проблема, мы сами разберемся с ней, командующий.

Тон Бринда стал угрожающим:

–  Я знаю, что в прошлом между вашими орденами случались кое-какие размолвки и даже драчки, но до сих пор вы не позволяли им выплывать наружу, и прекрасно. Однако теперь ваши отношения перестали быть вашим личным делом, они представляют опасность для имперской армии. А уж как они могут отразиться на жизни простых граждан, одному Бору известно.

–  Я ничем таким не занимаюсь, – отрезала Папус. – Здесь задействовано другое колдовство, с участием какой-то старинной реликвии, без сомнения. И спасибо, что дали мне об этом знать. – Она повернулась к выходу.

–  Вы что, уходите? – спросил Бринд, подивившись тому, как сильно она разозлилась.

–  А чего еще вы ждали от меня, командующий? – спросила она, нахмурившись. – Я же говорю, здесь совершен какой-то ритуал, о котором я не имею представления.

–  И вы совсем ничем не можете нам помочь? – упорствовал Бринд. – Я скоро покину город и буду отсутствовать довольно долго. И мне хотелось бы, чтобы было проведено какое-то расследование, на случай если мне предстоит еще одна встреча с этими тварями. Это сейчас они смирные, а могут ни с того ни с сего превратиться в убийц, и тогда от них спасу нет. Нельзя просто не обращать на них внимания. – И он даже схватился рукой за решетку, взглянув на дрогров. – Слишком много странного происходит в последнее время. Кажется, Оледенение приносит с собой какое-то безумие.

–  Я сделаю все, что смогу, командующий Латрея, но не для вас и даже не для города. Если окажется, что Дартун действительно получил доступ к субстанциям жизни и смерти, то это будет иметь чрезвычайно далеко идущие последствия. Есть вещи, которые способны камня на камне не оставить от привычного нам мира. Задумайтесь об этом, командующий. Если покойников можно будет возвращать к жизни в таких количествах, подумайте о том, к чему это может привести. – Папус плотнее запахнулась в плащ и бесшумно двинулась к выходу.

Глава двадцать шестая

Учитывая истерию, охватившую Виллджамур накануне прибытия новой императрицы, Эйр была разочарована ночными празднествами. С похорон отца прошел уже не один день, но именно этого, заключительного вечера торжеств ждали все и предвкушали все, начиная с советников и заканчивая слугами. Горожане вообще хватались за какой угодно предлог, чтобы попраздновать и поднять себе настроение, обычно безнадежно испорченное надвигающимся Оледенением, а прибытие Рики и перемена в ее статусе как раз давали им для этого отличный повод.

Но вечерние увеселения остались позади, а Эйр сидела за столом и слушала лекцию о том, как испортилось в последнее время поведение виллджамурских дам в целом. Лорд Дьюбек, читавший ей нотации, был отчимом одной из кузин, неотесанным мужланом, явившимся на праздник в том же затасканном синем костюме, из которого не вылезал месяцами. Несмотря на это и на свой возраст – ему было уже за пятьдесят, – ходили слухи, что он охоч до хорошеньких девушек. Заметив, как его взгляд скользнул по ее открытым плечам, она со злостью одернула свое зеленое бархатное платье и уставилась на собеседника.

–  Все дело в том, – цедил он, вертя в руках бокал красного вина, – что мы живем в мире. И ваше поколение развращено им. Вы все выросли, не видав настоящего страха в глазах родителей… – Он пригладил свои усы и придвинулся чуть ближе.

Обшаривая взглядом зал в поисках более интересной компании, она остановилась на Рандуре Эстеву, учителе танцев. Окруженный, точно цветником, группой придворных дам Балмакары, он, вне всякого сомнения, угощал их каким-нибудь сомнительным анекдотом. Волны звонкого смеха плескались вокруг него, а он стоял, то касаясь руки одной из дам, то серьезно кивая другой, и видно было, что он в своей стихии. Долгие взгляды, целование рук, улыбки – все было рассчитано так же точно, как каждый шаг в его танцах.

Она не знала, что о нем думать.

Вокруг него витала атмосфера тайны, к тому же он каждую ночь пропадал в городе, и не где-нибудь, а в Кейвсайде. Интересно, что ему там могло понадобиться? Однако он хорошо танцевал и фехтовал, и Эйр чувствовала, что сильно преуспела в обоих искусствах под его руководством, хотя ни за что не призналась бы в этом.

Дамы тем временем упорхнули, оставив Рандура наедине с некой леди Айорой, примерно вдвое старше его. Глядя на них, Эйр нахмурилась. Леди Айора, конечно, привлекательная женщина, но в ее походке уже нет былой упругости. А ее печальные глаза хранят грустную повесть. Все знали, что леди Айора недавно овдовела, причем ее муж отдал концы в Виллирене, прямо под одной красоткой-служанкой, на чьи перепуганные вопли сбежались люди, застав ее абсолютно голой. Поговаривали, что причиной всему было его сердце, точнее, сердечная недостаточность, но леди Айора, невзирая на иронию случившегося, продала поместье мужа и купила себе старинный особняк в верхней части Виллджамура, где решила встретить грядущее Оледенение.

С растущей подозрительностью Эйр наблюдала за Рандуром, обеими руками сжимавшим ладонь стареющей красотки.

Затем он склонился к ней так, словно нашептывал ей что-то, не предназначенное для чужих ушей. Она кивнула, они оба встали и, стараясь не привлекать к себе внимания, двинулись к выходу.

Инстинкт подсказал Эйр следовать за ними.

Закутанная в черный плащ, Джамур Эйр стояла в темном углу напротив двери в комнату Рандура. Не прошло и минуты, как леди Айора, вся растрепанная, вышла от него и направилась прочь.

Эйр и сама не могла понять, зачем она здесь стоит, как будто ждет чего-то, и почему не спит, как все в этот час в Балмакаре. Что она, принцесса крови, делает под дверью безвестного мальчишки родом откуда-то с островов? Ведь он ей даже не нравится. Нет, он, конечно, симпатичный, хотя и немного женоподобный, но его высокомерие сводит на нет приятное впечатление от его внешности; стоит только посмотреть, как он вышагивает – не идет, а именно вышагивает – по коридорам и залам, оглядывая их по-хозяйски, точно имеет полное право жить в них.

Может быть, Эйр просто заинтересовала чужая жизнь, ведь свою она провела в замке, где над ней вечно тряслись, где без охраны не позволялось ступить и шагу. Это, конечно, было неплохо, но временами так скучно… Ей вспомнилось, как они с Рикой развлекались, играя в этих коридорах, пока их родители ссорились. А из множества земель, которыми правила ее семья, она не видела почти ничего. Учителя таскали ее смотреть на какие-то старые дома в такие места, где было почти невозможно встретить людей, да и те, что попадались, каменели от страха при виде нее и ее свиты.

И вдруг возник этот Рандур и вызвал у нее интерес, который только подогревали сплетни прислуги о том, что он ходит в пещеры. Что он затеял? По какой-то ей самой непонятной причине Эйр хотелось это выяснить, однако, похоже, сегодня ночью ничего больше не произойдет.

Не успела она это подумать, как дверь распахнулась. И вышел Рандур.

Тенью она последовала за ним по коридору, ее шаги шелестели по плитам пола. Стражники интересовались, куда она идет, но она обманула их, сказав, что встречается с одним солдатом из Ночной Гвардии. Просто удивительно, до чего легко оказалось ускользнуть из замка, полного охраны.

Путь до «Головы гаруды» занял у Рандура полчаса. Дверь стояла распахнутой настежь, почти как всегда; светящийся прямоугольник падал из проема на тротуар. Внутри было на удивление тихо, хотя Денлин уже сидел с каким-то толстяком за картами. Старик заметил, как Рандур вошел, но от игры не оторвался.

Вокруг них собралась толпа, одни тревожно посмеивались, другие перешептывались.

Противник старика, толстяк в заскорузлой коричневой тунике, сидел, обхватив голову руками. Капли пота стекали по его лбу, а рот был приоткрыт так, словно ему к брюху приставили нож.

–  Какую берешь? – спросил Денлин у толстяка.

Тот ткнул жирным пальцем в карту посредине. Денлин перевернул ее, и толпа ахнула от изумления. Изображение дракона на карте означало победу Денлина.

Толстяк только сидел и таращился на карту, зеваки же смущенно посмеивались, – похоже, им не впервой было видеть, как Денлин оставляет без гроша парня, который, возможно, приходит сюда каждую неделю, чтобы молча проиграть свой недельный заработок, а потом растаять в темноте за дверью. Вот он взялся за край стола руками, покачал головой.

Денлин протянул руку за монетами:

–  Мое почтение.

Он собрал карты и встал из-за стола.

–  Что-то ты припозднился сегодня, – сказал он Рандуру, когда они подходили к бару.

–  Да. Она заснула на мне. Дважды.

–  Надеюсь, не в процессе?

–  Почти.

–  Ладно, пощади мои седины, малыш. Я-то уж, почитай, два года не окунал свой фитилек. Смерть как хочется. – И тут же бармену: – Два пива.

Оглядевшись, Рандур заметил незнакомца, который стоял у дальнего конца стойки, закрыв капюшоном лицо.

–  Итак, – начал Денлин между двумя глотками, – что у тебя на этот раз?

Рандур протянул ему два золотых кольца, каждое с драгоценным камнем:

–  Эти годятся?

Денлин взял их по очереди, посмотрел на свет, поворачивая так и этак. От напряжения его лицо пошло морщинами, которые подчеркивали его возраст.

–  Неплохо, совсем неплохо, паренек. От кого эти?

–  От некой леди Айоры, – ответил Рандур. – Она недавно овдовела, ну и чертовски разбогатела в связи с этим.

Незнакомец в капюшоне пискнул и уткнулся лицом в кружку.

Денлин бросил быстрый взгляд сначала на него, потом на Рандура:

–  Может, скажешь мне, что это за парень?

–  Ты о ком? – не понял Рандур.

–  Да о твоем дружке, который вошел за тобой следом. – Денлин кивнул на незнакомца в капюшоне.

–  Я пришел один, – возразил Рандур. И обратился к незнакомцу: – Парень, тебя что, интересует наше дело?

Тот сделал движение, чтобы уйти, когда Денлин схватил его за руку. Незнакомец пронзительно взвизгнул.

–  Ден, перестань. – Потрясенный своей догадкой, Рандур шагнул вперед и скинул капюшон. – Леди Эйр, какого хрена вы тут делаете? И как, черт возьми, вы ушли из Балмакары?

Не зная, что отвечать, она сначала вспыхнула, потом уставила взгляд в пол. Волосы у нее растрепались. На ней не было ни косметики, ни драгоценностей – ничего, что могло бы выдать ее статус, хотя здесь все равно знали лишь ее титул, но не лицо.

Молодой человек снова надел на нее капюшон и вывел из заведения, Денлин последовал за ними.

–  Эйр, – зашипел Рандур, – что ты здесь делаешь?

На темной улице она резко обернулась и вдруг стала собой, такой же податливо-агрессивной, как всегда.

–  Вообще-то, Рандур Эстеву, полагаю, что и тебе следует ответить на тот же вопрос. Я только что слышала, как ты сознался в краже драгоценностей, да еще у придворной дамы. Ты совершил кражу на территории Балмакары, и за это тебе полагается смерть. Ты всего-навсего обычный вор. И как я раньше не догадалась!

–  Тут она в точку попала, парень, – поддержал ее от дверей кабака Денлин.

Рандур оглянулся на старика. К счастью, в грязном переулке никого больше не было видно.

–  Спасибо и на этом, Денлин.

Рандур поглядел на Эйр и вздохнул. Пожал плечами, подбирая подходящие слова.

–  Ты прав, я крал. Может быть, я смогу все объяснить. Однако до восхода солнца мне надо доставить тебя в Балмакару. Здесь небезопасно.

–  Вряд ли мне следует доверять заботу о моей безопасности обычному вору, как ты думаешь? – Она смотрела на него в упор, сложив на груди руки.

Рандур сделал глубокий вдох.

Будь осторожен, Ранд. Правдами и неправдами ты пробрался в город, но теперь стоит тебе сболтнуть что-нибудь не то – и тебя выбросят за ворота.

Тут Денлин вышел вперед и встал между ними:

–  Это… гм… та, на кого я думаю? Джамур Эйр?

Эйр вопрошающе смотрела на Рандура и ждала ответа.

–  Ну, давай, – сказал Рандур.

–  Да-да, это я, – отвечала Эйр. – А ты кто такой?

–  Никто, просто друг этого парня, и все.

–  Тоже вор? – поинтересовалась Эйр.

–  Ха! Нет. Хотя многие именно так меня и назовут, особенно те, внутри. – Денлин неопределенно махнул рукой в сторону «Головы гаруды», почесал макушку, взъерошив свои и без того лохматые седые волосы. – Но нет, я проворачиваю разные дела. Немного того, немного этого. К примеру, вам что-то нужно – я это для вас найду, не бесплатно конечно. К вашим услугам, миледи. – И он отвесил поклон.

Рандур не мог понять, серьезно он говорит или насмехается.

–  Ден, ты не мог бы оставить нас ненадолго одних?

–  Все, что ты хочешь сказать, – оборвала его Эйр, – можно сказать и так, при свидетелях.

Рандур глянул сначала на нее, потом на старика и проговорил:

–  Не знаю, как вы, а я хочу выпить. – И он вернулся в «Голову гаруды».

Денлин поскреб себе мошонку и пошел за ним следом, бормоча:

–  Наконец-то немного здравого смысла.

–  Как, вы бросаете меня здесь одну? – возмутилась Эйр.

В дверях Рандур обернулся:

–  Хотите услышать ответы, добро пожаловать в мой кабинет.

– Да, я вор, – признался Рандур и сделал большой глоток пива, глядя на Эйр через стол. Она держала в руках стакан вина с водой, который время от времени подносила к губам, каждый раз морщась с таким видом, будто лизала соль. – Однако у меня есть на то серьезные причины.

–  Как у всякого вора, – заметила Эйр.

–  Опять она в точку попала, парень, – поддакнул Денлин и рыгнул.

–  Спасибо, Денлин. – Рандур злобно зыркнул на старика. И, повернувшись к Эйр, продолжил: – Я краду потому, что мне нужны деньги, чтобы… – Он умолк. Хотя что уж тут скрывать, говорить – так все. – Чтобы спасти свою мать от смерти.

Выражение лица Эйр смягчилось.

–  От тунтукса.

Денлин даже присвистнул:

–  Плохо.

–  Что такое тунтукс? – спросила Эйр.

–  Медленная смерть, как ее еще называют, – вмешался Денлин. – Человек может умирать несколько лет. Под конец кровь течет у него из всех дырок, даже из задницы…

–  Спасибо, Денлин! – перебил его Рандур. – Нам вовсе не обязательно слышать все подробности. – И снова обратился к Эйр: – Моя мать умирает, поэтому я приехал в Виллджамур, чтобы купить лекарство у одного культиста. А он не хочет делать это за так, и я собираю деньги. Вот почему я краду – украшения, драгоценные камни – у некоторых женщин, которым даю взамен… удовольствие. Как вы сами заметили, Эйр, в Балмакаре запрещено красть, вот я и…

–  Вот ты и соблазняешь беззащитных придворных дам из-за их богатства, – фыркнула Эйр. – Очень почтенное занятие.

–  Я немало даю им взамен. Я даю им внимание и радость, пусть ненадолго. Никто другой не дает им и этого, так неужели это плохо? То, что я даю им удовольствие? Кроме того, будь на моем месте какая-нибудь молодая красотка, принимающая дорогие безделушки в подарок от престарелого воздыхателя, никто и слова не сказал бы.

–  Ну, это же совсем другое дело, – запротестовала Эйр, хотя и без уверенности.

–  Неужели? – Рандур снова схватил со стола кружку и сделал глоток. – Неужели для мужчины так зазорно принимать плату?

–  Проституция, – ввернул Денлин. – Вот как это называется. Обычные шлюхи хотя бы честно зарабатывают свои деньги. А каких милашек я знавал в свое время…

–  Вот спасибо, Денлин. – «Заткнется этот дед когда-нибудь или нет?» – Я всего лишь даю немного физического и эмоционального внимания неким дамам, которые в этом нуждаются, а взамен беру неофициальную плату и сбываю ее на черном рынке. Украшения, которые я беру, предназначены для того, чтобы спасти жизнь моей матери. Так что хотите читать мне мораль – пожалуйста, но я все равно уверен, что мои цели выше ваших правил, вот так. Я тружусь, чтобы вернуть мою мать к жизни, но мне пока не хватает монет.

–  Сколько тебе еще нужно? – спросила Эйр неожиданно.

Не сумев ничего прочесть по ее лицу, Рандур просто ответил:

–  Четыреста ямунов.

–  Я могу дать их тебе, – сказала она, пока он делал очередной глоток.

Рандур чуть не выплюнул пиво:

–  Правда? Правда можешь? – Ему хотелось быть джентльменом и отказаться от ее предложения, но ни его врожденная учтивость, ни чувство собственного достоинства не могли помешать ему принять такой подарок, ведь речь шла о жизни его матери.

Да, гордость изменила ему на время.

–  Да, могу, – кивнула Эйр, – конечно, если все, что ты тут наговорил, правда.

–  Думаешь, я стал бы так врать? В таком случае не надо мне ваших вонючих ямунов. – Рандур поднялся, чтобы уйти, и с шумом полез из-за стола. Кое-кто уже поглядывал на них. – Чего уставились?

Эйр тоже встала:

–  Рандур, не надо. Извини, я не хотела тебя обидеть.

Мгновение он глядел на нее, потом сел. Он и сам не верил, что действительно хотел уйти, просто надо было добавить немного драматизма, ситуация требовала. Кроме того, необходимо было выразить недоверие: с чего это она вдруг предлагает ему столько денег, такую откровенную помощь? Это настроило его на подозрительный лад. Будучи крайним эгоцентриком, он тем не менее очень мало верил в себя.

–  Прости меня. Только я кое-чего не понимаю. Почему ты винишь себя в ее болезни?

–  Потому что я ставил свои удовольствия выше, чем помощь матери – родной матери. Я был слишком молод и эгоистичен, чтобы замечать.

–  Но ты не должен считать себя виновным… – начала Эйр.

–  Нет, должен. Я обязан ей помочь. За этим я здесь, в этом несчастном городе.

Она нахмурилась:

–  Значит ли это, что ты не мой настоящий учитель фехтования и танцев?

–  Нет, я не настоящий Рандур Эстеву. – И он объяснил, каким образом ему удалось проникнуть в город.

–  Так как же тебя зовут на самом деле? – поинтересовалась Эйр.

–  Вряд ли хуже, чем сейчас, – ввернул Денлин.

–  Лучше я останусь Рандуром Эстеву, по крайней мере пока.

–  Прекрасно. И ты не перестанешь заниматься со мной танцами до Снежного бала?

–  Ну, если меня не повесят в ближайшее время за воровство, то, конечно, не перестану, – пообещал он. – Но потом мне все равно нужно будет уехать – после того, как я получу свое у культиста, – и вернуться к матери.

Рандур не знал, что думать. Джамур Эйр сидела с ним за одним столом в грязном кабаке в беднейшем районе города. Странно уже то, что она проделала весь путь сюда следом за ним из самой Балмакары, но еще более странным было ее намерение дать ему денег, чтобы заплатить Дартуну Суру. Он рассчитывал, что на собирание нужной суммы уйдет еще много времени, и не знал, что ему чувствовать теперь – благодарность, облегчение?

–  Почему ты так добра ко мне? – спросил Рандур.

–  Просто мне кажется, то, что ты делаешь здесь, – это смело, к тому же ты делаешь это ради матери. Кому, как не мне, знать, насколько это важно – иметь мать… А если тебе к тому же не надо будет обслуживать ради этого каждую богатую вдову в городе, то я буду считать, что это… ну, здорово.

Рандур изо всех старался не выдать смятения, которое вызвали в нем ее слова. Нет, никогда он не поймет женской логики.

–  Я очень благодарен тебе, очень.

–  Одно условие, – добавила она.

–  Какое же?

–  Когда поедешь домой, на Фолк, возьми меня с собой. Я хочу увидеть свою империю. Хватит уже отсиживаться во дворце. В Балмакаре сочтут, что мой учитель фехтования – достаточно почтенная компания.

Его лицо расцвело улыбкой.

–  Договорились. А теперь не пора ли нам назад?

Эйр кивнула.

Денлин, похоже, заснул. Его голова запрокинулась, рот приоткрылся.

–  Ден! – Рандур стукнул по столу.

–  Чев-во-о… ох, я, кажется, задремал маленько. – И он по-шлепал себя ладонями по лицу, чтобы проснуться. – Ну как у вас дела? Все обсудили, снова мир да любовь?

–  Да, мы помирились, – ответил Рандур, поднимаясь из-за стола. – Нам пора. Солнце уже почти встало.

–  Ага. Так ты, значит, не придешь больше сюда, раз леди платит твой долг?

На самом ли деле он спал все это время?

–  Нет, наверное. Я уже не буду приходить сюда так часто. – Рандуру было слегка неловко. Денлин, конечно, грубиян и грязнуля, и все же они провели не один приятный вечерок за бутылкой. – Спасибо тебе за все. С тобой было весело.

–  Ага, ну, ты смотри не забывай. – Денлин протянул ему руку. – В любое время добро пожаловать. В картишки перекинемся, как раньше, без дураков.

Они пожали друг другу руки, и Рандур почувствовал, как старик потихоньку вложил ему в ладонь кольца леди Айоры.

Юноша покачал головой:

–  Держись, Денлин. Скоро я вернусь – но только чтобы выпить.

–  Что ж, я буду здесь, обделывать свои делишки, как обычно. – Денлин глянул на Эйр. – Присматривайте за парнем.

–  Ему понадобится помощь понадежнее моей. – Эйр поспешно встала и вышла на улицу.

Дойдя до двери, Рандур обернулся и бросил старику одно из колец:

–  Купи себе чего-нибудь из платья поприличнее.

–  И упустить хорошее пивко? Эх, Рандур, учиться тебе еще и учиться. – Денлин заглянул в свою опустевшую кружку.

Ну что тут скажешь? Оставалось только улыбнуться.

Рандур и Эйр вышли наружу, в яркое кейвсайдское утро.

Едва проснувшиеся люди выбирались на улицы, мальчишки везли на рынок тачки с сомнительного вида овощами. На кузнице висела надпись: «Работы нет». Двое стражников трясли человека, спавшего в подворотне, пытаясь разузнать у него, где он живет и почему не идет домой.

«Здесь ведь и в самом деле иной мир», – подумал Рандур, поворачиваясь к Эйр.

–  В Балмакаре будет кто-нибудь волноваться, если ты не вернешься в ближайшее время?

–  Почему ты спрашиваешь? – Она уставилась на него своими глазищами. Против воли он подумал, что стоит зазеваться – и попадешь к ним в плен. В ней была беззащитность, распалявшая желания. Семи пядей во лбу надо быть, чтобы избежать такой ситуации. Беда в том, что он не слишком представлял себе, что делать.

–  Я хочу тебе кое-что показать. Я правда думаю, что тебе стоит это увидеть.

– Ну вот мой дом. Не дворец, конечно, однако найдутся те, кто и такому гнездышку позавидует. – Денлин горделиво отступил в сторону, чтобы не мешать Эйр разглядывать его жилище. Заодно убрал со стола пару чашек, как будто эта запоздалая мера могла улучшить его внешний вид.

Комната была крошечной, едва ли с четверть ее спальни во дворце. Горели две лампы, от которых все вокруг казалось коричневым. Простая деревянная мебель, маленький столик в окружении простых стульев, джорсалирские украшения тут и там. На стенах картинки на религиозные темы, их рамы явно знавали лучшие времена. Со стен местами осыпалась штукатурка, и даже ароматические свечи, горевшие где-то в соседней комнате, не могли перебить запах сырости.

На улице вдруг взвыла банши, и все инстинктивно повернулись к окну, точно желая проверить, не по ним ли она воет.

–  Вот и еще один окочурился, – пожаловался Денлин, – а сколько их будет, когда температура станет падать все ниже и ниже, особенно на нашей улице, где живет одно старичье вроде меня. – И Денлин быстро задвинул куда-то деревянные плошки. – Будь она неладна, моя сестрица, хотя, что там говорить, у нее и так забот полон рот.

В эту минуту по узкой деревянной лестнице сверху скатился какой-то визжащий ком.

–  Дядя Денни! – вопили хором три девчушки, наперебой дергая его за плащ. Одетые в одинаковые белые ночные рубашки, они на миг остановились, чтобы поглядеть на Эйр, но, увидев Рандура, снова завизжали: – Рэнди!

–  Здорóво, девчонки. – Рандур поднял на руки младшую, белокурого ангелочка с чумазой мордочкой. – Как поживают мелкие големы Денлина?

–  Нет, мы не големы, – зачирикала девчушка. – Денни, скажи ему, мы не големы. – И она принялась дергать Рандура за кудри.

–  Големы – големы и есть. – Денлин расплылся в довольной улыбке. – Но сейчас я хочу, чтобы вы вели себя как можно лучше, ведь у нас сегодня особенная гостья. – И он кивнул в сторону Эйр.

–  О нет, – возразила та. – Не обращайте на меня внимания. Как будто меня здесь нет.

Но девочки уже глядели на нее во все глаза.

–  Я очень рада встрече с вами, – смущенно промолвила Эйр. – Вы только что встали?

–  Ну да. Вообще-то, мы давно уже не спим, а все из-за Опри. Она так вертелась, что разбудила даже ма.

Эйр удивленно поглядела на Денлина:

–  Они что, спят все в одной кровати?

–  Ну да, леди, – ответил тот. – Это же маленький дом. Больше, чем многие другие здесь, внизу, но место есть только для одной кровати. Меня-то ведь ночами нет дома; пока они спят, я успеваю заработать пару монет. А когда возвращаюсь утром, кровать уже готова, теплая и уютная. Когда они вечером будят меня, кровать нагрета для них.

Эйр ничего на это не сказала. Денлин разрешил девочкам пойти поиграть на улице, но только после того, как они натаскают из колодца воды.

Тогда Эйр повернулась к Рандуру, на ее лице была печаль. Он подумал, что визит сюда наверняка будет полезен девушке. Пусть она хотя бы увидит, как живут люди в ее городе. Должен же кто-нибудь ее просветить.

–  Я предложил бы вам чая, – принялся извиняться Денлин, – да он еще на той неделе кончился. А что до еды… так у нас и с этим сейчас негусто. В последние недели этот парень был моим главным работодателем, если можно так выразиться.

–  Нет-нет, спасибо большое, мне ничего не нужно, – сказала Эйр. – Правда. Я никогда не понимала, как… ну, вам ведь тяжело приходится, да? – И она села за стол, примостив локти на засаленный край.

–  Да, мисс. – Денлин опустился на деревянный табурет напротив. – Времена пошли тяжелые, работы в этой части города не найти. Конечно, тут есть торговцы и кузнецы. Есть кожевники, пекари, другие разные ремесленники – это все есть, конечно. Азартных игр полно, особенно собачьих боев, а в самых старых пещерах творятся дела и почуднее. Есть и культисты – так, шваль всякая, одиночки. Из тех, что балдеют от своих реликвий, как от наркотиков. Они неплохо зарабатывают, дуря народ. Люди ведь что угодно купят на последние монеты, если поверят, что от этого им будет прок. Но сколько мы все тут протянем, когда наступят холода, шут его знает. А пока народ как-то перебивается, одни и те же гроши ходят из рук в руки. Всегда ведь найдется дело, которое надо сделать, даже если закон этого не позволяет.

Денлин умолк и какое-то время сидел, вслепую шаря пальцами по доскам стола, как будто спрашивая на них ответа.

Потом продолжил:

–  Некоторые, отчаявшись, уходят в нижние пещеры, откуда пробираются в горные выработки. Иногда о них днями нет ни слуху ни духу. В основном-то идут старики, те, что еще помнят старые туннели. Возвращаются черные, все в саже, в копоти, но приносят, бывает, кучку драгоценного металла или драгоценный камешек. – Он ухмыльнулся. – Метафора, не больше. В наши дни люди быстро забывают, зачем нужны деньги. Все переходят на бартер, обмен товаров на услуги. Взять вот хоть шлюх, к примеру, – что мужчин, что женщин. Есть, правда, кучка анархистов, которые пытаются это дело остановить, чем вызывают к себе большой интерес, особенно у женщин, желающих равноправия. – Тут он рассеянно положил ладонь на стопку памфлетов «Содружество». – Люди начинают чувствовать себя вроде как в рабстве у тех, кто дает работу. Зря я вам это говорю, леди, но, раз уж вы желаете знать, каков настоящий мир… Наверху-то все хорошо и красиво, но пусть вас не обманывает эта блестящая мишура.

Наступила очередная пауза, и Рандур поразился ее напряженности. Денлин снова заговорил:

–  Раньше-то торговля начиналась с доков, там можно было раздобыть разные экзотические штучки с острова Рандура и с Блортата, Тинеаг’ла, Й’ирена. Хотя бóльшая часть этого добра идет все же через Виллирен. Но есть еще разные религиозные штучки с Южных Фьордов, и джорсалирские жрецы толкают кое-какие священные тексты. Немало таких, кто верит, что только помощь двух богов поможет им пережить темную ночь. Потом есть еще бандиты: молодняк людей и румелей дерется не на жизнь, а на смерть за то, чтобы только им принадлежало право торговать чем бы то ни было. Иными ночами банши воют не переставая. В другие ночи, наоборот, становится так тихо, что поневоле начинаешь гадать, к добру ли это.

Эйр ловила каждое его слово.

–  Но не все так плохо! А то я вам тут жути нарассказал про ваш город. Нет, хорошее тоже есть. К примеру, здесь люди куда дружнее, чем в других местах. Часто собираются потанцевать на перекрестках. Барабаны стучат, факелы пылают, забавные тени пляшут по стенам, люди поют и смеются, приносят с собой что-нибудь выпить и закусить. Делать-то больше нечего.

Вдруг Рандур бросил на него внимательный взгляд:

–  Когда это будет в следующий раз?

–  Да когда люди захотят, тогда и будет. Я дам тебе знать, как что-нибудь услышу.

–  Да, тогда мы опять придем к вам вдвоем и потанцуем вместе с вами, – сказал Рандур. – В Балмакаре тоже скоро будет бал-маскарад. Так что недурно нам было бы попрактиковаться с другими.

–  Ну, у нас-то тут никакой роскоши, – ухмыльнулся Денлин. – Ни тебе полированных полов, ни большого пира. Музыки путной и то не будет.

–  Ничего, – сказал Рандур, чувствуя, как все больше и больше нравится ему самому его идея. – Я уверен, что леди Эйр не откажется взглянуть, как исполняются настоящие танцы.

Посмотрев на Рандура снизу вверх, она улыбнулась в ответ. Потом обратилась к Денлину:

–  Спасибо, что рассказали мне все так подробно.

–  Был рад, мисс, – ответил он.

Она сунула руку под плащ, вынула золотой сота и положила его на стол.

–  Миледи… – забормотал Денлин. Впервые на памяти Рандура старик так растерялся. – Я не могу принять такой щедрый подарок. Я…

Но Эйр твердо сказала:

–  Для девочек.

Глава двадцать седьмая

Еще одно морозное утро из тех, когда никто в здравом уме не покинет свой дом. Однако следователю Румексу Джериду хочешь не хочешь, а приходится выходить на холод: служба. Правда, сегодня он и сам ждет не дождется, когда же можно будет наконец выйти, а не сидеть, распластавшись за письменным столом. В кабинете, конечно, тепло, да уж больно бумажки надоели. А тут еще главного инквизитора днем нелегкая принесет, интересуется он, видишь ли, убийствами в Совете, а ведь он, Джерид, не продвинулся в этом деле ни на йоту. И если бы просто не продвинулся, а то ведь впору еще и новое дело начинать, о преступлении против беженцев, которые стоят лагерем у ворот. Большая группа мужчин и несколько женщин пробралась на самую высокую из крепостных стен города и оттуда забросала лагерь метательными снарядами, сея смерть среди тех, кто, как им представлялось, лишает их шанса выжить. Активистов в свою очередь отлупила группа анархистов из Кейвсайда. Все попытки действовать убеждением провалились, ибо такова человеческая природа: на противников беженцев одной логикой не подействуешь.

Этим утром Джерид ждал визита следователя Фулкрома, довольно молодого, ухоженного гнедого румеля, который, как все сильнее подозревал с годами Джерид, был гомосексуалистом. Конечно, он ни за что не осмелился бы заявить об этом открыто, но Джериду казалось, что даже паузы между его предложениями полны этим признанием. По мнению Джерида, он был одним из лучших следователей инквизиции. Это Фулкром распутал дело насильника из северного Кейвсайда. Он узнал, кто организовал нападение на казначейство. Он остановил педофила-убийцу, когда тот уже готовился нанести новый удар.

Фулкром и Джерид должны были вместе противостоять кризисной ситуации с беженцами, но, слишком загруженный работой, Джерид возложил все планирование на более молодого коллегу.

А еще Джериду хотелось больше времени проводить с Марисой. Их отношения продолжали улучшаться в последнее время, так что он, впервые за долгие годы, опять стал радоваться жизни. Нет, он не превратился в подкаблучника, однако кто бы мог по-думать, что просто держаться за руки и целоваться в саду стеклянных цветов, под хлопьями кружащего снега, может быть так приятно?

А ее время от времени посещало чувство, будто кто-то идет за ней в темноте по промерзшим улицам. Он представлял, как она резко оборачивается, как взметаются длинные полы ее пальто и она слышит, как кованые ботинки скребут по булыжнику мостовой, когда кто-то бросается наутек. Или громко вздыхает в темном углу. Никому в инквизиции он пока об этом не рассказывал: ему было неловко.

Джерид вынул из кармана ключ, отодвинул скользящую панель в стене, достал небольшую шкатулку, открыл. В ней лежало письмо овинистов, то самое, из бюстика. Он понял из него лишь одно: судя по всему, запрещенный культ снова вошел в силу, но о смысле самого письма мог лишь гадать. Может быть, Фулкром, с его острым умом, сумеет проникнуть в эту тайну. Не успел он это подумать, как молодой румель вошел в его кабинет.

–  Селе Джамура, следователь Фулкром. – Джерид встал, чтобы пожать коллеге руку. – Холодно сегодня?

–  Да уж, – ответил Фулкром. Уверенными движениями он снял свой сырой плащ, встряхнул его и повесил на крюк у двери.

Джерид подбросил в огонь дровишек и поворошил, чтобы стало теплее. Клуб дыма пыхнул ему в лицо, как по мановению руки культиста, и он отступил к столу, кашляя.

Фулкром был из тех румелей, которые внешне очень походили на людей: мягкая кожа, выдающиеся скулы, доброжелательный взгляд, говорящий собеседнику о том, что его рады видеть. Его вкрадчивые манеры располагали к доверию, люди невольно открывались ему. Джерид считал молодого румеля красивым. А тот, словно поддерживая его мнение о себе, неизменно щеголял элегантной серой туникой под малиновым инквизиторским плащом. И хотя на улице было слякотно, сапоги Фулкрома блестели куда ярче, чем у Джерида.

–  Прошу. – Джерид указал на кресло с подушками у окна.

Фулкром удобно устроился и поглядел в окно, интересуясь открывающимся видом.

–  Происходит что-нибудь интересное? – полюбопытствовал Джерид.

–  Да ничего нового: в городе опять нелегалы, в Кейвсайде – зверские убийства. Что до беженцев, то я тут набросал список имен, среди них есть пара весьма влиятельных.

–  Насколько влиятельных? – Джерид бросил взгляд на огонь.

–  Если я скажу, что с самого верха, вас это удивит? – Фулкром поерзал.

–  Совет? – переспросил Джерид.

Кивок.

–  Нет, меня это не удивляет, – ответил Джерид, решив положиться на свой многолетний опыт. – Что именно вы выяснили?

–  Думаю, что кое-кто в Совете затеял полное уничтожение беженцев. Кто-то считает их грязным пятном на чистом имени Виллджамура. Сверху в руки бандитам Кейвсайда текут денежки. Не знаю, от кого именно, но… В общем, вы поняли.

Джерид, обдумывая слова коллеги, сложил ладони домиком.

–  Есть идеи? – спросил у него Фулкром.

Старый следователь подался вперед и зашептал:

–  Готов поклясться, что за этим стоит так или иначе сам Уртика.

–  Вы считаете, что дело зашло настолько высоко? Но почему?

Джерид встал и пошел за свитком, обнаруженным в бюсте покойного императора. Когда молодой румель ознакомился с документом, Джерид пояснил:

–  Я нашел это внутри полого бюста Джохинна в кабинете первого убитого советника, Гхуды. Я знаю, что это овинистский текст, но что именно в нем написано – разобрать не могу.

Фулкром приподнял бровь:

–  Похоже на старый рунический текст, по-моему. Даже древний – судя по форме букв, ему около тысячи лет, не меньше.

–  А перевести его вы можете? – спросил Джерид. Встав из-за стола, он подошел к огню. – Я уже несколько дней над ним бьюсь, но ничего путного в голову не приходит.

–  Не могу, – признался Фулкром. – Но знаю, кто может.

–  И кто же?

–  Тот даунир.

–  Который из Балмакары? А к нему пускают? Я знаю, что его существование скрывают от горожан.

–  Ну, вас-то, сотрудника инквизиции, не могут не пустить.

Джерид пожал плечами:

–  Кто знает, в наши-то дни.

Фулкром вернул Джериду пергамент, тот снова убрал его в тайник.

–  Итак, – продолжил Фулкром, – вы полагаете, что за всем стоит Уртика? Смелое заявление.

–  Знаю, – отвечал Джерид, – причем прямых улик у меня нет. Помню, давно уже пошли слухи, что он якобы связан с культом. И на мои вопросы он отвечает уклончиво, хотя вряд ли это он организовал те два убийства. Уж очень он был напуган, когда увидел, что творилось в покоях Болла. Если хотите знать мое мнение, то у него духу не хватит убить, по крайней мере своими руками. Он, скорее, манипулятор, тот, кто дергает за веревочки, оставаясь за сценой. Единственное, что приходит мне в голову, – это что он мог затевать какую-то махинацию в компании с Гхудой и Боллом. Ну а теперь, когда их нет, он и сам забеспокоился.

–  Так в чем же именно он, по-вашему, замешан?

–  Пока не знаю. Убийства советников такие странные, каких мне еще никогда не приходилось видеть. Знаете, что в обоих случаях является единственной уликой, если это вообще можно так назвать?

Фулкром отрицательно покачал головой.

–  Краска.

–  Краска?

–  Да. В покоях Болла, среди кровищи, я нашел мазок краски. И тогда я вспомнил, что видел такой же рядом с телом Гхуды.

Фулкром, похоже, тщательно обдумывал этот факт:

–  Значит, в деле замешан художник или ремесленник? А вы уверены, что не культист?

–  Сильно сомневаюсь. Эта братия живет по своим законам. Да и потом, зачем культисту так ярко, наглядно убивать? Это не их стиль. У них другие методы, более скрытные.

–  Может, убийца хотел написать со своей жертвы портрет? На память, к примеру… Я не знаю, просто размышляю.

–  Краска может значить что угодно, – мрачно заметил Джерид. – Все, что я могу сейчас предпринять, – это опросить всех действующих художников Виллджамура.

Внезапно Джерида осенило:

–  Проклятие!

–  Что? – спросил Фулкром. – Вижу, вы что-то придумали?

–  Проклятие! – повторил Джерид, откидываясь на спинку кресла. И засмеялся, лупя хвостом из стороны в сторону. – Как же глупо с моей стороны. А я все время твердил себе, что это не она.

–  Кто? – Фулкром выпрямился.

–  Та проститутка, с которой провел последнюю ночь Гхуда, у нее же везде картины. Думаю, придется мне еще раз навестить ее. Может быть, даже пошлю Триста проследить за ней. Раньше я думал, что это слишком очевидно и потому не может быть правдой. Одно неясно: если она замешана, то зачем это ей?

–  Кто знает, почему одни поступают так, а другие – этак. – Фулкром пожал плечами. – Наши поступки зачастую выглядят куда более странно, чем следовало бы. Особенно это касается людей, ведь они так зависимы от своих эмоций…

Джерид почувствовал себя неловко, вспомнив, как важны оказались эмоции в его собственной жизни.

– Вам сюда, следователь. – Стражник взмахнул рукой.

Джерид шел за ним, погрузившись в свои мысли, но ни на миг не теряя из виду красно-серую униформу. Десять минут спустя он уже шагал по холодному каменному коридору, которому, казалось, не будет конца. Но вот перед ним массивная деревянная дверь. Стражник постучал – и она отворилась.

На пороге стоял даунир, он смотрел на Джерида сверху вниз, а тот, задрав голову, отвечал ему исполненным почтения взглядом.

–  К вам следователь, – объявил стражник и удалился.

Джерид, не находя слов, смотрел на стоявшее перед ним создание, дивясь его бивням и самому его росту.

–  О румель! – произнес даунир так медленно, словно только что заново открыл для себя искусство речи. – Как давно я никого из вас не видел! Прошу, прошу сюда. – Голос у него оказался неожиданно громоподобным.

–  Благодарю. – Джерид сверкнул своим медальоном с древним символом перегонного куба, подтверждающим, что он на службе. – Следователь Румекс Джерид, а вы, как я понимаю, Джарро?

–  Верно, насколько вообще верны какие-либо имена, – отвечал даунир.

Джерид не мог оторвать от него глаз. Вдвое выше человека, весь покрытый шерстью, он производил внушительное впечатление.

–  Простите, но я как-то не думал, что вы и в самом деле существуете, – так власти старались спрятать вас ото всех.

–  Вот как? Любопытно. Знаете, я уже и сам начал думать, что я не существую. Меня держат здесь взаперти… ну не то чтобы взаперти, но куда я пойду отсюда? Говорят, что мне опасно выходить в город. Судя по всему, жрецы особенно не хотят меня видеть. Вот почему мало кто знает, что я вообще существую. Боятся, как бы мое присутствие не оскорбило их маленькую религию. А люди иногда оставляют небольшие подношения под моей дверью, и я поскальзываюсь на них, когда иду облегчиться. Но у меня по-явилась надежда: солдаты берут меня с собой в экспедицию на север. Думаю, мне там понравится, здесь-то у меня что за жизнь? – И он обвел своей массивной ручищей ряды книг вокруг. – С другой стороны, я сомневаюсь. Кто знает, может быть, сидеть здесь и читать днями напролет лучше, чем пытаться выяснить, что еще я умею.

Джерид решил немного поболтать с дауниром. Тот показался ему симпатичным, хотя и чересчур разговорчивым.

–  В них, наверное, тьма всяких знаний, в этих книгах?

–  Да, но в них нет ответов на вопросы глобального характера. Наш мир так стар, наше солнце такое красное… Философы полагают, что все должно рано или поздно закончиться, и я с ними согласен, хотя бы потому, что такое уныние владеет всеми вокруг. А ты, румель, чего ты ищешь?

–  Твоей мудрости, Джарро. – Пошарив под мантией, Джерид извлек пергаментный свиток и подал его дауниру, который, встав и возвышаясь над румелем, словно башня, зажал документ большим и указательным пальцем и стал читать.

Джерид добавил:

–  Информация строго конфиденциальная, сам понимаешь.

–  Конфиденциальная, как же, просто ты, судя по всему, не можешь ее прочесть.

–  Да, это верно. – Джерид хохотнул. – В общем, если ты сможешь мне ее перевести, то пусть это останется между нами. Ты ведь, говорят, из древних.

–  Боюсь, что только телом. Я не помню ничего, что было со мной до моего появления в этом городе.

–  Значит, ты тоже не можешь это прочесть? – спросил Джерид, несколько разочарованный.

–  Я так не говорил, – прогремел великан и, кажется, нахмурил кустистые брови. – Нет, у меня есть книги, по ним я изучил множество древних языков в надежде разыскать следы своего прошлого. Я все время учу новые слова. Только вчера я обнаружил, что слово «джорсалир» имеет глубокие корни.

Джарро недолго глядел на пергамент, потом поднес к нему свечу. Джерид моргнул, опасаясь, как бы его единственная улика не превратилась на его глазах в кучку пепла.

–  Да, думаю, что я сумею это истолковать, – сказал наконец даунир. – Может, возьмешь чернила и бумагу, чтобы записать перевод?

–  С удовольствием.

Порывшись с минуту между стопками книг, великан извлек откуда-то из-под них перо и лист чистого пергамента:

–  На, держи.

Джерид сел за стол и приготовился писать.

–  Здесь сказано: «У нас есть возможности и средства. В несколько дней мы могли бы избавиться от пяти тысяч, а затем похоронить их в море. Это можно сделать с легкостью и тайно. Подтверждаю, что в городе достаточно подземных ходов, чтобы осуществить ваш план. Я имею в виду старые спасательные туннели, которыми наш возлюбленный древний город сам предлагает нам воспользоваться для удаления ужасной бородавки с его сияющего лика». Остальное неразборчиво, возможно попорчено сыростью.

Закончив читать, Джарро поглядел на Джерида:

–  Кажется, я сообщил тебе неприятную весть, румель?

Джерид глубоко вздохнул, обдумывая услышанное. Скатал пергамент, на котором только что писал, и сунул его во внутренний карман мантии.

–  Джарро, ты прекрасно справился. Огромное спасибо за твои труды.

«Пять тысяч мертвецов? – металось между тем у него в мозгу. – Что это за чертовщина такая? Неужели кто-то на самом деле планирует устроить такое в городе? И если да, то зачем Совету убивать пять тысяч?»

–  Где ты взял этот документ? – Великан протянул Джериду его пергамент.

–  На самом верху, что мне и не нравится, – отвечал тот.

–  Ты, румель, скажи мне, вы живете дольше людей, ведь так?

–  В три или в четыре раза. А что?

–  И поэтому в инквизицию почти не берут людей? – Даунир лениво тронул себя за клык.

–  Чем следователь старше, тем лучше, ведь мы помним давние преступления. Нам лучше известны городские нравы. Так мы сами объясняем себе причину, однако существует легенда, что такой обычай был введен людьми и румелями с самого начала, чтобы предотвратить соперничество между двумя видами, основавшими город. Нас, румелей, мало в Совете, и тем более лестна уступка, по которой нам отдано право блюсти закон.

–  Я и сам так думал, но услышать от тебя подтверждение было приятно. Я накапливаю факты, как губка – воду.

–  Может, тебе не повредило бы слегка размяться.

–  Я и собираюсь.

– Трист… – Следователь Джерид заглянул в кабинет помощника – крошечную комнату с каменными стенами, без окон. Только на столе, за которым сидел молодой человек, горела лампа.

Трист оторвался от документа, над которым работал:

–  Джерид, пожалуйста, входите. – Трист встал и сделал приглашающий жест рукой.

Румель вошел, заглянул за дверь и плотно закрыл ее. Сел, оказавшись рядом с блюдом жареной саранчи. «И вечно он жует, а сам строен как ива, пропади он пропадом».

–  Что пишешь, что-то важное?

–  Да нет, проверяю финансовые отчеты одного из малых казначейств Совета. Ищу следы передвижения крупных сумм, которые могли бы нас заинтересовать. – Заметив выражение лица Джерида, он добавил: – Судя по вашему виду, вы что-то задумали.

Джериду очень хотелось обсудить то, о чем ему только что поведал даунир, но не сейчас. Помощник Трист не та фигура, кому можно доверить нечто столь… значительное. Кроме того, у Джерида были опасения на его счет.

–  Возможно, ты сумеешь мне помочь. У меня есть новые идеи касательно убийства советников. Похоже, мы были на верном пути с самого начала, когда подозревали ту проститутку, хотя ничего серьезного против нее у меня нет. – И Джерид изложил ему свои последние соображения.

Трист откинулся на спинку стула, резкая тень от лампы легла ему на лицо.

–  Похоже, тут стоит покопаться, но что именно вы имеете в виду?

–  Я хочу, чтобы ты походил за ней какое-то время, – объяснил Джерид. – Понаблюдай за ней пару дней.

–  А вы сами что, заняты?

«А с ним держи ухо востро, хитрец какой», – подумал Джерид и раздраженно дернул хвостом:

–  Да, занят. Мне нужно найти мотив, так что ближайшие дни я проведу в Совете, изучая их деятельность.

–  Ладно, – сказал Трист. – Начну сегодня, попозже.

Весь остаток дня Джерид просматривал свои записи, пытаясь понять, во что все это выливается. Решив побаловать себя, он уселся в любимом бистро за угловой столик, заказал сладкую выпечку и чайник горячего можжевелового чая. В конце концов, его нынешнее занятие требовало раскрепощенной гибкости ума, чему совершенно не способствовали стены инквизиторского кабинета.

На него вдруг накатил приступ безумного страха.

Что все это значит? Зачем почтенному члену Совета замышлять гибель такого количества людей? По этой ли причине убили Болла и Гхуду? Неужели кто-то узнал, что они задумали? И самое главное, кто автор зашифрованного письма? Хорошо хоть он послал Триста следить за проституткой. Глядишь, этот молодой человек что-нибудь да выяснит.

В бистро было совсем спокойно. В другом конце выложенного каменными плитками зала сидела пожилая чета, оба в нарядных коричневых туниках из тех, что шили на Гата-Фолта, когда все сходили с ума по натуральному хлопку: вон, и стежок классический, виллджамурский. Старички пили чай, каждый читал свою книгу, обоим было комфортно в молчаливой компании другого, и, прежде чем перевернуть страницу, мужчина неизменно бросал на свою партнершу взгляд и улыбался. Недели две-три назад их вид подействовал бы на Джерида угнетающе, но сегодня он почувствовал, как внутренне смягчается, наблюдая такое открытое проявление нежности.

Было то время суток, когда пульс городской жизни ненадолго замедлялся. Утренние толпы уже успевали схлынуть, суета улечься, и в бистро приходили лишь те, кому хотелось выпить и поразмышлять в одиночестве. Даже официантки казались немного отстраненными, точно мыслями они уже были дома или, напротив, пользовались моментом относительного затишья и расслаблялись перед новым наплывом посетителей.

Джерид планировал следующий набег на Совет, разрабатывал тактику наблюдения за советниками и выяснения, кто чем занят. Он пошлет им по письму, каждому в отдельности, в котором напишет, что их жизнь подвергнется угрозе, если они продолжат отказываться от сотрудничества со следствием. Собрав свои бумаги, он положил на стол несколько монет и встал, чтобы выйти, но в последний момент бросил еще один взгляд на пожилую чету и увидел, как старик подносит к губам руку своей любимой.

«Что за город, – подумал Джерид. – Как прекрасно жить в нем, несмотря на все его крайности. Эпическое и повседневное составляют две стороны городской повседневности.

В Виллджамуре есть все».

Глава двадцать восьмая

Ночь, и все мосты города тонут в тумане, не говоря уже о шпилях между ними. Густая тяжелая завеса надвинулась с побережья, и помощник Трист пробирается под ней заснеженными мостовыми, спрятав одну руку в карман мантии, в другой зажав половину самокрутки из арумового корня, чувствуя, как ноги покалывает от холода. В последние вечера снег валил не переставая. Там, где соленые волны облизали свежую белизну, следовало ступать особенно осторожно. Каждый день приносил новые истории о людях, сломавших себе руки и ноги. Несмотря на опасность свернуть шею, ребятишки носились по улицам как ни в чем не бывало, со снежками в руках подкарауливая своих жертв.

Через регулярные промежутки из тумана ему навстречу выплывали расплывчатые светящиеся шары – уличные фонари, благодаря которым он еще не сбился с пути.

«Попробуй-ка последи за кем-нибудь в такую погодку», – сокрушенно подумал он.

Людей на улицах почти не было, только откуда-то издали доносилось завывание банши. Похоже, из нижних районов города, может, даже из перехода или заброшенного дома под землей, – по крайней мере, ему хотелось надеяться, что не ближе. Вдруг рядом кто-то потянул из ножен меч – он мог поклясться, что слышал шелест стального лезвия, – и Трист ругнулся, что пришлось выйти так поздно. Затянувшись напоследок арумом, он бросил окурок в снежную кашу под ногами.

«Значит, Джериду мало того, что он держит меня на вторых ролях в инквизиции, нет, я должен еще шляться по улицам в такой мороз и выслеживать шлюху».

Хорошо хоть он теперь лучше знает уязвимые места своего начальника.

Триста заинтриговали слова канцлера Уртики, сказанные им во время одной из тайных встреч овинистов: каким бы могучим ни казался человек, сердце – вот его слабое место; целься в сердце, и ты повергнешь любого противника. Много могущественных людей потерпели крах из-за сердечных привязанностей. Тогда Трист решил, что Уртика – мудрейший из живущих.

Чтобы сокрушить босса, Тристу достаточно было убить Марису. Но это казалось ему слишком жестоким, к тому же он не хотел, чтобы с румелем случилось что-то столь бесповоротное. Они всегда испытывали друг к другу известную долю уважения: их отношения были сложны и противоречивы, но разорвать их совсем было невозможно. Там, где линии их жизней пересекались, не было места резким контрастам, слишком много хорошего связывало их, когда они вместе шутили и смеялись или обсуждали случай, над которым работали, так что целью Триста было не причинить начальнику боль, а скорее преподать небольшой урок, дать моральную пощечину. Не уничтожить Джерида, но потревожить его, а потом пусть продолжает разгадывать дело советников. Так хочет Уртика, а значит, так хочет и он.

Трист вышел на просторную площадь недалеко от перекрестка Гата-Картану и Гата-Сентиментал, где жила проститутка. Из открытой двери донесся чей-то смех, звон бокалов, кто-то поскользнулся на мокром камне. С места, где он стоял, была хорошо слышна симфония ночных звуков, раздававшаяся вроде бы ниоткуда и в то же время отовсюду. Кто-то кашлянул у него за спиной, но, обернувшись, он никого не увидел, только длинная тень метнулась по каменной кладке. Высокие, близко поставленные дома загораживали его от ветра, и уютные запахи ароматических свечей и жаркóго обволакивали его, не потревоженные движением воздуха. Впереди в тумане ярко светились окна бистро. Он вспомнил, как проститутка говорила, что часто заходит туда. Может быть, она и сейчас там. Почему бы не начать ее поиски отсюда, место не хуже всякого другого. Трист пошел на свет и услышал тихое бормотание лютни и барабана.

В бистро оказалось полно народу, посетители в основном скрывали свои лица под капюшонами и, видимо, не жаждали чужой компании, и Трист решил, что он отлично сюда впишется. Он сел за столик с края, подальше от сцены в конце длинного каменного зала. В дымном свете факелов над сценой и свечей на столах сновали, шурша накрахмаленными передниками, официантки.

Вдалеке, на сцене, развлекал публику культист, заставляя големов плясать под аккомпанемент лютни и барабана. Сжимая в руках реликвию, он одну за другой выгонял статуи на середину сцены, где те начинали быстро вертеться, а зрители ахали и аплодировали под вспышки фиолетового света. В завершение номера он сделал так, что одна крылатая статуя раскинула свои крылья, взлетела и описала круг над головами восхищенной публики, а потом опустилась на место и снова окаменела.

К столу Триста подошла девушка, и он заказал ром «Черное сердце» и паштет из акульей печени на черном хлебе. Когда она принесла заказ, он велел ей оставить ему всю бутылку. Раз уж пришлось шпионить в мороз за шлюхой, не грех и погреться.

Потом на сцене возникла какая-то толстуха и принялась читать плохие стихи об умирающей земле, и хотя ее голосу не хватало звучности, а ее подаче – выразительности, всем, похоже, было наплевать. За ней на сцене опять появился лютнист и пробыл там некоторое время, развлекая преимущественно себя минорными аккордами и расслабляющими пассажами.

Трист приглядывался ко всем, кто входил в бистро и выходил из него, и в конце концов пришел к выводу, что посещали его в основном мужчины. Женщины только прислуживали в заведении, и Трист даже посочувствовал им, когда заметил, какие взгляды на них бросают. Иной, глядишь, – старый перечник, руки-ноги трясутся, а туда же, тянет лапки к заднице официантки, как будто спасения от смерти в ней ищет. Хотя подобная жажда удовольствий пополам с отчаянием в последнее время ощущалась в городе повсеместно.

Его мысли от инквизиторских забот привычным путем перешли к овинистам и их лидеру, канцлеру Уртике. Этот последний внушал ему вдохновение: умный, приятный, несомненно преданный Виллджамуру. Любое дело, которое он почтил своим участием, обретало неотразимую привлекательность в глазах Триста. Как и многих молодых людей, его современников, Триста снедала безумная жажда достижений, успеха. Жизнь представлялась ему непаханным полем, которое только ждет, когда он возделает его и засеет, а Уртика казался ему тем, кто поможет ему вырастить его собственный урожай.

Когда лютнист прервался, чтобы глотнуть пива, внимание Триста привлек шелест голосов у дверей. Та самая проститутка Туя входила из тумана в бистро, она ступала плавно, с выражением глубокой отстраненности во взоре.

Наблюдая, как она скользит между столиками, Трист пригубил еще рома. На женщине был плащ карминного цвета, чем-то похожий на форму городской стражи, но скроенный так, чтобы подчеркнуть волнующие изгибы ее фигуры. Прядь медно-красных волос вилась вдоль щеки ее неумолимо прекрасного лица, в то время как вторую его половину, ту, что со шрамом, прикрывал шарф. Приблизившись к сцене, она заняла столик возле нее – типичное поведение человека, который хочет завладеть вниманием окружающих. А когда она скинула плащ, под которым оказалось зеленое платье, противоречившее всем представлениям о моде сегодняшнего дня, разговоры в бистро стихли окончательно. Ее кожа мерцала в тусклом свете факелов и свечей, и даже дым как будто улетал от нее прочь, чтобы не застить такую красоту.

За четверть часа, что она просидела у сцены одна, служанка дважды приносила ей угощение от восхищенных поклонников с разных столиков. Она благосклонно приняла, не удостоив и взглядом тех, кто его прислал.

Мужчины проходили мимо ее стола, едва не касаясь его, но она их почти не замечала. Немного погодя она скатала себе самокрутку, возможно из корня арума, поднесла к свече, закурила и, откинувшись на спинку стула, выпустила дым. Ее взгляд все это время оставался прикованным к лютнисту, который завывал в лад своим трагическим аккордам.

Если она так и будет сидеть, пить и курить здесь весь вечер, то Тристу придется поскучать. Дождаться, когда ей все это надоест и она отправится домой, а потом пойти за ней следом. Попасть к ней в дом он мог бы, предложив себя ей в клиенты, но она уже видела его и, значит, узнает. Тогда почему бы не воспользоваться их знакомством и не развить его? Если, конечно, она согласится впустить его в свой мир. Там он сможет разглядеть ее картины и, возможно, найти в них ответ.

С тех времен, когда он учился на палача инквизиции, Трист сохранил немного порошка саннинди, который обеспечивал ему преимущество над свидетелем. Считалось, что этот порошок правды можно добыть лишь по особым инквизиторским каналам, однако подпольные дельцы продавали его под названием «любовное снадобье». Стоило подсыпать его совсем немного в питье или еду, как люди становились на удивление сговорчивыми. Джерид вряд ли одобрил бы такие методы, но Тристу плевать. Сунув руку во внутренний карман, он вынул оттуда многократно свернутую бумажку. Красный порошок был внутри, не так много, чтобы она совсем отключилась, но достаточно, чтобы внушить ей желание ответить на любой его вопрос.

Взяв свой стакан и бутылку «Черного сердца», он через весь зал прошел к ее столу:

–  Похоже, что и вы тоже без компании. Можно я к вам присяду?

Она посмотрела на него и тут же погасила самокрутку:

–  Вот так так! Это же человек-инквизитор. Видно, ваша жизнь так же скучна, как моя, раз и вы в этот вечер оказались в таком низкопробном заведении. А я-то считала вас достойным человеком. – Она показала на стул рядом с собой. – Каким ветром вас сюда занесло? И как поживает наш друг Джерид?

–  У него все в порядке. – Трист сел и налил им обоим рома. Протянул ей самокрутки, заботливо приготовленные заранее.

Она взяла одну:

–  Спасибо. Ужасная привычка. А как у него дела с женой, они помирились?

–  Да, снова вместе. – Трист поставил бутылку. Похоже, новость ее не на шутку обрадовала. «Странно, – подумал он, – разве можно жить чужим счастьем?»

–  Приятно видеть, как торжествует старая любовь, не то что когда чужие люди прибиваются друг к другу, лишь бы пережить Оледенение. – Вынув из кармана новую самокрутку, она зажгла ее от пламени свечи. – А вы здесь зачем, за мной следите?

Трист даже поперхнулся, глядя на сцену:

–  Если бы. – Он посмотрел ей прямо в глаза и тут же отвернулся. – Нет, я просто убиваю свободный вечер. Вы же знаете, как это бывает.

–  Виллджамурские вечера, – вздохнула она, выдыхая дым. – Мне кажется, это сам город навевает такое настроение. Столько людей вокруг, и всем на тебя плевать. Абсолютно всем.

–  Мрачновато.

–  Что мрачновато – город или то, что я говорю?

Тристу это понравилось. В ней определенно был шарм, даже несмотря на меланхолию, а может, и благодаря ей.

–  Возьму-ка я нам еще бутылочку. – Он жестом подозвал официантку.

Девушка выслушала заказ, ответила профессиональным полукивком-полуулыбкой и пошла выполнять заказ.

Трист спросил у своей собеседницы:

–  Как она, на ваш взгляд? Хорошенькая?

Когда Туя обернулась, чтобы посмотреть девушке вслед, Трист протянул руку и подсыпал немного саннинди в ее напиток.

Женщина пожала плечами:

–  По-моему, ничего, но вы могли бы выбрать и получше.

–  Обычно я довольно привередлив, так что все дело, должно быть, в холодной погоде, как вы и говорите. – Он поднял свой стакан. – Выпьем за первых встречных.

Она сухо рассмеялась и выпила вместе с ним.

Полчаса спустя они уже были у Туи. Долго карабкались на верхний уровень, на улице было скользко. Ее уже клонило в сон из-за саннинди. В квартире было темно, когда они вошли, и Трист зажег лампу. Она разгорелась, осветив многочисленные безделушки, статуэтки и старинные украшения, торчавшие буквально из каждого угла. «Что ж, жизнь этой женщины так пуста, надо же ее хоть чем-то заполнить», – подумал он.

Тем временем в силу вступил побочный эффект порошка, и женщину потянуло на плотские удовольствия, но Трист не спешил воспользоваться ситуацией. В конце концов, он ведь имеет дело с подозреваемой в убийстве двух городских чиновников высочайшего ранга.

Одна из дверей, ведущих на балкон, была приоткрыта. В комнате сильно пахло краской, и Трист подумал, что это сделала Туя, чтобы слегка проветрить. Он шагнул к двери, чтобы отгородиться от вечной зимы. Окружающий мир снаружи сократился до двух световых точек. Все были там, где им положено: в постели, в тепле. Вдруг с улицы донеслась чья-то болтовня, два клинка звякнули друг о друга, вспыхнул смех. Наверное, два юнца пробуют себя в искусстве владения мечом.

Туя повалилась на кровать, сжимая голову руками. Взглянув несколько раз на Триста, она начала освобождаться от одежд. Пока она была занята, он решил пройтись по комнате и осмотреться, вдруг удастся найти что-нибудь самому. Не зная, с чего начать, он направился к холстам, составленным в углу и накрытым тряпкой. Что ж, в конце концов, единственным ключом, обнаруженным Джеридом, была краска.

Кроме больших холстов, поставленных на пол, там было еще несколько на мольбертах и около дюжины поменьше сбоку. Все их покрывал большой кусок плотной материи, и, приподняв ее край, он увидел изображение животного, которое не смог опознать. Что бы это ни было, лап у него явно было многовато. Весь его облик наводил на мысль о чем-то примитивном, а еще он почему-то вселял явное беспокойство.

–  Ты… ты не хотел бы остаться на ночь? – дрожащим голосом начала Туя.

Закрыв глаза, она лежала на половине большой кровати, из одежды на ней был только корсет. Трист ясно видел уродливый шрам на ее щеке. Проигнорировав ее, он продолжал изучение картин.

–  Ты красивый, – хихикнула она. – Мне бы понравилось, если бы ты сделал это со мной. Ну, давай. Ты же сам знаешь, что хочешь. Все вы, мужчины, одинаковые.

–  Может быть, – сказал Трист. – Минуточку.

Вдруг она села:

–  Что ты делаешь? Не смотри на них. – Толчком она оторвалась от кровати, ее босые ноги разъехались на гладком плиточном полу, и она упала ему на руки. Опуская ее на кровать, он подивился тому, какая она тяжелая. – Не надо на них смотреть, – повторила она.

–  А почему нет? – ласково проговорил Трист. – По-моему, ты замечательная художница. Вот я и хочу поближе познакомиться с твоим талантом.

–  Правда? Ты это не просто так говоришь? – Язык у нее опять начал заплетаться. Он знал, что действие наркотика продлится еще некоторое время.

–  Нет, я не просто так говорю, – продолжал он. – Я хочу посмотреть и другие.

–  Но… – Ее голос прервался.

Он чувствовал, что она борется с действием саннинди и что за этим скрыта какая-то тревога. Она разрывалась между желаниями отогнать его прочь от картин – он ясно видел это по ее глазам – и угодить ему всем, чем только можно, поделиться с ним всем, что у нее есть.

Но ему было безразлично.

–  Я хочу увидеть твои картины, – настаивал он.

Она стала расшнуровывать корсет.

–  Нет, – приказал он и мягко перехватил ее запястья.

Сначала она как будто смутилась, потом ответила ему ядовитой улыбкой.

Без слов она сумела выразить всю ненависть к нему.

–  Ты красивая женщина, Туя, – сказал он, чтобы успокоить ее. Меньше всего ему сейчас нужна была сцена. – Но по-моему, нам не стоит делать это теперь, ты ведь не хочешь. – И он слегка толкнул ее, чтобы она упала на кровать.

Она вздохнула, прикрыла глаза и осталась лежать, по-прежнему в корсете.

Трист вернулся к холстам и открыл еще один.

Что за колдовство такое?

Он даже отшатнулся, потрясенный. Синяя фигура выступала из ткани холста, поднимаясь и опускаясь, словно чья-то бурно дышащая грудь. Никакой определенной формы у нее не было. Некоторое время Трист смотрел на нее. Ему хотелось расспросить о ней Тую, но он решил, что пока рано.

Очень осторожно он открыл следующую картину, вид города из окна. Ничего примечательного. Не сводя глаз с пульсирующей синевы предыдущего холста, он стянул покрывало с четвертого.

И тут же отпрянул, невольно прижав ко рту ладонь.

Туя по-прежнему лежала на кровати и глядела в потолок. С искаженным от ужаса лицом, Трист вглядывался в изображение перед ним: это был расчлененный труп, который почему-то казался совершенно живым. Сердце – или что-то похожее на него – билось в его разъятом нутре, и красные струйки, может быть даже кровь, засыхали, стекая по холсту. С остатков его лица на Триста, не мигая, уставился один глаз.

Оглядевшись, он схватил пустой подсвечник и ткнул им в тварь на холсте. Она слегка пошевелилась, словно уходя от его нажатия.

«Что за чертовщина? – удивился Трист. – Неужели оно… живое?»

–  Что ты… делаешь? – раздался вдруг голос Туи у него за спиной. В руке она сжимала нож, его острие было направлено на него. – Отойди от них! – прошипела она.

Действие наркотика, видимо, ослабевало, и быстро.

Трист медленно поднял руки и пошевелил пальцами. Пытаясь скрыть панику, он произнес:

–  Эй… я ведь только взглянул на твои картины… Они замечательные.

–  А теперь иди к кровати. – Она рассекла ножом воздух, словно подчеркивая свои слова. Вид у нее был смешной: с ножом и в одном корсете.

Он сделал, как она приказала. В сапоге у него был нож, но ему пока не хотелось вытаскивать его. Куда лучше было бы подчинить себе ее мысли, если только удастся проникнуть в ее мозг. Именно этому учили палачей – работать не с видимой частью личности, а проникать чуть глубже.

–  Я не хочу ничего плохого, Туя, – сказал он, заметив, что глаза у нее еще сонные.

Она ответила ему неуверенным взглядом, и он понял, что она сама не знает, что ей делать дальше. Нож она держала ближе к себе, а значит, нападать не собиралась.

Судя по всему, эти чудовищные картинки имели для нее особый смысл.

–  Расскажи мне о своем искусстве, – попросил он.

Переводя взгляд с нее на ее создания и обратно, он заметил, что они продолжают пульсировать. Она тоже повернулась к ним, и он не растерялся. Тем же подсвечником, которым тыкал в картину недавно, он ударил ее по голове, и она упала, но продолжала некоторое время стоять на коленях, так что ему пришлось хладнокровно нанести еще два точных удара по затылку.

Она застонала и рухнула ничком.

Нет. Не этого он хотел, она сама его вынудила, вот и пришлось прибегнуть к таким методам. Поставив подсвечник, он принялся шарить в ящиках ее ночного столика. Выбросив оттуда пару ремней, он крепко связал ее по рукам и ногам. Хватит уже ходить вокруг да около на цыпочках. Тут дело серьезное, и пора выяснить, что еще она задумала.

Он молча вышел из комнаты, бросив последний взгляд на ужасные холсты.

Час спустя связной на Гата-Сигр снабдил Триста новой порцией саннинди, достаточной для более длительного разговора с Туей.

Ее картины тревожили его, он хотел получить ответы.

Вернувшись, он застал ее там, где и оставил: на полу, в одном корсете. Бросив мокрый уличный плащ на стул, Трист посадил женщину спиной к стене и ощупал пальцами голову под волосами в поисках повреждения. Их не было, но она застонала в его руках и уткнулась в него, ища защиты, будто у любовника, – ирония ситуации не укрылась от его внимания. Запрокинув ей голову, он всыпал в ее горло еще саннинди.

Дожидаясь, пока она не очнется, он стоял перед картинами и дрожал. Ужас изображенного на них не отпускал его, и это несмотря на годы практики в пыточных камерах инквизиции. Просто здесь был другой ужас, невероятная, искусственная жизнь пульсировала перед ним с неожиданной силой. Он протянул руку и осторожно, одним пальцем, коснулся полотна. И тут же подумал, что это, должно быть, какая-то поганая культистская задумка коверкает чистое искусство дауниров. Но зачем Туя держит такие пакости у себя? Как она может спать по ночам, когда ее отделяет от них лишь тонкий слой ткани? Неужели она сама нарисовала оживающие картины? Или все же купила их у какого-нибудь культиста?

За его спиной раздался кашель, – видимо, часть порошка попала ей в дыхательное горло. Он шагнул к ней.

–  Как самочувствие? – спросил он.

Женщина глянула на него сквозь волосы, упавшие на лицо.

–  Ужасно, – прохрипела она и потрогала рукой макушку, где уже наливалась солидная шишка.

–  Хорошо, – сказал Трист. – А теперь расскажи мне всю правду.

Она убрала густую прядь волос за ухо.

–  Прежде всего как твое имя?

–  Туя Далууд.

–  Возраст?

–  Я… честно, не знаю, – ответила она.

–  Ладно, Туя Далууд. Я хочу, чтобы ты объяснила мне свои картины. Почему они кажутся живыми?

–  Потому что они живые.

–  Каков вопрос, таков и ответ… – пробормотал Трист. – Ладно, скажем иначе: как ты это сделала? – Он встал перед ней на колени, почти угрожая, однако со стороны казалось, что они вот-вот поцелуются.

–  Много лет назад я вступила в отношения с одним культистом. Короче, он дал мне соответствующий материал. Пару реликвий. И показал несколько приемов, которые позволяют вдохнуть жизнь в мои картины.

–  С чего бы культисту заботиться об этом? – ухмыльнулся он.

Она посмотрела ему в глаза:

–  С того, что он меня любил.

–  Ах да, – продолжал издеваться Трист. – Он пользовался твоим телом за деньги, это ведь называется у тебя любовью?

–  Все было совсем не так. Он заплатил мне только однажды, в самый первый раз…

–  Уверен, что это был далеко не самый первый, – сказал он, надеясь, что его сарказм спровоцирует ее на что-нибудь.

–  Почему вы так жестоки со мной? Я ведь ничего плохого вам не сделала.

–  Правда, – сказал он и медленно снял с нее путы. – Давай-ка немного пройдемся по твоей галерее, а?

Она объяснила ему все, каждую картину, от первого замысла до конечного воплощения.

Те, что Трист видел вначале, скрывали такие ужасы, которые ему не суждено было забыть никогда. То, что сначала показалось ему омерзительным, на деле обернулось жестоким, поскольку ее творения и в самом деле обладали жизнью, но ни в одной из привычных ему форм. Целый час она посвящала его в тайны своих картин, показывала, как из сплетения линий на них образуются тела. Бóльшую часть своих созданий она уже освободила, и они бродят теперь по архипелагу, прокладывая свои пути. Один образ заинтересовал его особенно: глиняная статуя лежащей собаки. Она водила головой, следя за каждым движением Туи, точно питалась ее присутствием. Пес был совершенно черным, весь, за исключением глаз, выражавших тончайшие эмоции. Разве может быть вещь, сделанная руками человека, живой? Это шло вразрез со всеми известными законами, со всеми религиозными верованиями, со всеми философскими учениями, которые он знал.

–  У меня есть еще один вопрос, – сказал Трист, когда часы на башне пробили тринадцать – полночь. – Зачем ты их рисуешь?

Она отвернулась к лампе, стоявшей на комоде, и стала глядеть на нее так, как, может быть, утопающий смотрит на огонь маяка.

–  Думаю, наверное, просто потому, что я могу. Вы и не представляете себе, какое это чувство – когда твои порождения начинают жить. Этого никто не представляет, поэтому не буду даже пытаться объяснить. Так предмет искусства обретает свою собственную жизнь. Помню, когда я была совсем молодой, мои работы часто упрекали в отсутствии жизни. Зато теперь я могу заставить что угодно выйти из полотна на волю и делать, что я захочу, – пусть недолго, пусть оно потом умрет, все равно. И я делаю это потому… наверное, потому, что я одинока. Я живу в большом городе, но я всем здесь чужая. Мои родные умерли много лет назад. Вся моя жизнь прошла здесь, мне некуда больше идти. Никто не ждет меня ни в деревне, ни на каком-нибудь Бором забытом острове, да и какие у меня шансы уцелеть там в холода? Нет, я так и останусь здесь, вечно посторонней. Зато так мне легче работать. Я знаю, что, покончив со мной, мужчины возвращаются домой, к своим женам, семьям, и вряд ли кому-то из них понравилось бы, поздоровайся я с ним на улице. Вот почему каждый новый человек, появляющийся в моей спальне, делает меня еще более чужой, еще более одинокой. Добавляет мне новый шрам.

Но Трист не интересовался такими глупостями.

–  Значит, ты можешь создать живое существо просто для того, чтобы убить кого-нибудь?

Прошло некоторое время, прежде чем она ответила, по-прежнему не меняя позы и не сводя глаз с лампы, так что он не знал, как она отнеслась к его вопросу.

–  Да, конечно. И наверное, вам интересно знать, почему я это сделала.

Трист ждал продолжения.

И она продолжила:

–  Гхуда много болтал в постели. Спальня шлюхи ведь похожа на исповедальню, вы бы удивились, узнав, сколько тайн доверяют мужчины женщинам вроде меня. Конечно, он был не совсем трезв, когда его вдруг понесло на тему беженцев: как они позорят наш город и мешают планам Совета. Он называл их паразитами и говорил, что они должны умереть раньше, чем высосут нашу казну досуха. А еще они распространяют заразу, которая угрожает выживанию нашего города, и он с советником Боллом и другими придумал некий план их удаления. Было совсем нетрудно понять, что он имел в виду, Трист, и я просто не могла позволить ему продолжать. Не могла дать ему уничтожить столько невинных жизней.

Триста тревожило, что она может знать о секретах Уртики и о его собственной причастности к ним.

–  Есть ведь и другие способы решить эту проблему. Например, поставить в известность инквизицию.

–  Думаете, я совсем глупая? Думаете, вы могли бы что-нибудь сделать? Да еще полагаясь на слово проститутки?

Значит, Уртика в безопасности.

Трист испытал чувство огромного облегчения.

–  Это не значит, что ты можешь убивать кого вздумается, вопреки древнейшим законам нашего города.

–  Полагаю, вы меня арестуете? – сказала она, глядя в пол.

Он подумал об этом, но решил иначе. Эта женщина определенно может быть ему полезна. Потом-то он, конечно, упечет ее за решетку. А пока пусть поможет ему поквитаться с Джеридом – ничего серьезного, так, небольшая интеллектуальная забава, месть за то, что тот блокирует его продвижение по карьерной лестнице. Заодно и восстановленная справедливость – око за око.

Трист еще раз оглядел ее полотна:

–  Значит, ты можешь нарисовать что угодно, а потом оживить?

–  Я могу попытаться, – ответила она взволнованно. – Что именно вы хотите? Разве вы меня не арестуете?

–  Вот что я тебе скажу, – продолжал Трист. – По-моему, ты женщина разумная, вот я и решил оставить тебя на свободе при условии, что ты окажешь мне небольшую услугу.

–  Какую… услугу?

–  Я не хочу секса с тобой, Туя, твое искусство – вот что меня интересует.

–  Мое искусство?

–  Я хочу, чтобы ты нарисовала для меня женщину. Сможешь оживить ее на время?

–  Я уже давно людей не рисовала.

–  Она не человек, а румель. Если не сможешь, я посажу тебя в городскую тюрьму, будешь сидеть там и ждать казни.

–  Зачем она вам?

–  Прежде всего ты должна сделать так, чтобы она слушалась только меня, всю свою короткую жизнь. И еще ты должна нарисовать ее в точности такой, как я опишу ее.

–  Похоже, выбора у меня нет?

–  Нет, конечно. И ты ни одной живой душе не скажешь ни слова, если, конечно, еще хочешь жить.

–  И как должна выглядеть эта женщина?

Трист стал подробно описывать ей жену Джерида.

Глава двадцать девятая

Она могла обратить камень в расплавленную лаву, морскую воду – в ледяные статуи, могла заставить растения стать размером с дом в считаные часы. Она могла затопить землю потоком огня и так же быстро потушить его.

Но найти Дартуна Сура, годхи ордена Равноденствия, не могла.

Сидя во тьме и тишине своих каменных палат, Папус мрачно обдумывала ситуацию, сложив ладони домиком и глядя в пол.

Она не поделилась с красноглазым командующим всеми своими тревогами касательно того, что задумал Дартун. Она не сомневалась, что именно он поднял мертвых. Весь вопрос в том, сколько живых мертвецов ходит сейчас по земле по его милости и каких от этого ждать последствий?

Папус знала о Дартуне почти всю жизнь; с тех самых пор, как вступила в орден Даунира, до нее непрерывно доходили слухи о его странном образе жизни и злоупотреблении технологиями древних. Ей самой не было равных в обращении со старинными реликвиями, – по крайней мере, так она считала до недавнего визита Верэйн. Годами она взбиралась по иерархической лестнице своего ордена, наблюдая, как вокруг нее гибнут от несчастных случаев коллеги, неаккуратно обошедшиеся с той или иной реликвией, – в их числе и ее великая любовь, человек, на бегство с которым она надеялась. Главное для нее было сохранить лицо, остаться культисткой, ведь вся ее семья с незапамятных времен из поколения в поколение принадлежала к одному и тому же древнему ордену, старейшему из всех. Все ее живые родственники давно уже находились в отставке на Исле, острове, изолированном от остальной империи. Лишь она одна по-прежнему жила в Виллджамуре, где трудилась наперегонки с другими, чтобы только не отстать, не быть хуже.

И все же Папус любила свою работу. Она нуждалась в возбуждении, испытываемом ею при мысли о том, что в один прекрасный день она может открыть что-нибудь такое, что позволит ей лучше понять устройство вселенной или хотя бы немного поспособствует развитию цивилизации.

Оказывается, все это время Дартун тихо трудился в ее тени и посмеивался над ней.

Об ордене Равноденствия давно уже ходили разные слухи. Его члены пользовались дурной славой. Их этика подвергалась сомнению. Но, зная, как любит Дартун развивать свой собственный миф, она старалась до поры до времени не обращать внимания на всю эту ерунду.

Но теперь он зашел слишком далеко.

Он подделал живую материю, а это уже преступление против общества. Если он начал поднимать мертвых, его надо остановить, и как можно скорее. Если та девчонка, Верэйн, не врала, он пытается повлиять на расстановку сил во Вселенной. Среди культистов существовало правило, древнее, как сам город: во всех сомнительных случаях советоваться с коллегами.

Если орден Даунира не отреагирует на ее требования прекратить любую деятельность, связанную с оживлением мертвецов, это будет равносильно объявлению войны.

Все вдруг страшно усложнилось.

Она вздохнула. Как просто все было много лет назад, на Исле, во времена ее молодости. Населенный культистами, остров не походил на другие острова архипелага ни строением, ни флорой, ни фауной. Начать с того, что климат там был более теплым. К тому же живущие на Исле приверженцы самых разных культов оказали на него сильное воздействие магией и реликвиями. И теперь остров мало чем напоминал себя прежний, каким его создали когда-то дауниры. Зеленые луга, поросшие сочной травой, хребты огненных гор, белые полумесяцы прекрасных пляжей, рощи листопадных деревьев, расцветающих и сбрасывающих листву в соответствии с ритмами искусственно организованных времен года. А главное, голубая ширь небес, видимая с горных вершин хоть зимой, хоть летом. Все ордены имели право пользоваться землей на этом острове. Усадьбы, принадлежавшие им, были разбросаны по острову, где по одной, где группами, напоминавшими деревни. Их жители могли заниматься сравнительным изучением реликвий в относительном одиночестве.

Теперь все это казалось таким далеким, как в другом мире.

Мыслями она вернулась к Дартуну и приняла решение. Он просто не имел права вмешиваться в вопросы жизни и смерти, а его попытка отворить врата в неведомые миры может погубить все острова, живущие в лучах красного солнца. А значит, Папус должна призвать его к ответу.

Она шла темными переулками, где еще не появлялись уборщики снега со своими лопатами, и несла составленное ею недвусмысленное письмо. Ни один фонарь не горел в этой части города, но вечер был ясен, и свет двух лун серебрил предательский снег. Сверкающая дорожка убегала из-под ее ног далеко вперед. Было еще не так поздно, но пешеходы уже попрятались, и даже отпечатков следов на снегу почти не было видно. Оно и понятно – у людей наверняка были дела поинтереснее, чем бродить здесь, на холоде. Ультиматум лежал у нее в кармане, на ходу она придерживала его рукой. Предъявить его ей полагалось лично, одной, но в нескольких шагах за ней шли другие члены ее ордена, все как один со стеркрами. Она не идеализировала ситуацию. Конечно, она нуждалась в поддержке, но не хотела, чтобы ее визит походил на акт устрашения. Пока.

Подойдя к невзрачной двери, Папус постучала несколько раз, пока окошко в двери наконец не открылось и из него не донеслись слова приветствия, тут же улетевшие прочь облачками пара.

–  Мне нужен Дартун Сур по срочному делу, – заявила она.

–  Нельзя без приглашения, – услышала она в ответ.

–  Если вы не пропустите меня к нему немедленно, это будет означать полный разрыв отношений между нашими орденами, – сказала она и просунула письмо между прутьями решетки.

–  Подождите, – буркнул голос, и тот, кто открыл дверь, удалился.

Дожидаясь на холоде ответа, Папус думала о том, что Дартун уже давно на каком-нибудь далеком острове, как и предположила Верэйн.

Наконец дверь распахнулась, и один из членов ордена Равноденствия встал перед ней.

–  Его здесь нет, – сказал он, в его руке белело ее письмо.

–  Где же он?

Из раскрытой двери падало так мало света, что она скорее угадала, чем увидела, как он пожал плечами.

–  Я пришла сюда за ответами и не уйду без них. Может быть, ты сможешь дать мне их.

–  Послушайте, леди, я понятия не имею, что вам надо. Я же говорю, когда он вернется, я передам ему все, что вы хотите сказать.

–  Ты меня не понял, – перебила его Папус, тайком опуская реликвию из рукава в ладонь. – Я никуда не уйду, пока ко мне не выйдет кто-нибудь из старших представителей ордена.

–  Я же говорю… – начал он с угрозой.

Папус выбросила вперед руку с зажатой в ней реликвией, из нее вырвался фиолетовый луч, и потрескивающая световая сеть окутала тело мужчины.

Его рот открылся широко в беззвучном вопле. Через миг человек уже лежал на земле, безмолвно корчась.

Рядом с ним медленно спланировал вниз листок с ультиматумом, она нагнулась и захлопнула дверь. Потом подсунула ультиматум в щель, а разряды энергии продолжали сковывать соперника-культиста. Тем временем из темной ночи вышли ее помощники и, набросив на поверженного веревочные петли, поволокли его по снегу прочь, а фиолетовые вспышки освещали его сопротивляющиеся руки и ноги.

–  Око за око, – с удовлетворением промолвила она, присаживаясь на корточки у выхода в переулок и пристраивая в снегу еще один механизм, который тут же словно разостлал по земле сплошную сиреневую простыню. Когда пламя погасло, снег был первозданно свеж, на нем не осталось ни единого следа.

Белые хлопья снега падали с неба так неспешно, словно все время во Вселенной принадлежало им.

Глава тридцатая

– А где урод? – спросил Апий, зевая и потягиваясь в седле своего вороного скакуна с грацией подзаборного бродяги.

–  Это ты про Джарро? – уточнил Бринд, решив почему-то, что это он про него или про Кима – мужчину, предпочитающего женщинам других мужчин и рискующего быть повешенным, если об этом узнают. Этот страх преследовал Бринда всегда.

Отряд собирался между двумя внутренними воротами Виллджамура. Бринд распорядился, чтобы с ним отправились двадцать ночных гвардейцев – в это число входило и пополнение из лучших драгун, над которыми поколдовали культисты, чтобы привить им необходимые способности. Процедура улучшения зрения, слуха, повышения сопротивляемости и бойцовских качеств заняла ночь. Бринд уже забыл, какие именно манипуляции проделывали адепты ордена Даунира с теми, кому предстояло поступить на службу в элитные войска.

Бринд распорядился прислать им в помощь сотню мужчин и женщин из Первого драгунского и еще сотню из Второго, верхом и в полном вооружении, готовых вступить в бой через полчаса. Кроме того, он ожидал прибытия адепта Даунира.

Лошади переступали с ноги на ногу, топча и без того грязную землю. За последние дни температура упала еще ниже, так что Бринд надел несколько слоев одежды, а поверх – меховой плащ. Свою лошадь он направил вперед. За ним следовали ночные гвардейцы, как и он, не имевшие ясного представления, с кем и в какую битву им предстоит вступить. Ни заслуживающих доверия новостей, ни свидетельств очевидцев не было. Все, что они знали, – это что какие-то невероятные животные появляются из ниоткуда на улицах городов и деревень, круша дома и стены, безжалостно убивая всякого, кто попадется им на пути. Сквозь болтовню солдат, снимавших разговором напряжение, он услышал стук копыт по булыжнику – значит подкрепление близко.

Драгуны прибыли в полном боевом великолепии, как всегда пробудив у Бринда ощущение гордости за военных. Покинув мостовую, они сошли в покрытую снегом грязь. Под их меховыми плащами сверкал на утреннем солнце металл: никаких украшений, лишь кольчуги и панцири, предназначенные для эффективной защиты в бою. Копья торчали из-за щитов, мечи качались сбоку. В считаные минуты драгуны выстроились в линию, ожидая распоряжений Бринда. И тут из ворот показался одинокий адепт, элегантно одетый в черное. С небрежным высокомерием маг направил коня к войску и поравнялся с Бриндом.

–  Селе Джамура, – приветствовал новоприбывшего Бринд, отметив, что адепт оказался женщиной.

У нее было морщинистое лицо и запавшие голубые глаза, как будто она страдала какой-то зависимостью. «Уж не подсунули ли мне магичку-наркоманку?» – подивился Бринд.

Адепт ответила на приветствие:

–  Итак, когда выезжаем? – У нее оказался причудливо-изысканный голос.

–  Как только дождемся нашего друга-даунира, – твердо ответил Бринд. – А вы, я вижу, припасли немало разных штук? – Ее лошадь была нагружена багажом.

–  Достаточно, – подтвердила она, оглядывая солдат. – Почему мы не отправляемся из городских доков?

–  Потому что вдоль северного побережья Джокулла уже частично сформировались ледяные поля, а это затрудняет навигацию. С востока отплыть проще. Кстати, я не расслышал вашего имени.

–  Меня зовут Блават, командующий.

–  Что ж, Блават, похоже, мы готовы. – Он кивком показал на ворота. Там уже маячил даунир, которому, чтобы пролезть сквозь них, пришлось едва ли не встать на четвереньки.

Бринд направил свою лошадь вперед, чтобы поприветствовать великана.

–  Командующий Бринд Латрея! – крикнул Джарро через разделявшее их пространство. Четыре вороны сорвались со стен и, прерывисто взмахивая крыльями, полетели в город, когда раскатистый голос Джарро заметался между крепостными стенами. – Селе Джамура! Я захватил с собой одежду и несколько книг, чтобы почитать в пути, но, может быть, мне нужно было взять еще что-нибудь?

–  Селе Джамура, Джарро. Нет, ничего больше тебе не понадобится.

Гигант приблизился, его тень упала на Бринда. Солдаты не сводили с него изумленных глаз, разглядывая его козлиную голову и бивни. По другую сторону ворот собралась изрядная толпа горожан, они тоже глазели и жестикулировали. Визжали ребятишки, углядев ходячую древность. Однако мало у кого из собравшихся достало бы ума и образованности, чтобы опознать в этом видении осколок древних времен.

–  Ты готов, Джарро? – спросил Бринд.

Гигант театрально застыл, обдумывая вопрос.

–  Да, готов. С нетерпением жду, когда начнется наше маленькое приключение.

–  Осознаешь ли ты всю опасность возложенной на нас миссии? – настаивал Бринд. – Мы не отдыхать туда едем. Ты не обязан…

Даунир поднял массивную волосатую лапу, заставив командующего замолчать, чем слегка оскорбил его, хотя тот знал, что великан не имел в виду ничего обидного.

–  Я много лет мечтал покинуть этот город, где жил почти в плену, хотя и по приглашению империи. Конечно, мне все время находили занятия, чтобы я не скучал, однако кто станет читать о мире по книгам, когда есть возможность увидеть его своими глазами. – И он поднес толстый, как бревно, палец к своему органу зрения, словно Бринд не знал, что такое глаз.

–  Значит, все собрались. – Бринд повернул лошадь и рысью поехал вдоль строя. Живая стена солдат символизировала боевую мощь армии, которая из поколения в поколение сохраняла единство империи.

Прозвучал приказ открыть ворота, и солдаты начали покидать Виллджамур. Издалека Бринд слышал крики жителей, которые радостно приветствовали своих военных, отправлявшихся на какую-то далекую войну. И это тоже повторялось из века в век. Хотя, быть может, люди кричали не столько из чувства патриотизма, сколько потому, что появилась возможность покричать.

Как только внешние ворота распахнулись, вокруг них собрались беженцы, взяв выступающие батальоны в живое кольцо. Вонь из переполненных выгребных ям вперемешку с резким запахом торфа от горящих костров оглушала, зрелище бесчисленных палаток, заполнивших тундру от края до края, точно второй город, потрясало. Ошалевшие псы носились по лагерю кругами, подныривая под развешанное на веревках белье, которое так смерзлось за ночь, что даже не шевелилось на ветру. Покрытая грязью дорога на восток, прямая, как полет стрелы, прорезала это адское предместье. Чумазые, закутанные в неимоверное тряпье люди хватали проезжающих всадников за стремена, за ноги, умоляли о чем-то, а вид одной несчастной матери с мертвым младенцем в матерчатой перевязи на спине едва не разорвал Бринду сердце. Он знал, что чувство вины, которое он испытывал каждый раз, проезжая мимо этих людей и игнорируя их страдания, снова не даст ему спать по ночам. Безнадежность была повсюду.

– Эти беженцы… – Канцлер Уртика стоял у окна, рассматривая сквозь шпили лагерь, раскинувшийся у ворот Виллджамура. – Они меня несколько раздражают.

Трист вышел из тени:

–  Желаете, чтобы они были истреблены немедленно, сэр?

Уртика ответил ему пристальным взглядом, не снимая рук с подоконника:

–  Главное – правильно рассчитать время, дорогой мой. Вот что главное. Разумеется, я хочу уничтожить их, разделаться с ними, чтобы они не позорили империю. Ведь мы – это город-легенда. Издревле поэты слагали стихи о ночах Виллджамура. Мы не можем позволить им и им подобным оставаться здесь, нет.

–  И каковы ваши планы? – спросил Трист. – Вы из-за них позвали меня сюда?

–  Отчасти да, безусловно. Кроме того, мне хотелось спросить, как идут дела у нашего друга-румеля, следователя.

–  Неплохо, – отвечал Трист. – Насчет убийств он помалкивает. Думаю, он что-то накопал. Хотя обычно он так не молчит.

–  По-твоему, он уже вычислил преступника? – поинтересовался Уртика.

–  Я в этом уверен, – сказал Трист, надеясь, что ему удастся скрыть тот факт, что он сам уже поймал убийцу. Получив от Туи все необходимое, он позаботится о том, чтобы она села в тюрьму и была повешена, разумеется, но пока она нужна ему самому. Да, главное – правильно рассчитать время. А сейчас ему совсем не хотелось рассматривать свои действия как злоупотребление доверием Уртики.

–  Я получил множество запросов от глав инквизиции разрешить следователю Джериду явиться в Совет с целью опросить советников. Однако подобный шаг вызывает у меня опасения.

–  Конечно, канцлер. Я уже принял меры к тому, чтобы отвлечь внимание Джерида.

–  Хорошо. – Уртика не сводил взгляда с помощника до тех пор, пока тот не занервничал. – Скажи мне как его ассистент, что ты знаешь об этих убийствах?

–  Очень мало, – солгал Трист, – поскольку улик почти нет. Похоже, что обоих советников убили предумышленно. Какие-то дикие твари.

–  Твари, говоришь. – Уртика явно удивился. – Гм… времена и впрямь настали странные. Мне донесли, что мертвецы встают из своих могил и ходят среди живых… но это строго между нами.

–  Конечно, канцлер. Разумеется.

–  О наших военных операциях мы тоже не объявляли открыто, хотя новости неизбежно просочатся.

–  С кем мы воюем? – спросил Трист.

–  С варлтунгами. Я немного обеспокоен отсутствием вестей с фронта. Обычные полеты гаруд прервались. Мало нам этого, так еще оравы вонючих переселенцев торчат у наших ворот, валяясь в собственном дерьме и отравляя воздух своим зловонием. Пройдет совсем немного времени, и зараза от них начнет просачиваться в город.

–  Вы разработали план, сэр?

–  Да, Трист, конечно. Я разработал план. Это еще одна причина, по которой я позвал тебя сюда: мне нужны твои мозги.

Уртика шагнул к двери и распахнул ее, чтобы проверить, нет ли за ней кого-нибудь. Потом запер ее и отвел Триста в самый дальний угол комнаты.

–  Теперь поклянемся овинистами, – сказал он, и Трист сразу понял, о чем речь.

Уртика обнял Триста за плечи:

–  Предположим, наша новая императрица подпишет несколько указов… уничтожить этих беженцев. Предположим, она втайне сдвинет дело с мертвой точки, а потом вдруг… об этом узнают Совет и инквизиция. Каковы будут официальные последствия согласно законам нашей империи?

–  Ну… – Трист задумался над поставленным вопросом, отчаянно пытаясь воскресить в памяти занятия по путаному древнеджамурскому праву. – По-моему, это будет считаться попыткой массового истребления собственного народа, свободных людей Джамурской империи. И тогда ее лишат титула, по меньшей мере, а может быть, и казнят. Но тут многое зависит от… Не будет ли это расценено как попытка переворота? И как мы привлечем на нашу сторону армию?

–  Военные не служат непосредственно Рике. И Джохинну тоже не служили – они исполняют распоряжения Совета во избежание возникновения диктатуры. Вот почему император никогда не доверял военным, кроме командующего Латреи. Не волнуйся, я уже договорился кое с кем из старших офицеров.

Трист почувствовал гордость оттого, что стоит так близко к лидеру овинистов, его доверие буквально вскружило ему голову. Этот человек обо всем успевал подумать. Он вдохновлял его.

–  Ну вот, а теперь я скажу тебе то, что должно остаться строго между нами. Когда все будет сделано, я наделю тебя огромной властью, ведь я и сам значительно поднимусь в чине. А ты сделаешь шаг из меньших братьев в старшие, по меньшей мере…

Власть.

Разговор продолжался, но слово висело в воздухе, точно одуряющий аромат. Власти он должен был достичь в инквизиции, но доступ к ней преградил ему Джерид. Именно власти он жаждал всей душой, чтобы показать себя достойным.

–  Ваше доверие – большая честь для меня, маг Уртика, – сказал Трист.

–  Хорошо. Но, полагаю, следующая тема потребует от нас еще больше приватности. Пройдем?

Стоя на одном из мостов, откуда открывался вид на замороженные шпили и задыхающийся под снегом город, Уртика излагал свой план. Он задумал стремительный маневр, простой и блестящий. Они подделают указ об истреблении тысяч беженцев и поставят под ним подпись Рики. Уртика скажет, что она сама подписала бумагу в присутствии его и Триста как служителя инквизиции, а Трист подтвердит его слова. Он повернет дело так, словно Рика отдала палачам инквизиции приказ приступить к физической ликвидации беженцев. А еще он скажет, что леди Эйр с ней заодно, и подделает ее подпись. Убьет двух пташек одним камнем, образно говоря. Другие овинисты поддержат их, вызвавшись в добровольные «свидетели», а те из них, кто состоит в Совете, скажут, что Рика расспрашивала их о возможностях удаления большого числа мертвых тел из города.

Ах, какое блаженнейшее искусство – умение подделывать подписи!

И тогда заворочаются жернова имперской юридической машины – закон империи гласит, что ни один правитель не властен причинять зло подданным звездного флага, – и Рику с Эйр арестуют. А потом казнят. Канцлер Уртика, герой-разоблачитель, станет новым императором, основателем следующей правящей династии. Джамурской империи придет конец. Начнется империя Уртиканская. И никто даже не заметит, при надлежащей осмотрительности конечно же, как планы Рики по удалению беженцев из-под стен города потихоньку начнут приводиться в исполнение…

Трист испытывал удовлетворение, глядя на город сверху. Гордился своей связью с гениальным магом Уртикой. Несмотря на грядущее Оледенение, Трист вдруг обрел оптимистический взгляд на вещи.

Глава тридцать первая

– Какая еще война? – спросил Дартун, жуя галету из овса с медом.

Беседовал он с дрожащим изображением, которое устройство наподобие медной тарелки отбрасывало на чистый снег под ветвями мертвого дерева. Видно было плохо, но голос одного из членов его ордена, оставшихся в Виллджамуре, был вполне узнаваем.

–  Папус взяла Гунтара в заложники, – продолжал голос, пока луч света дрожал на снегу. – Она требует твоего присутствия.

Дартун захохотал, потом отправил в рот последний кусок галеты. Смахнул с фулиджинового плаща крошки, не переставая обдумывать свое положение. Воздух был тих, но чем дальше они забирались на север, тем стремительнее холодало, хотя для них это не имело большого значения: самая слабая из их реликвий прекрасно справлялась с колебаниями температуры. Дартун купил собачью упряжку и что-то вроде саней с парусами у одного нечистоплотного торговца на южном берегу Й’ирена, куда добрался по воздуху с помощью своих драгоценных реликвий, – дальше не получалось.

Прошлой ночью ему снилась смерть – по крайней мере, он так думал. В его сне солнце из красного стало серым и мутным, пока не погасло совсем, и улицы какого-то города вокруг него, может быть Виллджамура, погрузились во тьму. Зажглись бесконечные ряды фонарей, и со всех сторон к нему потянулись окоченевшие руки. Тут он проснулся и, как не раз уже бывало раньше, ощутил свою глубокую связь с миром, чувствуя, что и тот тоже близок к концу.

Выше по берегу завыли собаки.

В компании Верэйн и двух своих доверенных адептов, Тоди и Туунга, Дартун шел на северо-восток Бореальского архипелага, прорываясь сквозь поля ледяных торосов, насколько хватало сил. Опасное путешествие, полное рискованных моментов. Тоди был молод, светловолос и непоседлив, ему не терпелось делать дело, что доказывало его преданность. Туунг, напротив, был пожилым лысоватым коротышкой, достаточно повидавшим на своем веку, чтобы стать циничным и завести обыкновение дважды подумать, прежде чем что-то сделать; выражением лица он неизменно напоминал рассерженную черепаху. Однако коренастость обоих и нечто общее в характерах заставляло Дартуна предположить, что они могли быть отцом и сыном.

Продолжать путь можно было лишь на санях, поскольку у него не осталось реликвий, обеспечивавших передвижение. Последнюю он потратил на то, чтобы попасть из Виллджамура на Й’ирен, сэкономив таким образом на путешествии, которое остальные должны были проделать с немертвыми. Но это означало, что он больше не может просто перелететь с одного края острова на другой, а должен ехать на собаках как всякий обычный, непосвященный человек.

–  Дело серьезное, – продолжало докладывать изображение на снегу, то становясь четким, то снова расплываясь, так что голос как будто раздваивался. – Она обвиняет вас в нарушении древних законов, запрещающих использование даунирских технологий во враждебных целях. Цитировала нам тут из сводов старых правил, да так злобно, чуть с катушек не сорвалась, но мы были осторожны.

–  Ничего страшного, – проворчал Дартун. – Завидует, и все, вреда от нее не будет.

–  Сэр, – возразил образ, – Гунтару грозят пытки, возможно даже смерть. Теперь они знают, что вы поднимаете мертвых. Она хочет объединить против нас все секты. Если это случится, нас всех поубивают. Что нам делать?

Он ждал чего-то подобного, догадывался, что Папус поведет себя так, будто она и есть мерило моральных устоев всего архипелага. И лениво подивился, как она узнала про оживление трупов. Тех, чья трансформация так и осталась незавершенной, он просто отпустил. Возможно, не самое мудрое из его решений, но ему не хватало духу их убить, ведь они были почти живыми. Одна беда с этими немертвыми – их разные стадии разложения так непредсказуемы! Но даже те, с кем он потерпел неудачу, отражали его великую цель – создание идеальных неумирающих мужчин и женщин.

Из которых будет состоять его личная армия. Его персональная охрана.

–  Сидите тихо и смотрите, что будет, – вздохнул Дартун. – Пусть Папус сделает первый ход, если сможет. Она не много выгадает от этого.

–  И еще кое-что, годхи, – продолжал образ сквозь треск помех. – Тут был некий Рандур Эстеву, сказал, что собрал деньги. Полагаю, это какое-то ваше частное дело.

–  Да-да… – Озабоченный своими мыслями, Дартун почти забыл юношу, который просил его найти способ помочь его матери выжить.

–  Так вот, он… хочет знать, когда можно заплатить… – Изображение замигало, голос исказился, потом снова стал узнаваемым.

–  Ты сказал, он хочет знать, когда можно расплатиться?

–  Да, – подтвердило изображение.

–  Ясно. Значит, сначала найдите кого-нибудь, кто сможет войти в мои личные покои.

Затем Дартун проинструктировал его, как собрать определенные реликвии таким образом, чтобы он даже издалека смог заставить даунирские технологии работать по своему желанию. Ирония положения состояла в том, что запустить механизм, продлевающий жизнь, было совсем несложно, просто никто, кроме него, не знал, как именно это делается, а он, сколько себя помнил, держал это знание в секрете. Поэтому ни один адепт, действуя по его инструкциям, не мог догадаться, что именно он делает. И хотя его метод оказался не столь совершенным, как он считал раньше, однако продлить жизнь бедной бабе он все же сможет.

–  Если он придет, – продолжил Дартун, – скажи ему, что процесс будет готов к запуску дней через десять. А с остальными членами ордена, которые должны доставить мне немертвых, проблем, как я понимаю, нет?

–  Нет, все идет по вашему плану.

–  Очень хорошо. – Дартун подвигал руками, и проекция образа из медной тарелки исчезла, а в воздухе повисла абсолютная тишина.

Почему-то ему было не по себе, – наверное, предчувствие скорого достижения цели, к которой он так долго стремился, заставляло его нервничать. А еще его мучило подозрение, что в конце пути его худшие опасения подтвердятся: вечной жизни нет, как бы он ни старался ее изобрести.

Тинеаг’л – шахтерский остров к северу от Й’ирена, где находящиеся близко к поверхности залежи рудных ископаемых силами долготерпеливых рабочих и рабов издавна обеспечивали империю металлами. Снег равномерно покрывал тундру, и нетронутую безмятежность нарушали лишь гагарки, вспархивающие с лиственниц, чьи резкие силуэты вырисовывались на горизонте. Весь северный берег острова был некогда занят многочисленными шахтерскими поселками, выходившими далеко за пределы Железного Кольца, как обычно называли самый крупный промышленный регион империи. Здешние города и деревни застраивались приземистыми и длинными деревянными постройками, каменных домов, как в Виллджамуре, здесь не было. Мужчины, чьи глаза были навечно подведены черным, в заскорузлых робах нехотя тащились к воротам шахты, пока их вульгарные, одетые в цветастое тряпье жены пытались наскрести достаточно монет содержанием дешевых лавчонок, трактиров и борделей. С рабами здесь обращались бережно, и, как не уставал подчеркивать Совет, их жизнь была несравненно лучше той, какую они вели бы, получая тощую зарплату вольнонаемных. По мнению Дартуна, это еще не давало одному человеку права владеть и распоряжаться другим, но так уж была устроена Джамурская империя.

Горы пустой породы – следы многовековой добычи – были повсюду, а дороги, соединявшие поселения шахтеров, представляли собой не более чем хорошо протоптанные тропы, петлявшие между ними. Постоянным источником проблем были волки, которые без конца рылись в кучах отбросов, и Дартун не уставал дивиться тому, что люди добровольно приезжали сюда жить, хотя, безусловно, лучше работать в шахте, чем вообще не иметь источников дохода.

Его отряд обогнул уже несколько подобных селений, но больше ни одного видно не было. Такого Дартун не ожидал. Неужели это из-за Оледенения? Неужели в последнее время здесь стало так холодно, что даже местные вынуждены были срочно эвакуироваться? Маловероятно, думал он. Те, кто побогаче или поотчаяннее, могли, конечно, податься в Священный город в поисках убежища, но всегда найдутся те – хотя бы румели, – чья толстая кожа выдержит и не такие испытания. Вокруг в изобилии встречались олени, так что проблема поисков пропитания оставшимся явно не грозила. Куда делись люди – вот загадка.

–  Дартун… – Верэйн пробиралась к нему, увязая в глубоком снегу и элегантно балансируя руками. Ее глаза восторженно сияли. – Мы встретили двух охотников из племени аэз там, чуть выше по берегу. – Она махнула рукой по направлению к морю. – Думаю, они знают, почему на острове никого нет, только мы с ними не понимаем друг друга.

Дартун взял ее одетую в рукавицу ладошку в свои ладони:

–  Спасибо, что сказала мне о них. – Он поднял реликвию-тарелку и спрятал ее под плащ.

Молодая женщина улыбнулась. Его эксцентричность начинала вызывать у нее сострадание.

То и дело поскальзываясь, Верэйн повела его вниз по склону, покрытому снегом, и ему пришлось хвататься за кусты дрока, чтобы не потерять равновесие. Он увидел Тоди и Туунга, они говорили с двумя дикарями. Те были укутаны в меха. И вооружены луками и охотничьими ножами. Широкие лица загорели и обветрились от жизни на снегу и под солнцем.

–  Приветствую вас, воины, – обратился к ним Дартун на зула, языке аэзов. – Погода повернулась к худшему, не так ли?

–  Ты говоришь на нашем языке, маг, – сказал охотник повыше ростом. Похоже, они были братья. Дартун почти не видел разницы между ними, только у того, что помоложе, скулы выделялись сильнее. – Это удивительно.

–  Я разумно использовал свою долгую жизнь, – отвечал Дартун. – Что нового у вас на острове?

Высокий абориген поглядел на низенького, тот едва заметно кивнул, показывая, что из них двоих решения принимает именно он. Внезапно налетел порыв ледяного ветра, и оба воина слегка склонили голову, точно прислушиваясь к звукам снежной пустыни.

Они одеты как охотники – или как добыча… Кто же они?

–  Твари бродят ныне по нашему острову, маг. Мы никогда не видели таких животных.

Дартун на мгновение испугался, уж не забрел ли кто из его немертвых, неведомо для него самого и других членов его ордена, так далеко на север. Но это маловероятно.

–  Твари? – переспросил он.

–  Вот почему мы здесь. Наш народ послал нас сюда, следить за тем, что происходит, по предсказанию раковин.

–  А что именно тут происходит? Из-за этого здесь никого нет?

Абориген кивнул:

–  Никого нет из-за тварей. Они похватали всех людей в городах и деревнях.

–  Что за твари? – повторил нетерпеливо Дартун, все больше раздражаясь недостатком слов, которые он знал на зула.

–  Не знаю, есть ли у них имя, – ответил охотник. – Они похожи на жителей моря, но ходят по земле. Я не могу в точности описать их.

Ходят?

–  Они ходят вот так? – Дартун двумя пальцами изобразил шаги по ладони. – На двух ногах? Но выходят из моря?

–  Да, они ходят, как ты и я, только у них панцири, как у раков или, скорее, крабов. Темно-красные, цвета умирающего солнца. Наши стрелы не пробивают их панцири, и нам тяжело сражаться с ними. Мы пытались охотиться на некоторых, точнее, другие охотники нашего племени пытались это сделать. И быстро по-гибли.

Это описание изумило Дартуна.

–  Кто-нибудь из них еще здесь?

–  Это возможно. – Оба пожали плечами. – Их трудно поймать. Они многих убили.

–  Скольких? – Дартун жаждал выспросить все досконально, такие звери не попадались ему ни в одном из многочисленных бестиариев архипелага. Он был одновременно возбужден и встревожен, такое сочетание эмоций соответствовало самой сути его натуры.

–  Почти всех на острове, – отвечал коротышка так спокойно, точно речь шла о погоде.

–  Всех? – прошептал Дартун. – Но ведь на острове были сотни тысяч жителей. Неужели их всех убили?

Высокий охотник хрипло усмехнулся:

–  Скажи, сколько людей ты встретил с тех пор, как прибыл сюда?

Дартун понимал, что охотник говорит правду, и ужаснулся, но в то же время и восхитился услышанным. Непрерывная жажда узнавать и познавать незнаемое снедала его и теперь. Новая, неведомая раса была сенсацией.

–  Пожалуйста, расскажи мне еще об этих тварях.

–  Мы рассказали тебе все. Прости, но больше нам ничего не известно, маг.

И с тем же непробиваемым спокойствием они развернулись и пошли к своим лошадям. По дороге один из них небрежно добавил:

–  У нас большие проблемы с наступающим льдом.

Лед. Опять это слово – меняющее саму ткань мира, жизни людей, их дома, их мысли, вселяющее беспокойное сомнение в том, будет ли все когда-нибудь как прежде.

Лед. Благодаря ему он мог теперь посуху дойти до Врат Миров, ведь огромные ледяные пласты сформировали искусственную сушу там, где раньше карты показывали лишь море. Неужели этот же ледяной мост открыл дорогу на архипелаг новой расе? И неужели эти твари вошли в те самые Врата, через которые он сам надеялся выйти?

Дартун оглядел своих товарищей по ордену, давно утративших интерес к разговору, в котором они не понимали ничего или почти ничего. Все трое, обутые в сапоги, переминались с ноги на ногу, сгребая снег в небольшие кучки.

Тодди первым заметил его устремленный на них взгляд:

–  В чем дело, годхи? Что они сказали?

Дартун потер лоб, точно пробуждаясь от дурного сна:

–  Если быть точным, они сказали, что на острове дело дрянь.

Верэйн подошла и коснулась руки Дартуна:

–  Нам есть о чем беспокоиться?

Дартун рассказал им все, что узнал сам, а они смотрели на него так, словно он внезапно обезумел.

–  На острове произошел геноцид, – подвел итог сказанному Дартун. – Тотальная зачистка населения.

Настроение у адептов заметно упало.

–  Идем, – объявил Дартун, направляясь к собакам. – Нас ждет небольшое исследование.

Собаки привезли сани с четырьмя культистами в ближайший городок, не слишком пострадавший от вторжения снега. Поселки, расположенные на особенно крутых склонах гор, оставшись без населения, ушли под снег полностью. Деревни вымерли. Дартун не раз останавливал сани, уверенный в том, что уже достиг городка, ясно обозначенного на карте. И невесело смеялся, осознав, что он прямо под ними, занесен выше крыш.

Наконец они достигли поселения, притаившегося под хребтом из осадочных пород. Дартун считал, что это Бронжек, хотя теперь он почти ничем не напоминал тот оживленный городок, о котором доводилось слышать магу. Главная улица превратилась в грязную колею, в которой оставили свои следы тысячи человеческих ног, множество пар колес и полозьев саней, а по ее обочинам стояли, привалясь друг к другу, точно в поисках поддержки, сараи из дерева и железа. Тяжелые ставни закрывали почти все окна, хотя иные стояли нараспашку – в такой-то холод, – и это служило первым признаком того, что в городке что-то неладно.

На двери трактира было написано: «Открыто», но никто не радовался этому гостеприимству, да и радоваться, по сути, было нечему, ведь некогда оживленная улица превратилась в призрак самой себя.

Стены были в каких-то темных пятнах, пахло мочой, все от веку скрытое теперь оказалось выставлено на обозрение. Перемешанное с грязью, оно воняло, превращая весь городок в жуткое подобие скотного двора. Внимательный взгляд обнаруживал на стенах металлических и деревянных развалин дугообразные темные разводы, похожие на брызги крови. Что бы ни опустошило городок, произошло это совсем недавно. Тишина и отсутствие жизни в переплетении улиц порождали зловещее ощущение. Казалось, то, что истребило всю здешнюю общину, затаилось поблизости и выжидает.

Бросив тяжелый меховой плащ на сани – вдруг придется бежать, – Дартун продолжал осмотр. Вскоре ему почудилось, будто он что-то слышит.

–  Держитесь вместе, – предупредил он остальных, и они сбились в кучу, как дети, вцепившись в свои реликвии, каждая из которых могла убить человека в один миг.

Приглушенный животный всхлип.

Резкий вдох, долетевший откуда-то из-за ближайшего дома.

Дартун зашагал туда по скользкой земле, шаря в кармане в поисках какой-нибудь реликвии, как вдруг понял, что никакой надобности в ней нет.

На земле лежало то, что осталось от голой молоденькой девушки, чьи потроха вывалились наружу через горизонтальный разрез у нее на животе; рядом толклась изголодавшаяся собака с окровавленной мордой. Дартун замахал руками, прогоняя ее, и та наконец затрусила к проулку между сараями, на каждом шагу оборачиваясь и бросая на него сторожкие взгляды, пока не ушла совсем.

Дартун присел рядом с телом на корточки; он увидел, что несколько ребер грудной клетки девушки были обнажены, а скальп частично снят, под ним белели кости черепа. Не снимая перчаток, он тронул сначала одну ее руку, потом другую, и они упали наземь, наполовину оторванные от торса. Похоже, ее кости пытались вытащить из тела, но потом бросили эту затею. Чем были нанесены все эти надрезы, определить не представлялось возможным.

Что это было, когти какого-то животного? Но почему ее одну бросили здесь, а где другие?

За его спиной скрипнул под легкими шагами снег, он обернулся и увидел Верэйн, всю в слезах, Тоди и Туунга, которые выглядывали из-за ее спины.

–  Это… – она всхлипнула, – что?

–  Отойди, Верэйн! – скомандовал Дартун. – Возвращайтесь к саням все вместе и будьте начеку. – И он взмахнул рукой, делая им знак, чтобы они уходили.

Он еще раз осмотрел тело. И хотя ему не раз доводилось возвращать людей из мертвых, для этой девушки он ничего не мог сделать. Слишком жестоко ее разорвали на части, чтобы пытаться вернуть этим частям подобие жизни.

Кто мог такое сотворить и зачем ему понадобилось вынимать из нее кости? Может быть, в качестве предупреждения другим? Нет, тогда ее оставили бы там, откуда ее было бы хорошо видно. Эту же просто бросили как отработанный материал.

Находка заинтриговала его как исследователя, внушив ему в то же время глубокое человеческое отвращение. Пусть даже на острова архипелага прибыла некая новая раса, но зачем ей истреблять все население Тинеаг’ла, да еще с такой вопиющей жестокостью? Хотя, вне всякого сомнения, немало племен, обитавших здесь когда-то, задавались тем же вопросом относительно империи, отобравшей у них землю.

Вернувшись к спутникам, Дартун забрал их с собой, и они отправились осматривать город, надеясь найти какое-то вразумительное объяснение этим пугающим открытиям. Они увидели разгромленные дома, входные двери, сорванные с петель, инструменты, разбросанные по улицам, щепки, устилающие снег в красных пятнах, сломанные мечи, брошенные посреди улиц. В городе явно шла борьба не на жизнь, а на смерть.

Изучая следы на снегу, он начал понимать, что здесь случилось. Они пришли с севера, эти твари, и систематически вламывались в один дом за другим, выгоняя на улицы их обитателей, где некоторых умерщвляли. Кровавые пятна попадались слишком редко для поголовной зачистки на месте, а значит, жителей города просто увели прочь, угнали, как скот. Отсюда и множество следов, ведущих на север.

Нашлись еще несколько трупов: это были люди, встретившие смерть в своих домах, – двое детей, один младенец, которому отрезали голову, пятеро стариков и шесть старух, чьи тела расчленили тут же, на задворках их домов. Один старик лежал в своем дворе, сжимая заледеневшими руками иконку Джорсалира: изображение обнявшихся Бора и Астрид. И Дартун невольно подумал, что в миг страшной кончины этому несчастному было мало толку от священных безделушек. Какой же верой надо было обладать, чтобы надеяться на их защиту от надвигающегося ужаса.

Самой неприятной оказалась последняя находка – голая старуха, чей торс пересекали три глубоких разреза. Она лежала в металлической ванне, наполненной кровью пополам с водой. Вонь стояла одуряющая. Тоди затошнило, и он выбежал из комнаты. И снова оказалось, что из тела изъяли некоторые кости, в том числе тазовые и лобковую. Правая рука была полностью отсечена от тела и разрезана на несколько фрагментов, разбросанных по комнате, а левая свисала с края ванны, где ее удерживал лед.

Дартун распахнул ставни, чтобы впустить в комнату свежий воздух. Из окна открывался вид на пологие холмы, над которыми спешили к югу стаи птиц, спасаясь от надвигающегося холода. Воздух был тих, из-за туч проглядывало солнце.

–  Что вы думаете об этом… безумии? – спросил Туунг, приближаясь к стоявшему у окна Дартуну. Снаружи не было совершенно ничего интересного, но мужчины уже достаточно нагляделись внутри.

Дартун вздохнул:

–  Темные времена, друг мой. Темные времена.

–  В чем причина всего этого? Почему это происходит?

–  Я начинаю видеть определенную последовательность в этих ужасах. Подозреваю, что все человеческое население острова стало добычей некой чуждой расы пришельцев, которых видели те охотники. Их собрали и увели из города прочь, точно скот. Куда и зачем? Кто знает?

–  Все это как-то бессмысленно. – Туунг в ярости ударил ладонью по подоконнику.

Впервые в жизни Дартун наблюдал столь целеустремленного человека, как Туунг, в такой растерянности. Подобные события меняют людей.

–  Полагаю, для них в этом как раз есть смысл, – сказал Дартун. – Для тебя человек – мера всех вещей. Подозреваю, что они думают и смотрят на все совершенно иначе.

–  Я вас не понимаю. Это что, опять философия?

–  Слушай. Почему они бросили тела только самых молодых и самых старых? – Дартун кивнул на останки старухи.

Туунг пожал плечами:

–  Может, потому, что они слабее всех и их легко убить? Понятия не имею.

–  Именно. Они слабее остальных. Все тела, что мы видели до сих пор, принадлежали либо старикам, либо детям. То есть самым уязвимым особям как людей, так и румелей. Из каждого трупа были полностью или частично удалены кости. Впечатление такое, что их вскрыли именно для того, чтобы исследовать кости, а потом бросили. Бросили за непригодностью.

–  Так им что, кости наши нужны, что ли?

Дартун невесело рассмеялся:

–  Вполне возможно. Они наверняка увели людей в плен. И похоже, они целенаправленно охотятся на людей. Может, и на румелей тоже, поскольку их мы также нигде не видели.

–  Маньяки чокнутые – вот кто они такие, – проворчал Туунг.

–  Такова жизнь, если посмотреть на нее с точки зрения, отличной от нашей собственной. Они делают то же, что наша империя тысячелетиями совершала по отношению к другим культурам и другим видам. Грабила их миры с целью увеличить ценность своего собственного. – И добавил: – А мы еще называем себя просвещенной цивилизацией.

–  Вам-то хорошо, – проворчал Туунг, проводя пятерней по голове ото лба к затылку, словно нарочно для того, чтобы подчеркнуть признаки старения.

Это замечание, произнесенное без всякой задней мысли, Дартун ощутил как пощечину и уставился на труп пожилой женщины. Смерть так страшила лишь потому, что каждый человек шел по жизни, прячась от нее, боясь ее, хотя лишь она одна была единственно неизбежной для всех и каждого. Однако в том, как умерла эта женщина, не было ничего неизбежного, ее просто зарезали в собственной ванне, где она нежилась в теплой воде на закате холодного дня.

Жизнь вообще никогда не бывает достаточно длинной. Он-то понимал это лучше многих.

–  Пойдем, – сказал он наконец и повел их прочь от этой наводящей на грустные размышления сцены. – Теперь нам надо найти Врата Миров, где мы проверим кое-какие мои теории и тогда, завершив это дело, вернемся домой.

Дартун задержался на затоптанных грязных ступеньках, дыхание клубами пара окружало его лицо. Казалось, вместе с ледяным воздухом он вдыхал ужас, пронизавший собой весь вымерший городок. И с каждым вдохом этот ужас все глубже проникал в его кости, в его кровь.

Покинув мертвый город, они отправились туда, где их должны были встретить другие члены ордена. Но прибыли они рано, и им пришлось ждать на морозе два дня. Лучи красного солнца проникали сквозь толстый облачный покров, скрывавший северный небосклон. Все, что они видели вокруг, казалось им огромным, вернее, это они сами словно съежились по сравнению с величием окружающего. Жить здесь было куда труднее, чем в городе. Природа подавляла. Выступы скал нависали, метель то и дело застилала видимость. Человек ощущал себя маленьким и незначительным. Всюду, куда ни глянь, простиралась тундра, засыпанная снегом, над которым кое-где торчали лиственницы и березы. Иногда в начале или в конце дня мимо пробегал волк, и его длинная тень скользила по снегу впереди или позади него, а над головой голоса птиц – крачек, чаек, соколов, а ближе к берегу и бакланов – сливались в призрачный хор, лишь усиливающий ощущение одиночества.

Однако Дартун был ему только рад.

Они уже начали терять счет дням, когда Верэйн разглядела три драккара, которые приближались к западному берегу Тинеаг’ла, почти скрытые бурными волнами на неспокойном море. В то утро поднялся сильный ветер, и погода испортилась.

–  Дартун, они прибыли, – объявила она, вырвав мага из размышлений, в которые он погрузился, присев спиной к стволу какого-то дерева и вытянув перед собой обутые в сапоги ноги.

–  Ты уверена, что это не имперские войска? – спросил он, бросив взгляд на палатку, где еще спали Тоди и Туунг, потом на ветролом, под которым отдыхали собаки.

–  Имперских знамен у них нет. И еще, гляди. – Она указала на яркий луч фиолетового света, ударивший с палубы одного из кораблей в подбрюшье нависшего над ним облака, точно перевернутая молния.

–  Да, это действительно они, – согласился Дартун. Задержался, привлек ее к себе и быстро поцеловал в обе щеки.

Она чуть не зажмурилась, показывая, что его близость ей не так уж приятна. Время от времени с ней такое случалось – почему же она тогда до сих пор с ним? Может, боится его бросить?

Дартун подошел к палатке, откинул полог и парой пинков разбудил Тоди с Туунгом:

–  Они здесь. Готовьтесь.

Мужчины заворчали спросонья.

–  Еще один чертов промозглый день, – жаловался Туунг.

–  Точно. – Дартун порылся в одном из своих мешков, вытащил медную трубку, шагнул наружу и воткнул ее в снег. Снял перчатки, пошевелил стрелки на датчиках и бросился туда, где стояла Верэйн, когда из трубки вырвался столб фиолетового света.

Дартун снова обратил внимание на корабли. Они болтались на волнах, напоминая пьяных людей или дряхлых морских зверей, подгребая к месту, куда их звал сигнал.

Четверо адептов со всем своим оборудованием ехали в санях к берегу, в лица им хлестал мокрый снег. Наконец они прибыли на каменистый пляж. Дартун вылез из саней и шагнул вперед, осмотреть суда, корпуса которых громоздились над ним в прибрежных волнах. Похищенные у империи политическими диссидентами, эти внушительные корабли были некогда приписаны к военной базе на юге. Кили украшала руническая резьба на военную тематику. На борту стояли члены ордена Равноденствия и смотрели на своего предводителя.

–  Селе Джамура! – возвысил голос Дартун, перекрикивая волны. – Вы прибыли вовремя. Где остальные?

Ответ на этот вопрос пришел довольно скоро. В течение часа появились еще пять разномастных судов и бросили якорь друг подле друга. В пути они держались отдельно, не желая привлекать внимания, и лишь у южного берега острова собрались вместе, чтобы совершить бросок в этот забытый всеми уголок мира. Трапы ударились в песок, и скоро около пяти десятков адептов начали высадку.

Вместе с ними выгружались немертвые.

Две сотни мужчин и женщин, как людей, так и румелей, в разных стадиях разложения, зашлепали по мелководью к каменистому берегу. Их руки плетьми висели вдоль боков, в прорехи на скудной одежде виднелись серые тела, похоже совершенно нечувствительные к суровой погоде.

Эта дружина стройными рядами сошла на берег, где выстроилась в несколько шеренг и остановилась, а лохмотья на них колыхались на ветру, точно какие-то чудные знамена. Хоть вид у них был неказистый, Дартун нуждался в их защите, он это чувствовал. Папус может достать его даже здесь, а что кроется за Вратами Миров, он и представления не имел.

С кораблей вывели собак, они возбужденно запрыгали, почуяв свежий воздух. За ними пошли еще немертвые, теперь они несли оборудование, части саней, оружие, реликвии и кое-какие доспехи. Дартун был доволен результатом. Почти весь орден Равноденствия собрался вокруг него, в Виллджамуре осталась лишь горстка адептов. Теперь он чувствовал себя почти в безопасности, простое присутствие коллег поднимало его дух.

Утро он потратил, рассказывая прибывшим адептам о происшедшем на острове.

О жестоких убийствах.

О враждебных пришельцах.

О невероятным образом изувеченных трупах.

Теорий было высказано без счету, предлагались и отвергались методы и пути решения проблемы, но бесспорным оставалось лишь одно: придется двигаться быстро и быть готовыми к возможному нападению. Дартун подчеркивал, что важно пройти по ледяным полям, чтобы обнаружить расположение врага. Он не сомневался, что это случится именно у Врат Миров, а это было уже совсем иное знание.

Время спустя собачьи упряжки с адептами потянулись вдоль берега, за ними поспешала армия немертвых, и все они направлялись к северному берегу. Оттуда им предстояло ехать по ледяным полям.

Навстречу новому миру.

Глава тридцать вторая

На кафельный пол одного из самых верхних покоев Балмакары бесформенной грудой взъерошенных перьев и расколотых доспехов рухнул крылатый лейтенант гаруда. Брызги крови запеклись на белом оперении его лица, руки дрожали, когда он попытался оттолкнуться ими от пола. Меньше всего канцлер Уртика был заинтересован сегодня в такой драме.

–  Какие новости, крылатый лейтенант? – Уртика продолжал брать с блюда устриц и мидий и есть их, бесстрастно глядя на распростертое на полу тело.

Гаруда подполз ближе к огню и привалился спиной к стенке камина, так что пламя отбрасывало быстро бегущие тени на его резкие черты. Уртика снова поднял на него взгляд.

«Простите меня, канцлер, – заговорил солдат жестами. – Я долго летел сюда из зоны военных действий».

–  Выкладывай. – И Уртика взмахнул вилкой, делая гаруде знак продолжать.

«Канцлер, к сожалению, у меня плохие новости». Его испуганный взгляд заметался из стороны в сторону.

–  Полагаю, оккупация нашими войсками Варлтунга проходила не гладко?

Гаруда издал странный звук.

«У нашей армии не было возможности выступить в поход на драккарах, как предполагалось. Похоже, нашему войску нанес поражение лед. Солдатам пришлось идти по нему пешком, но он оказался слишком тонок и не выдержал их общего веса. Многие просто замерзли насмерть в ледяной воде во время той ночной переправы. Под утро им на выручку пришли легковооруженные отряды аборигенов с Варлтунга, но наши офицеры не приняли их помощи».

Внутренне кипя от этого сокрушительного известия, Уртика сохранял невозмутимый вид.

–  Расскажи мне о потерях.

«Из четырех тысяч солдат, вышедших в этот поход, уцелели лишь несколько сотен».

–  Лишь несколько сотен, – пробормотал Уртика, поднимаясь наконец с кресла. В такое унижение трудно было поверить.

Подойдя к камину, он взял в руки кочергу и стал ворошить дрова, так что искры снопами полетели в трубу. Он чувствовал себя униженным этим поражением лично, как человек, которому подчинялись все войска. Людей можно найти еще, это не проблема, но вот пятно на его репутации останется навсегда.

–  Мы должны взять этот остров, чего бы нам это ни стоило, – заявил он. – Я не потерплю, чтобы Джамурская империя смирилась с поражением. Я этого не позволю. Во что бы то ни стало остров должен быть наш, я ясно говорю?

Кочерга так и летала перед носом гаруды во время этой короткой речи, но потом канцлер вдруг удивился, с чего это он решил тратить свое красноречие на этого тупого солдата, от которого все равно нет никакого толку. Не лучше ли подумать о том, что сообщит народу о происшествии Совет. Новостные строки вспыхнули у него перед глазами: кровавое избиение варлтунгами наших бравых солдат на льду, злодейская акция устрашения, варварство, совершенное против нашего демократического союза наций… Надо только заставить публику расчувствоваться, понял он, и тогда можно будет смело объявлять тотальную мобилизацию ради борьбы за контроль над ресурсами во время Оледенения.

–  Идите отдыхать, крылатый лейтенант, – приказал Уртика, возвращая себе видимость спокойствия. – Вскоре вам и вашим товарищам придется лететь в разные концы империи с приказами реорганизовать нашу армию, призвав в нее всех, кого можно. Вскоре все, кому нечем заняться, будут маршировать на восток, где мы соберем силы для общей атаки на диких негодяев-варлтунгов. Мы никого не будем брать в плен – я хочу, чтобы все взрослые мужчины острова были убиты, чтобы каждому мальчику отрубили голову. А города сожгли дотла. Теперь идите. Отдыхайте, завтра вас ждет тяжелый день.

«Да, канцлер». Птицечеловек тяжело выпрямился и вышел из комнаты, пошатываясь и волоча за собой крылья.

Едва он скрылся за дверью, как Уртика запустил через всю комнату кочергой. На грохот прибежали слуги, но Уртика с проклятиями выгнал их вон.

Потеря армии была почти столь же унизительна, как потеря имперских территорий. Что люди будут думать о нем – и об империи, которой он правит?

Пока он предавался паранойе, в комнату вошла советник Дельбойта. Немолодыми костлявыми пальцами она сжимала документ, который мог хотя бы на время разогнать его страх. Он вглядывался в ее черты, в острые скулы, подчеркнутые тенями от огня. Отдельные седые пряди лишь оттеняли черноту ее волос.

–  Канцлер Уртика. – У нее был звонкий, решительный голос женщины, умеющей заставить других слушать. Она захлопнула за собой тяжелую дубовую дверь, и они остались вдвоем. – Маг Уртика – могу ли я называть вас так?

–  Да, но только очень тихо, – предупредил он. – Даже у стен есть уши – это ведь правительственное здание, в конце концов…

Перед ним была красивая женщина пятидесяти лет от роду, чей муж, тоже овинист, скончался три года тому назад.

–  Что вы мне принесли? – Он проводил ее к столу. – Отведаете устриц?

–  Спасибо, я только что поела.

Раскатав пергамент на столе, подальше от остатков трапезы, она прижала его края двумя бокалами. Оба склонились над документом, их дыхание смешивалось, в чем был виден намек на некие обстоятельства… По крайней мере, ему.

Она показала ему вязь древних рун в начале документа, печати внизу, подтверждающие его подлинность. Это было не что иное, как приказ о восшествии на престол императора Уртики. Согласно ему Рика объявлялась преступницей, виновной в массовых убийствах. Вслед за тем голодающие беженцы получат продовольственную помощь и, будем надеяться, начнут умирать один за другим. Так они освободят город от своего давно надоевшего присутствия и заодно помогут скрыть следы провальной социальной политики империи.

–  Отлично, – выдохнул Уртика, пробегая глазами по буквам, древним рунам и печатям, совместно производившим впечатление подлинности документа, так что было невозможно догадаться, что он подделан.

–  Когда вы впишете в него их имена? – спросила Дельбойта, глядя на него снизу вверх расширенными глазами, словно он был ее божеством и она готова была совершить для него что угодно, – так ему, по крайней мере, мечталось.

Уртика не хотел, чтобы о его умении подделывать подписи узнали многие, но ведь она овинистка. И значит, на его стороне.

–  Я добавлю их подписи к этому документу завтра, еще до заката. Я долго изучал их манеру письма, так что это не займет у меня много времени. Затем я представлю документ в Совет. – Уртику раздувало от гордости за собственную изобретательность.

–  А вы уверены, что Совет согласится с вашими притязаниями? – Глаза Дельбойты сверкнули, когда она вглядывалась в его лицо.

Он знал, сколько ключевых постов уже занято тайными овинистами. Многим политикам он посулил еще больше власти; немало мужчин и женщин купились на обещания огромного вознаграждения за содействие его планам; стража находилась под его влиянием, офицеры инквизиции открыто принимали его деньги, а там, где денег было мало, он использовал бандитов из Кейвсайда, чтобы запугать тех, кто мог ему помешать, и дать им пищу для раздумий. Все было под контролем.

Присвоив верховную власть, он реализует свои планы, начнет проводить еще более агрессивную политику. Контроль над средствами производства получат лишь самые эффективные собственники. Для повышения производительности труда будет расширена система рабства. Верхушка империи получит должное вознаграждение. Богачи будут кататься как сыр в масле.

–  Я подготовился более чем основательно… – Он умолк, вспомнив свое военное поражение. Ничего, со временем он и с этим разберется, найдет способ списать все на политику императрицы. – А потом мы их арестуем, императрицу и ее сестру, – продолжал маг. – Лучше всего на Снежном балу, чтобы все сплетники и сплетницы империи, не теряя времени, начали распространять новость. Я хочу, чтобы ее низложили как можно быстрее… и тогда, я думаю, меня провозгласят единственным возможным кандидатом на престол, как по-вашему?

Дельбойта согласно улыбнулась, показав безупречные зубы. Погладила его по щеке пальцами, а затем коснулась губами.

–  Значит ли это, – прошептала она, запуская ладонь ему между ногами, – что мне будет позволено ублажить вас, император?

Мгновение он не мог решить, что его сильнее заводит – ее нынешнее предложение или его будущий титул.

Глава тридцать третья

– Кто же ты все-таки такой? – шептала Эйр, положив ладони Рандуру на бедра.

Они репетировали юндук, медленный вечерний танец, и до сих пор не произнесли ни слова, не считая команд выпрямить спину и развести плечи, которые Рандур шептал ей на ухо. В тот вечер они репетировали без музыки, да она и не нужна была им, их тела сами знали ритм и следовали ему с текучей грацией молодости. Репетиция проходила в одном из малопосещаемых уголков Балмакары, в зале, о самом существовании которого давно позабыли любопытные придворные.

Чем сдержаннее он себя вел, тем больше ей хотелось знать о нем, тем сильнее была ее потребность понять его. Сколько лет она провела в изоляции от страны, среди проимперских учителей и тревожных шепотов охраны, и вот этот чужак с дальнего острова вдруг ворвался в ее замкнутый мир и уже успел показать ей столько жизни, сколько она и не надеялась когда-нибудь увидеть. Даже в его самых незначительных замечаниях чувствовалось экзотическое происхождение, само его присутствие словно кричало о том, что на земле есть совсем иные места, не скованные камнем и льдом физически, а может быть, и морально, как ее мир, известный ей с детства.

А еще она сумела разглядеть, что его высокомерие наносное.

–  Я думал, мы с этим уже покончили.

Ее пальцы крепче сомкнулись на его бедрах.

–  И да и нет. Я хочу знать, кто ты на самом деле, Рандур Эстеву.

–  Вы будете разочарованы, – отвечал он небрежно.

–  Вряд ли. По-моему, то, что ты так стараешься помочь своей матери, свидетельствует о твоем благородстве.

–  Я не хочу говорить об этом.

–  Скажи, – сменила тему Эйр, – ты спал со столькими женщинами, а ты в кого-нибудь влюблялся по-настоящему?

Он смотрел на нее сверху вниз, и по его замешательству она поняла, что он удивлен.

И продолжала:

–  Я хочу сказать, любил ли ты кого-нибудь больше, чем себя?

Он расхохотался и прижал ее к себе еще плотнее, так что весь следующий круг танца они соприкасались животами. Их движения стали плавными, в них ощущалась совершенно иная глубина, и, куда бы ни несли его ноги, она везде следовала за ним, поспевая с легкостью, ничем не нарушая ритма.

–  Нет, – ответил он. – Влюбляться – это не в моем стиле. Да и вообще, мне никогда особо не нравились девчонки с Фолка. Начать с того, что, на мой вкус, они слишком редко мылись.

–  Для человека, выросшего в столь бедной провинции, у тебя на редкость взыскательный вкус.

–  Она не всегда была бедной, – проворчал он, и она тут же по-чувствовала укол совести за то, что навесила на него этот ярлык.

–  Так я и думала, – спустя некоторое время сказала она. – Начать с того, что у тебя хорошие манеры. Ты красиво ешь. А еще я замечала, как, идя по коридору, ты всегда пропускаешь даму вперед.

–  Это не ради них, – фыркнул он.

–  Рандур, ну будь серьезным.

–  Извините. – Он улыбался. – Когда-то мы были очень зажиточной семьей, давно, еще до того, как империя взялась за наш остров по-настоящему. Я хорошо усвоил одно: на землях Джамуров кто богат, тот и счастлив. Кто владеет ресурсами, тот имеет власть, влияние и все возможности, а это несправедливо. Взять хотя бы вас – вы можете делать в этих залах все, что захотите. Так и мы когда-то, у себя на острове, владели богатыми залами и слугами, пока не потеряли свою землю. Мать никогда подробно не рассказывала мне, как именно это произошло, просто потеряли, и все. Все пропало, но она хорошо воспитывала меня. И довольно строго, надо сказать. Ведь мой отец умер еще до того, как я успел его узнать, а с двумя сестрами, которые у меня есть, мы никогда не были близки по-настоящему. Так что всем, что я умею, я обязан матери. – Помолчав, он добавил: – Я перед ней в долгу.

–  Судя по твоим словам, ты не виноват в том, что с ней случилось. Ты хороший человек, Рандур Эстеву.

Он смущенно покачал головой, как будто сам едва начал понимать, что случилось.

–  Нет, это не так. Я лжец, вор, бабник и часто дерусь – слишком многих раздражает моя манера одеваться. Правда, в драке я стараюсь не причинять людям лишнюю боль.

–  Твоя честность проявляется в том, какую цель ты перед собой поставил. В наше время уже не случается битв, о которых потом сложат легенды, нет героев, о которых в будущем напишут истории. И по-моему, это ужасно благородно, когда сын старается дать матери шанс прожить подольше.

–  Все не так просто, – заметил он.

–  Расскажи мне, Рандур, – просила она, балансируя на тонкой грани между серьезностью и смехом. Что же ей сделать, чтобы он полностью открылся ей?

–  Ты когда-нибудь была перед человеком в долгу настолько, что все, что бы ты ни делал потом, казалось по отношению к нему предательством?

–  Значит, ты просто освобождаешься от чувства вины перед ней? – уточнила Эйр. – Найдешь культиста, который даст ей добавочные годы жизни, и так оправдаешься в собственных глазах?

–  Думаешь, все уже обо мне знаешь? – тут же ощетинился он.

–  Просто ты интересен мне, вот и все, – сказала девушка и едва удержалась, чтобы не добавить: «И ты никогда не узнаешь, до какой степени, если так дальше пойдет».

–  Ну, если я для тебя как открытая книга, так нечего и пытаться меня разговорить. – И он направил ее в другую последовательность движений, ту, где ведет женщина. Это у нее не слишком хорошо получалось, причудливые фигуры танца давались ей с трудом, и ему пришлось повторять с ней одни и те же шаги до тех пор, пока они не стали получаться у нее бессознательно.

Эйр вдруг остро захотелось рассказать ему о своих чувствах:

–  Рандур, по-моему, ты сильно отличаешься от всех мужчин Балмакары. Ты не пытаешься произвести на меня впечатление, не осыпаешь меня на каждом шагу комплиментами. Даже наоборот, ты иногда бываешь откровенно груб со мной, небрежен, и… Астрид знает почему, но это только повышает мой интерес к тебе.

–  Что тут непонятного, я же чертовски хорош собой.

–  А знаешь, еще я поняла, что ты шутишь, когда тебе неловко говорить правду.

–  Чушь, дамочка, – буркнул он.

–  И грубишь, когда не хочешь признать, что ты не прав.

На некоторое время воцаряется молчание, нарушаемое лишь уверенным ритмом их шагов по каменному полу.

–  И последнее, – начала Эйр решительно. – Учитывая полное отсутствие у тебя… э-э-э… назовем это моральной дисциплиной…

–  Да?

–  Почему ты до сих пор не попробовал со мной?

–  Прежде всего потому, что мне дорога жизнь. Еще я не хочу, чтобы мне отрезали член и зашвырнули его с городской стены куда подальше. Кроме того, ваше положение обязывает вас действовать, скажем так, в пределах официальных рамок.

–  И это все? То есть не будь я сестрой императрицы, ты попробовал бы?

–  У вас, леди Эйр, отличная маленькая попка, славная улыбка и дюжина соблазнительных округлостей в самых подходящих местах, так почему бы и нет?

Было что-то невероятно освежающее в его прямоте, в явном отсутствии заботы о том, какое впечатление он производит. Ей это нравилось. И еще ей хотелось обладать возможностью шептать ему на ухо разные нежности и скабрезности в ответ.

–  Считай, что ты получил мое официальное разрешение попробовать.

–  Что ж, по крайней мере, честно. – Он пожал плечами. – И результат известен заранее, верно? Но я не так предсказуем.

Она отодвинулась от него на шаг:

–  Рандур Эстеву… ты просто бесишь меня иногда!

–  Эй, расслабься. Я же пошутил.

Когда она успокоилась, они вернулись к шажкам, подскокам и выкрутасам танца. Его грудь прижималась к ее груди, ладони лежали на ее лопатках.

–  Я знаю, что нравлюсь тебе, Эйр. Тут нет никакой науки, и не надо быть культистом, чтобы предсказать, что между парнем и девушкой такое случается. Ты – красивая женщина, я – привлекательный мужчина. Да и вообще, когда ты предложила заплатить мои долги, я уже тогда понял, что к чему.

–  Ну и почему же ты никак не отреагировал?

Он склонился к ее уху, и пространство между ними будто наполнилось электричеством.

–  А потому, госпожа правительница, что нам с вами надлежит думать только о танце, а для его успеха наличие определенного напряжения между партнерами весьма желательно. Вы ведь хотите выступить на Снежном балу наилучшим образом, не так ли?

Серьезность его слов так поразила ее, что она не знала, как реагировать. Ее ответ вышел несколько скомканным:

–  Значит, приди я к тебе хоть голой и предложи себя откровенно… ты все равно не стал бы… – Ей хотелось воспользоваться каким-нибудь из его словечек, но ничего не шло в голову. – Не захотел взять меня?

–  Я не смог бы, ведь я слишком вас для этого уважаю.

–  А, понятно. – Она не могла удержаться от искушения воспользоваться той близостью, которую создавал танец, и к черту приличия, к черту двор с его этикетом, ведь она хочет этого мужчину прямо здесь и сейчас. Его наглая самоуверенность временно выбила ее из колеи, но теперь настало время поквитаться и заявить на него свои права.

Ее руки сильнее обвились вокруг его гибкого торса, обхватили шею, наклоняя его голову, ее губы коснулись ямки под горлом, и, как только она ощутила вкус его кожи, из ее груди вырвался вздох. Грудью она ощущала биение его сердца. Его руки сначала бессильно упали вдоль тела, но затем он взял ее лицо в свои ладони и приблизил ее губы к своим. Тихий стон и бурное дыхание.

Она слегка отодвинулась, чтобы посмотреть на него, он ответил ей полным смятения взглядом, пытаясь прочитать ее мысли. Неужели этот женолюб со стажем не знает, как себя вести в подобной ситуации?

Он пытался найти слова, но она прижала палец к его губам. Призвав себе на помощь всю силу воли, какая у нее была, она оторвалась от него и, пройдя через зал, встала у занавешенного окна. Отодвинув гобелен, она впустила в помещение носившийся над городом ветер. Она ждала, чтобы Рандур подошел к ней, полная решимости не оборачиваться, пока этого не случится, и шпили и мосты перед ее глазами утратили всякий смысл.

Но он не приближался, и ей пришлось спросить:

–  Неужели великий Рандур Эстеву испугался?

Тогда прозвучали шаги, и его теплое дыхание защекотало ей шею.

–  Я не знаю, как поступить.

–  Судя по тому, что я видела, ты отнюдь не новичок в таких делах.

–  Те женщины… они ничего не значили. А сейчас я сам не понимаю, что чувствую. То есть с тех самых пор, как ты предложила мне помощь… в моей голове творится что-то невообразимое. Просто я не хочу, чтобы ты думала, будто купила мое внимание.

–  Похоже, что у тебя все-таки есть чувства? – заметила она, ожидая резкого ответа, рассчитанного на то, чтобы ее разозлить.

Вместо этого он сказал:

–  Я знаю, что рано или поздно причиню тебе боль, а я этого не хочу. Как я уже говорил, я у тебя в долгу.

–  Есть разные способы рассчитаться с долгами.

–  Разве я не стану в твоих глазах продажным мужчиной?

Она пожала плечами:

–  Если ты действительно захочешь, то нет. – Она чувствовала, как нарастает ее отчаяние, и теряла над собой контроль.

–  А я думал, что высокородные дамы должны отвечать за свое поведение.

–  Когда все кончится, в смысле, когда пройдет наш бал, – сказала она, – и ты вернешься на Фолк, это уже не будет представлять опасности?

–  Возможно, – ответил он. – А время дорого, его осталось мало. – Тут его голос изменился, просветлел. – А знаешь, если ты хочешь, то мы можем сегодня смыться в Кейвсайд и потанцевать там, чтобы попрактиковаться перед балом. Там сегодня танцы на улице, по крайней мере Денлин так говорил, и, по-моему, нам лучше пойти, потому что тебе надо привыкнуть танцевать на публике. У тебя еще есть время набросить на себя что-нибудь попроще – если у тебя, конечно, найдется такое. Там будет грязно и холодно.

–  Что-нибудь подходящее найдется наверняка, – отвечала она. – Ты всегда приглашаешь меня в такие очаровательные местечки.

Немного нервничая, они шли по мощеным улицам, слушая, как отзываются на их легкие шаги камни у них под ногами. Охранников в Балмакаре они надули, сделав вид, будто Эйр нехорошо и она пораньше ложится спать. Предстоящее приключение вызывало у нее легкое жжение в груди. Время от времени, пока они с Рандуром спускались по крутым лестницам, она хватала его за руку. Небо превратилось в серый с голубыми разводами блин, снежинки падали так медленно, что казалось, будто они зависли в воздухе. Сосульки мерцали на сводах мостов, и они стояли точно в уборе из хрустальных кинжалов. В последнее время люди редко высовывали нос на улицу по вечерам, но за окнами то и дело мелькали лица, грустно глядевшие наружу из своей теплой темницы, в просветах между шторами скользили тени.

Эйр надела облегающее коричневое платье и специально взлохматила свои короткие волосы, чтобы не производить впечатления богачки. Она чувствовала себя свободной, сбросив вместе с нарядными одеждами путы формальностей и натужность манер.

По пустым, покрытым снежной кашей улицам они шли по направлению к пещерам, к истинному Виллджамуру. Домá здесь стояли совсем близко, стена к стене, и ей нравилось думать, что они делятся друг с другом теплом. И еще здесь, по крайней мере, будет защищенная зона, в то время как вся остальная империя станет бороться с надвигающимся ледяным покровом за источники пищи. Неудивительно, что беженцы толкутся у городских ворот, невзирая на все тяготы городской жизни, какие она видела своими глазами. Ей открылась нищета родного города; вот и сейчас, когда они шли по улицам, она обращала внимание на бездомных: видела девушку одного с ней возраста, спавшую в подворотне ветхого дома, обратила внимание на семью румелей, сидевших вокруг ямы с огнем, не отрывая от пламени пустых глаз. Как далека она была в своем богатстве от всего этого. Она понятия не имела о том, что такая жизнь возможна, пока Рандур не привел ее сюда. Первый же визит открыл ей глаза. Она не представляла, что в ее городе существует такой беспросветный мрак. Но, знай она раньше о том, как устроена жизнь на самом деле, сделала бы она что-нибудь?

Лабиринт тесных улочек вывел их на хорошо освещенную, вымощенную каменными плитами площадь в окружении ветхих однотипных домов, где женщины высовывались наружу из узких окошек, заслышав внизу голоса звавших их мужчин. Создавалось ощущение ритуальности. Кто-то начал бить в барабан, и стайка пестро одетых женщин выскочила на середину площади, протиснувшись мимо скамей, на которых сидели старики, посасывая свои трубки и громко болтая, а на их лицах была написана такая радость, какой она не наблюдала ни у кого с тех пор, как началось понижение температуры.

–  Рэнди, ты пришел! – Она узнала голос Денлина. – И по-дружку привел. Вот это здорово.

–  Денлин, старый ты черт. – Рандур глянул на Эйр, точно хотел извиниться за грубость, но тут же вернулся к старику.

Тот хлопнул его по плечу, а Эйр отвесил глубокий поклон.

–  Не надо, Денлин, – прошипела она. – Здесь я обычная женщина.

–  Ну конечно. – Он улыбнулся.

–  Нет, правда. Сегодня я просто хочу потанцевать.

–  Ну, это ему решать, как я погляжу. – И Денлин взглянул в лицо Рандуру.

–  Вовсе нет, – запротестовал тот. – Она свободная женщина, сама себе хозяйка. Тут нужен мужчина половчее меня, чтобы охмурить ее.

Ей понравилось, что он назвал ее женщиной. Почему-то это было важно.

–  Ну как скажешь, – согласился Денлин. – Глянь, там уже вроде готовы… – И он указал на пары, застывшие в ожидании музыки.

Эйр с удивлением следила за тем, как ловко местные женщины направляли мужчин в танце, как естественно вели их за собой. Ритм все ускорялся, становясь требовательнее, тяжелее, пары неслись по площади, выстукивая каблуками. При этом они то и дело перекликались, привлекая внимание друг друга к новым замысловатым фигурам танца. Глядя, как они скачут и прыгают в свете факелов, Эйр почувствовала овладевшее ею примитивное исступление.

–  Готова? – шепнул ей Рандур и протянул руку.

–  Не знаю, – заколебалась она. – У них так хорошо получается. А я тебя опозорю.

–  Что за чушь, дамочка, – вмешался Денлин. – Идите в круг и танцуйте. Люди приходят сюда ради веселья, а не ради того, чтобы все было правильно и красиво.

И они пошли танцевать форманту, плясовую, где резвость ног была основным требованием. Она не слишком любила эту пляску, мало ею занималась и сначала чувствовала себя неуютно оттого, что ей приходится двигаться перед ловкими незнакомцами. Однако ее уверенность в себе нарастала, и вот они уже пустились вплетать свой собственный сложный узор в ковер окружающих движений.

В этом танце были и веселость, и напряжение, и острота. Их контакт, поначалу ограниченный лишь позициями танца, постепенно расширялся. И вот им уже казалось, будто в этом богами забытом уголке Виллджамура они целую вечность держат друг друга в нежнейших объятиях.

Среди этих обычных людей она впервые в жизни чувствовала себя свободно и легко. С ними она забыла все, чему ее учили с самого детства, отбросила свою претенциозность, манеры и кокетство.

После первых танцев Рандур раздобыл ей и себе по стакану дешевого вина, а она пока разглядывала гуляк вокруг. Повсюду на площади, в темных уголках, болтали и смеялись люди, их смех рассыпался по булыжной мостовой. Ребятишки бежали навстречу родителям, которые только что закончили танцевать, их глазенки выражали новое восхищение взрослыми. Вне всякого сомнения, здесь, в подземелье, люди больше умеют радоваться жизни, чем те, кого она встречала в верхнем городе.

Вечер продолжался, один танец сменял другой. Молодые люди изрядно выпили, их отточенные движения и позы становились все более неуклюжими. Девушке было смешно. В этот самый миг она прощалась с нормами поведения, которых, сама того не осознавая, придерживалась всю жизнь.

Прошло еще часа два-три, люди стали расходиться. Она огорчилась, когда смолкли барабаны. Догорали и гасли факелы. Денлин давно ушел с какой-то пожилой женщиной в обнимку, Эйр это ужасно тронуло. «Наверное, люди всегда сочувствуют другим парам, когда влюбляются сами», – подумала она.

Они с Рандуром молча танцевали на опустевшей площади. Может быть, она опьянела, но ее желание не остыло, и ей было все равно, в какой форме его удовлетворить. Она не знала, есть ли на такой случай какие-то правила, и на ощупь искала границы своего нового «я». Ей было абсолютно ясно, что она пересекла некую грань и просто не может продолжать быть той, кем она была до встречи с ним. Возврата не будет. Она приятно удивилась, сообразив, что у нее есть лишь один путь – вперед.

–  О чем ты думаешь? – спросила она его. – Мне надо знать.

–  Да так, ни о чем.

Теперь ей даже нравилось, что вокруг никого нет.

Отсутствие людей придавало всему происходящему что-то фантастическое, как будто солнце уже умерло и они остались совсем одни. Только он и она на всей земле.

–  Нет, ты о чем-то думаешь. Я вижу по тому, как ты смотришь на меня.

–  Тебе не понравится, – сказал он.

–  Нет, понравится. – Она вытягивала из него ответ.

Рандур рассеянно положил обе ладони ей на талию.

Наконец он сказал:

–  Я думал о том… как мне хочется тебя раздеть.

–  Здесь? – спросила она, боясь, что ее сердце вот-вот перестанет биться. Надо же, как он откровенен.

Эйр оглянулась посмотреть, не слышит ли кто, и этим дала ему понять, что она не против. Рандур наклонился и поцеловал ее в шею.

–  А откуда… откуда мне знать, что я для тебя не просто очередная победа? – Эйр прошептала эти слова еле слышно, так крепко она к нему прижималась.

–  Что бы я ни говорил сейчас, какая разница? Ты ведь все равно всегда будешь подозревать меня в легкомыслии, так?

Не зная, что отвечать, Эйр подняла голову и поцеловала его с необычайной нежностью. Его ладони прошлись вверх по ее спине, скользнули вниз, на бедра, и она содрогнулась в предвкушении.

Она взяла его за руку и повела на угол площади, а оттуда в узкий переулок, существования которого даже не замечала раньше.

–  А ты уверена, что хочешь? – спросил Рандур.

–  Да. – Его неожиданная робость рассмешила ее.

–  Ты ведь никогда раньше ничего такого… гм… не делала, да?

–  Что бы я ни сказала сейчас, какая разница? – ответила она, и этот ответ его, похоже, удовлетворил.

–  Может, хотя бы найдем местечко поудобнее?

–  Я всю свою жизнь провела в очень удобных местах, – сказала она и, стянув с него рубашку, бросила ее на землю.

Рандур развернул Эйр так, чтобы оказаться у нее за спиной: поза как в одном из их танцев, только шиворот-навыворот. Очень нежно он провел ее через последовательность движений, которые показались ей такими естественными, ведь он ничего не усложнял; его небритый подбородок шершаво коснулся ее плеча, ладонь скользнула по ее животу, спустилась ниже. Она даже застонала от счастья, когда его рука наконец оказалась у нее между ногами.

Чувство времени полностью покинуло ее, когда она потерялась в ритме самых примитивных движений… не вернулось оно и после, когда Рандур прислонился к стене, а Эйр повернулась к нему лицом, головой зарывшись ему в шею, в темноте и тишине, где не было ничего, кроме биения ее сердца.

Глава тридцать четвертая

Следователь Джерид смотрел на утреннее небо.

Он почти радовался утру здесь, наверху, среди самых высоких уровней города, подальше от ребятишек с Гата-Гамаль и их снежков. Тут ему не надо постоянно оглядываться через плечо, вычисляя, откуда могут прилететь снежные снаряды и находится ли он сам в поле зрения тех, кто может их швырнуть.

Румель решил совместить обсуждение последних событий с Тристом и прогулку на свежем воздухе. Джерид хотел проветриться, надеясь, что во время моциона его посетит какая-нибудь догадка касательно двух убийств. Время шло, а ему все больше и больше было над чем подумать. Напряженность между горожанами и беженцами росла. Настроение внутри городских стен во многом формировалось под влиянием листовок, выпущенных Советом. В них гражданам Виллджамура прямо рекомендовали держаться подальше от тех, кто ищет убежища в их городе, ведь они либо заразные больные, либо потенциальные преступники. Джерид знал, что порожденный этими обращениями страх властям только на руку: на улицах все чаще встречались солдаты, они останавливали первых попавшихся прохожих и обыскивали их под предлогом поисков незаконных мигрантов. Под влиянием того же страха в последние дни кто-то каждый вечер стрелял из дальнобойных луков по лагерю беженцев с высоко поднятых мостов города. Тетиву могла спустить рука любого гражданина – так утверждали власти, – однако подпольная организация «Содружество» выпустила свои листовки, в которых были названы имена и адреса, и армия не сразу сумела конфисковать тираж.

Джериду во многом предстояло разобраться.

Люди, как тени, крались мимо, меся сапогами жидкую грязь, а рабочие лопатами скидывали снег на обочину улицы. Потом его сваливали в тачки, везли в порт и сбрасывали в море, но едва чистильщики успевали прибрать одну улицу, как ее тут же начинал застилать тонкий белый покров. Красота была необыкновенная, когда-нибудь, в глубокой старости, он наверняка будет вспоминать эти тихие белые улицы с чувством горьковато-сладкой ностальгии.

Джерид обнаружил, что людям свойственна некая упрямая гордость, которая не позволяла им сдаться на милость Оледенению. Жизнь продолжалась, никто не жаловался. На улицах через равные интервалы друг от друга поставили жаровни, в них целый день поддерживали огонь, чтобы уличные торговцы не замерзли насмерть, и над Виллджамуром теперь тоже покачивались тонкие столбы дыма. Торговцы пушниной не успевали пополнять запасы меховой одежды, между их клиентами то и дело вспыхивали драки за право обладать тем или иным новейшим мехом, доставленным из какой-нибудь далекой провинции. Одна неприятная сцена разыгралась между группой румелей и людьми, которых он знал как бандитов из Кейвсайда; она живо напомнила ему румельские мятежи пятидесятилетней давности.

Он повернулся к Тристу:

–  Ну как Туя, рассказала что-нибудь?

Трист покачал головой:

–  Она очень уклончива. Но раньше или позже я надеюсь добиться результата. Я нашел балкон, с которого удобно за ней следить. Но она принимает совсем немного клиентов.

–  Полагаю, она занимается своим ремеслом достаточно давно и успела кое-что отложить, – проговорил себе под нос Джерид, снова вглядываясь в снег. – Ей ведь не о ком заботиться, кроме себя самой, и, по-моему, мысль о деньгах ее угнетает.

Трист шмыгнул носом, нерешительно помялся с ноги на ногу, не поднимая глаз.

–  А как себя чувствует Мариса? – спросил он наконец.

–  Отлично, с тех пор как опять перебралась ко мне. – Джерид глянул на помощника искоса. – А почему ты спрашиваешь?

–  Да так просто. Показалось, что я видел ее на днях в «Кресте и полумесяце».

–  Что-что? – Джерид был явно удивлен. Она в такие места обычно не заглядывала.

–  Мне показалось, что у нее была там встреча с каким-то джентльменом. Я с ними не разговаривал, просто заметил их в углу.

Это что еще за чертовщина?

Джерид резко повернулся к собеседнику спиной:

–  Ладно, пошли, а то у меня уже хвост отмерз.

И они вернулись в здание инквизиции, где, едва попав к себе, Джерид тут же принялся разводить в камине огонь. Пока пламя не разгорелось как следует, он молчал. Трист взял стул и сел рядом с ним.

Наконец Джерид заговорил снова:

–  В «Кресте и полумесяце», говоришь? Когда это было?

–  Два дня назад, – ответил Трист. – Вечер был в самом начале – час восьмой или девятый. Все в порядке, Джерид? Вид у вас немного обеспокоенный.

–  Да… Да, она говорила мне, что у нее дружеская встреча, и только.

Трист откинулся на спинку стула, протянул к огню ноги:

–  Ну, значит, все в порядке. Не о чем беспокоиться.

–  А как он выглядел? – спросил Джерид.

–  Высокий темный румель, я его не знаю. Смуглый, одет прилично. Похоже, они давно знакомы. Все время смеялись, знаете, как те, кому есть что вспомнить. Старые друзья.

–  Что-то я у нее таких друзей не знаю, – усомнился Джерид. – И вообще, она говорила мне, что собирается встречаться с женщиной.

–  Я бы на вашем месте не стал так переживать. Ну, может, случайно столкнулись. Вы же знаете, как это бывает.

–  Верно… – сказал Джерид. От последних слов Триста ему стало совсем плохо.

Трист встал:

–  Пойду-ка я лучше, послежу за Туей.

Проводив взглядом Триста, который вышел из комнаты, Джерид остался один на один с гудевшим в камине пламенем. Мысли и подозрения поглотили его полностью.

В тот вечер он вернулся с работы рано, в доме пахло свежим хлебом. От одного запаха у него должен был разыграться аппетит, но есть не хотелось.

Он снял плащ, отряхнул снег с сапог и поставил их у огня в кухне, где Мариса занималась выпечкой. Она напевала популярную мелодию из тех, что лет десять тому назад можно было услышать в любом баре, и песня пронзила его острым воспоминанием.

–  Ты рано, – заметила она, целуя его в щеку.

Неужели она удивлена? Что, ждала кого-то другого?

–  Да, работа сегодня не шла, вот я и решил взять перерыв и подумать.

Она продолжила месить тесто:

–  Я скоро закончу. Вот налеплю еще булочек. Так приятно отвлечься на стряпню от всякой другой работы.

–  Здóрово, – без всякого воодушевления отреагировал он и вышел и тут же начал ругать себя.

Откуда это негативное чувство по отношению к ней? Он еще ничего толком не знает, а уже позволяет себе резкости. А что он стал бы делать, если бы что-то и в самом деле произошло? Он снова повернул в кухню, но остановился далеко от порога, в полутемном коридоре, откуда стал наблюдать за ней. Он видел ее как будто впервые, потому что теперь ему все в ней казалось важным, все надо было обдумать.

Стройная для своего возраста, она сохранила фигуру и привлекательность. Мужчины наверняка заглядываются на нее. Мать Джерида любила повторять, что тому, кто хочет спокойно спать по ночам, не важно, будь он мужчиной или женщиной, лучше выбирать невзрачного партнера, но Джерид никогда не разделял мнения матери в вопросах вроде этого.

Может быть, Трист ошибся, может, он видел вовсе не Марису?

Джерид ничего не мог поделать с тупой болью, возникающей в нем всякий раз, когда он думал о Марисе с другим мужчиной. Эта боль озлобляла его, делала уязвимым, слабым. Случись это несколько месяцев назад, когда они еще жили порознь, ему было бы легче. Но сейчас хуже всего было именно то, что она все же вернулась к нему и он любил ее, как никогда прежде.

Он нарочно задел притолоку, так что Мариса взглянула на него, прежде чем снова вернуться к булочкам:

–  У тебя все в порядке, Джерид?

Он снова вошел в кухню:

–  Я не спросил у тебя, как прошел вечер с Ланией.

–  Хорошо, спасибо. Мы с ней так долго не виделись…

–  Где вы были?

–  У нее дома, ей не хотелось выходить в снег.

–  Трист говорит, что видел тебя в каком-то трактире.

Ему показалось, что в ее поведении что-то изменилось, возникло какое-то напряжение или легкая неуверенность.

–  По пути к ней, что ли? – спросила она.

–  Он точно сказал, что это было в трактире, но, может быть, он ошибся и принял за тебя другую.

–  Ну, значит, он обознался. Я все время была у Лании. Мы сидели и болтали. У нее новый друг, он так хорошо с ней обращается, прямо как с равной, и вообще, судя по всему, очень милый.

Джерида это не успокоило. Возможно, годы службы в инквизиции превратили его в циника.

Послеполуденное солнце вырвалось из-за облаков, осветив причудливый рельеф неба. Шпили и мосты города искрились. Трист приоткрыл балконную дверь в комнате Туи, чтобы избавиться от резкого запаха красок. Из щели потянуло морозным воздухом, и его чувства сразу обострились. Подперев подбородок сложенными домиком ладонями, он внимательно разглядывал скульптурное подобие Марисы. Туя, присев перед ней на корточки, вносила последние, неразличимые для неопытного глаза изменения в свое творение.

Трист продолжал подпаивать Тую наркотиком, не сильно, но регулярно, чтобы легче было держать ее в подчинении. Он был очень доволен собой, точнее, даже ловил кайф от затеянных им козней. Он уже заставил Джерида сомневаться в верности жены, а скоро тот увидит ее в действии.

–  Ну вот, – пробормотала Туя и резко поднялась на ноги, простое голубое платье обтянуло ее фигуру.

Трист подумал, что другой на его месте не преминул бы воспользоваться ситуацией, но не он, с его высокими моральными принципами.

–  Она совсем… совсем как живая, – признался Трист.

И в самом деле, глиняная женщина была точной копией Джеридовой жены, хотя он никогда не видел последнюю голой. Неподвижная, она походила на статую, и Трист не знал, что будет дальше.

Накануне вечером Трист как раз водил Тую посмотреть на жену Джерида, пока та шла по обледеневшим улицам. Тесный рабочий контакт с румелем давал ему одно преимущество: он прекрасно знал все повадки его жены. Чтобы Туя могла понаблюдать за ней как следует, и с близкого расстояния, Трист даже не пожалел своего кошелька и рассыпал на пути у женщины пригоршню монет.

Трист твердо знал, что будет присутствовать при встрече Джерида с этим чудом. Нельзя же, в самом деле, пропустить такое лакомство.

В течение часа Туя совершала какие-то странные ритуалы с набором реликвий. Трист наблюдал за ней как мог внимательно, время от времени даже задавал вопросы, но Туя отвечала расплывчато. Без сомнения, за плечами у этой женщины некая история, которой ему никогда не узнать.

Магия дауниров была за пределами его понимания, да и любого нормального человека тоже. Он считал ее непостижимой. Вот и теперь он развалился на кровати Туи и стал ждать оживления. Статуя женщины-румеля засветилась, потом погасла. Снова засветилась и опять погасла. Он хотел что-то сказать, но Туя жестом велела ему сохранять молчание, а сама продолжала ходить вокруг статуи, поглаживая ее то здесь, то там, и каждое ее прикосновение содержало налет эротизма. Поддельная румелиха слегка задрожала. Ее руки подались вперед, точно желая обнять кого-то, потом упали. Скульптура медленно двигала рукой, ногой, головой так, словно привыкала к ним, училась управлять своим телом. Открывала для себя подвижность.

И вдруг она задвигалась легко и грациозно, совсем как настоящая Мариса. Каким-то образом Туя сумела ухватить и передать средствами своего искусства саму суть личности жены Джерида. Нет, эта женщина не просто загадка. Трист соскользнул с постели, чувствуя, как волоски у него на руках встают дыбом. Вот, прямо перед ним магия древних совершает свое таинственное действие, и все ради него, ради его целей. Полчаса ушло на то, чтобы одеть куклу так, как обычно одевалась жена следователя. Но это было нетрудно, поскольку Мариса не придерживалась какого-то единого стиля в одежде.

Пока они накладывали макияж, фальшивая Мариса сидела за туалетным столом и рассматривала себя в зеркале.

Наконец Туя в изнеможении повалилась на постель и капризно проговорила:

–  Это все, что тебе нужно? Тогда чего ты тут торчишь?

Пришла пора дать ей еще наркотика, но он не принес с собой достаточно. Да еще надо прихватить капельку чего-нибудь для Джерида. Он взялся за древнее племенное украшение, состоявшее из длинных нитей бус, свисавших с огромной сферы. Размахнувшись им как следует, он ударил ее по голове. Туя, охнув, упала на пол, тонкая струйка крови потекла на плитки.

Поддельная Мариса поглядела на него с удивлением, потом снова застыла, словно статуя.

–  Все нормально, – сказал Трист. – Она преступница. – Зачем он говорит с этой штукой? Это же противоестественно. Разве у нее есть эмоции? Создание, не мигая, продолжало смотреть на него.

Он швырнул артефакт на кровать.

–  Никуда не уходи, – буркнул он и вышел в холодную ночь.

Звезды скрылись за облаками, а значит, теперь будет не так холодно, как все последние дни. Остановившись на тротуаре, он взглянул на окна Туи, на приоткрытую балконную дверь, из которой лился свет, и снова с изумлением подумал о силе, коей обладали древние, пока не сошли с исторической сцены.

Глава тридцать пятая

Он знал, что дни бывают плохие и хорошие. Такова жизнь сотрудника инквизиции. Не каждый способен нести эту службу, ведь на улицах Виллджамура часто приходится видеть страшные вещи.

Утро Дня жрецов, сто пятьдесят лет тому назад: тела троих ребятишек, обнаженные и разделанные на части, найдены в приличном районе города. Мостовая устлана их внутренними органами, всюду блеск свежей крови. Его первое самостоятельное дело. Совет настоятельно рекомендовал Джериду позаботиться, чтобы богатые обитатели квартала ничего не увидели.

В этом он весь, Виллджамур: делай что хочешь, лишь бы богачи были довольны.

Впоследствии убийца был найден – им оказался жрец Джорсалира, и дело тоже пришлось замять, ведь по неписаным правилам инквизиции Джорсалир обижать не следовало. Но того мерзавца Джерид все же поймал и позаботился о том, чтобы он получил свое сполна. Правда, об этом в трактирах не болтали.

Учитывая, сколько всякого он повидал на своем веку, казалось бы, ни одна неприятность уже не сможет выбить его из седла. Одни маленькие негодяи со снежками чего стоят, а ведь он терпит, когда их снежные снаряды врезаются ему в спину и барабанят по стенам его дома.

Но Джерид пал духом.

В тот день Трист предложил ему зайти выпить после работы, и Джерид подумал, почему нет? Ему как раз хотелось перемолвиться с кем-нибудь парой слов о жизни вообще.

Снег смерзся на улицах в ледяную корку еще до того, как его убрали, и румелю приходилось идти, прижимаясь к подоконникам домов, чтобы не поскользнуться. Однако от его внимания не укрылось, что Трист ведет его в сторону Гата-Картану, где был убит советник Гхуда.

Итак, вот они, два сотрудника инквизиции, сидят за столом в трактире. Точнее, в круглосуточной чайной «Вильхаллан», названной так в честь города и, судя по ее внутреннему убранству, такой же старой, как он сам.

–  Ничего старинного тут нет, – возразил Трист. – Сплошные подделки, хотя и очень хорошего качества: мебель, барная стойка, цветные фонари.

Он был прав. Внутри царил сумрак.

–  Не в моем вкусе, – сообщил ему Джерид, пока они протискивались за небольшой деревянный столик в тесном уголке.

В остальном место было совсем непримечательным. Маленькие свечи, во множестве стоящие на столах, освещали лица посетителей снизу. От этого вид у всех был зловещий, как будто люди пришли сюда за чем угодно, но только не за весельем. В соседней комнате стучал барабан и выводил мелодию какой-то инструмент, которого Джерид никогда не видел. Казалось, они и впрямь оказались где-то на окраине империи.

–  А ты, значит, часто сюда заходишь? – спросил Джерид и засмеялся.

Трист лишь улыбнулся в ответ и повернулся к официантке, одетой в черное платье с замысловатым воротничком и манжетами. Джерид никогда не поспевал за модой. Не поспевал он и за Виллджамуром. Иногда ему казалось, что мир изменился так, что ему никогда уже не понять его.

–  Что будете заказывать, господа? – спросила официантка.

–  Я выпью черного чая, – сказал Трист. – И принесите десертное меню, если у вас есть.

–  Конечно. – Она улыбнулась. – А вы, сэр?

–  Чай с молоком, спасибо. Булочек не надо. Слежу за весом.

–  В последнее время вы прямо зачастили в Атриум… – начал разговор Трист, явно заинтригованный.

Джерид действительно уже четыре раза бывал в Атриуме, где беседовал с разными советниками, но каждый раз утыкался в каменную стену. Никто не хотел ничего ему говорить. Ничего не последовало за той первой ниточкой, которая, казалось, тянулась к беженцам, и Джерид уже начинал впадать в уныние. И Трист не узнал о Туе ничего нового, хотя уже давно ходил за ней по пятам. «Завтра, – подумал Джерид, – пойду и поговорю с ней сам». Однако сегодня вечером к Джериду вдруг вернулось доверие к помощнику. Вон как тот старается, и выпить его пригласил, и по работе в последнее время упрекнуть его не в чем. Может быть, вся эта история с продвижением по службе уже забылась и теперь все пойдет как раньше? Возможно, Джерид слишком строго судил его, чувство собственной вины исказило его восприятие.

–  У меня есть кое-какие подозрения, – заговорил Джерид, – не связанные с убийством советников.

–  Продолжайте, – отвечал тот.

Он умолк, когда официантка принесла чай и меню для Триста. Помощник сразу указал в нем пару явно знакомых названий, и она ушла.

–  Ты знаешь овинистов? – спросил Джерид.

Трист мгновение смотрел на него в упор.

–  Да, знаю… ну, то есть я знаю, что они существуют. А что?

–  Похоже, что у этого немногочисленного и довольно странного культа есть далекоидущие планы. Они, конечно, под запретом, как альтернативная религия.

–  Всегда, кроме Дня жрецов, – напомнил ему Трист.

–  Да, конечно. В общем, я нашел кое-какие документы, пока обыскивал их кабинеты, и, по-моему, и Болл, и Гхуда были практикующими членами этой секты.

–  Что же именно вы нашли? – вдруг заинтересовался Трист.

–  Я нашел послание, адресованное одному из советников кем-то из членов организации. – Джерид подался вперед и шепотом продолжил: – В нем намек на массовое убийство. Тысячи беженцев будут уничтожены. Похоже, что этот план зрел уже давно.

Трист нахмурился:

–  Но это же… безумие. Никто такого не позволит.

–  Зря ты так уверен. Мы живем в странные времена. Взять хотя бы эти убийства в Совете. А какие слухи приходят из-за границы, ты помнишь?

Тут официантка принесла заказ Триста, и он приступил к еде.

Джерид глотнул чая и продолжил:

–  Я только хочу сказать, что случиться может всякое, ведь у Виллджамура пестрая история и в ней хватает насилия. Даже избиение собственного народа не придется в ней особенно некстати.

Джериду не нравилось отсутствие всякой реакции со стороны Триста. Тут парень внезапно перестал есть. Его глаза, устремленные куда-то поверх плеча Джерида, изумленно расширились.

Джерид обернулся и сразу увидел ее, свою жену Марису, она сидела за столиком с другим румелем. Они держались за руки – несмотря на тусклый свет, он хорошо это видел, – а ее лицо выражало оживленный интерес. Ее спутником был какой-то хлыщ с зализанными набок волосами. Джерид не верил своим глазам.

Он хотел встать, но Трист схватил его за рукав и покачал головой:

–  Джерид, я знаю, что вы подумали, но ведь вы ничего еще не знаете наверняка и не забывайте о вашей репутации инквизитора…

–  К черту мою репутацию! – прорычал Джерид, но его решимость ослабела. Сделав несколько глубоких вдохов, он откинулся на спинку кресла и стал наблюдать за движениями парочки.

Это точно была она, Мариса, она весело смеялась шуткам своего кавалера и бросала на него через стол такие взгляды, какие раньше приберегала только для Джерида. Он касался ее руки, она флиртовала с ним в ответ. Он брал ее руку и подносил ее пальцы к своим губам, а она не противилась. Его взгляд наполнился предвкушением того, что, как думал раньше Джерид, предназначалось ему одному.

Джерид бросил взгляд на Триста, который решительно потряс головой, хотя тоже видел их.

–  Выпейте чая.

–  По-твоему, дурацкая чашка чая мне сейчас поможет?

Посетители за соседними столиками завертели головой.

–  Нет, – тихо ответил тот, – но помните, Джерид, вы джентльмен и прекрасный следователь с большим опытом работы. И вы не рискнете своей карьерой, устроив в публичном месте скандал с приступом ревности.

Трист быстро провел рукой над чашкой Джерида.

Несколько минут спустя Джерид, увлекаемый вперед приступом незнакомого ему прежде гнева, выскочил из чайной, оставив Триста за столом в одиночестве. Выкатившись в виллджамурскую ночь, он тут же поскользнулся на широком полотнище льда и уткнулся в него носом. Его слезы закапали прямо на лед.

Джерид добрался-таки до дому, получив по пути больше синяков и шишек, чем за все время службы в инквизиции. Сменив форменную одежду на повседневную, он разжег в камине огонь и принес сверху бутылку старой водки, из тех, от которых немилосердно дерет горло. Ему необходимо было снова ощутить контроль над происходящим, стать хозяином своей жизни, и, казалось, напиток сможет ему в этом помочь.

Он упал на стул возле камина, пьяный и абсолютно несчастный. Снаружи, где-то вдалеке, завыла банши. Другой несчастный ублюдок отдал богам душу, но этим уж пусть занимается кто-нибудь другой. Однако Джерид все же не удержался от пожелания, чтобы тем, по кому причитает банши, оказался новый ухажер Марисы.

Сидя в темноте, он ждал, когда она вернется домой.

Она пришла поздно, влетела в дом ураганом развевающихся шарфиков и оборок.

Вела себя как ни в чем не бывало. Ее взгляд – теплый, любящий – не вызвал в нем ничего, кроме отвращения. Он был так необычайно зол, что даже подумал, уж не подсыпали ли ему наркотика.

Она наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку, хотя дыхание другого мужчины еще не остыло на ее губах. Его поразило, как она, обманывавшая его так нагло, может вести себя настолько невинно.

–  На улице все холодает, да? – шепнула она. – Как прошел вечер, милый?

–  Отлично, – коротко ответил Джерид, раздумывая над тем, как подобраться к разговору об измене. Ему столько нужно было сказать… Рассказать ей, что он все видел.

И пока она вешала пальто, он схватил свою тяжелую кружку и изо всех сил швырнул ее прямо жене в затылок. Кружка взорвалась градом керамических осколков, и он почувствовал, что все это время им точно владел какой-то демон. Как будто его поведение контролировали некие химические субстанции, которые неизвестно каким образом оказались внутри его.

–  Мы оба тебя видели! – выкрикнул Джерид ее рухнувшему на пол телу, весь в слезах, тщетно пытаясь совладать со своим взбесившимся мозгом.

Она молчала.

Он много десятков лет прожил в Виллджамуре, немало прослужил в инквизиции, но никогда еще пальцем не тронул ни одну женщину. Мужчины, которые поднимали руку на женщин, внушали ему отвращение, и сейчас он был противен сам себе. Нечто как будто вселилось в его тело и подчинило себе все импульсы, которые он в противном случае держал бы под строгим контролем.

У него было чувство, что его опоили.

Он слишком хорошо знал, сколь тонка грань между нормальностью и безумием.

Прошло время, и он услышал стук в дверь.

–  Сэр, это я, Трист. Я беспокоился за вас. У вас все в порядке?

Наконец-то друг, он поможет.

Джерид потер глаза: он слишком долго плакал и теперь, пытаясь вспомнить все, что наделал, чувствовал какое-то онемение, как будто от него ускользала память. Джерид отворил дверь, вместе с клубом морозного воздуха в дом вошел Трист, и Джерид стал объяснять ему, что случилось. Посмотрев на распростертую на полу Марису, он увидел, как она редко дышит, и чуть не заплакал снова.

Джерида обрадовал приход Триста. Ему нужен был кто-нибудь ясно мыслящий, ведь сам-то он мыслить не мог.

–  Вы ее ударили? – выдохнул помощник.

Бедняга, не надо было, чтобы он все это видел.

Джерид стоял молча, сам не веря в то, что натворил.

Трист склонился над ней, чтобы осмотреть, но в комнате было темно и ничего не видно, так что он предложил перенести ее в спальню. К счастью, никаких следов крови не обнаружилось, а синяки у румелей появляются не так легко.

Джерид то и дело начинал всхлипывать снова, и каждый раз Трист утешал его, похлопывая по плечу. Они перенесли Марису наверх, в спальню, и положили на супружескую постель, которая теперь утратила для Джерида всякий смысл. Ее хвост висел словно плеть, зато лицо было исполнено необычайного покоя. Он заботливо укрыл ее одеялом, а потом Трист повел его вниз.

–  По-твоему, я не заслужил упреков? – сказал наконец Джерид.

–  Нет, сэр, что вы, – отозвался Трист с таким выражением, что Джериду немедленно стало легче.

–  Ты хороший человек, Трист. И надежный друг. – Джерид хотел было в знак благодарности пожать ему руку, но устыдился и не стал.

То, что он сделал, было непростительно. Если Трист расскажет кому-нибудь об этом и в результате Джерид потеряет свою карьеру, то это еще самое меньшее, чего он заслуживает.

Трист помог ему успокоиться. Он говорил уверенно, а Джериду только это и нужно было сейчас, ведь сам он был как в бреду, ничего не понимал и не отвечал за свои поступки. Джерид встал, подошел к окну и стал смотреть на подоконник, где уже вырос небольшой сугроб.

И снова беспомощно захлюпал носом при мысли о том, в какое чудовище он превратился.

–  Постарайтесь забыть о случившемся, – уговаривал его Трист. – Вам надо сосредоточиться на работе. Убийства в Совете. – Помолчал. – Может быть, она простит вас, со временем.

Джерид не стал бы ее винить, если бы после того, что произошло сегодня, она покинула его навсегда, не сказав ни слова. Почему-то мысль о том, что она может быть с кем-то другим, а не с ним, уже перестала казаться ему такой важной. Он и сам не знал, что теперь важно. Может быть, вообще ничего.

–  Давайте пройдемся, и в голове у вас прояснится, – предложил Трист.

Прежде чем выйти, Джерид написал Марисе записку, но сразу порвал ее. Что теперь значили слова между ними? Все, что он мог сказать, было глубоко неуместно, и он прекрасно представлял себе ее реакцию, когда она прочтет это утром.

Они гуляли по темным улицам, морозный воздух постепенно приводил его в чувство. Даже когда Джерид слегка подвернул лодыжку, ему не стало хуже. Он понимал, что заслужил эту боль, как будто сам город, сговорившись со стихиями, выносил ему неопределенное, но справедливое наказание.

Глава тридцать шестая

Они пришли за два часа до рассвета, в одежде чернее самой темноты, две дюжины адептов ордена Даунира, и встали перед простой деревянной дверью. Папус положила у порога металлическую коробочку, содержащую реликвию на основе бренны, слегка изменила настройки и отошла.

Через несколько мгновений дверь взлетела на воздух, деревянные осколки застучали по мостовой, по стенам соседних домов, как будто град начался и кончился за считаные секунды. В наступившей за этим тишине адепты вступили в штаб-квартиру ордена Равноденствия. Вскоре оттуда понеслись крики и вопли. Запели ножи. Скоротечные схватки закипели во мраке. Многоточия клокочущей в перерезанных горлах крови отмечали смертельные исходы.

У нападающих было несколько альдерталей, которыми они замораживали мужчин и женщин ордена Равноденствия во времени: те застывали, охваченные растерянностью и страхом, а их связывали веревками. Всех, кого не удалось обездвижить подобным образом, убивали. Реликвии Дартуна сводили на нет действие многих приспособлений Папус, поэтому почти все происходило в реальном времени. Нарыв старинной вражды прорвался неожиданно бурно. Папус ждала ответов. Все ее прежние угрозы и взятые ею заложники не произвели на Дартуна никакого впечатления. Поэтому теперь она перероет все здание, пока не отыщет все спрятанные в нем секреты и не узнает все, что ей еще не известно о Виллджамуре и о земле под красным солнцем…

И о самом Дартуне.

Во многих комнатах было темно, в лучшем случае горели свечи. Однако для обыска хватало и этого. Она тщательно спланировала весь ход операции. Тридцать четыре члена ордена Равноденствия были взяты в плен, связаны и выброшены в переулок. По ее подсчетам, еще человек сорок должны были прятаться внутри здания, и они уже знали, что произошло. Папус шепотом отдавала приказы, жестами показывая, какие еще части здания надо осмотреть. Доступ в некоторые коридоры был перекрыт простыми энергетическими щитами, созданными и поддерживаемыми реликвиями, вмурованными в стены. Вытащить их не составило труда – они могли защитить лишь от обычных воров, но не от опытных культистов. Так что продвижение через сеть коридоров и потайных комнат проходило быстро.

Осколки технологий ордена Равноденствия выстреливали в ее приверженцев, волны фиолетового света мутили воздух. В темноте их было хорошо видно, однако ее глаза, измученные постоянными вспышками, отказывались служить ей как следует. Папус не раз спотыкалась и падала, ее ладони саднило от частых ударов о холодный каменный пол. Спереди и сзади неслись какие-то сдавленные крики, судорожное дыхание, харкание кровью и удивленные возгласы. Оставалось лишь надеяться, что это означало гибель сторонников ордена Равноденствия. Наконец все стихло.

Приказ полетел по рядам ее ордена, передаваясь из глубины здания наружу. Вспыхнули факелы. Внутри могло оказаться множество новых технологий и незнакомых реликвий, из которых можно было добыть информацию.

Она начала методично обследовать одно помещение за другим, сама не зная, что именно ищет. В комнатах с голыми каменными стенами поддерживалась чистота, по углам не было паутины. На каждом шагу она встречала множество разнообразных, незнакомых ей артефактов. Судя по всему, они были произведены здесь же, на архипелаге, однако при помощи неизвестных ей технологий, возможно даже заимствованных из иных миров. Причудливые непонятные инструменты, неизвестные резные изображения, руны, смысла которых она не понимала, зашифрованные каракули, написанные рукой самого Дартуна. И с каждым новым открытием она чувствовала себя все хуже и хуже, как будто ее состоятельность как культистки неуклонно уменьшалась.

Из одного угла комплекса камер тянуло странным запахом. Разветвленная система застройки, столь характерная для старого города, мешала ориентироваться в пространстве. Таков был и дом Дартуна: каждая его комната неожиданно возвращала вошедшего к мысли о самом себе, так что казалось, будто обшариваешь свое нутро, а не исследуешь очередное помещение.

Обнаружив источник запаха, она пожалела об этом.

Оказавшись в высокой сводчатой комнате, пол, стены и даже потолок которой были выложены плиткой, точно в подвале, она позвала на помощь. Внутри было почти так же холодно, как на улице, где шел снег. В комнату приказали принести еще света, и прибытие каждого нового зажженного фонаря сопровождалось громким «ах».

Комната имела пятьдесят шагов в длину и около двадцати в ширину, пространство в дальнем конце, у стены, занимали дотлевавшие человеческие останки, все как один в металлических ошейниках, цепями прикованные к стене. Их частично загораживали столы, на которых под кусками материи лежало еще что-то.

Папус шагнула вперед и один за другим стала открывать лежащие на столах предметы.

–  Бором клянусь!.. – раздался шепот у нее за спиной.

Металлические контейнеры, поблескивавшие при свете ее факела, были заполнены плотью. Кое-где из нее торчали осколки костей и множество металлических инструментов, вероятно реликвий. Потрясенная, она переводила взгляд с одного контейнера на другой.

–  Черт, оно шевелится! – вскрикнула она, ткнув факелом в один из комков плоти.

Когда к столу подошли другие люди с факелами, то все ясно увидели, что скопление плоти поднимается и опускается, словно дышит спящий зверь. Вдруг кусок мяса повернулся, точно во сне, и все, еле дыша от отвращения, но не в силах оторвать от него глаз, как завороженные, увидели на его обратной стороне кое-какие человеческие органы. Стон омерзения потряс их ряды. Похожее на рот отверстие приоткрылось и со свистом закрылось, будто в агонии. Под клочком прозрачного, странно трепещущего эпидермиса периодически вскипала и снова утекала куда-то кровь.

Сзади кого-то начало рвать.

Чем, во имя богов, занимался здесь Дартун? Столь отвратительные вещи должны признаваться аморальными в любые времена в любом обществе.

–  Что вы обо всем этом думаете, гиджа? – спросила молоденькая девушка из ее ордена. Хрупкие черты ее узкого личика выражали беспомощный страх и смятение.

–  Это, очевидно, какая-то форма жизни, но я пока не знаю, какая именно. Интересно было бы взглянуть, признáют в ней банши нечто живое или нет.

Все комментировали увиденное, выдвигали теории и тут же отбрасывали их. Ясно было одно: Дартун работал над каким-то жутким проектом. Он совсем обезумел.

–  Я хочу, чтобы здесь постоянно дежурили по меньшей мере двое членов нашего ордена, – начала отдавать приказы Папус, вглядываясь в ближайшую кучку плоти. – Мы будем изучать реликвии, которые он использует. Я хочу знать все, что здесь происходит, я хочу знать, что затеял этот ублюдок.

Глубоко задумавшись, она пошла по коридору к выходу. Временами, чувствуя себя плохо, она прислонялась к стене и ждала, пока не перестанет кружиться голова, в которой непрерывно билась лишь одна мысль: «Между жизнью и смертью не такая уж большая разница».

Если Дартун научился создавать искусственную жизнь, то существование империи под угрозой. Ради общего блага надо запретить культистам монополизировать право на подобное знание.

Его надо немедленно остановить.

На следующий вечер поступил приказ Папус: захваченных в плен адептов ордена Равноденствия пытать. Их, лишенных всех реликвий, заковали в кандалы и заперли в подвалах Балмакары. Папус сумела убедить советников предоставить ей самых искусных палачей для пыток заключенных. Инквизиция с радостью по-шла ей навстречу, предвкушая новое знание.

Методы, к которым они прибегли, были жестоки, но для того, чтобы проникнуть в замыслы Дартуна, годились любые средства.

Из сорока трех заключенных выбрали семерых мужчин и пытали их на глазах у женщин. Их раздели догола и привязали к каменным плитам, раздвинув им руки и ноги. Каждого ждала «груша страданий», древнейший пыточный инструмент. Металлическое устройство с наконечником в форме груши вводилось в анус, и стоило палачу тронуть один малюсенький рычажок, как оно раскрывалось, превращаясь в цветок с острыми металлическими лепестками, причинявшими заключенному невероятную боль.

Папус наблюдала за процедурой, и ее ничуть не трогал ужас, испытываемый пленниками. Те сначала кричали и бились, потом застывали и вздрагивали, почувствовав прикосновение груши.

Наверное, члены ордена Равноденствия слишком привыкли к комфортной и спокойной жизни, потому что признания потекли рекой, и скоро вся нужная информация была собрана.

Они раскалывались один за другим, признавались во всем и сразу, только бы избавить себя от пытки. Папус особенно потрясла глубина познаний Дартуна. Даже по ее весьма высоким стандартам, Дартун просто не мог знать так много о мире оккультного. Да и то, что она узнавала о нем самом, тревожило: он бессмертен, он живет уже несколько сотен лет, он нашел ключ к продлению жизни. Теперь ей предстояло найти его самой, еще раз обыскав его штаб-квартиру.

В какой-то момент она спросила, имеет ли он отношение к так называемым дрограм, которых видели на острове?

Да, он их создатель. Да, он может поднимать мертвых. Он может вырастить армию, и она защитит его от всякого, кто захочет его остановить. А также защитить его от всего, что лежит в иных мирах.

Это навело их на тему Врат Миров.

Взволнованная, Папус расхаживала между пленниками, все время возвращаясь к одной и той же мысли: все, что рассказывала ей недавно Верэйн, оказалось правдой. Она почувствовала себя такой наивной в своем невежестве.

– Дело и впрямь серьезное, – шептал Папус канцлер Уртика после пытки, когда они стояли в коридоре Балмакары. – Сначала вы рассказываете мне про мертвых тварей, которые могут ходить, потом говорите, что он наплодит их по всей империи. Не вполне понимаю, что именно вы имеете в виду, но вижу, что опасность существует. А потому делайте все, что сочтете нужным, чтобы его остановить.

Папус молча кивнула. Мимо проходил патруль городской стражи. Она с неловкостью смотрела на Уртику, пока тот, прислонившись к стене, отвечал на приветствие стражников. Вскоре показалась целая шеренга слуг, они несли подносы с едой для советников.

–  Черт бы их побрал! – Папус вынула из-под плаща золотистый альдерталь.

Уртика удивленно наблюдал за тем, как она крутит настройки механизма.

Слуги с подносами в руках замерли на середине шага, стражники застыли на полувздохе. Даже пламя в светильниках стало неподвижно. Реликвия вмешалась в ход времени, и они с Уртикой оказались в собственной системе координат.

–  Это ненадолго, – предупредила Папус.

Он оглядел окаменевших вокруг людей, поднял бровь:

–  Впечатляет.

–  Если вы хотите поймать Дартуна, – продолжала она, – дайте мне флот: военные корабли, сани, другое снаряжение.

–  Да-да, конечно, все что угодно, только попросите.

–  Мы покинем город немедленно.

–  Хорошо, подождите здесь, – попросил советник и вошел в находящуюся рядом комнату писцов. Вернулся он с документом, на котором стояла его личная печать. – Здесь все, что вам может понадобиться.

–  Спасибо, советник, я не остановлюсь, пока он не будет у меня в руках.

Когда Папус убирала документ в глубокий карман плаща, люди вокруг начали приходить в движение: сначала они задрожали, сделавшись расплывчатыми, как на акварели, потом тронулись с места и пошли, продолжая свои обычные дела.

Глава тридцать седьмая

Ее разбудило хлопанье крыльев, едва слышимое где-то на периферии ощущений.

Туя оттолкнулась от пола и тут же почувствовала, как боль пронзила ей руки, мышцы в них неестественно напряглись. Почему у нее все так болит? Она отбросила с лица волосы и сощурилась от света, который лился из приоткрытого окна. Перед глазами все расплывалось, но она все же разглядела какое-то синее пятно, трепетавшее под потолком. Порыв ледяного ветра ворвался в комнату, закружив снег и сухую листву над ее таинственными рисунками.

–  Кто здесь? – позвала она подозрительно слабым голосом. Она была сильной женщиной и не привыкла чувствовать себя беспомощной.

Ответа не было. Через открытое окно в комнату долетал шум с улицы, голоса торговцев с ирена. Судя по всему, день был уже в разгаре, а она каким-то образом утратила чувство времени.

Синее пятно метнулось из-под потолка к ее постели, и она тут же узнала в нем свой рисунок, сделанный несколько недель назад. Похожее на летучую мышь существо размером с ребенка смотрело на нее с состраданием, насколько можно было судить по оперенному лицу и черным бусинам звериных глаз. Она и понятия не имела, что эта тварь просуществует так долго, она вообще редко задумывалась о том, что происходит с ее многочисленными созданиями. Но возвращение этого существа ее тронуло.

И тут, словно внезапное откровение, ясное понимание беды, в которую она попала, затопило ее сознание.

Трист не просто бил ее, он еще давал ей наркотики, ублюдок.

Главное – бежать. Туя встала и тут же снова упала на пол. Ее ноги отказывались ей служить, они словно забыли, как совершаются простейшие движения. Существо враскоряку слезло с кровати, растопырив ноги и крылья. Оно помогло ей встать, и Туя села на постель:

–  Почему ты пришла ко мне? Как ты узнала, что мне нужна помощь?

Но тварь, похоже, не могла говорить. Может быть, она и слов не понимает?

Успокоившись, Туя встала и захромала по комнате, собирая пожитки. Потом переоделась, двигаясь так осторожно, словно была хрустальная. Собрав все необходимое, она подергала дверь и обнаружила ее запертой. Ключей нигде не было, взломать дверь изнутри ей не хватило бы сил.

И снова странное синее создание приблизилось к ней, и она даже отодвинулась, когда оно остановилось перед толстой деревянной дверью, разглядывая ее. Потом оно расправило крылья, толкнулось, взлетело и понеслось по комнате, сшибая по пути украшения и статуэтки, затем развернулось и бросилось на дверь.

Осколки дерева и железа полетели во все стороны и превратились в крохотные синие искры.

Ни двери, ни твари больше не было. Туя, не веря своим глазам, смотрела на это странное жертвоприношение одного из своих созданий. Ей стало грустно. Странно, но никто и никогда не выказывал ей больше любви, чем это причудливое существо.

Но предаваться сожалениям было некогда. Прихватив сумку с пожитками, она вышла за дверь и начала путь к спасению.

Прежде всего ей надо почиститься, привести в порядок волосы.

К кому же ей идти?

Глава тридцать восьмая

Корабли направлялись к востоку, осторожно обходя разбросанные тут и там предательские льды к северо-западу от Виллирена. Бринд смотрел на море, пытаясь понять, где вдоль рваной линии берега, ледяных полей и известняковых утесов сильнее всего дует ветер. Стоило им миновать темную воду, как паруса натянулись упруго, точно кожа, и корабль рванулся вперед, набирая скорость. Но команда ждала этого и уменьшила количество парусов. Вдоль берега наверняка стояли ледоломы.

А вот и он, Виллирен, один из крупнейших городов Бореальского архипелага и одно из самых беззаконных мест во всей империи. Вход в его гавань лежал меж двух отвесных утесов, на которых в большом количестве гнездились птицы и птеродетты. Встречались тут и редкие отступники-гаруды, чьи общины вели подпольное существование в системах здешних пещер.

Виллирен служил коммерческой осью империи благодаря своему стратегически выгодному местоположению среди трех горнодобывающих островов вроде Тинеаг’ла, где руда продавалась с аукционов, облагалась налогами и отгружалась покупателям. Торговцы из Виллирена нажили состояния на армейских поставках. Жителей Виллирена «наградили» демократией, хотя, вообще-то, они голосовали на выборах за человека, подчинявшегося непосредственно Совету. Бринд не понимал такой демократии. В последние годы город стремительно рос и расширялся под властью нового бейлифа, хотя нередко это сопровождалось ущемлением прав трудящихся. Многих бедняков выселяли из их домов, чем-то помешавших прогрессу империи, и людям не оставалось ничего, как только переселиться дальше на север и стать частью горняцкой общины.

Над гаванью нависла гигантская цитадель. Орудийные башни возвышались над каждым поворотом стены, и, за исключением бойниц, сделанных из кости, и Старого квартала, все строения казались плоскими и невзрачными, вплетаясь в бесконечное серое кружево улиц, совсем не похожих на величественный Виллджамур.

Когда драккар уже проложил себе путь меж льдин, Бринд с беспокойством заметил, что воды вокруг стен кишат мелкими судами.

К нему на палубу вышел Апий:

–  Ну вот я и опять в этой вонючей дыре. Может, хотя бы толстый кошелек вознаградит меня за все ночи, которые я проведу здесь один.

–  Ты только посмотри на это…

Бринд прервал его рассуждения, указав на сотни лодок, болтавшихся у входа в гавань, причем некоторые из них были даже не привязаны, владельцы явно утратили к ним всякий интерес.

Апий подошел к борту и навалился на него брюхом:

–  Как думаешь, что это значит?

–  Либо бегство от Оледенения, – нахмурился Бринд, – либо результат убийств на Тинеаг’ле.

Запах напоминал дым от костра, в который для аромата подбросили специй, но Бринд знал, что это не так. В конце концов, здесь не что-нибудь, а личные покои Толстого Лутто, бейлифа Виллирена. Однако в воздухе стоял густой туман, и от него командующего стало клонить в сон. Бринд не знал наверняка, каким наркотиком вызвано это состояние, чем-то вроде арумового корня. Может быть, Лутто раздобыл новинку для остроты ощущений.

Непонятные звуки доносились прямо из центра покоя, убранного бесчисленными пурпурными подушками и шелковыми занавесями.

Бринд приблизился к источнику шума и крикнул:

–  Лутто, это ты?

–  Что? Кто там? Кто там ходит? – Гигантская туша выпросталась из-под скопления копошащихся тел и стала вслепую нашаривать меч, брошенный возле подушек. – Я тебе покажу, врываться сюда без разрешения! У меня большие связи среди бандитов!

–  Бейлиф Лутто, я командующий Латрея.

Потная коричневая рожа, самой выразительной деталью которой были усы, высунулась из дымной завесы. Два ярко-синих глаза впились в Бринда и тут же расширились от удивления.

–  Командующий Бринд! Какая радость! Дайте-ка мне секунду.

Он немедленно отправил восвояси трех румельских девиц: одну вороную, одну серую и одну гнедую. Накинув халатики, они скрылись в боковую дверь. Струя свежего воздуха ворвалась оттуда в комнату, частично рассеяв дым.

–  Так-то лучше. – И Лутто, переваливаясь, как толстая старая дама, которая, подоткнув обширные юбки, осторожно ковыляет по мелководью, направился к Бринду. Он был в серебристом шелковом халате, делавшем его похожим на движущуюся ярмарочную палатку. – И как поживает мой любимый солдатик в эти непростые дни? Решил порадовать старину Лутто своим присутствием без предупреждения? Как мило. О нет, ты пришел, чтобы спасти Виллирен в час нужды!

–  Румельские девушки? – спросил Бринд.

–  Именно! – Толстый Лутто улыбнулся и соединил на животе пухлые руки. – Понимаешь, у них шкуры покрепче, да и опасности наплодить маленьких луттят никакой. – Он задумчиво пригладил усы. – Так что же, мой любимый воин приехал помочь нам в эти непростые времена?

–  Все только и говорят что о непростых временах, – заметил Бринд. – Да, мы прибыли, чтобы расследовать инциденты на Тинеаг’ле, причем по твоей просьбе, насколько я помню.

–  Наконец-то! Наш скромный город не может больше сдерживать напор беженцев. Нет, сэр.

–  Беженцев? – переспросил Бринд. – Почему же ты не упомянул о них в сообщении, посланном в Виллджамур?

–  Гм… я не знал подробностей. – В отчаянии бейлиф развел руками. – Тогда мне не хватало деталей, а сейчас я просто погибаю под ними!

–  Надеюсь, ты не пренебрегаешь своими обязанностями? – уточнил Бринд.

–  Разве Лутто может хотя бы на минуту помыслить о таком небрежении за счет империи? В конце концов, я прежде всего ее верный слуга.

Казалось, Лутто пытался убедить себя самого в том, что он человек почтенный.

–  Расскажи мне все, что тебе известно.

Жестом пригласив Бринда сесть, Толстый Лутто начал подробно описывать все, что случилось в последние месяцы.

Сначала они – беженцы – появлялись по одному, по двое или небольшими оптимистически настроенными компаниями. Иные шли в Виллирен ради возможностей, которые предоставлял город во время холодов, уничтоживших все их средства к существованию. Но потом люди повалили валом, целые семьи набивались в утлые лодчонки, немало их утонуло в ледяной воде по дороге.

Рассказывали все одно и то же.

«Клешни», или «панцири», – так местные окрестили расу пришельцев. Но как их ни называй, суть одна: сначала семьи, потом деревни, а потом и целые города стали опустошаться за одну ночь. Толпы народу пропадали без вести. Одних убивали, с других сдирали кожу. Похоже, только старых да малых не брали в плен, поскольку именно их и находили мертвыми. Пришельцы были страхолюдные с виду: прямоходящие раки, не испытывавшие ни малейшего уважения к жизни. И никто не знал, откуда они берутся.

Бринд выслушал его молча, думая о том, что на протяжении многих веков существования империи аборигены наверняка говорили нечто подобное о ее наступающей на их территории армии.

Однако кризис оказался куда тяжелее всего, что он мог себе представить. Он угрожал существованию не только империи, но самой жизни, человеческой и румельской.

–  То, что ты мне рассказываешь, – сказал он наконец, – это правда? Или ты, как обычно, преувеличиваешь?

–  Преувеличиваю? – Толстый Лутто прикинулся оскорбленным.

–  В свое время ты пустил слух, будто племя киалку перебралось через пролив с Варлтунга, чтобы соединиться с племенем фроутана и поднять восстание на берегах империи, – и все лишь для того, чтобы получить возможность взимать с жителей Виллирена и Й’ирена откупные. Помнишь?

–  Какой поклеп! Лутто обижен!

–  Тогда почему ты не посылал еще сообщения?

–  Сказать по чести, ни один посыльный не осмеливался покинуть город. – Лутто положил пухлую лапу на плечо Бринда. – Я не так часто впадаю в панику, как ты знаешь, но кризиса, подобного этому, мне еще не приходилось видеть. Мы уже приняли в городе несколько сотен человек, но на Тинеаг’ле их осталось еще больше, они ждут, когда на море встанет лед, чтобы перейти сюда посуху. Значит, новых смертей не миновать. А через несколько месяцев лед намертво скует море. И тогда между Тинеаг’лом и Й’иреном образуется сухой путь. Ведущий прямо к воротам нашего города. И что тогда?

–  Удивляюсь, что ты еще не сбежал.

–  Вы, конечно, шутите, командующий Бринд! За стенами безопаснее. Ведь это же город-крепость, в конце концов, и искусных воинов тут хватает.

–  Мне надо знать все о расположении беженцев на Тинеаг’ле, откуда они намереваются отплывать и какие из тамошних поселений подверглись нападению. Сделаешь?

Толстый Лутто кивнул, тряся жирными подбородками:

–  Для спасения города я сделаю что угодно.

Бринд пошел проверить, как расквартирован его отряд в пустующей казарме на северной окраине города, откуда хорошо просматривалась заполненная судами гавань. Солдат нельзя было выпускать на улицы: Бринд знал, что от их встреч с местными ничего хорошего ждать не приходится.

Даунир Джарро, которому предоставили отдельную комнату, казалось, был рад возможности проводить вечера наедине с книгами. Меньше всего Бринду хотелось, чтобы весь город скакал вокруг него, вопя от восторга и принимая Джарро за диковинного спасителя.

Оставалось надеяться, что операция против захватчиков не потребует особенно изощренной стратегии, хотя оценить неприятеля у него пока не было возможности. Наутро он приказал собрать все болтавшиеся по гавани суденышки и вернуть хозяевам, а бесхозные связать, прицепить к военному кораблю и отбуксировать на южное побережье Тинеаг’ла для подготовки к эвакуации жителей.

Ночью, лежа без сна на раскладной походной кровати в спальном помещении казармы, он даже сквозь храп соседей и толстые стены различал дикий хохот и звуки разгула, доносившиеся с улиц города. Он не понимал, как можно вести себя подобным образом перед лицом кризиса, угрожающего не только образу жизни, но и самому физическому существованию населения. Или они ничего не знают?

Так и не уснув, он отшвырнул одеяло, встал, надел форму и вышел пройтись по длинному балкону над гаванью. Ночь была морозная, облака, следовавшие за ними весь день, унесло на юго-запад. Звезды отражались в воде, полумесяцем изгибалась гавань, и с того места, где он стоял, были видны цветные огни фонарей по всему городу. Бродячие собаки и крупные трилобиты шарили в пустынном каменном доке по разбросанным ящикам, а люди парами и по трое возвращались домой грязными кривыми переулками меж невысоких зданий с плоскими крышами.

Бринд готов был думать о чем угодно, только не о завтрашней операции. Он вспомнил Кима: как они однажды трахались на балконе и опасность быть увиденными только обостряла наслаждение, – приятная картина, она грела душу.

Погрузившись в воспоминания, он не сразу заметил еще двух людей, которые стояли на том же балконе чуть дальше, в тени. Это были Апий и адепт Блават.

Когда он подошел к ним, капитан приветствовал его вопросом:

–  Что, тоже не можешь заснуть?

–  Не могу, – признался Бринд. – Когда впереди тяжелый день, мне всегда не спится.

–  Давненько у нас уже по-настоящему тяжелого дня не бывало, – ворчливо заметил Апий. – Если бы не то дельце на мысе Далук, я бы уже совсем забыл, как драться.

–  Что это ты сегодня такой серьезный, на тебя не похоже, – заметил Бринд.

Крепыш только пожал плечами.

Магичка повернулась к ним лицом, при свете звезд ее старческая кожа, казалось, утратила возраст.

–  Хотите, я зажгу огонь, погреетесь?

–  Да, пожалуйста, – с благодарностью принял ее предложение Бринд.

Сунув руку в карман, она что-то там повернула. Прямо в воздухе вспыхнул фиолетовый огонек, который она взяла и опустила на перила балкона, где он вскоре разгорелся в яркое, дающее тепло пламя.

–  Как удобно! – восхитился Апий.

Все трое смотрели на север, в сторону Тинеаг’ла. Положение беженцев представлялось Бринду трагическим. Кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем армия доберется до них, учитывая, что ледяные поля уже сковали часть моря и корабли не смогут подойти прямо к берегу, а значит, часть пути придется проделать верхами.

–  Я не всегда смогу выручить вас в беде, – глухо сказала Блават, не отрывая взгляда от пламени. – Не думайте, что мы, культисты, как маги из эпических поэм. Мы обычные люди, такие же как вы.

–  Так чего ж ты облажалась там, дома? – поинтересовался капитан. – За что-то ведь тебя заставили переться в такую даль, на север, с армией, вместо того чтобы сидеть дома и греть задницу?

–  Лояльность своему ордену – вещь необходимая, но Папус слишком дорожит властью. Она не любит, когда ее положению лидера что-то угрожает, а я в последнее время стала слишком популярна у других членов ордена. Времена нынче смутные, вот она и хотела, чтобы все ясно поняли, кто у нас главный, особенно сейчас.

–  Почему «особенно»? – переспросил Бринд, удивленный напряженностью ее голоса.

–  Все из-за Дартуна Сура из ордена Равноденствия. Папус терпеть его не может, считает, что дрогров и то он сделал. Не знаю, то ли у них личная вражда, то ли ее моральные устои и впрямь так высоки. Не удивлюсь, если, вернувшись в Виллджамур, мы обнаружим, что все культисты передрались между собой. А я надеялась тихонько пересидеть Оледенение на Исле.

–  Кстати, об Исле, – вмешался Апий, – какой он на самом деле?

–  Невероятный, вы даже представить себе не можете, до какой степени. Там, как и везде, есть проблемы, но тамошнее правительство – Совет представителей всех культистских орденов – следит за тем, чтобы они решались, а не накапливались. Там будет куда теплее, чем на других островах архипелага, и, по-моему, Оледенение не должно доставить его жителям особых хлопот.

Бринд перебил ее:

–  Вы же можете контролировать погоду там, так почему вы не можете делать то же самое во всей остальной империи?

–  Два адепта ордена Природы способны изменять траектории движения облаков на небе таким образом, чтобы на нас светило солнце, а заодно и отгонять бури, но не всегда. Это сложная наука, и, хотя она дошла до нас с тех времен, когда солнце светило ярче, мы сейчас понимаем лишь небольшую ее часть.

С минуту все молчали, глядя на простершийся перед ними город. Звезды гасли одна за другой, скрываясь за облачным пологом, который натягивало с севера, и Бринд подумал, что скоро, наверное, пойдет снег. И не удивился, когда с неба стали падать снежинки, сначала редкие, а потом все чаще и чаще.

–  Завтрашняя операция, – заговорила Блават. – Насколько вы в ней уверены?

–  Честно? Не знаю, – признался Бринд. – Нам будет противостоять совершенно неизвестный враг. У нас нет информации разведчиков. Что касается перевода беженцев в более безопасные места, то надо сначала поглядеть, в каком они состоянии. Все, что мы можем, – попытаться.

–  В чем вы рассчитываете на мои силы? – спросила Блават.

–  В медицинской помощи беженцам и, конечно, в усилении нашего оружия.

–  Может, потребуется взрывчатка? – предложила она.

–  Да, конечно, – кивнул Бринд. – Если ее будет достаточно, чтобы взорвать лед, тогда мы, наверное, сможем отгородиться от того, что преследует беженцев.

И все трое в дружеском молчании продолжали следить за тем, как падает густыми хлопьями снег. Уличные костры и фонари упрямо сопротивлялись непогоде еще около часа, но потом все же начали гаснуть один за другим. Голоса на улицах стихли, и скоро во всем городе не осталось ни звука, кроме воя ветра, исследующего кривые переулки.

Глава тридцать девятая

Как много говорят о женщине ее локти, размышлял Рандур. Как бы она ни красилась, сколько упражнений ни делала бы, именно кожа локтей все равно выдаст ее истинный возраст. Локотки Эйр были молоды и упруги, и он вдруг впервые в жизни поймал себя на мысли о том, что ему хотелось бы наблюдать, как они стареют…

Вот это да! Что это со мной такое?

Это ничем не занятое время по утрам, когда он исследовал один за другим все уголки ее тела, приносило ему много удовольствия. Взять хотя бы внутренний изгиб колена: сколько в нем крылось радостей! Но особенно Рандуру нравились ее ключицы. Ну и конечно, локотки.

Рандур был в постели правительницы Виллджамура, где они любили друг друга. Он ясно осознавал перемену в своем миросозерцании, внутренний сдвиг – он стал другим человеком.

Ее нога была перекинута поверх его ноги, когда они лежали рядом, потные, и отдыхали от недавних усилий, делясь друг с другом теплом. Удовлетворенные. Солнечные лучи падали из-за гобеленовой занавеси на окне, которая чуть покачивалась от сквозняка. Эйр легла так, что он оказался у нее за спиной. Он обхватил ее рукой за талию, и ее пальцы лениво сплетались с его пальцами. Он жадно поцеловал ее в шею.

Рандуру хотелось длить и длить их близость.

Они были влюблены так, как могут быть влюблены только очень молодые люди: страстно, самозабвенно, остальной мир перестал для них существовать.

Почему это вдруг пришло к нему, впервые в его жизни? Рандур читал в книгах, что такое бывает, но сам никогда до конца не верил; но вот любовь нашла и его. Два дня, проведенные вместе, казались вечностью, а ночные нежности создавали у обоих впечатление, будто они уже много лет любовники. Само время как будто утратило для них смысл.

Рандур понимал, что люди в Балмакаре уже шепчутся, задают вопросы. Он подозревал, что под сенью богатых трактиров уже плетутся политические интриги, зрелые мужчины переглядываются с юнцами, и кое-где между ними на столе появляется нож, произносится его имя, и какой-нибудь юноша погружается в мечты о богатстве.

С их точки зрения, Эйр не может принадлежать неведомому чужаку вроде Рандура. Это нарушило бы все неписаные законы и привело бы к разжижению власти, сконцентрированной в общественной верхушке. Ее судьба уже была решена втайне от нее самой. Возможно, старшими членами Совета. Купаясь в своем новообретенном счастье, он плевать хотел на то, что думают о нем эти люди. Что, циничный островитянин попался-таки на крючок? Он сам рассказал ей все о себе, о своем бесчестном прошлом.

И это был единственный по-настоящему честный поступок в его жизни.

Раньше он думал так: закончится Снежный бал и он уйдет, прихватив с собой то, что приготовила ему культистская хитрость для продления жизни матери. Он вздохнул. Теперь все стало куда сложнее.

Он вытащил руку из-под шеи Эйр.

–  Ты куда-то уходишь? – прошептала она, по-прежнему глядя в стену.

Он убрал с ее уха короткие пряди волос, просто так, от нежности. Поцеловал ее плечо.

–  Сегодня я должен сходить к культисту, заплатить ему. Я чуть не забыл.

–  Конечно. Я дам тебе денег. – Она повернулась к нему с нежной улыбкой.

Рандуру было неловко, когда он благодарил ее за четыре сотни ямунов, хотя она и настаивала, что деньги мало значат для нее. Месяц назад он обозвал бы ее избалованной девчонкой за такое отношение к ним. Удивительно, подумалось ему, до чего быстро любовь меняет отношение к человеку.

Завтра, взволнованно напомнила ему она, состоится Снежный бал. И она проведет весь вечер с человеком, которого любит. Даже циничный Рандур с удивлением обнаружил, что тоже ждет этого события. Он решил приглядеться к последним новинкам моды и одеться в соответствии с ними, а впрочем, даже зайти чуть дальше, ведь его тайной честолюбивой миссией в этом городе было расшевелить его лишенную воображения моду.

Вниз по ступеням Балмакары, с мешком, полным ямунов, под плащом, затем вдоль высокой платформы, откуда открывался вид на город, укрытый туманом. В нем утонула половина тех шпилей, которые были видны еще вчера, зато хотя бы снега нет. Гаруда скользнул над его головой и скрылся в молочной белизне, а вот людей на улицах почти не было – ни вчера, ни сегодня.

С четверть часа он потратил на поиски улицы культистов, напрягая память, чтобы припомнить, каким именно путем он добирался туда по невероятному лабиринту городских переулков. Наконец он прибыл на место, которое казалось ему верным, и нахмурился, не увидев никакой двери, а только стражницу в черном.

–  Доброе утро, – вежливо сказал Рандур и сделал попытку пройти мимо нее внутрь.

–  Убирайся! – прошипела женщина.

–  Мне надо видеть Дартуна, – запротестовал Рандур. – Я ему кое-что принес. Мы с ним договорились.

–  Его здесь нет, – кисло сообщила стражница.

–  А есть кто-нибудь другой из ордена Равноденствия?

Она сердито уставилась на него:

–  А зачем тебе знать?

Он объяснил, и его провели внутрь, где стали задавать еще вопросы.

Рандур оказался в одной из тех мрачных подземных камер, которых в Виллджамуре было в избытке, – с минимумом света и тепла. Его посадили на неудобный табурет в углу и велели ждать. Рандур слегка запаниковал, ведь он столько месяцев считал, что ему надо будет только принести деньги и его мать окажется чудесным образом спасена.

Послышались звуки: лязгнула железная дверь, зашаркали по полу чьи-то подошвы, кто-то засопел рядом. Потом этот кто-то ухватил его за плечо и прижал к стене.

Другой женский голос прорычал:

–  Зачем тебе Дартун?

Рандур вглядывался во тьму, пальцы на его плече каменели.

–  Я пришел, чтобы вручить ему плату, как мы договорились. А мне говорят, что его нет, и вокруг творится не пойми что. А теперь отпустите мое плечо и скажите мне, что с ним?

–  Он больше не вернется в Виллджамур.

–  Но… а как же другие культисты из его ордена? – Рандур начинал впадать в отчаяние. Дартуну следовало быть здесь.

–  Они либо ушли с ним, либо арестованы. Орден Равноденствия объявлен вне закона по всей империи.

–  Вот дерьмо! – Рандур даже задохнулся от страха, а затем начал объяснять свою ситуацию.

–  Я тебя вспомнила, – произнес тот же голос. – Ты – тот мальчик, которого я сама направила к нему в благодарность за спасение моей жизни. Но больше я ничем не могу тебе помочь.

–  Вы должны. Вы обязаны. Иначе зачем я вообще пришел в этот дурацкий город.

–  Прости. Ты можешь идти.

–  Разве другой культист не может мне помочь? У меня есть деньги – я покажу. – Рандур вскочил, но после долгой паузы обнаружил, что в камере никого больше нет. Вскоре в камере появился свет, и его вывели наружу.

Его мир рухнул. Позже, лежа ничком на постели Эйр, ему хотелось блевать, но он лишь плакал, как десятилетний мальчишка, рассказывая ей все. Она сидела рядом с ним и ждала, когда он успокоится. Он знал это, и ему было стыдно за свою несдержанность. Но в ней, несмотря на столь юный возраст, оказались сильны задатки материнства. Это ему понравилось. Потом он встал, вышел и два часа бродил по городским мостам, вернулся промокший и замерзший.

И снова заплакал.

Эйр держала его за руку:

–  Я понимаю, что ты расстроен, Ранд, но не будь так беспощаден к себе.

Она встала, зажгла лампы и свечи из успокаивающих трав и стала ждать, когда он придет в себя. И он вдруг ощутил, что ему нисколько не стыдно быть слабым рядом с ней. Скоро ему стало лучше, а немного погодя его сыновние недостатки вообще перестали иметь такое уж большое значение.

Глава сороковая

В долгой жизни Джерида случались моменты, когда ему было страшно. Например, когда его окружили в темном переулке и приставили меч к горлу. Или когда в юности он работал под прикрытием в бандах. Или гонялся за подозреваемым по обледеневшим мостам и скользким крышам. Когда имеешь дело с преступлениями, такое случается.

Но только теперь, ожидая пробуждения Марисы, он понял, что значит бояться по-настоящему.

Она проспала двое суток подряд, не раскрывая глаз, как заколдованная. Все это время его жизнь висела на волоске. Он уже простил ей все грехи. Какое имеет значение, если она на мгновение увлеклась кем-то другим, разглядела в нем что-то. Он даже думать об этом не будет, когда она откроет глаза. Просто притворится, что ничего не было. Его любовь к ней вызывала в нем невообразимую раньше боль.

Когда молочный свет дня начал просачиваться в окно, он огляделся и увидел, сколько всякой всячины наполняет комнату. Разумеется, все это были ее вещи. Джерид был из тех, кто не накапливает вокруг себя ничего. Как только вещь переставала быть ему нужной, он без сожаления расставался с ней. До женитьбы его комнаты стояли абсолютно пустыми. Когда в его жизни появилась она, пространство вокруг стало постепенно заполняться предметами, в основном антикварными. Конечно, бóльшая часть из них была, наверное, мусором, но ведь это был ее мусор.

Со временем он вполне привык к тому, что она постепенно наполняла его пустую жизнь объектами неизвестного назначения, и часто, бродя по дому, натыкался тут и там на предметы, которых он даже не помнил. И это прибавляло их отношениям глубины.

Когда он нежно положил ладонь на ее руку, она заворочалась, скомкав пальцами простыню. Он словно вернулся к жизни, безмолвная молитва Бору затрепетала на его губах.

Приподнявшись на локте, она смотрела на него, словно не узнавая.

–  Доброе утро, – сказал он. – Ты целых две ночи спала без просыпу. Надеюсь, тебя никто не опоил каким-нибудь любовным снадобьем. Сейчас это модно.

–  Две ночи? – повторила она, фокусируя на нем внимательный взгляд, в котором отражались сотни вопросов, метавшихся в этот миг у нее в мозгу. – Мне снился такой странный сон… Как будто я пришла домой, а ты на меня сердишься. Даже странно, до чего настоящим все казалось. Иногда разум играет с нами в такие игры…

Услышав эти слова, он понял, что спасен. Теперь оставалось только вести себя как обычно.

Джерид знал, что скоро ему предстоит выйти из дому. В его кабинете накопилась масса бумаг по более мелким делам, да и тайна убийства советников еще ждала своей разгадки. Сегодня его не раздражала даже маленькая армия со снежками с Гата-Гамаль.

Джерррид.

Шагая в тот день по скользким улицам Виллджамура, он чувствовал себя особенно странно. Его глаза под набрякшими веками почти отказывались воспринимать бесконечные потоки людей, обтекавшие его в обоих направлениях. Зато он вдруг расслышал неестественно далекое завывание банши. Его разум словно застыл в одиночестве посреди навевающей меланхолию пустой равнины.

Подтаявшая на солнце сосулька отделилась от карниза высоко над улицей и вдребезги разбилась о мостовую прямо перед ним. Но даже это происшествие не смогло вывести его из ступора.

Добравшись до главного здания инквизиции, он открыл дверь в свой кабинет и увидел Тую Далууд, которая стояла там спиной к входу.

Она повернула голову, и ее густые волосы соблазнительно качнулись по спине. Полумрак комнаты скрывал ее шрам. На ней было теплое черное пальто, от нее пахло дорогой парфюмерией. Она смотрела на него молча, отчего ему стало неловко, а глаза у нее были опухшие и красные, как будто она плакала.

–  Чем могу помочь? – спросил наконец Джерид и указал на стул для посетителей напротив своего стола.

Она покачала головой, но он не понял – в ответ на его слова или на жест.

–  Вид у вас такой, будто вы нуждаетесь в помощи, – намекнул Джерид.

–  Я… я пришла вам кое-что сообщить, – заговорила женщина и села. – Это очень серьезно. Мне нужно… сделать признание. Но я не знаю, как вы на это отреагируете, и я боюсь, что он придет и заберет меня. – Устремленный на него взгляд проникал ему в самую душу. – Мне так страшно… И не к кому обратиться. Мне кажется, вы единственный мужчина в этом городе, кому я могу доверять, – вы такой добрый.

Джерид положил свою темнокожую руку поверх ее ладони, и она почувствовала исходящую от этой руки нежность.

–  Вы можете мне доверять. – Он встал, запер дверь и поворошил огонь в камине, чтобы в комнате стало теплее. Потом взял свой стул и поставил его рядом с ее стулом, чтобы она чувствовала – он на ее стороне. – Расскажите мне, что случилось. Кажется, вас кто-то преследует?

Она испуганно всхлипнула:

–  Я убежала от него, по крайней мере на время.

–  От кого? – Джерид пытался заглянуть ей в глаза, но она все отворачивалась и смотрела то на пол, то на стол, то в стену.

–  От вашего так называемого помощника, Триста.

Джерид с озадаченной миной откинулся на спинку стула:

–  Продолжайте.

И она рассказала ему все, что произошло за последние недели: как Трист подошел к ней впервые, какие наркотики он использовал, чтобы подчинить ее волю, как он бил ее, когда ослабевал эффект снадобий, о своей сверхъестественной способности оживлять произведения искусства и о том, как Трист злоупотребил ею для создания двойника жены самого Джерида с целью насолить инквизитору. В наступившем потом изумленном молчании слышно было, лишь как трещат в камине дрова.

–  Нельзя сказать, чтобы он сильно вас ненавидел. По-моему, он просто хотел проучить вас за что-то. Было ясно, что он делает это без вашего ведома, и, раз вы его враг, я решила, что вы сможете мне помочь.

«Его враг?» – угрюмо подумал Джерид.

И тут она нехотя, но все же призналась в убийстве двух советников, сообщив Джериду ключевой фрагмент информации, о существовании которого он уже подозревал, но не мог доказать: дьявольский план по избавлению города от беженцев, придуманный членами Совета.

Тысячи мыслей пронеслись в мозгу Джерида одновременно. Мир, в котором он жил, вдруг оказался запутанным и опасным. Прежде всего он понял, что Мариса и не думала его обманывать. Он видел не ее, а двойника. И испытал моментальное облегчение, за которым последовал обжигающий стыд за все, что он сам натворил после.

–  Следователь? – окликнула его Туя.

Он повернулся к ней:

–  Простите меня, мисс Далууд. Вы дали мне столько информации, касающейся не только меня лично, но и всего нашего города, всей империи… Однако вы говорили, что Трист, вероятно, ищет вас.

–  Да… он унижал меня и бил. – И она заплакала, закрыв лицо руками. Для женщины, всегда излучавшей такую уверенность и силу, это казалось даже странным.

Джерид сжал ее ладонь в своих:

–  Расскажите-ка мне все еще раз – все, что вы помните.

Подробностей задуманного Советом истребления беженцев Туя почти не знала и смогла назвать только имя человека, стоящего во главе заговора. Похоже, все нити сходились к канцлеру Уртике, хотя какими именно средствами он намеревался воспользоваться, оставалось неясным. Джерид понял, что должен предупредить других инквизиторов, но не всех, а лишь тех немногих, кому доверял. Если верхушка городской администрации вовлечена в заговор, кто знает, как далеко могло зайти дело? Не рискованно ли будет известить высокое начальство? Или лучше попытаться справиться самому? Каковы будут последствия в том и в ином случае? И что делать с Туей – арестовать или отпустить на свободу? Там она скоро снова попадет в лапы Тристу – теперь Джерид видел своего подчиненного в новом, леденящем душу свете. Нет, придется пока спрятать ее в каком-нибудь надежном месте. Ради ее же блага.

Но ведь она убийца.

Тем не менее она пошла на убийство двух советников ради того, чтобы предотвратить избиение тысяч ни в чем не повинных людей. Иногда этот город казался ему исполненным такой злобы, такого коварства, что ему хотелось бежать из него и никогда не возвращаться.

Он решился:

–  Ни о чем не тревожьтесь. Вы будете в безопасности, я сам об этом позабочусь. Но мне потребуется ваша помощь.

Джерид решил отвести Тую к себе домой, в район Кайхо.

Мариса была там, слава Бору, хотя каждый взгляд, брошенный ею в его сторону, вызывал у него муки совести. Увидев Тую, она не стала задавать лишних вопросов, и он почувствовал, что может спокойно возвращаться к работе.

Бóльшую часть дня Джерид просидел у себя в кабинете, раздумывая над тем, какой оборот приняли события, как вдруг мимо его двери мелькнул Трист: помощник явно направлялся путаными каменными коридорами здания инквизиции к выходу.

Закутавшись в теплый плащ, следователь поспешил за ним на промозглую улицу.

–  Трист! – окликнул его Джерид, и голос старого румеля эхом отозвался в тишине раннего снежного вечера.

Молодой человек остановился, бросил взгляд назад и, узнав Джерида, вернулся к нему:

–  Следователь, я вам нужен?

Джерид смерил его взглядом, борясь с подступавшей к горлу ненавистью. И вдруг почувствовал нечто вроде уважения к этому целеустремленному ублюдку, ради своих интересов готовому пойти на любые предательство и мерзость.

–  Давай пройдемся, мне надо с тобой кое-что обсудить.

Переулки старого города, петляя, вели вниз, к пещерам. Путники миновали два тихих ирена, где угрюмые продавцы сворачивали на ночь торговлю, недовольные малым количеством покупателей. Однако тут и там еще горели костры, у которых женщины продавали пряные жареные пирожки, а столбы дыма стояли над ними в морозном воздухе, точно дýхи. Наконец они пришли туда, где, на взгляд Джерида, можно было продолжить беседу. Стены кругом покрывали многочисленные надписи: чьи-то автографы и ругательства, признания в любви. В сырых углах повсюду рос мох.

–  Убийства советников, – начал Джерид. – А проститутка в чем-нибудь созналась?

–  К сожалению, нет, сэр. – По спокойному выражению лица Триста ни за что нельзя было догадаться, что он врет.

–  А где сейчас находится мисс Далууд? – строго спросил Джерид.

Кажется, в его взгляде мелькнула тревога?

–  Я точно не знаю, – ответил Трист. – Пока не знаю. Вы хотите с ней поговорить? Мне кажется, если вы дадите мне еще немного времени, я своего добьюсь. Я твердо намерен преуспеть.

–  Неужели? – буркнул Джерид.

–  Сэр? – Трист склонил голову набок, выражение невинности по-прежнему не сходило с его лица. – Я вас не совсем понимаю.

Джерид обернулся, обвел взглядом гнилые деревянные рамы и покосившиеся двери заброшенных домов. Вокруг никого не было. Солнце уже почти зашло за горизонт, и вся сцена была погружена в полумрак.

–  Завтра я сам ее арестую, – сообщил Джерид, – так что, боюсь, тебе она больше не сможет помочь. – Паника во взгляде Триста – свидетельство порушенных планов – не укрылась от внимания Джерида, и он продолжил: – Я имею в виду того двойника моей жены, которого ты заказал ей, уже зная, что она убийца. Утаивание информации от инквизиции. Это было особенно низко, хотя против тебя и без того накопилось достаточно того, что свидетельствует о твоей неблагонадежности. Например, использование запрещенных веществ в целях давления на подозреваемых. Но меня даже не это особенно бесит.

Трист молчал и инстинктивно пятился, хотя за спиной у него не было ничего, кроме холодного камня.

–  Нет. – Джерид поводил головой из стороны в сторону. – Особенно меня бесит то, что ты посмел впутать в свои гадкие махинации мою жену.

Трист наконец заговорил:

–  Вы сами ее ударили…

Кулак Джерида въехал Тристу в солнечное сплетение, и тот, перегнувшись пополам, врезался в стену. Тогда румель резко согнул колено, метя в неприкрытое лицо. Кровь окрасила стену, а Трист упал в снег, зажимая ладонью расквашенный нос.

–  Ты и меня тоже накачал наркотиками вчера вечером?

Ответа не последовало, и Джерид пнул своего подчиненного в спину. Тот изогнулся, точно становясь на мостик, и застонал:

–  Да, но…

Пристально глядя на лежащего перед ним человека, Джерид вынул из рукава кинжал. Никто и не заметит, если он сейчас перережет ему глотку. А тело подбросит в Кейвсайд, где подобные дела творятся ежедневно. Но его гнев вдруг остыл, ему на смену пришло более взвешенное и расчетливое настроение. Если Триста не убивать, его арестуют, и тогда он наверняка расскажет, как Джерид ударил свою жену.

Вид у Триста был жалкий: одной рукой держась за живот, другой зажимая кровоточащий нос, он снизу вверх смотрел на начальника. В этот миг Джерид осознал: жизнь меняется окончательно и бесповоротно.

–  Я… простите меня, Джерид, – прошептал Трист. – Я был зол на вас. Обижен.

Джерид смотрел на него сверху вниз.

–  Об этом, – фыркнул он, – можно было сказать и как-нибудь иначе.

–  Мне хотелось заставить вас страдать, чтобы вы поняли, как я себя чувствовал… я ведь заслужил повышение.

Некоторое время оба молчали, потом из Кейвсайда донесся вопль банши. Джерид снова взглянул на Триста и увидел в его глазах страх, точно молодой человек принял крик за дурное предзнаменование.

–  Что вы собираетесь со мной делать? – спросил Трист.

А что мог сделать Джерид? Он не был убийцей. С другой стороны, нельзя допустить, чтобы Мариса узнала правду.

–  Вот что я думаю, – сказал он наконец. – Я мог бы прирезать тебя здесь, сейчас, а вину возложить на обычных подозреваемых. Благо, выбирать есть из кого. Однако я не стану этого делать, потому что у меня, по крайней мере, есть принципы. – Он убрал нож. – Но я не хочу, чтобы Мариса все узнала. Если это случится, ты покойник. – И он наклонился, чтобы заглянуть Тристу в залитое кровью лицо. – Это я тебе твердо обещаю.

–  Пожалуйста, отпустите меня, Джерид, прошу вас. Давайте все забудем.

Румель сухо усмехнулся.

–  Но что мы будем делать с Туей? – не унимался Трист. – Теперь мы оба знаем, что она убийца. Можно ее просто запереть, и тогда нас наградят за раскрытое преступление.

Да, все было бы прекрасно, если бы не тысячи беженцев, которых задумало истребить их собственное правительство. Сколько тебе известно об этом, вот что я хотел бы знать?

Джерид вздохнул:

–  Ладно, в ближайшие дни в инквизиции не появляйся. Когда придешь, у тебя будет другой начальник. А если об этом деле узнает хоть одна живая душа, твое расчлененное тело найдут в одном из переулков города. Я ясно выражаюсь?

Трист бодро затряс головой, продолжая зажимать нос пальцами.

Джерид отвернулся и зашагал прочь по заснеженной улице.

Джерид стоял и смотрел с городской стены на лагерь беженцев, где сотни костров безнадежно моргали, перед тем как погаснуть в приближающейся ночи. Между палатками плыли клочья дыма. Тундра вокруг звенела от непрерывного собачьего лая. Говорили, что на узкой полоске земли между городскими стенами и морем сгрудились уже до десяти тысяч человек. Эманации ада, в котором они жили, вставали над лагерем облаком тоски и отчаяния.

На мгновение он задумался, есть ли хоть капля правды в историях, которые рассказывали в трактирах: о том, что беженцы будто бы едят своих собак и кошек и даже привыкают к каннибализму, поедая трупы тех, кто уже умер от голода и болезней. Джерид знал, что сплетни распространяет Совет, ведь только у него есть право издавать листок новостей. По обе стороны ворот Виллджамура шла теперь отчаянная борьба. Только одни боролись за жизнь, а другие боролись со смертью.

Джерид решил покинуть Виллджамур, как только представится возможность. В этом он был уверен. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на город, правительство которого пало так низко, что готово истреблять собственных подданных. Денег на переезд в какой-нибудь другой город империи, из тех, что потише, ему хватит. Куда-нибудь на Южные Фьорды, к примеру, а может, удастся дать денег культистам, и они разрешат ему построить небольшой домик на Исле, в тамошнем мягком климате. Короче, отвращение, испытываемое к этому городу и к самому себе, подсказывало ему, что пора выбираться отсюда. Вместе с Марисой, разумеется. Потому что он любит ее, а все остальное не важно. Всю жизнь он работал как каторжный, достигая того, что положено. Но вот, когда до конца осталось уже не так много, он вдруг понял, что всю жизнь шел не туда.

Он снова поглядел на лагерь, где жались друг к другу люди. Как именно Уртика намеревался извести такое количество народу? Хотя сейчас важнее другое: сможет ли он, Джерид, это предотвратить?

Раздались шаги – кто-то приближался к нему по стене: следователь Фулкром. Ветер, налетевший из тундры, ударил ему в лицо и точно вывел его из состояния оцепенения. Несмотря на толстую румелью шкуру, он вздрогнул и плотнее запахнулся в плащ.

–  Джерид, в последние дни вы сами на себя не похожи, я уже начал тревожиться за вас.

В современном Виллджамуре не принято было выражать такую заботу о других, тем более среди румелей, но Джерид знал, что этому коллеге можно доверять. И потому он пустился в подробный рассказ обо всем, что произошло с ним в последнее время. Он говорил о Тристе и Туе, об убийствах советников и о том, как эти убийства связаны с заговором с целью ликвидации беженцев. За всем этим стояла тайная секта овинистов.

Это явно была их вина.

–  Джерид, это ужасно, – сказал Фулкром, помолчав недолго. – Но кто возглавляет овинистов в Совете?

–  Уртика, – прямо ответил Джерид.

–  Канцлер Уртика? – Фулкром был потрясен.

–  Проститутка уверяет, что он как-то связан с этим делом. Удивительно, чего только мужчина не сболтнет женщине в постели, получив от нее то, что хотел.

–  Я мало что об этом знаю, – признался Фулкром.

Джерид фыркнул от смеха:

–  В общем, что-то должно случиться очень скоро, только я не знаю когда. Может быть, что-нибудь уже происходит.

–  Поверить не могу, что у нас коррупция на таком высоком уровне, – заметил Фулкром. – Просто зло берет, как подумаешь, что за этих людей голосовали наши граждане.

–  Совет давно уже только притворяется, будто право голоса дает людям возможность реально влиять на дела в городе, а сам контролирует все средства информации – это ведь они заразили всех страхом перед несчастными беженцами. И что это, по-вашему, демократия? В жизни не поверю. Зато при такой организации овинистам раздолье. Но хуже всего то, что этот культ сумел привлечь на свою сторону много могущественных людей. Даже среди инквизиторов наверняка найдутся их последователи.

–  Вы в самом деле думаете, что начальство – я имею в виду наше, инквизиторское, – уже знает об этом? Я про беженцев?

–  Все возможно. Но я-то совсем не хочу, чтобы тысячи ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей расстались с жизнью из-за политических махинаций моей империи. Пусть она, по крайней мере, не прикрывается тем, что делает это ради моего блага. Нам надо показать, что мы хорошие люди.

Хорошие люди…

Ему хотелось думать, что в мире существуют еще абсолютные ценности и что правители Виллджамура не погрязли в моральном нигилизме. Что нужно делать добро, стремиться к добру, а зла следует избегать. Это казалось Джериду естественным законом жизни, без которого нельзя существовать.

Следователю надо верить в закон, это помогает в работе.

–  Что же мы можем сделать? – Фулкром положил обе руки на край стены и тоже стал смотреть на лагерь у ее подножия. – Если такое творится на самом верху… Нас никто не поддержит.

–  Вполне вероятно. Но может быть, ты знаешь еще кого-то, кому можно доверять?

–  Разумеется, – кивнул Фулкром. – В инквизиции есть хорошие парни. Если на то пошло, то у меня и среди стражи контакты найдутся.

–  Вот и хорошо. Я позабочусь об оружии. А ты пока попроси всех достойных доверия знакомых в инквизиции – пусть они проследят, не начнутся ли где необычные перемещения людей. Чтобы перевести такую толпу народу из-под стен города куда-то еще, придется немало потрудиться, и это не может пройти незамеченным. Закон действительно на нашей стороне, так что, если кто-нибудь обнаружит, чем мы занимаемся, нас не так просто будет остановить.

–  Если только убить, – заметил Фулкром.

–  Вот именно. Если только убить.

–  И все же, пока мы не узнаем, как именно Уртика собирался уничтожить всех этих людей, нам будет трудно расстроить его планы. Как можно убить столько народу, чтобы никто не узнал об этом?

Джерид умолк, задумавшись над этим вопросом, но так никакого ответа и не нашел.

Давненько уже Джериду не доводилось принимать участия в вооруженном выступлении, да еще в таком серьезном. В последний раз он стрелял из арбалета еще до рождения Джохинна, когда брали подпольную сеть коррумпированных гвардейцев, которые похищали в Кейвсайде хорошеньких девушек и продавали их в наложницы богатым землевладельцам с окраин империи.

Но теперь им противостояла не кучка ренегатов, а могущественный канцлер. Уртика явно обезумел от жажды власти и готов был на все для удовлетворения своих сумасшедших амбиций. Понятно, что, с его точки зрения, устранение беженцев – дело едва ли не богоугодное, ведь тем самым он уменьшит нагрузку на систему жизнеобеспечения города и предотвратит недовольство населения. Чтобы Уртика и впредь мог спокойно занимать свое кресло, беженцы должны были умереть.

Румели вместе наблюдали знакомую картину городского вечера. Перед ними стояла трудная задача, но выбора у них не было. Джерида очень огорчало, что его любимый город поддался порче. Лишь одно имело теперь значение – сделать все, что в его силах.

Глава сорок первая

И снова тоскливая ночь в Виллджамуре, одна из тех, когда крик птеродетты, кружащей возле шпилей, кажется воплем банши. Здесь, на самой вершине императорской резиденции, контуры крыш были четко видны на фоне звездного неба, что предвещало морозный и ясный вечер. Где-то жгли благовония – ветерок доносил слабый аромат, наводя на мысли о каком-нибудь странном ритуале, проводимом во всеми забытом углу города.

Трист любил свой город и прекрасно понимал, почему он порождает такие эмоции в людях – в нем самом, в канцлере Уртике. Приподняв уголок гобелена, который удерживал тепло в комнате в этот стылый вечер, он стал от нечего делать смотреть на звезды, поджидая прихода Уртики. Иногда в присутствии канцлера Триста охватывало такое глубокое почтение к нему, что ему хотелось стать частью его сознания, видеть мир его глазами.

Дверь распахнулась, и в роскошно убранную комнату, где вокруг камина блестели позолоченные безделушки, вошел Уртика.

–  Селе Джамура вам, канцлер, – приветствовал его Трист.

–  Что у тебя с лицом? – Уртика даже сбился с шага, подходя к нему. – Подрался, наверное? Надеюсь, ты помнишь, как важно не привлекать к себе лишнего внимания?

–  Конечно помню. Просто… следователь Джерид перемолвился со мной парой слов.

–  О чем же?

Их взгляды встретились над пламенем камина, и Трист не отвел глаз. От Туи он уже получил все, что ему было нужно, теперь надо было просто убрать ее с пути. Он, наверное, убил бы ее, не сбеги она от него к Джериду. И теперь проклятый румель все знает. Ничего, Трист скоро начнет на нее охоту, и за ее голову будет объявлена награда.

–  Я почти уверен, что в смерти советников виновна проститутка.

–  Какая проститутка? – На лице Уртики было написано полное изумление.

–  Да, судя по тому, что я узнал, Гхуда выболтал ей в постели кое-какие секреты. Из тех, которые связывали его с вами, сэр. Она узнала о ваших планах уничтожения беженцев. Узнала, кто именно участвует в этом деле, и решила вмешаться.

Уртика перебил его:

–  Нельзя допустить, чтобы она разболтала все и привлекла ко мне внимание. Ее необходимо убрать немедленно. – Канцлер помолчал. – Джерид тоже знает?

–  Боюсь, что так, – сказал Трист, чувствуя себя виновным в том, что поставил свои интересы выше интересов советника. – Видите ли, я держал ее под замком, но он ее у меня забрал. Я лишь хотел защитить ваше доброе имя, сэр.

Трист с надеждой глядел на своего идола, сердце колотилось у него в груди.

–  Хорошо, молодой Трист, ты все правильно сделал.

–  Сэр, ради вас я готов на что угодно! – радостно откликнулся Трист. – Я готов на все!

–  И все же я должен быть уверен, что могу полностью тебе доверять. Я вижу, что ты человек умный, но вот верный ли?

–  Конечно, – выдохнул тот.

Канцлер принялся ходить туда-сюда перед камином.

–  Хорошо. Тогда убей Джерида и проститутку. Они не должны успеть разболтать. – Он подался вперед и продолжил шепотом: – Я готов привести в исполнение свои планы касательно императрицы Рики. Ее арестуют завтра, во время Снежного бала, при всех, а приказ о ее казни будет издан на следующий день. Все советники-овинисты готовы меня поддержать. Завтра вечером овинисты-военные начнут загонять беженцев в пещеры, где те встретят свою смерть, – небольшими группами, чтобы все было шито-крыто. Все произойдет в старых туннелях под городом, признанных аварийно-опасными, и никто ведь не станет возражать, если они обрушатся им на головы, правда? Им скажут, что начинается переселение беженцев в город, во временное жилье, а там мы станем их травить по одному. А когда они начнут умирать, мы будем уносить тела в другие тоннели, ближе к побережью. Откуда потом сбросим их в море. Трист, я хочу, чтобы ты был рядом, когда операция начнется. Выдержишь, парень?

–  Разумеется, канцлер. Я готов на что угодно ради вас и ради овинистов. – Трист сглотнул и слегка склонил голову. – Только у меня вопрос: а как же банши?

–  А что банши?

–  Так много смертей – больше обычного. Разве их крики не привлекут к нам ненужного внимания?

–  Предоставь это мне, – сказал Уртика мрачно и снова продолжил мерить шагами комнату. – Что касается румеля, предлагаю избавиться от него с помощью взрывчатки. Можно обставить все так, чтобы это не выглядело как преднамеренное убийство. У меня есть знакомая культистка, она сговорчивая, у нее ты сможешь раздобыть столько взрывчатого вещества, сколько понадобится, чтобы снести весь его дом, – на случай, если он хранит там какие-нибудь записи. Механизм отсчета времени установишь так, чтобы успеть смыться, но алиби я тебе в любом случае обеспечу.

Странное волнение овладело Тристом, к горлу подкатила тошнота. Он вовсе не желал смерти Джерида. Конечно, он был обижен на старика-румеля, но ему лишь хотелось, чтобы тот помучился. Убивать его – это уж слишком. Но ему надо было доказать свою лояльность Уртике – человеку, который скоро станет императором.

Трист так долго пробирался самыми нижними пещерами Кейвсайда, что боялся никогда уже не увидеть дневного света. Уртика дал ему адрес культистки, которая работала одна и иногда – это прозвучало не вполне уверенно – помогала людям, если плата была хорошая, и никто не задавал лишних вопросов.

Мешок с деньгами оттягивал ему руки, мешал идти. Время от времени на его пути встречались цветные фонари, они проливали свет на крыс, собак и чумазых ребятишек, которые играли в грязи, среди обглоданных куриных костей.

Наконец он вышел на узкую безлюдную улицу, где дома были высечены прямо в скале. Убедившись, что вокруг никого нет, Трист подошел к нужной ему двери и трижды быстро ударил в нее условленным стуком.

Ему отворила старуха в темно-красном халате.

–  Чего тебе? – хрипло спросила она.

–  Я от канцлера, – объяснил он.

При этих словах морщины на ее лице еще углубились, но даже в скудном свете было заметно, как вспыхнули ее глаза.

–  От Уртики, значит? – переспросила она с явным интересом.

Трист показал ей деньги:

–  Мне нужны кое-какие механизмы сегодня.

Она внимательно оглядела сначала мешок с деньгами, потом его самого:

–  Конечно, входи.

За грубой деревянной дверью оказалась комната, в ней горели дюжины толстых свечей. Весь пол был уставлен стопками книг, и Тристу, чтобы добраться до стола посредине, пришлось петлять, огибая их. При этом он заметил на полках бутыли с какими-то неизвестными ему предметами, возможно внутренними органами тварей-гибридов, и мог бы поклясться, что некоторые из них движутся.

Культистка указала ему на стул, и он сел, положив на стол деньги. Она отвернулась к зеркалу. Сняла капюшон, пальцами провела по волосам, разложив вокруг лица длинные серые пряди. В каждом ее движении определенно проскальзывало что-то ребяческое.

Наконец она подошла к столу и села напротив. Глаза у нее были с синим оттенком и с такой напряженностью следили за ним, точно она узнавала в нем кого-то из своего прошлого.

–  Чего тебе надо? – снова повторила она.

–  Механизмы бренна, достаточно, чтобы взорвать целый дом. И еще человек, который знает, как с ними обращаться.

–  Четырех маленьких должно хватить.

–  Тебе придется показать мне, как ими пользоваться. Я никогда не держал в руках реликвий.

Она подалась вперед, ее старушечьи глаза искрились.

–  Не волнуйся, паренек. Я тебя выучу.

–  Премного благодарен. – Внезапно ему стало не по себе, как будто их разговор сменил русло. – Еще мне нужно, чтобы от установки до взрыва прошло несколько часов. Вложи это в свою магию, пожалуйста.

Вдруг она сказала:

–  Нечасто ко мне сюда забредают такие… красавцы.

Трист буркнул:

–  Спасибо… Простите, не знаю, как вас зовут.

–  Софен, – ответила она. – Хотя здесь это не важно, ведь мало кто зовет меня по имени.

–  К какому ордену вы принадлежите? – спросил Трист, надеясь сменить тему.

–  Ни к какому. Есть много культистов, которые предпочитают работать сами на себя, паренек. Так и в политику не ввяжешься, и никаких особых правил соблюдать не нужно. Как тебе такое предложение, паренек: составь мне на пару часиков компанию, а твои штучки пока приготовятся по твоему желанию.

–  Компанию? – повторил Трист, до которого начали доходить ее намеки.

Да она ненормальная… Может быть, шутит? Или это тоже проверка моей верности Уртике?

–  Ну, не смотри так удивленно, – продолжала Софен. – Старики ведь сплошь и рядом получают удовольствие с молоденькими девушками, так почему бы не наоборот.

–  Ладно. – Трист упал духом. Ведь если он не раздобудет эти реликвии, то чем ему тогда взорвать Джерида и его дом?

–  Что-то не так? – продолжала Софен. – Я тебе не нравлюсь?

–  Нет, что вы, – соврал Трист и тут же подумал: «Хотя, если говорить правду, карга старая, от тебя стошнит и вурдалака». – Нет, просто я человек принципа.

–  Принципа, – повторила она. – Ха! И что же это за принцип такой, который приводит тебя ко мне и заставляет просить у меня средства для убийства?

–  Все зависит от того, кого и почему убивают, – пояснил Трист.

Она пробуравила его взглядом:

–  Наконец-то ты сказал правду. Это мне нравится. Но моя цена остается прежней. Ты платишь мне деньгами и собой.

Трист снова задумался над тем, какой у него выбор, и пришел к выводу, что никакого.

–  Может, тебе помочь? – спросила Софен.

–  Это как? – удивился Трист, не зная, как это понимать: как угрозу или как предложение.

–  Погоди минутку. – Софен шагнула к двери, за которой были улица и тьма. Привстав на цыпочки, она сняла с высокой полки что-то вроде металлического зеркальца и ушла в тень.

Полыхнула пурпурная молния без звука, только тонкая струйка дыма потянулась от дверей, будто там жгли благовония.

Трист вскочил и схватился за короткий меч, который всегда носил под плащом на поясе. Странный, почти цветочный аромат заставил его нахмуриться.

–  Софен? – позвал он и сделал шаг к порогу.

В дверь вошла прекрасная женщина.

Трист был поражен этим видением и особенно его сходством с самой Софен, какой она могла быть лет шестьдесят тому назад. Ее роскошные черные волосы блестели, как зеркало, синие глаза искрились. Полные губы, высокие скулы. Сбросив плащ, она осталась в элегантном белом платье, скроенном на хорошую фигуру, которую оно не обтягивало, но лишь немного облегало, намекая на то, что скрытые детали придутся ему по вкусу.

Новая женщина насмешливо проговорила:

–  Можешь закрыть рот.

–  Кто ты? – спросил Трист.

–  Та, кем ты брезговал минуту назад. – Она хрипловато усмехнулась. – Магия – реальность, в которой воплощаются все желания. Это лишь иллюзия того, какой я была когда-то, она продержится час или около того, так что не теряй времени.

Трансформация была столь изумительной, что он не находил слов.

–  Я… даже не знаю. – Он колебался.

Она придвинулась к нему так близко, что он вдохнул аромат чистоты, исходящий от ее кожи, свежесть ее дыхания. Почувствовал прикосновение упругой груди. Морщины, печаль – все исчезло с ее лица.

Крепко держа Триста за руку, она потянула его за собой во тьму.

Глава сорок вторая

Рандур и сам видел, что выглядит сногсшибательно.

Он всегда был парень что надо, но сегодня сам от себя не мог отвести глаз, так и глядел не отрываясь в большое зеркало в позолоченной раме. С зачесанными назад волосами, в черных узких бриджах по последней моде, в синей рубашке и камзоле в тон, в черном коротком плаще, лишь подчеркивавшем все это великолепие, он был готов ко всему. Вот к чему приводит жизнь в Виллджамуре.

Эйр даже дала ему кое-какие украшения: простую серебряную цепочку на шею и два кольца. И вообще, она так его поддержала, что он готов был душу свою ей отдать, если бы мог. Самый дорогой ее подарок был не в деньгах, а в участии. Только с ней он получил то, чего ему, вероятно, не хватало всю жизнь, – возможность любить кого-то.

Долг перед матерью, обязанность продлить ее жизнь как-то незаметно отступили на задний план.

–  Перестань вертеться перед зеркалом. – В его покои вошла Эйр. – Тебя прямо не оторвать от него.

Рандур повернулся к ней и замер:

–  Да ты и сама отлично выглядишь.

Она шла к нему, ее ослепительный новый наряд подчеркивал плавность ее движений. Броское, поразительно откровенное платье винно-красного цвета льнуло к каждому изгибу ее тела, делая ее взрослее, утонченнее и соблазнительнее. Ее волосы украшали черные ленты, а на каждой скуле темнела накладная татуировка.

Она приблизилась к нему такой знакомой и в то же время какой-то новой походкой и сказала:

–  Должна ли я считать это редкое для тебя молчание по-хвалой?

–  Ага, – кое-как выдавил он, но потом опомнился: – Эйр, ты невероятно хороша.

–  Надо признать, что и ты тоже недурен. Ну как, мы готовы?

–  Да, а твоя сестра?

–  Она уже спускается.

–  С кем она танцует?

–  Ни с кем, по закону ей как императрице положено держаться вдали от веселья. Видимо, ее никто не достоин.

–  Грустно это как-то, – заметил Рандур совершенно серьезно.

Войдя в бальный зал, они оказались в центре всеобщего восхищенного внимания. Все самые могущественные люди империи были здесь, каждый в своем лучшем наряде. Блики света отражались от золотых и серебряных украшений и зеркал. Тысячи свечей, сотни фонарей.

В дальнем конце комнаты играл заводную мелодию небольшой оркестр, скрипки вели, арфы создавали фон.

Люди приветствовали Эйр и Рандура, и она отвечала им со всей вежливостью, на какую была способна, а Рандур сохранял свою обычную холодную отстраненность.

Взгляды и шепот всех присутствующих неотступно следовали за ними. Крупные землевладельцы и промышленники, генералы в отставке, влиятельные чиновники, члены Совета с супругами – все были здесь. Эйр не смущало такое внимание, ведь сейчас она была счастлива как никогда. С помощью Рандура она овладела искусством танца лучше многих дам из общества. Ну и конечно, ее ободряло присутствие Рандура, несомненно самого красивого мужчины в зале.

Важные люди – члены Совета в особенности, – конечно, не сочтут Рандура достойным, решат, что он не сможет стать частью имперского порядка. Но для нее это было абсолютно не важно и ничуть не волновало. Если придется, она оставит ради него и сам город, и свое привилегированное положение в нем.

А вот и Рика в окружении целой толпы советников. Роль императрицы быстро пришлась ей впору: она умеет сохранять спокойствие и серьезность, но знает, когда нужно улыбнуться, а когда и посмеяться.

Любя сестру, Эйр не могла не видеть, что отношения между ними изменились. И не то чтобы Рика стала другим человеком, просто близость, существовавшая между ними в детстве, ушла. Вместе с титулом правительницы империи Рика получила целый набор приоритетов, в соответствии с которыми строилась теперь ее жизнь.

–  Только погляди на этих, – презрительно шепнул ей Рандур.

По залу скользили пары танцоров, они то замирали в изысканных позах, то двигались под музыку дальше. Эйр подняла на него вопросительный взгляд.

–  Не танец, а полный отстой. – Он вскинул голову. – Мы с тобой танцуем в разы лучше.

Даже она, новичок в искусстве танца, не могла не заметить, как трудно дается многим танцорам ритм, как неловко ступают женщины, совсем не шевеля бедрами и сутулясь, а их партнеры и того хуже – обнимают своих дам так, словно руки у них из камня.

–  Может, покажем им, как это делается? – предложил он и, рисуясь, сделал шаг вперед. И протянул ей руку, приглашая на танец.

–  Разве я могу тебе отказать?

Они присоединились к танцующим, и Эйр обнаружила, что танцевальные па даются ей так же легко, как и простые шаги. Вместе они изящно провальсировали сквозь расступавшуюся перед ними толпу. Все взгляды были прикованы теперь к ней, и она наслаждалась вниманием. Одна ее рука лежала на бедре Рандура, другая – на его плече, он вел ее от одного ставшего знакомым движения к другому, их присутствие наводило на мысли о страсти, они и были сама страсть, а то, как они смотрели друг на друга, лишь придавало выразительности их чувству. Их движения, точные и непринужденные, отличала такая свобода, к которой другим танцующим трудно было не то что приблизиться, но даже понять.

Прошло около четверти часа, и Рандур направил свою партнершу в конец зала.

–  Не будем выдавать все сразу, оставим что-нибудь на потом, – заявил он.

К ним приближалась ее сестра со свитой советников, в руках они держали высокие тонкие бокалы с вином, которые то и дело подносили к губам. Рика была великолепна в платье цвета королевского пурпура, не столь откровенном, как наряд младшей сестры.

–  Сестрица, – обратилась к ней Рика, – когда это ты успела приобрести такие способности и умения? Глядя, как ты танцуешь, можно подумать, что у тебя на туфлях реликвии, которые помогают тебе ступать так грациозно.

–  Этот юноша оказался хорошим учителем, – прошептала Эйр, и ее сестра по-новому взглянула на чужака с Фолка.

–  Так, значит, Рандур Эстеву, это вас я должна благодарить за то, что моя сестра сделалась предметом зависти всех женщин в этом зале.

–  Профессиональный риск, миледи, – отозвался молодой человек с улыбкой, сделал глубокий поклон и отошел в сторону, оставляя сестер наедине.

Императрица ближе склонилась к сестре:

–  Вы с ним, кажется, довольно близки, не так ли? Ты не боишься?…

–  Давай не будем об этом сейчас, – попросила Эйр. – Пожалуйста.

Рика внимательно посмотрела на нее.

Эйр попыталась сменить тему:

–  За тобой целая толпа советников ходит. – Она кивнула на людей из свиты Рики.

–  Да, они, кажется, начинают разделять мой образ мыслей.

Повисла пауза. Эйр невольно вспомнила о мучениях беженцев и страданиях жителей Кейвсайда. А ведь это тоже сделал Рандур: он изменил ее точку зрения на вещи, и мир вдруг предстал перед ней совсем иным.

Сестры расстались, и вечер потек своим чередом, приближаясь к кульминации: состязанию танцоров. Оркестр нагнетал напряжение, и вдруг музыка смолкла.

Толпа ахнула.

По залу пополз шепот.

Дальняя дверь распахнулась, и внутрь ввалился целый взвод солдат. Эйр нервно сжала руку Рандура. Что могло быть причиной такого вторжения? Двенадцать гвардейцев направились к сестре и окружили ее.

Из-за спин вооруженных людей вдруг появился канцлер Уртика, во всем блеске своих регалий. Степенно ступая, он вышел на середину бального зала, где, пыхтя от негодования, стоял дирижер.

Отстранив его одним движением руки, канцлер повернулся к собравшимся.

–  Дамы и господа, приношу свои извинения за то, что вынужден прервать ваш праздник, – заговорил Уртика, и его голос был слышен даже в самых дальних уголках зала, – но у меня для вас серьезные новости. К сожалению, я должен немедленно взять под стражу императрицу Джамур Рику и ее сестру леди Эйр.

Он сделал паузу, словно актер на сцене, и был вознагражден всеобщим смятением и призывами к тишине, в то время как лица присутствующих с любопытством поворачивались к Эйр. Все поплыло у нее перед глазами.

–  У меня есть документ, – продолжал Уртика, – подписанный императрицей и ее сестрой, правительницей Эйр, с приказом начать массовое уничтожение беженцев, которые в настоящий момент стоят лагерем у наших ворот.

Кто-то из мужчин прорвался вперед, требуя объяснений. Ряды смешались, и канцлер двинул вперед тяжеловооруженных стражей.

Сохраняя спокойствие, Уртика взмахнул рукой:

–  На экстренном совещании Совета, созванном вчера поздней ночью, стало очевидно, что против императрицы накопилось множество улик: четыре члена Совета готовы подтвердить, что она инициировала массовое убийство подданных, и это еще не все. Члены Совета не могут спокойно стоять в стороне и наблюдать, как истребляют подданных империи, какими бы тяжелыми ни были времена. Поэтому Совет вынес решение отстранить императрицу от власти и до суда заключить ее под стражу в качестве меры предосторожности. Сейчас мы лишь хотим сопроводить обеих сестер в более подходящее место, где им будут заданы все необходимые вопросы по этому делу.

Потрясенная, Эйр перевела взгляд на Рику, которая спокойно смотрела канцлеру прямо в лицо, пока стоявшие рядом стражи мягко, но решительно сжимали ее руки чуть выше запястий. Если императрица испугалась, то ничем не выказала своего страха.

Эйр посмотрела на Рандура, стоявшего с ней рядом:

–  Это неправда…

–  Я знаю, – отозвался он и привлек ее к себе, когда несколько солдат направились в их сторону.

–  Оставьте ее! – приказал им Рандур, отстраняющим жестом выставив вперед ладонь.

Кое-где в зале вспыхнули потасовки: это некоторые из приглашенных пытались прийти на помощь императрице, но солдаты сдерживали их, ломая им пальцы и раздавая оплеухи. С теми, кто оказывал сопротивление, не церемонились.

–  Прочь! – рявкнул один из гвардейцев, сбрасывая руку Рндура, которой тот обнимал Эйр.

–  Оставьте ее в покое, я вам говорю! – Рандур выбросил вперед кулак и ударил солдата в челюсть.

–  Пожалуйста, перестаньте! – взвизгнула напуганная Эйр.

Еще два подоспевших солдата схватили Рандура за руки, а третий, не теряя времени, стал коротко и точно бить его в низ живота. Когда его наконец отпустили, он со стоном упал на пол. Еще один солдат подошел и ударил его сапогом в рот, так что тот выхаркнул струю крови.

–  Пожалуйста! – в отчаянии кричала Эйр. – Отпустите его, умоляю! Я пойду с вами, только не надо его бить. – Мысль о том, чту еще они могут с ним сделать, была ей невыносима.

И пока солдаты волокли ее прочь, теперь уже с клинками наголо, она то и дело оглядывалась на своего возлюбленного, который недвижно лежал на полу в центре зала, беспомощно раскинув руки.

А канцлер, опьяненный собственным красноречием, продолжал свою речь, словно ничего не случилось:

–  Я взял на себя ответственность по спасению нашего народа от столь вопиющего нарушения священного закона гостеприимства. Утром они пойдут под суд, и тогда о предпринятой ими попытке массового уничтожения узнают все. Заверяю всех собравшихся, что мы вынесем справедливый приговор этим двум злодейкам.

Это было последнее, что услышала Эйр, прежде чем двери зала захлопнулись за ней.

Как такое могло произойти?

И почему именно сегодня?

Стражники, которые некогда оберегали ее жизнь, теперь тащили ее куда-то во тьму.

Глава сорок третья

Корабли причалили к кромке льда скорее, чем ожидал Бринд. До твердой земли еще предстояло добраться, но лед здесь уже достаточно окреп, чтобы на него можно было выгрузить лошадей.

Невидимая линия горизонта растворилась во всех оттенках серого и белого. Хорошо хоть снега не было, да и ветра, в общем-то, тоже. Удачное время для боя, если бы в нем был хоть какой-нибудь толк.

Солдаты империи, получив подкрепление в лице обновленной Ночной Гвардии и дополнительного отряда драгун, мерной рысью двинулись к Тинеаг’лу. Две сотни бойцов, мужчин и женщин, быстро оставляли за спиной группы беженцев, которые с узлами на плечах держали путь к самому дальнему пределу своей земли. Эти люди, нигде, кроме своих деревень, не бывавшие, вдруг обнаружили, что человеческое существование может иметь и другие измерения, и теперь отчаянно боролись за выживание в новых условиях. Бринд послал с ними двадцать драгунов, чтобы те проводили вынужденных переселенцев до кромки льда, куда вскоре должны были причалить многочисленные суда и переправить их в другие части империи.

Джарро попросили держаться на некотором расстоянии от колонны беженцев, чтобы не пугать их. Он добродушно согласился, хотя его огромный силуэт все равно бросался в глаза на плоской ледяной равнине.

Бринд воспользовался возможностью поспрашивать беженцев о том, что представляет собой вражеская армия. Однако большинство из них бежали из родных мест, подгоняемые лишь слухами о надвигающихся ужасах, и не имели непосредственного опыта столкновения с ними. Молодые люди, не в силах сдержать восторженное возбуждение, с удовольствием рассуждали о новой расе, об армии разбойников-варлтунгов, о существах из иного мира, о богах. Фактов не было, а значит, его людям придется самим выяснять, с каким противником им предстоит встретиться.

Несколько часов они ехали по безлюдному острову. Опустевшие города и деревни на фоне безжизненного неба – вот и все, что они видели в пути. Поднявшийся ветерок закружил мелкую снежную пыль, и весь воздух вокруг словно заполнился облаками. Солдаты обвязали лица шарфами, оставив только щели для глаз.

Все, что Бринд знал о топографии этого острова, было похоронено глубоко под снегом. Они словно попали в иной мир.

–  Будем ехать, пока что-нибудь не увидим, – решил Бринд, когда его стали спрашивать о том, куда именно они направляются. Без гаруд, которых, как назло, в Виллирене не оказалось, он был как без рук.

Бринд двинул своего коня к дауниру, возвышавшемуся над окружавшими его людьми, точно скала.

–  Ну как, Джарро, этого ты хотел – настоящей армейской жизни, как мы ее знаем? Она не всегда похожа на приключение.

–  Мне подходит. Ты забываешь, что я много лет провел в четырех стенах. Никто из прежних императоров не решался выпустить меня из заточения.

–  Может быть, все это что-нибудь тебе напоминает? – спросил Бринд. – Ничего не всплывает в твоей большой голове?

–  Нет, боюсь, пока ничего.

–  А что ты надеешься найти?

–  Мне все сгодится.

Однако времени на то, чтобы разгадывать загадки, подброшенные экзистенциальным кризисом Джарро, не было.

Передохнув четверть часа, они продолжили путь, правда теперь Бринд разделил отряд драгун пополам и одну группу послал на запад, а другую – на восток, посмотреть, не осталось ли там кого живого. Каждый час они будут возвращаться и сообщать о том, что им удалось обнаружить.

Плохие новости не заставили себя ждать. Впрочем, Бринд был к ним давно готов. Сначала возле города Портастам, который лежал посредине восточной равнины, пропал рядовой. Его лошадь вернулась к группе посланных в разведку драгунов с пустым седлом. По ее следам узнать, в чем дело, поехали трое. Вернулся лишь один: весь покрытый кровью, он болтался в седле. Когда товарищи наконец убедили трясшегося от страха беднягу сойти на землю, оказалось, что грудная пластина его доспехов разрезана каким-то феноменально острым орудием.

Час он не мог выговорить ни слова.

Когда дар речи наконец вернулся к нему, его первые связные слова напоминали причитания безумного нищего на улицах Виллджамура. Его долго трясло. Потом он понес какую-то околесицу о бойне и смертоубийстве.

Бринд быстро собрал все бывшие у него войска и приготовился к бою.

Блават нужно было время, чтобы усилить доспехи ночных гвардейцев при помощи вальда, и она успела обработать лишь саблю Бринда. Он надеялся, что технологии древних продержатся достаточно долго.

Согласно разработанному им плану атаковать они должны были одним отрядом: два фланга впереди, а центр чуть позади, в форме щипцов. Солдаты надевали доспехи и готовили оружие, когда налетела метель и густо повалил снег.

Бринд отдал последний приказ, и вооруженные силы Джамурской империи двинулись вперед.

Поднявшись на вершину холма, они увидели группу неизвестных существ. Сквозь снег трудно было разглядеть, что именно они собой представляют, но, по приблизительной оценке, у подножия холма расположился в боевом порядке отряд примерно из пятидесяти существ, а за ними простиралась совершенно пустая равнина. Люди самого Бринда наверняка были видны противнику во всей красе, так что требовалось срочно принимать решение – нападать или отступать. И когда Апий кивнул ему, как бы подтверждая то, что военачальник и так видел, прозвучал сигнал к атаке, и солдаты империи, понадеявшись на свое численное преимущество, повернули лошадей на врага и поскакали так, что только снег летел из-под копыт.

Фланги под командованием Бринда развернулись и помчались вперед, Апий чуть придержал центр, а затем пустил его следом, осуществляя классический вариант атаки «пинцет».

Противник не дрогнул, видно было лишь, как его солдаты подались вперед, двигаясь, как один человек.

Пятьдесят против двух с лишним сотен лучших бойцов империи.

Лошадь Бринда вырвалась вперед, опережая другой фланг, – инстинкт диктовал животному ритм боя. Усиленная культисткой сабля описала в заснеженном воздухе фиолетовую дугу и обрушилась на голову первого подвернувшегося врага. Он рухнул на колени, но даже так ростом он был выше любого человека. Тем временем оба фланга нагнали Бринда и врубились во вражеский строй. Черные панцири четко выделялись на белом снегу, вблизи были хорошо видны клешни неприятелей, которые они выкидывали вперед, обороняясь от напирающих лошадьми джамурцев. Прокладывая себе путь вглубь вражеских рядов, Бринд слышал, как со всех сторон воют и ухают в пылу битвы его солдаты. От его яростных ударов крошились и прогибались панцири противника. Враждебные твари поначалу не очень-то и сопротивлялись, точно удивленные таким напором, но постепенно имперцы почувствовали их силу. Краем глаза Бринд видел, как голова женщины-драгуна оказалась в тисках одной клешни и лопнула, когда клешня закрылась. Нет, это были не дикари с горсткой стрел.

Скоро вокруг одна за другой начали падать лошади, однако сброшенные на землю всадники продолжали яростно сражаться. Фланг Бринда сильно поредел. Впрочем, благодаря численному превосходству джамурцы все же одержали победу, и последние из ужасных тварей были перерезаны.

Направив своего скакуна прочь из кровавой свалки, Бринд бегло пересчитал солдат по головам: их было не больше сотни. Сотня его людей рассталась с жизнью, сражаясь против пятидесяти неприятелей.

Выживших, мужчин и женщин, вытаскивали из кровавого месива, где мертвых было не отличить от умирающих; пройдет совсем немного времени, и это темное пятно скроет снег. Бринд испытал настоящее облегчение, узнав, что почти все его двадцать ночных гвардейцев живы и здоровы. Не хватало только Апия, и он поехал к Нелуму узнать, в чем дело.

–  Вон он, – показал куда-то в сторону Нелум.

Апий лежал рядом с лошадью, запутавшись ногой в стремени, живой, но явно раненный. Спешившись, Бринд осторожно освободил ногу друга и увидел, что тот отстегнул нагрудный доспех и осторожно щупает себе грудь. Между ребрами у него торчал осколок вражеского панциря.

Снежинки таяли на покрытой мурашками груди.

–  Блават! – Бринд огляделся в поисках культистки, найдя, жестом подозвал к себе.

Она спешилась, сжимая в руках кое-какие реликвии. Лежавший на земле рыжеволосый мужчина хотел что-то сказать, но из его груди вырвалась лишь серия отрывистых вздохов, и тогда Блават положила рядом с собой свои реликвии и занялась осмотром раны, а Бринд пристально следил за выражением ее лица.

–  Что скажешь? – спросил он наконец.

–  Думаю, я сумею извлечь осколок, но он мог задеть легкое.

–  Делай все, что можешь. У нас же есть всякие усилители? Разве они не помогают в подобных случаях?

–  Все не так просто, я ведь не знаю, из чего именно состоит этот панцирь. Ничего подобного я раньше не видела, возможно, этот материал не реагирует на мои реликвии.

–  Командир! – Нелум показывал ему на одного из живых врагов, которых они взяли в плен.

–  Сделай все, что сможешь, – повторил Бринд, обращаясь к культистке.

Она ответила легким наклоном головы, который мог означать что угодно. Бринд так и не привык терять товарищей в бою и совсем не был готов к этому сейчас, особенно если это касалось Апия.

Он пошел к Нелуму, по дороге обратив внимание на то, что Люпус стоит рядом с ним и держит кого-то под прицелом лука. Двое врагов остались в живых, они походили на ракообразных, вытащенных из моря. Было у них кое-что общее и с людьми: две ноги, две руки, только вместо кожи панцири, придающие им такой устрашающий вид. Панцири казались обугленными и оплавившимися. Значит, вот они каковы, эти жуткие твари, учинившие резню на Тинеаг’ле. Эти двое, сидя среди останков себе подобных, казались совсем не страшными. Их лишенные век глаза-луковицы отрывисто двигались. Но интереснее всего было то, как они реагировали на Джарро, который подошел к ним с какой-то книгой в руках – наверное, с бестиарием.

–  Новые существа, как интересно! Ну-ка, посмотрим, есть ли они здесь… Чтоб он пропал, этот указатель!

Завидев его, оба пленника закрутили головой, отчего их шейные позвонки защелкали «клик-клик», а потом задвигали конечностями, точно хотели что-то сообщить.

Возможно, это было приветствие, а может быть, и какой-нибудь религиозный жест. Видимо, они узнали Джарро, и Бринд обратил на это внимание даунира.

–  Они меня знают? – Джарро смотрел на него, ничего не понимая.

–  Судя по всему, они знают либо тебя, либо кого-то вроде тебя.

Бринд не мог даже представить, что значит быть узнанным для того, кто долгое время провел взаперти, вдали от пытливых глаз.

Вечно любопытный Нелум попросил:

–  Скажи им что-нибудь, Джарро. Посмотрим, что они будут делать.

Но стоило Джарро нагнуться к пленным, как те тотчас потупились и съежились, словно избегая его взгляда.

–  Что скажешь, Нелум?

–  Они явно знают, кто он такой, а значит, там, откуда они пришли, подобных Джарро много.

–  Что нам с ними делать, сэр, пристрелить? – спросил Люпус.

Бринд покачал головой:

–  Может, живые они принесут больше пользы.

Где-то на горизонте загремело, и он отошел от пленных и стал вглядываться в снежную белизну. В однообразном пейзаже трудно было различить источник раскатистого звука.

Вдруг он увидел на севере тонкую черную полоску.

Почти неприметная, она перечеркнула вершину самого дальнего холма.

Единственный черный штрих на фоне белой земли и линялого неба.

–  Нелум! – Бринд взмахнул рукой, подзывая подчиненного, и показал вдаль: – Как думаешь, это они?

Нелум вгляделся в горизонт:

–  Похоже, что да… дерьмо. Они нас уничтожат, их прорва. Надо возвращаться в Виллирен. Быстро.

–  Пройдет немало времени, прежде чем мы снова достигнем края льда.

–  Не так уж много. Сюда мы шли не по прямой и часто останавливались.

–  Да, верно.

Бринд приказал связать пленников, но на всякий случай велел Блават усыпить их какой-нибудь реликвией. Однако ей удалось лишь усилить сковывавшие их цепи. На ближайшее время этого должно было хватить.

Он вернулся проведать капитана, который уже начинал терять сознание. Обломка панциря между его ребрами уже не было.

–  Вытащила? – спросил он культистку.

–  Нет, он рассыпался, едва я к нему притронулась. Остаток все еще внутри. Прости.

Апий открыл глаза, словно разбуженный этой новостью:

–  Командир… – Он не столько произнес, сколько выдохнул это слово.

–  Держись. Мы привяжем тебя к лошади ремнями, все будет хорошо.

Блават дернула его за рукав и зашипела:

–  Но он же умирает! Мы не довезем его. Он умрет.

Бринд взглянул ей в глаза с такой яростью, что сразу стало ясно, кто тут командир.

–  У него серьезное внутреннее повреждение. Затронуто легкое и…

–  Мне плевать, что у него затронуто, я его тут не брошу. Умерь его боль.

С этими словами он вскочил в седло и стал объезжать остатки своего отряда, отдавая приказы собираться в обратный путь, в Виллирен.

Апий кашлял кровью на гриву своего коня, а когда такое случается, всякому понятно, что это не к добру. Лошади неслись галопом, его болтало в седле, отчего ему делалось хуже, и он вынужден был часто останавливаться, задерживая остальных. Бринд то и дело оглядывался, проверяя, на месте ли его друг. По правде говоря, капитан выглядел так, словно каждый его вдох мог оказаться последним, и невозможно было предугадать, сколько он еще протянет.

Кусок панциря. Подумать только, чертов кусок панциря.

Апий и сам знал, что умирает, и испытывал странное чувство от ощущения обыденности окружающего. А еще его забавляло то, что сквозь дырку в левом сапоге мороз будто вгрызался ему в ногу, но сообщать об этом кому-то у него не было никакого желания.

–  Хочешь сесть сзади? – спросил его Бринд в какой-то момент.

–  Нет, не надо. Если понадобится, бросишь меня здесь, и все.

–  Им на съедение? Ты, наверное, шутишь? – Бринд оглянулся, и Апий проследил за его взглядом.

Черных панцирей за их спинами становилось все больше, жирная линия их войска уже перечеркнула горизонт, и не увидеть ее было просто невозможно. Если пятьдесят этих тварей смогли уложить половину их отряда, то тысячное войско наверняка не оставит от него и следа. Капитан был в отчаянии, понимая, что задерживает отступление.

Действие реликвий Блават неуклонно ослабевало, и Апию казалось, что с каждым новым вдохом он словно глотает ножи.

Да, терпеть такое дерьмо солдат не учили.

Несколько часов прошли как в кошмаре: они то изо всех сил мчались вперед, спасаясь от преследователей, то останавливались и ждали. Тварей становилось все больше, и, когда джамурцы снова ступили на край ледяного поля, неприятель многократно превосходил их числом.

Все уже начали бояться, что не успеют добраться до кораблей. Апию казалось, что ему нож втыкают в сердце всякий раз, когда Бринд обращал на него очередной участливый взгляд.

–  Блават… – внезапно просипел он.

Удивленная, культистка направила к нему коня:

–  Да, капитан?

–  Эти штуки, бренна… – прошептал он.

–  Что с ними?

–  Они ведь настроены так, чтобы ими могли пользоваться наши, верно?

–  Да, они готовы к использованию. А что?

Еще один глубокий вдох обжег ему внутренности.

–  Они ведь работают по принципу цепной реакции, так? – выговорил Апий. – Думаю, я еще пригожусь. Помогу вам выбраться отсюда.

–  Да, я могу настроить их так, чтобы они сработали все разом. Вы в самом деле хотите взять это на себя?

Вопрос был задан совершенно равнодушно, да и с чего бы это могло ее беспокоить? Если бы не Бринд, его давно уже бросили бы.

–  Да. Мы сейчас на льду… я дам вам отойти подальше, а потом взорву эти штуки, ледяное поле треснет, и они окажутся отрезаны от вас водой. У вас будет время добраться до кораблей, погрузиться на них и уйти в Виллирен.

–  А вы?

–  Со мной и так все ясно. Давай готовь механизмы. – И он, с трудом повернув лошадь, поехал к Бринду.

Апий вкратце изложил командиру свой план.

–  Это безумие. Мы тебя довезем.

–  Кто из нас двоих сошел с ума, Бринд? Кто отказывается смотреть правде в глаза?

Взгляд Бринда только подтвердил то, в чем капитан и так не сомневался. Нежелание подвести друга мешалось в нем с пониманием того, что все усилия спасти его напрасны.

–  Что ты от меня хочешь? – буркнул Бринд.

–  Чтобы ты поблагодарил меня за хорошую мысль. Пусть моя толстая туша хотя бы не зря пропадает. – И тут же, увидев выражение страдания на лице Бринда, добавил: – Держись, Бринд, мы же гребаные солдаты.

Они обменялись долгим рукопожатием.

–  Хорош… валите отсюда, пока можно, – просипел капитан, улыбаясь через силу.

Капитан коротко попрощался со своими людьми, которые глядели на него в растерянности. Затем принял из рук Блават настроенные механизмы, выслушал краткое руководство по их использованию.

Четверть часа он ехал назад, во тьму, пока не очутился лицом к лицу с неприятелем, причем каждый вдох казался ему предпоследним.

Он распаковал все устройства. Бросил на землю одно, услышал, как оно звякнуло об лед. Развернув лошадь боком, Апий продолжал бросать одну бренну за другой, стараясь, чтобы они ложились более или менее ровно, а боль в груди меж тем стала совсем невыносимой. Последняя бренна ушла в снег, настроенная Блават цепь была готова.

Судя по шелесту и поскрипыванию панцирей, враг был уже рядом.

Соскользнув с седла, Апий нащупал в темноте крышку последнего устройства и слегка повернул.

Снег фонтаном взметнулся перед ним, засыпав его с головы до ног, в этот же миг отказали легкие, и он, умирая один посреди черной равнины, подумал: «Интересно, кто или что ждет меня на той стороне?»

Небо за спинами беглецов озарилось жутким огнем. Лед под ногами вздрогнул, покоробился и затрещал. Но корабли были уже близко, рядом с ними несли стражу джамурские часовые. Они и стали свидетелями последнего подвига капитана Апия Хоя.

Нелум сразу понял, что случилось, и молча положил руку на плечо Бринда. Скупой жест, но более чем достаточный.

То, что они видели, было поступком настоящего героя, и кто бы мог подумать, что им окажется именно Апий. Толстый старина Апий, любитель не столько повоевать, сколько выпить да покутить?

Некогда разводить сантименты.

Для сантиментов времени не было. Пробормотав горькую молитву за своего погибшего товарища, Бринд отдал приказ поднять якоря.

Глава сорок четвертая

Свежий слой снега… можно подумать, что его здесь так не хватало.

Тот момент, когда снегопад только прекратился.

Тишина такая, что даже воздуху словно стало легче.

Солнце, прятавшееся где-то за облаками, садилось. Быстрее, чем ожидал Дартун, оно погружало мир в темноту. Придется разбить лагерь прямо на месте: поставить палатки вплотную друг к другу, прикрепив их ко льду. Хотя какой тут сон – на ветру, вдали от твердой земли?

Снова посмотрев в карту, он огляделся по сторонам. Они проехали почти все западное побережье и не повстречали ни одного живого существа. Но уединение было по душе Дартуну. Смерть утрачивала смысл, когда тебя окружал пейзаж, несовместимый с нормальным существованием, – как будто ты уже наполовину там. Собаки лаяли на ветру. Сопровождавшие его адепты дежурили в санях. Дюжины немертвых стояли неподвижно, ожидая инструкций.

Теперь они пересекали ледяные поля где-то к северо-западу от Тинеаг’ла. Всего год назад здесь можно было только плыть. Дартун нутром чуял, что Врата Миров где-то недалеко.

Верэйн подошла и обняла его за пояс. Многослойная одежда, меховой капюшон делали ее такой далекой.

–  Сколько еще, как думаешь?

–  Недолго уже. Часа два, может, три.

–  Ты нервничаешь? – спросила она.

–  Нервничаю? Почему?

–  Не знаю… потому, что мы скоро увидим нечто необычное. Потому, что мы понятия не имеем, что нас ждет по ту сторону Врат… если они вообще существуют.

–  Они существуют, – сказал он. – Они совершенно точно существуют.

–  Тогда почему ты ничего не чувствуешь, Дартун? Ты как будто выключил все свои эмоции. – Верэйн повернулась к нему лицом и нежно опустила ладонь ему на руку. – Я уже не знаю, что о тебе думать. Ты окружаешь себя ожившими мертвецами. Тащишь нас в экспедицию на край света. Как я должна все это понимать? Ты перестал разговаривать с нами – со мной. Кажется, будто Дартун, которого я знала, умер, а ты – совсем не он.

Ее слова жгли его мозг, а он пытался их игнорировать. Он действительно умирает: в этом все дело, разве не так? Но почему она говорит, что он уже мертв? Неужели он так изменился, обнаружив, что снова стал смертен?

Ночь. Костерок, разведенный на льду, превращает его адептов в странные фиолетовые силуэты. Собаки смолкли и улеглись рядом с санями, так что вокруг воет лишь ветер, уныло и одиноко. Патруль из немертвых мужчин и женщин ходит по периметру лагеря. Дартун объяснил Верэйн, что с ним происходит, а затем повторил то же другим членам своего ордена. Раньше он никогда не говорил с ними о своем бессмертии, но теперь рассказал все без утайки.

Когда Верэйн смотрела на него теперь, он чувствовал, что впервые за долгие месяцы между ними возникла связь. Он насытил ее мозг. Они пошли к своей палатке. Пока другие болтали снаружи при свете костров, разгонявших сумрак ночи над Тинеаг’лом, эти двое улеглись под одно одеяло и вновь почувствовали интерес к телесному устройству друг друга. Только теперь, обнаружив, что он тоже смертен, Дартун по-настоящему оценил бархатистость и аромат кожи Верэйн. Забытые нюансы оживали под его пальцами, губами.

Пока его жадный рот исследовал теплоту ее шеи, снаружи раздался крик. Дартун сел и окинул палатку таким взглядом, словно рассчитывал найти его источник внутри.

Звук повторился.

Кто-то из его ордена поднял тревогу или попал в беду?

Дартун поглядел на Верэйн и, увидев на ее лице испуг, предложил:

–  Давай посмотрим, что случилось.

Поспешно одевшись, они вышли наружу, на лютый холод, где другие члены его ордена сбились в кучу, столпившись на невысоком пригорке. Он зашагал к ним взглянуть, что они там увидели.

–  В чем дело? – спросил он.

–  Годхи, там что-то на горизонте.

Протолкавшись в первый ряд наблюдателей, Дартун увидел странное свечение там, где небо сходилось с землей. К северу от их лагеря горел неяркий белый свет, словно маяк в окружающей их черной ночи. Сердце у него забилось сильнее: неужели это то, что он ищет? Но почему они увидели это только сейчас, а не раньше?

–  Принесите мне карты, – приказал Дартун, не в силах отвести восторженного взгляда от горизонта. Через несколько минут кто-то вложил листы ему в руку.

–  Не только здесь, – заметил Туунг. – На востоке тоже светится, только слабее.

Взгляд Дартуна переместился вправо, где над горизонтом возникла еще одна сияющая черта. И вдруг он понял, что это факелы. Их было несколько сотен, всего в часе пути от них.

–  Похоже на армию, – решил он.

–  Джамур? – предположил Туунг.

–  Возможно.

–  Думаете, они идут сюда?

–  Как давно вы наблюдаете за ними? – спросил Дартун.

–  Недавно. Минут пять, не больше.

–  Давайте подождем еще немного. – Дартун повернулся к своим последователям. – Всем приготовиться, немертвых развернуть, костры погасить.

И он снова принялся изучать свечение на севере. Возможно, это было какое-то атмосферное явление, но он готов был поклясться, что белое сияние сложилось в форму двери.

Вернулся разведчик, его легкие санки с визгом затормозили на снегу. Четыре запряженные в них собаки тяжело дышали.

–  Ну как, парень, что ты там видел? – Дартуну пришлось повысить голос, чтобы перекричать ветер. Его щеки горели от мороза, и он поднял капюшон.

–  Я не мог подобраться к ним близко, но это точно не имперцы. – Тоди нервно переминался с ноги на ногу. – Однако и на племя аборигенов тоже не похоже. Могу поклясться, что на них были какие-то странные доспехи, которые покрывают все тело целиком.

–  Вроде панциря?

–  Ага, вот-вот, вроде.

–  Что еще ты видел? – продолжал расспросы Дартун.

–  Еще я видел румелей, правда немного, а вот тех, в доспехах, полно. Судя по всему, они разбили лагерь.

–  А другие огни, на севере? – спросил Дартун.

–  В форме двери, как вы и говорили, – сообщил Тоди. – Она большая, в четыре человеческих роста высотой.

Дартун понятия не имел, как именно должны выглядеть Врата Миров, но это звучало обнадеживающе. Однако он решил пока не обольщаться. Да и армия, расположившаяся поблизости, вполне могла пожелать войти в них. Дартун понимал, что на землю этого острова пришло нечто новое и совсем не доброе.

Оледенение на самом деле изменило жизнь Бореальского архипелага.

Тоди бросил ему обратно дейджу – небольшое устройство, временно превращавшее в невидимку.

Юноша производил на Дартуна приятное впечатление. Хотя и наивный, он всегда готов был к маленьким рискованным поручениям вроде этого.

Дартун повернулся к остальным:

–  Приготовьтесь двигаться тихо и незаметно, все приборы, какие есть в вашем распоряжении, держите наготове. Мы идем к Вратам.

Однако как было утаить обычные звуки: скрип санных полозьев, топот бегущих собак? Да и толпу немертвых могла скрыть лишь тьма. До рассвета оставалось не меньше часа, и горизонт еще не окрасился пурпуром, когда орден Равноденствия в почти полном составе заспешил по ровному льду к северу. Впрочем, на крайнем севере солнце встает и садится почти мгновенно. Вооруженные немертвые неслись рядом с санями, их шаги по хрустящему снегу раздавались в унисон, что производило жутковатое впечатление, точно всеми их движениями командовал единый далекий разум. Но Дартуну было безразлично, кто ими командует, лишь бы они защищали его. Готовы они к столкновению с новой расой, вторгшейся на Тинеаг’л, или нет – другое дело, но его реликвии при нем, а он как-никак все еще самый сильный культист архипелага. Годы, потраченные на добывание знаний, не прошли для него впустую.

Он сидел в маленьких легких санках, подтянув колени к груди. Вместе с ним ехали Верэйн, Тоди и Туунг – трое его наиболее доверенных адептов. Они возглавляли процессию, и хотя их самих скрывала работающая дейджа, зато был хорошо виден их след.

Вскоре он уже мог разглядеть армию чужеземцев в подробностях. Увидав их впервые в сумеречный предрассветный час, он заметил, что эти твари сами чураются света и ищут тьмы. Недобрый знак.

Беспокоило и их количество. Судя по протяженности их лагеря, Дартун оценил его в несколько тысяч особей. Румели смешивались в войске пришельцев с новой неведомой расой, их шкуры характерно отсвечивали в отблесках факелов, расставленных по лагерю ровными, математически точными рядами. Дартун уставился на Врата, цель его путешествия. Объект его желаний. Только за ними лежала его единственная надежда на продление собственной жизни.

Вдруг к востоку от них запел какой-то инструмент.

Факелы тут же зашевелились, пришли в движение, собираясь в группы, причем казалось, что по тревоге. Дартун сразу понял, что причиной этой тревоги стал он сам. Он постучал Туунга по плечу, и тот натянул поводья, останавливая собак. Дартун встал и вылез из саней. Достал из них скьялборг, тяжелый медный ящик, по форме напоминающий чемодан, – то самое устройство, которое он годы тому назад сконструировал для армии Джамура. Развернулся и пошел с ящиком вперед, навстречу противнику, хотя у него и были подозрения, что если противник придет к нему, то вовсе не с мирными целями. Но вот Дартун остановился и, крякнув, поставил ящик в снег лицевой стороной к врагу. Они действительно собирались выступить, копошащаяся масса черных солдат под огнями факелов. Тысячи. Он отпер реликвию, снял перчатки и принялся крутить ручки настройки, расположенные внутри. Закрыл глаза, прислушиваясь к малейшим движениям внутри. Такую задачу нелегко решить и при хорошей погоде, не говоря уже о здешних условиях. Когда все стало на свои места, он открыл глаза и увидел искры силы дауниров, мерцающие по поверхности устройства. Он сделал шаг назад, закрыл крышку, затем поднял голову и взглянул по очереди в обе стороны.

За его спиной безмолвно стояли адепты ордена, на их лицах был страх.

–  Не беспокойтесь. – Он вернулся к ним. – Это задержит их по крайней мере на час.

–  Где вы установили границы? – спросил Туунг.

–  Нигде, – ответил Дартун и услышал чей-то вскрик.

Надев перчатки, он стал ждать.

Армия двигалась быстро, но знамена не развевались – вообще ничего изысканного в их движении не было. Румели скакали на лошадях, они были отчетливо видны поверх голов иноземных пехотинцев, которые и на своих двоих передвигались так же быстро, как те верхом. Вскоре адепты ордена смогли разглядеть, что принимаемое ими за латы было, скорее, панцирями. На них надвигались покрытые панцирями существа с мощными клешнями, а Дартун наблюдал за их приближением отстраненно, как будто следил за ходом эксперимента.

Толстый лед вибрировал у них под ногами, отзываясь на тяжелую поступь лошадей и топот множества ног. Недалеко от Дартуна раздалось чье-то тревожное бормотание. Не меньше сотни солдат приближалось к ним, выстроившись двумя колоннами, и все, что разделяло их в данный момент, – тридцать шагов и скьялборг, похожий на чемодан.

Передние ряды солдат и лошадей внезапно вздрогнули и остановились, врезавшись со всего размаха в невидимую стену, которую воздвиг скьялборг; задние – налетели на них.

Спасение, обеспеченное им реликвией, казалось не столько результатом древней технологии, сколько ответом на их неумелые молитвы.

С той стороны невидимой стены донеслись вопли боли: это стонали те, кого расплющивали по силовому щиту их же товарищи, которые, ничего не подозревая, продолжали напирать сзади. Лошади становились на дыбы и заваливались на бок. Металлические доспехи скребли о сопротивляющуюся пустоту.

Осознание собственной власти временами вызывало у Дартуна легкий трепет, но он сохранил самообладание.

Похоже, панцирники никак не могли сообразить, с чем же они столкнулись. Те, кто упал, таращили с земли глаза на своих товарищей, которые продолжали топтать их лошадьми. «Значит, и у них есть уязвимые места, это хорошо», – подумал Дартун, глядя, как черная кровь брызжет в плоскую пустоту и стекает по ней, как струйки дождя по стеклу. До румелей, однако, скоро дошло, что напролом тут не пройдешь, и они начали выкрикивать какие-то команды задним рядам. Их языка Дартун не понимал.

Постепенно сумятица прекратилась, и румели, замерев, начали спокойно, как положено военным, рассматривать Дартуна. Он повернулся к ним спиной и обратился к своим последователям:

–  Идемте, чего вы… не стесняйтесь.

И они потрусили за ним.

–  Они почти не отличаются от наших румелей с архипелага, правда? – заметил Тоди.

–  Правда, – отозвался Дартун. – А это интересно, ты не находишь?

–  Почему? – вмешалась Верэйн.

–  Кожа у них красная в отличие от наших. А строение тела абсолютно такое же. И даже те, в панцирях, не так уж отличаются от живых существ, которые встречаются у нас на архипелаге. К тому же они двуногие. Хотя, если они вышли из Врат Миров вон там, – и он указал на сияние на севере, – то с чего бы им вообще быть похожими на то, что мы знаем?

–  По всей видимости, между их и нашим миром существует какая-то эволюционная связь, – предположил Тоди. – А может, мы вообще им сродни.

–  Великолепное рассуждение, – одобрил Дартун. Теории уже кипели в его мозгу. – Так ведь можно предположить и то, что у нас с ними общие предки?

Кто-то с той стороны попробовал выстрелить в стену из лука: стрела остановилась посреди полета и бессильно упала в снег. Другие скребли невидимую стену мечами. Но это ни к чему не приводило.

Дартун вышел вперед, сложил на груди руки и принялся изучающее разглядывать врагов. Оружие румелей выглядело изысканно: сложные рисунки, которыми оно было украшено, имели кое-что общее с древней традицией цивилизации Матем. Они сжимали луки, мечи и маленькие круглые щиты. Любопытно, значит, в технологическом отношении они нисколько не опередили архипелаг. Дартун не мог понять, как в полной независимости от его мира они могли развиваться по той же модели.

Вдруг кругом заахали.

Оглянувшись, Дартун увидел, как двое панцирников, цепляясь клешнями за созданную его реликвией стену, полезли по ней наверх. Эта абсурдная сцена так насмешила его, что он захохотал, но в то же время ему стало любопытно взглянуть, на какой высоте заканчивается защита, обеспечиваемая стеной. Рисковать ему нисколько не хотелось.

Но вот один панцирник добрался до верхнего края невидимого барьера, перевалил через него и неуклюже шлепнулся едва ли не у самых его ног. Словно читая мысли Дартуна, немертвые качнулись к нему.

–  Позаботьтесь о том, чтобы он не остался в живых. – Дартун жестом послал их вперед.

Они бесстрастно зашаркали к упавшему, устремив свои невидящие глаза куда-то вдаль. Их собралось около намеченной жертвы не меньше пятидесяти, когда с вершины невидимой стены сорвался еще один неприятель. Он рухнул прямо в толпу немертвых, не вызвав у них ни одного возгласа протеста или изумления.

–  Ладно, достаточно, – сказал Дартун, поворачивая к саням. – Мы едем к Вратам Миров.

Рассвет наступал стремительно, тени исчезали со льда в мгновение ока. Сани подбрасывало на ходу, и в дороге вся компания помалкивала. Казалось, никому не хотелось даже вспоминать о недавней встрече с существами из иного мира.

Наконец сани остановились, и люди выгрузились из них. Они оказались среди того же ландшафта, что окружал их много дней подряд.

Они молчаливо наблюдали за Дартуном, направившимся к громадной сверкающей двери, которая точно парила надо льдом шагах в пятидесяти от них. Проход стерегли краснокожие румели с мечами наголо, однако они, кажется, не заметили ни самого Дартуна, ни окружавших его немертвых. Их доспехи сверкали в лучах восходящего солнца, а само их присутствие заставило Верэйн задуматься о том, сколько их может быть там, за Вратами.

Она увидела, как Дартун достал из-под плаща альдерталь – тонкую медную трубку, при помощи которой останавливали время. Когда он приблизился к Тоди и Туунгу, они обхватили друг друга руками и вдруг…

…вдруг оказались далеко, у саней, откуда вытаскивали какие-то вещи. Она поняла, что Дартун заморозил во времени ее саму, а теперь снова оживил, – альдерталь все еще был у него в ладони.

–  С тобой все в порядке? – спросил он у нее.

–  Да, – сказала Верэйн, натягивая капюшон и убирая под него непокорные прядки волос.

Дартун с нежностью смотрел на нее.

–  Вот мы и на месте. Мы нашли их, – улыбнулся он.

–  Мне немного страшно.

–  Все дело в неизвестности. Неизвестность – вот что всегда нас пугает. Я присмотрю за тобой, обещаю.

Она оглянулась и увидела, что остальные не движутся. Даже немертвые замерли на полушаге. Высоко впереди недвижно стояли солдаты-румели. И только Врата Миров приветливо светились в снежной дымке.

–  Сейчас, я только этих разморожу, и мы пойдем, – весело сказал Дартун. И отошел назад, чтобы освободить своих товарищей по ордену из хватки времени.

Собак он оставил в неподвижности, так как на следующем этапе пути в них не было необходимости.

Он повернулся и пошел назад, к ней, а остальные потянулись за ним. Необычное было зрелище, когда десятки мужчин и женщин в черных плащах с капюшонами затопали по белоснежному ледяному полю.

Они шли по направлению к краснокожим румелям, Дартун впереди, как самый нетерпеливый. Румелей на вид было не больше двух десятков, но это не означало, что за Воротами нет других. Интересно, испытывают ли они такой же страх, стоя здесь, на пороге чужого мира, как и Верэйн перед вступлением в их мир? Резкий ветер заставил ее пригнуть голову, но она продолжала упорно шагать по следам Дартуна. Когда она снова подняла голову, то увидела, что свет Врат не отбрасывает теней. К каким же векам восходит технология, по которой созданы эти штуки? Врата поднимались все выше, и чем ближе к ним она подходила, тем огромнее они становились.

Вдруг сквозь завывания ветра она услышала голос Дартуна:

–  …с этого момента нам следует соблюдать осторожность, ведь мы не знаем, что ждет нас с той стороны. Все реликвии, какие у вас есть, держите наготове.

На фоне яркого свечения Врат он виделся черным силуэтом. Она могла лишь догадываться, что он смотрит сейчас на нее и улыбается, но все же заразилась его радостью. Этот человек знает, что делает. На миг она забыла, где они находятся, и думала лишь о том, что он ее любит. Но что он надеется там найти? Вот еще одна его отличительная черта – атмосфера тайны. Он всегда окружен какими-то загадками.

В этот самый миг Дартун Сур с небрежной грацией вошел в сияющие Врата.

Глава сорок пятая

Туя рассматривала Марису, пока та, стоя у окна кухни, провожала взглядом нечеткую фигуру Джерида, уходящего на работу. За стеклом проносились снежинки, утреннее солнце проглядывало в разрывы облаков. Когда Мариса отвернулась от окна, женщина поняла, что для румеля она очень красива. Уже немолодая, она удивительным образом сохранила очарование юности. Темная, почти черная, кожа придавала ей экзотический вид – в городе было не много румелей такого цвета, чаще встречались коричневые и темно-серые. Возможно, необычный окрас также усиливал ощущение тайны, которую следователь Джерид так и не смог разгадать.

Женщины сидели, завернувшись в толстые коричневые халаты, которые нисколько их не красили, зато помогали сохранить тепло. Они долго молчали, не зная, о чем говорить друг с другом, – столь неожиданна для обеих была их встреча. Гости нередко вызывают в хозяевах смущение, вот и Туя заметила нерешительность в глазах женщины-румеля, как будто та тоже не знала, что делать в сложившейся ситуации.

Снежок, ударившийся в стекло, вывел обеих из оцепенения.

–  Хотите чая? – предложила Мариса.

–  Спасибо, но вам не обязательно быть вежливой со мной. Я вполне понимаю, что вам вряд ли приятно присутствие такой, как я, в собственном доме.

Мариса встала и отошла к плите.

–  Джерид только сказал мне, что вы в беде и вас ищут какие-то люди.

Туя удивилась: неужели Джерид не рассказал ей обо всем остальном, что с ней приключилось, умолчал даже о несчастье, которое едва не стряслось по ее вине. Ладно, не стоит сейчас об этом, разговор от этого легче не станет.

–  Я работаю проституткой, – заявила вместо этого Туя.

Мариса бросила на нее быстрый взгляд:

–  О.

Еще один снежок врезался в стекло.

–  Все не так плохо, как вы можете подумать. Я сама выбираю своих клиентов.

Как уютно: звякают чашки, потрескивает огонь, кипит чайник.

–  У меня неприятности из-за кое-каких людей, которые наверняка будут меня разыскивать. Они хотели получить от меня то, что я никак не могла им дать. – Туе даже самой стало смешно от этих слов: что у нее есть такого, что она не могла бы дать мужчине? – Знаете, вам так повезло, что у вас есть Джерид. Мне кажется, он очень хороший.

–  Да. – Мариса стремительно отвернулась, но по выражению ее лица Туя успела понять, что не стоит в разговоре затрагивать ее любимого мужа.

–  Знаете, я никогда не любила никого так, как, наверное, любили вы, – продолжала Туя. – Никогда не влюблялась.

–  Правда? – переспросила Мариса, и на этот раз в ее голосе прозвучала искренняя заинтересованность.

–  Никогда, правда. А ведь мне уже пошел четвертый десяток. Я так и не повстречала мужчину, с которым мне удалось бы найти что-то общее. Да и работа у меня такая, что лучше к людям не привязываться.

–  Это понятно.

–  У меня были мужчины, которые сами слегка влюблялись в меня, – продолжила Туя. – Особенно холостяки, они такие влюбчивые.

–  А почему вы делаете… то, что делаете? – спросила Мариса смущенно, но с любопытством.

Туя ненадолго задумалась.

–  Хотелось бы мне сказать, что из-за денег. Это ведь легкий заработок. Делать ничего особенно не надо, просто пользуйся тем, чем благословили боги, да и все. Но теперь я ощущаю такую пустоту внутри, даже объяснить не могу, она как шрам на душе. – Она коснулась своей щеки. – Иногда путь, по которому мы идем, заводит так далеко, что не остается ничего, кроме собственного достоинства. Гордости, которая заставляет идти по тому же пути и дальше, хотя он и оказался неверным. Потому что, когда останавливаешься и начинаешь думать… тут-то и становится больнее всего. Так что своего рода гордость – вот все, что у меня есть.

Туя боролась со слезами, но, судя по тому, что Мариса уже спешила к ней, не очень-то в этом преуспела. Жена Джерида подошла и мягко положила свою ладонь на руку Туи.

Какой-то звук донесся с крыши.

Туя подняла голову:

–  Что это было?

–  Чертовы ребятишки, – сказала Мариса, – кидаются снежками в наш дом. Обычно они кидают с полчаса, а затем прекращают, но я за это время успеваю дойти до белого каления.

В этот момент снежок пробил оконное стекло и ворвался внутрь в сопровождении визгливого детского смеха.

Тем временем Джерид, сидя у себя в кабинете, проверял арбалет. Теперь уже таких, как раньше, не делают. У прежних был легкий механизм, который просто перезаряжался. Вставляешь стрелу, щелк, и готово. С новым механизмом все было куда сложнее – стрелу надо втыкать очень глубоко, прежде чем она станет на место. Дальность боя у него, разумеется, больше, чем у старых образцов, – по крайней мере, так говорят, – зато перезаряжать приходится так долго, что, пока возишься, кто-нибудь подкрадется да и полоснет тебя ножом по горлу. Нет, тут надо что-то скорострельное и убойное, чтобы с одного выстрела в темноте наверняка. Румель покрутил арбалет так и этак, покачал головой. Придется, видно, обойтись этим.

В комнату вошел его коллега Фулкром:

–  Слышали сплетни насчет императрицы и ее сестры? Их казнят на городской стене сегодня вечером.

Джерид даже присвистнул от изумления:

–  Кто приказал?

–  Похоже, решение Совета. Главный инквизитор поддержал их. Леди Рика планировала перебить всех беженцев, но вчера на Снежном балу ее арестовал канцлер, прознавший про ее планы, и отдал вместе с сестрой под суд. То еще было представление, надо думать. Они всё отрицали, но документы были налицо, и многие советники подтвердили, что Рика задавала им вопросы, например, о том, как можно быстро избавиться от большого количества тел. Некоторые заявили, что императрица и ее сестра приказывали страже бить их, чтобы они молчали, и стражники – наверняка подкупленные Уртикой – сознались. Сказали, что рады во всем покаяться публично. Восхваляли Уртику за прозорливость, которая помогает ему спасать подданных империи. А пока все это происходит в верхних ярусах города, на самых глубоких его уровнях людей и правда, кажется, начали убивать.

Джерид слушал, кивая, и нисколько не удивлялся, хотя это не уменьшало его отвращения к тому, что творилось наверху, в черном ящике Балмакары.

–  Леди Рика не могла быть организатором подпольных убийств. Не она их подстроила, и все тут.

–  Не могла, – согласился Фулкром. – Я думаю, что тут не обошлось без некоторых советников… и овинистов. Тут нужен темный ум, чтобы воспользоваться этой шумихой как отвлекающим маневром. Все продумано до мельчайших деталей, так что, кто бы из овинистов ни был к этому причастен… голова у него работает как надо.

–  Работа Уртики, дело ясное, все, от первого до последнего слова, а у нас нет против него ни единой улики. Наша единственная свидетельница – если, конечно, можно ее так назвать – сама убийца и проститутка, и, скажи мы сейчас хоть слово, нас бросят в каменный мешок и забудут о нашем существовании, и то еще можно будет счесть удачей. Уртика, видимо, широко раскинул сети своего тайного культа – в нем участвуют все, от простых работяг до высших чиновников инквизиции и Совета. Процесс над императрицей и ее сестрой не более чем дымовая завеса: пока все будут глазеть и показывать пальцами, Уртика займется массовым истреблением населения.

Фулкром кивнул:

–  Бюллетени с последними известиями о процессе прибиты к дверям каждого трактира, и даже поздней ночью я видел возле одного из них громадную толпу.

–  А ты сам читал?

–  Да, что-то насчет темной императрицы, выступившей против своего народа. Если он и впрямь все это организовал, то он просто мастер пропаганды. И хватает же человеку наглости.

Джерид засмеялся:

–  Знал бы ты политиков столько, сколько я их знаю. – И он покачал головой, вспоминая, сколько историй пришлось ему замять по приказу инквизиторского начальства якобы ради блага народа. Дела об убийствах лидеров рабочих движений, о поставках оружия враждующим племенам с целью дестабилизации того или иного региона, о шпионаже, в котором обвинялась прислуга. – Они были не лучше и до появления овинистов, этих вездесущих ублюдков.

Фулкром нахмурился.

–  Овинисты повсюду, – сказал он. – Мы хотя бы друг другу можем доверять?

Умолкнув, оба румеля пристально смотрели друг другу в глаза, зная, что вопрос излишен. Наконец Джерид усмехнулся и проворчал:

–  Фулкром, будь я овинистом, первое, что я сделал бы, – сменил бы работу.

Фулкром оценил его юмор.

–  И кто же, по-твоему, захватит власть в этой чертовой империи? – продолжил Джерид. – Как ты себе представляешь этого напыщенного мерзавца Уртику на троне?

Фулкром пожал плечами:

–  Не нам решать.

–  Да уж. – Джерид усилием воли отогнал мрачные мысли. – Итак, к делу. Нам еще кое-кого спасти надо.

Фулкром подошел ближе к Джериду:

–  Солдаты крутятся вокруг одного из туннелей. Он один из самых старых, и именно туда решено впустить первую волну беженцев. Я пометил его на карте.

–  Отлично, – сказал Джерид. – И скольких они планируют туда запустить, не знаешь?

Вот оно. Началось.

–  Нет, мне лишь намекнули. – Фулкром покачал головой. – Что касается помощников, то мне удалось переманить на нашу сторону нескольких следователей помоложе, которые еще не растеряли принципы.

–  А доверять-то им можно?

–  Они понимают, во что ввязались и что это следует держать в тайне.

–  Верно. – Джерид знал, что на выбор Фулкрома можно положиться.

–  Надо еще кое-что сделать по дороге.

Джерид изо всех сил колотил в металлическую дверь дома банши, пока Фулкром озирался по сторонам. Заснеженная улица была пуста. Мимо прошли два человека, такие укутанные, что было не разобрать, кто это.

Им долго не открывали. У Джерида возникли кое-какие сомнения, которые подтвердились, когда Мэйтер Сидхе сама отворила дверь.

–  Следователь, – вымолвила она, обратив на него взгляд глаз еще более синих, чем раньше. Присутствие Фулкрома ее обеспокоило.

–  Все в порядке, мы вместе, – предупредил Джерид.

–  Тогда вам лучше войти, – сказала банши и знаком пригласила их внутрь.

На этот раз в доме не трещал приветливо огонь, не горели ароматические лампы. Внутри было холодно, почти как на улице. Пара сломанных стульев валялась в тени под лестницей.

–  А где все?

Она пригласила обоих румелей сесть, но те отказались.

–  Почему вы здесь? – спросила она.

–  Просто пришли поговорить, – ответил Джерид и рассказал ей все, что мог, об угрозе жизни беженцев, а потом попросил ее, чтобы ни она сама, ни другие банши не привлекали своими криками внимания к смертям заговорщиков, которые могут случиться в туннеле или около него в ближайшее время.

–  Это многое объясняет, – сказала она. Лицо ее было печально.

–  Что именно? – спросил Джерид.

–  Погодите минутку. – Она вышла из комнаты и скоро вернулась с юной банши, похожей на нее как две капли воды.

Джерид хотел что-то сказать, но Мэйтер Сидхе подняла руку, призывая его к молчанию. Потом обратилась к девушке:

–  Покажи следователю.

Немного помедлив, та открыла рот.

У нее не было языка. Рана уже начала зарубцовываться. Джерид отшатнулся, взглянул на Фулкрома, который тоже был в ужасе. Девушка всхлипнула и выбежала из комнаты.

–  Несколько дней назад, ночью, – спокойно сказала Мэйтер Сидхе, – вооруженные люди в масках ворвались в наш дом. Они сделали это со всеми – всем вырезали языки, кроме меня. Меня в ту ночь не было дома. Многие девушки истекли кровью прямо в своих постелях, включая мою младшую, которой было всего десять лет.

–  Кто это сделал? – спросил Джерид, потрясенный.

–  Меня здесь не было, я не видела. И никто из выживших не может точно описать, что случилось. Все мои девочки умолкли навсегда.

Джерид не мог подобрать слов, чтобы выразить свое возмущение.

–  Так что, как видите, – продолжала она, – кто-то уже попросил нас о той же услуге, только более настойчиво.

Больше Мэйтер Сидхе ничего не сказала.

Джерид понял, что случилось. Тот, кто намеревался убивать беженцев, сообразил, что банши не дадут такому количеству смертей остаться незамеченными. Их вопли не замедлят привлечь тех, кто примется раскапывать это дело.

И тогда вещуний Виллджамура заставили замолчать.

Коротким кивком Джерид приветствовал следователей, столпившихся в сыром и заплесневелом подземном коридоре. Из-под плащей у многих высовывались мечи, а звуки капающей где-то воды лишь добавляли картине мрачности.

Джерид решил, что лучше им не знать имен друг друга, и просто присвоил всем молодым румелям порядковые номера, от одного до десяти. Сообщив каждому его задачу, Джерид и Фулкром снова склонились над картами. Сеть подземных ходов, древних, как сама их цивилизация, уже и без того запечатлелась в памяти двоих румелей, так что теперь они лишь обсуждали, какой маршрут предпочтительнее, какими ходами удобнее воспользоваться. Оказалось, что выход для тех беженцев, которых приведут в подземелья, возможен только один. Два, если считать выходом смерть.

Джерид в последний раз проверил арбалет у себя под плащом, ножи за голенищами сапог и короткий меч на поясе.

Ну а теперь за работу.

Здесь, внизу, коридоры местами были такие узкие, что идти приходилось боком. Джерид дивился, до чего стройны были тысячу лет назад люди. В темноте они шли на ощупь, нашаривая дорогу от одного отверстия, через которое снаружи проникал луч света, до другого. Стены были сырые и холодные, обильно покрытые лишайником и плесенью там, где на них падал свет. Их спутниками в этом путешествии были обычные крысы, как и следовало ожидать. Хорошо хоть клятых пауков не было – Джерид прямо-таки содрогался от мысли, как бы он реагировал на них в столь тесном пространстве, да еще в присутствии коллег из инквизиции. Над их головами в Виллджамуре стоял обычный день, такой же как другие, и горожане не подозревали, что тысячам людей в этот миг грозит смертельная опасность.

С полчаса они пробирались под землей, пока не поняли, что зашли на такую глубину, где на свет извне полагаться уже не приходится. Фулкром, который шел впереди Джерида, зажег факел, а за спиной у него шаркали сапогами остальные, придавая ему уверенности.

Все дальше, в сердце виллджамурской тьмы.

Согласно донесениям разведки беженцев должны приводить сюда небольшими группами и избавляться от них постепенно, на протяжении довольно долгого времени. Первых, самых невезучих должны были вот-вот запереть – или уже заперли – в одном из боковых туннелей, ведущих на запад. Как именно их должны были убить, никто пока не знал. Возможно, их собирались просто зарубить мечами, но кому хватит духу совершить такое над гражданами империи? Так можно только поднять панику, поэтому методы наверняка будут избраны другие, более изощренные.

Фулкром замер, предупреждающе вскинув руку, но Джерид остановился лишь тогда, когда врезался в него в темноте. За ним встали и другие.

–  В чем дело? – прошептал Джерид.

Фулкром приложил палец к губам и склонил голову, прислушиваясь. Джерид тоже стал слушать. Откуда-то доносились голоса. Как далеко шел разговор, сказать было трудно.

–  По-моему, они на уровень ниже, – решился наконец Фулкром. – Мы почти пришли.

–  А где сейчас может быть стража? – поинтересовался Джерид.

–  Наверное, у входа на тот самый уровень. Туда можно попасть тремя путями, и мы как раз идем одним из них. Они, скорее всего, подойдут со стороны Атриума, так что нас не увидят.

–  Дальше пойдем? – спросил Джерид.

–  Подержите-ка. – Фулкром передал Джериду факел, потом расстегнул свой плащ и уронил его на пол.

Все последовали его примеру, оружие заблестело в свете факелов.

Джерид вернул товарищу факел и принялся заряжать арбалет.

Небольшой отряд следователей приблизился к колодцу, ведущему вниз. Никакой стражи поблизости не оказалось, но сердце Джерида глухо билось в ожидании. Он наклонился к Фулкрому и прошептал:

–  Погасим факел?

–  Конечно. А потом постоим пару минут, чтобы глаза привыкли.

Стоя в темноте, они вслушивались в стоны и шепот большого скопления людей, запертых где-то под ними. Звуки были жалобные, но зато они свидетельствовали, что люди еще живы. Сострадание и решимость толкали Джерида вперед. Если в этом мире осталось еще хоть что-то доброе, то их удастся спасти.

Вокруг капала вода, спереди тянуло сквозняком из невидимого прохода.

–  Идем! – прошипел Фулкром.

Все как один двинулись вперед, Джерид на ходу доставал из кармана болты для арбалета. Его натянутые нервы вибрировали, как струны, и он сам дивился тому, как остро, оказывается, способен реагировать старый румель.

В конце прохода на стене горел одинокий факел. Крысы то и дело шмыгали под ногами, отвлекая внимание. Издалека были слышны шаги и голоса.

Джерид с Фулкромом подняли арбалеты, готовясь стрелять. Следователи, шедшие за ними, вынули из ножен короткие клинки.

Вдруг из-за угла вынырнул солдат, увидел их и уже открыл рот, чтобы поднять тревогу, когда Джерид спустил тетиву своего арбалета. Болт впился солдату прямо в лицо, его голова запрокинулась, и он упал; все это они видели при свете его факела.

Перезарядив арбалет, Джерид подошел к мертвому. Брызги крови на камнях яснее всяких слов свидетельствовали о его смерти. Он кивнул Фулкрому и сделал остальным знак продолжать путь. В этом месте коридор как раз делал резкий поворот вправо и нырял во тьму.

Так, молча пробираясь вперед, они сняли еще одного стражника, прежде чем тот успел поднять тревогу. Уложив его тело в темный угол, они пошли дальше, на голоса.

За следующим поворотом стражников оказалось уже двое, а шум все нарастал. Два выстрела: один солдат убит, другой легко ранен. Пока Фулкром и Джерид перезаряжали арбалеты, один из молодых следователей ринулся вперед с мечом наголо. Лязг клинков. Добежав до угла, Джерид увидел, что его коллега дерется с тремя стражниками. Старый румель поднял свой арбалет, но в этом не было нужды. Все трое солдат лежали на полу, истекая кровью.

«Уже близко», – подумал Джерид.

И снова они оттащили трупы в темный угол.

–  Молодцы, ребята, – похвалил соратников Джерид.

Вперед, мечи и арбалеты на изготовку, к людным коридорам. По дороге им попалась лежавшая на полу засохшая рука; следы крови, брызнувшей на стену, говорили, что здесь произошло что-то вроде казни.

Еще один солдат стоял на страже у запертой двери и, судя по выражению его лица, страстно желал оказаться где-нибудь в другом месте.

Фулкром выстрелил издалека и ранил солдата, так что Джериду пришлось добивать его с более близкого расстояния: болт вошел тому прямо в горло и швырнул его на камни. Джерид стал обшаривать тело, ища ключ от двери, но Фулкром заметил, что на ней нет замка, а только наружный засов.

Сдвинув засов, они открыли дверь и ввалились в комнату.

Сидевший за столом Трист, за чьей спиной маячили еще два стражника, поднял голову:

–  Что за?…

–  Как же я сразу не догадался, что ты тоже замешан в этом деле, мразь! – прорычал Джерид.

Стража, видя, что нападающих куда больше, попятилась. Побросав свои мечи на каменный пол, они подняли руки. Один из следователей вопросительно глянул на Джерида.

–  Пленных не брать, – вздохнул тот.

Мечи ударили под нагрудные пластины, и стражники упали с изумленными лицами точно подкошенные, как падают под утро пьяные гуляки, прокуролесив на улице всю ночь.

Джерид шагнул к Тристу, тот прижался спиной к стене.

–  Так ты, значит, тоже овинист, – сказал он грустно.

Трист неловко кивнул.

Джерид фыркнул от смеха. Подумать только, его собственный подчиненный и тот работал на Уртику. Почему-то это его не удивило. Ничего странного, учитывая, до каких низостей уже опустился этот человек.

–  Почему вы здесь? Этого не может быть. Вы же…

Джерид дважды ударил его кулаком в живот:

–  Что ты хотел сказать, ну, выкладывай! Думаешь, я не вырву твой поганый язык, если не скажешь?

Наконец Трист промямлил в ответ:

–  Я… подбросил культистские механизмы в твой дом. Ты должен был погибнуть.

Джерид уставился на него с ненавистью:

–  Хочешь сказать, что мой дом?… Что с ним должно было случиться?

–  Взрыв… Я не хотел. Меня заставили.

Первая мысль Джерида была о Марисе, которая осталась в доме с Туей.

–  Почему я должен тебе верить? Ты только и делаешь, что врешь.

–  Джерид, тебе действительно лучше пойти домой и проверить, как там дела. Забудь про беженцев – какой нам от них прок? Иди, и мы обо всем забудем. Иди, Джерид, наши размолвки останутся в прошлом.

–  Размолвки?! Ах ты, ублюдок! Ты меня предал. Ты предал себя самого. – Джерид опустил арбалет, и Трист расслабился. Но румель молниеносно ударил Триста арбалетом по лицу, впечатав его голову в каменную стену.

Хватая ртом воздух, Трист упал, а Джерид пнул его в грудь:

–  А теперь давай рассказывай, какого хрена ты здесь делаешь? Судя по всему, убийства беженцев без тебя не обошлись, так как вы намеревались это сделать?

Его сапог давил Тристу на горло, взведенный арбалет целил ему в лицо.

Трист едва сумел показать на стол, где стояли бутылки с какой-то жидкостью и мерные емкости.

–  Иди погляди, – бросил Джерид Фулкрому. И снова заговорил с Тристом: – Как вы собирались это сделать?

–  Яды, разбрызгать и добавить в пищу. Убивают безболезненно в течение нескольких часов.

–  Скольких вы уже убили?

–  Всего пятьдесят.

Джерид продолжал:

–  Сколько еще в подвале?

–  Несколько сотен, еще несколько тысяч приведут позже. Мы планировали избавляться от них постепенно, чтобы не вызывать подозрений. Это только первая партия…

–  Где они? Там? – Джерид показал на дверь в другом конце помещения.

Трист кивнул.

На миг Джерид задумался о том, что еще полезного можно выбить из Триста. Потом вспомнил о доме, о смертельной опасности, возможно грозящей Марисе.

–  Кто стоит за всем этим?

Трист лежал тихо. Глазом не моргнул, не дрогнул. Только смотрел в потолок мимо Джерида стеклянными глазами, как мертвый.

Старый румель взглянул на бывшего помощника.

Подумал о своей жене.

Об обмане.

И послал болт Тристу в глаз.

Перезарядил арбалет.

Вынул нож и перерезал лежащему глотку, свирепо глянув на других:

–  Пленных не берем. Запомните, никаких свидетелей.

–  Ладно, – буркнул Фулкром и отвернулся.

Сначала они почуяли вонь. Целую толпу пленников продержали взаперти недолго – может, всего день или два, но без воды и еды. Сотни лиц, первая волна обреченных на гибель, повернулись к следователю – на них не было ни страха, ни надежды, лишь смирение перед своей участью. Мужчины и женщины с детьми на руках сидели, прислонившись к стенам, или лежали на холодном каменном полу туннеля, укрываясь немногими тряпками и одеялами, которые они принесли с собой, не подозревая, что идут на смерть.

Джерид ходил вокруг них и рассказывал им о ситуации, в которую они попали. О том, что им угрожало. Понимали ли они его, верили ли? Захотелось ли им покинуть город и уйти назад, во льды?

Среди них были и мертвые, и такие, в ком жизнь едва теплилась. Трупы, посиневшие от яда, сморщенные, как сухофрукты… Одного из спутников Джерида стало рвать, и румель не мог осуждать своего более молодого товарища.

Люди просили воды и пищи, но Джерид мог предложить им лишь свободу, само представление о которой утратило для них всякий смысл.

Тогда Джерид поставил двух своих людей охранять дверь, через которую они только что вошли, а сам с восьмью спутниками пошел сквозь толпу беженцев вперед, посмотреть, что там. Воздух вокруг был спертый. Время от времени в темноте вскрикивала женщина или раздавался стон мужчины.

Наконец они добрались до другой наспех оборудованной железной двери – она была закрыта. Он знал, что снаружи наверняка стоит часовой, поэтому они сначала чуть-чуть приоткрыли ее, а затем распахнули с силой, так что она ударилась о стену. Фулкром выстрелом из арбалета снял единственного солдата, который как раз поднимался со стула. Его тело закатили в темный угол.

Чем дальше они шли, тем холоднее становилось, и, несмотря на отсутствие света, Джерид чуял, что выход уже близко. Под конец идти можно было только на ощупь, пробираясь по узкому проходу, зато, пока они оставались в темноте, их никто не мог увидеть.

А вот наконец и она, свобода.

Поток света, порыв ледяного ветра и пустошь вокруг палаточного лагеря – потрепанные палатки, тлеющие костерки, черные силуэты деревьев на горизонте, ветер, свищущий по тундре. А за их спинами нависала внешняя стена Виллджамура, на которую эти несчастные с оптимизмом взирали много месяцев.

–  Иди и приведи их сюда, – приказал Джерид одному из своих людей. – Заставь их, если будет надо, если они не захотят покидать убежище.

Через час вывели всех. Беженцы выходили на воздух, волоча ноги, с явной неохотой. На снег смотрели так, словно прежде никогда не видели его.

Их «радостное освобождение» не принесло Джериду ожидаемого удовлетворения.

Более того, еще никогда в жизни он не чувствовал себя столь опустошенным и измученным, как сегодня.

Когда последний ребенок вышел наружу, Джерид распустил своих добровольных помощников, зная, что инквизиторские медальоны послужат тем надежным пропуском в город.

Оставшись вдвоем, Фулкром и Джерид обменялись подавленными взглядами, не зная, что сказать.

–  Такое впечатление, что мы сделали что-то не так.

–  У меня тоже, – ответил Джерид.

–  Здесь, на морозе, они могут умереть еще быстрее, – продолжал Фулкром.

Молодой румель был прав. Мороз сам по себе убьет их рано или поздно. Теперь они снова были просто беженцами за воротами Виллджамура, и что с этим можно было поделать?

–  Может, пойдете домой? – предложил Фулком.

–  Да надо бы. – Джерид вздрогнул. – Вдруг Трист хоть раз в своей никчемной жизни сказал правду?

–  Я пойду с вами, – возможно, вам понадобится помощь.

До чего же непривычно, когда коллега думает о вашей безопасности.

Улица, извиваясь, шла в горку, и они плелись по обледеневшим булыжникам мостовой с таким трудом, что у обоих заныли бедра. Джерид задумался о возрасте.

Внезапно Фулкром показал на черные клубы дыма, которые разносил по небу ветер.

Джерид бегом помчался наверх, забыв про Фулкрома, который стоял и показывал пальцем.

На дым.

На его дом.

Прохожие на улицах оборачивались – так непривычно было им видеть, чтобы кто-то передвигался бегом, столько кругом навалило снега. Даже собаки лаяли от удивления. Вдруг он поскользнулся на льду, упал, ударился коленом о булыжник. Ругаясь, встал и захромал дальше.

Фулкром, догнав старого румеля минуту спустя, обнаружил его на коленях в снегу перед развалинами собственного дома. Куски дерева разбросало по всей улице, обломки мебели тлели, повсюду валялись черепица и битое стекло, а там, где стоял когда-то дом, теперь зияла обугленная дыра.

Фулкром подошел и положил руку на плечо Джерида. Старый румель нежно гладил какой-то кусок плоти.

Фулкром отпрянул. Похоже, это была чья-то нога.

К ним подошел совсем юный следователь, недавно поступивший на должность серокожий румель.

Увидев его, Джерид умоляюще склонил голову к плечу так, словно надеялся, что тот вернет ему его жизнь.

–  Вы пришли сюда первым? – поинтересовался Фулкром.

–  Да, сэр. Меня зовут Тальдон, я здесь уже четверть часа. Мы обыскали все развалины и нашли пока одно тело, но вероятность, что кто-то мог пережить это, невелика. Взрыв был невероятной силы.

Джерида била крупная дрожь. Фулкром выпустил его плечо и жестом велел Тальдону уходить.

–  Я… я не знаю, что сказать. Мне так жаль.

Старый румель только всхлипывал, как-то по-детски хватая руками снег. Фулкром не верил своим глазам. Сколько лет Джерид верой и правдой служил своему городу, и вот какова награда! И во всем виноват Трист. Или Уртика?

–  Если канцлер хотел вашей смерти, Джерид, то, возможно, небезопасно оставаться здесь дольше, – отважился Фулкром. – Что, если он еще не закончил охотиться на вас?

–  Минуту, – всхлипнул Джерид. – Дай мне всего минуту.

–  Я отведу вас к себе. А потом вернусь и пригляжу здесь за всем как следует.

Вдруг раздался пронзительный крик, голос женский. По снегу бежала Мариса.

Джерид поднял взгляд и увидел ее, растрепанную, когда она уже подбегала к нему.

Они обнялись так крепко, что, казалось, слились воедино, Джерид не хотел выпускать жену.

Наконец сквозь слезы он спросил:

–  Как ты… уцелела?

–  Это все те ребятишки со снежками. Они разбили окно, я выскочила и погналась за ними по улице. – И тут она тоже зарыдала, возможно впервые сообразив, что стало бы с ней, если бы она этого не сделала.

Потрясающая ирония судьбы не укрылась от Фулкрома: те самые сорванцы с Гата-Гамаль, которые так донимали старика Джерида своими снежками, спасли в конце концов его жену.

Они и сейчас крутились поблизости, человек восемь, правда на этот раз с пустыми руками. Увидев их, Джерид помахал им и улыбнулся сквозь слезы.

Те сконфуженно пожимали плечами, а один белобрысый мальчишка прокричал:

–  Прости нас за окно, Джерид! Остальное не наших рук дело, честное слово.

–  Я знаю, – ответил Джерид, умиротворенно улыбаясь. И он засмеялся, хотя в его глазах еще стояли слезы. – Не волнуйтесь, я все знаю.

Фулкром подумал о той женщине, Туе, – вероятно, это ее останки они нашли, никто не мог бы пережить взрыв такой силы. Судя по словам Джерида, она вела одинокую жизнь, и ему было очень жаль, что некому оплакать ее теперь, некому даже сообщить о ее смерти. Сколько лиц она, должно быть, видела ночами? В Виллджамуре сотни тысяч жителей, и ни один из них ничего не значил в ее жизни. И ему стало мучительно больно за ее бесславный уход из жизни, хотя он даже не знал толком, кто она такая.

Люди все шли и шли мимо, поток пешеходов унес наконец и мальчишек, оставив лишь белобрысого и рыжего, которые еще долго стояли и смотрели, как под густо падающим снегом крепко обнимались Джерид и Мариса.

Обнимались, стоя на коленях среди руин своей жизни.

Интервью с канцлером Уртикой, вывешенное на дверях всех трактиров и всех храмов Джорсалира по приказу Совета

Историк. Спасибо, что согласились встретиться со мной, канцлер. Не могли бы вы еще раз, для будущих поколений, напомнить, почему вы распорядились вывесить текст этого интервью для публичного ознакомления?

Уртика. Разумеется. Завтра мы казним императрицу Рику и ее сестру, после чего имперская история начнется с чистого листа. Я избран единственным кандидатом, который пойдет вперед и откроет новую эру в имперской политике – эру откровенности, когда нам нечего будет прятать. Есть ли иной, более подходящий способ для такого начала, чем интервью? Через памфлеты, которые будут ходить по рукам в бистро, трактирах и других местах, я буду общаться с народом. Ведь я, в конце концов, и сам выходец из народа. Поэтому я буду лидером нового типа, таким, кто ничего не скрывает от людей, не то что безумец, который совсем недавно сидел у нас на троне, и его дочь-убийца!

Историк. Что ж, это обнадеживает! А теперь не могли бы вы немного пояснить, что за странные обстоятельства сопровождают уход императрицы Рики?

Уртика. Печально видеть женщину-правительницу, идущую на убийство собственных подданных. Так просто не должно быть. Едва узнав об этом, я, само собой, предпринял дальнейшее расследование и выяснил, что Рика и Эйр составили и подписали документ об убийстве беженцев. Позднее к расследованию, разумеется, подключилась инквизиция. Совет принял решение, что с обманом на таком уровне мириться невозможно, я сделал, что мог, ради спасения тысяч жизней, и Совет вознаградил мои усилия.

Историк. Означает ли это, что вы в знак примирения откроете перед беженцами ворота нашего города в столь трудные времена?

Уртика. Увы, этого не случится, поскольку беженцы страдают многими болезнями, которые могут навредить нашим людям. Кроме того, стало известно, что среди них есть аборигены-террористы, которые стремятся проникнуть в город с целью разрушить наши демократические устои. Мы не можем пойти на такой риск. К несчастью, это означает и продолжение обысков граждан на улицах города. В такие опасные времена, как нынешние, мы должны сплотиться и объединить усилия перед лицом столь грозного врага, как племенной радикализм.

Историк. Циркулируют слухи о неких провальных военных операциях, проведенных на окраине империи в последнее время. Просветите, пожалуйста, ваших подданных и на этот счет.

Уртика. Щекотливые вопросы вы задаете! Но я буду с вами откровенен: несколько подразделений наших бравых солдат пересекали обширное ледяное поле, когда на них напали воины Варлтунга, вооруженные культистскими технологиями. У наших ребят не было шансов. Вскоре я намерен объявить войну всем восточным племенам, и, как только это будет возможно, мы начнем полномасштабное вторжение.

Историк. Кое-кто считает, что эта миссия к берегам Варлтунга имела лишь одну цель – захват новых ресурсов. Что вы скажете на это?

Уртика. Скажу, что это полная чепуха.

Историк. Встречались ли вам серьезные препятствия на пути наверх?

Уртика. Не забывайте, что я занимал чрезвычайно высокое положение в Совете и до последних событий. Возможно, по значимости моя роль уступала лишь роли самой императрицы. Благодаря тому что мои действия способствовали спасению тысяч жизней, некоторые советники поддержали мою кандидатуру на престол, и перевес голосов был в мою пользу. Мы ведь не варвары – вопрос ставился на голосование, долго обсуждался: все как положено в демократической стране. И выбрали меня.

Историк. Канцлер Уртика – будущий император, – спасибо, что нашли время ответить на вопросы.

Уртика. Спасибо вам.

Глава сорок шестая

Рандур шел по улицам Кейвсайда, подняв воротник и опустив голову, две дорожные сумки свисали с его плеча. Мысли были заняты лишь одним. Ребра еще болели от побоев. У его ног крутились собаки, до того тощие – в чем только душа держалась, – что у них не было сил даже лаять: знакомое ощущение, к которому он сам был близок сейчас.

Подойдя к дому Денлина, он встал и уставился на дверь. Будь он религиозен, то помолился бы сейчас, настолько плохо обстояли дела. Он не мог поверить в то, что произошло, не мог понять, отчего вдруг так переменилась вся его жизнь. Лишь миг назад она была в его объятиях, их окружали сияющие столпы общества, образцы элегантности и стиля, которые улыбались ему и ей, не сводя с них обоих глаз. И вдруг она оказалась в тюрьме и над ее головой нависла угроза смертного приговора.

В ее виновность Рандур не верил ни минуты. Такое было просто не в ее природе, а ведь он теперь знал ее едва ли не лучше, чем кто-либо другой. И в то, что ее сестра способна на такой обман, ему тоже не верилось. Тут явно все подстроено, но те, кто это сделал, были вне его досягаемости. Надо иметь очень хорошие связи, чтобы воевать с такими влиятельными людьми. А его теперь волновало лишь одно: как вытащить ее оттуда. Но если он преуспеет, то на него станет охотиться весь Виллджамур, а значит, ему самому придется быстро делать отсюда ноги.

Он постучал в дверь жилища Денлина, окидывая взглядом ветхий фасад. В этом городе встречались такие дома, архитектура которых ускользала от его понимания, настолько сложна или, напротив, примитивна она была; порой она включала в себя ряды кладки и технические приемы, недоступные современным мастерам.

Дверь заскрипела.

–  …Кого тут носит в такой час? Ах, Рэнди, это ты, паренек, чем тебе помочь? Вид у тебя прямо… убитый. – Денлин, стоя перед ним в ночном белье, делал ему знаки заходить.

Рандур молча вошел и бросил свои сумки на стол:

–  Ты один?

–  Нет, несколько самых сексуально активных женщин города греют мне постель, – съязвил Денлин, закрывая дверь.

Рандур сел за стол.

–  Что стряслось-то? – Денлин опустился на табурет напротив и налил себе воды из кувшина, жестом приглашая Рандура не стесняться и сделать то же самое.

Молодой человек покачал головой.

Миг спустя Рандур вынул из сумки кошелек с деньгами – теми самыми, которые Эйр дала ему для уплаты Дартуну Суру, – и, сердито хмурясь каким-то своим мыслям, бросил его на колени со словами:

–  Мне надо, чтобы ты набрал крепких парней. И раздобыл им мечи.

Рандур пересказал все, что случилось на балу, объяснив попутно свой план.

–  Дерьмовая ситуация, – заметил Денлин.

–  Точнее не скажешь. Но ты можешь мне помочь? Слушай, Ден, дело очень серьезное. И похоже, едва оно будет сделано, нам с тобой придется сматываться из города, а вернемся ли мы сюда, неизвестно. Если, конечно, мы вообще уцелеем. Нам ведь придется воевать и с городской стражей, и с Советом. Ничего хорошего нас не ждет…

Рандур открыл кошелек и начал пересчитывать ямуны. Каждый раз, когда он клал очередную монету на стол, Денлин тихо присвистывал и округлял глаза.

–  Я понимаю, тебе кажется, что это много, но это все твое, если согласишься мне помочь, – сказал Рандур. – Может быть, хватит твоим племяшкам на приличную жизнь во время Оледенения. По крайней мере, они смогут хорошо питаться, учиться. Самому-то тебе, может, и не придется воспользоваться этими деньгами, если пустишься со мной в бега. Что до остальной суммы, то нам понадобятся лучшие бойцы и лучшее оружие – целая небольшая армия. И людей надо подобрать не тихих, а лучше из тех, у кого может быть зуб против Совета и им подобных.

–  Ну, это-то как раз несложно, – пробормотал Денлин. И добавил: – Сколько людей тебе нужно, примерно?

–  Столько, сколько можно нанять на эти деньги. Придется потратить все что есть, но людей надо много, чтобы хватило одолеть городскую стражу.

–  А когда все будет готово, ты хочешь, чтобы я пошел с тобой? – уточнил Денлин.

–  Да, дополнительная поддержка нам не помешает. Ты ведь в молодости был отменным стрелком.

–  Да, что было, то было, паренек. – Вид у Денлина стал рассеянный, как бывает у всякого человека, стоит тому погрузиться в горько-сладкие воспоминания о временах и местах, куда никому, кроме него, нет хода. – Да, девочкам этого хватит на долгие годы. Большая удача по нынешним-то временам. Ну а ты ради спасения своей девушки упустишь шанс помочь матери?

На этот вопрос Рандур не мог дать ясного ответа. Речь ведь шла не о том, кого из них он любит больше: тут участвовало два совсем разных вида любви. Он знал лишь одно: надо следовать инстинкту. Может быть, в будущем он об этом пожалеет, но таков уж он был – привык действовать по зову сердца.

–  Это ведь ее деньги, – промолвил парень.

Рандур долго выдерживал прямой взгляд старика, и наконец меж ними проскочила искра.

–  Мне правда нужна твоя помощь, Ден.

–  Ладно, считай, что я в команде. В армии я ничем особенно не отличился, так, может, хотя бы в глазах моих девочек стану героем. Когда тебе нужны эти парни?

–  Завтра днем, самое позднее. Совет принял решение казнить Эйр и Рику на закате.

Местом сбора для пятидесяти шести самых отчаянных головорезов, каких только можно было найти за деньги, назначили «Голову гаруды», куда они и стали стекаться. Хозяин говорил потом, что это был самый прибыльный вечер за всю историю его дела. Хотя Рандур заплатил за угощение всего один раз. Им нужны были ясные головы. Денлин чувствовал себя среди этих отбросов общества как рыба в воде, общался со всеми и с каждым. Тут было около двадцати румелей с коричневой или серой кожей и тридцать четыре человека, все они в основном прятали лица под капюшонами. Кое-кто из головорезов вроде бы даже входил в подпольные группировки анархистов. Оружия было море. Денлин ухитрился даже притащить двух гаруд, которых выгнали с государственной службы. К счастью, старик знал понятный им язык жестов.

Нашептывая инструкции то одному, то другому, старик то и дело показывал им на Рандура. Обезображенные шрамами головы поворачивались к нему, и Рандур невольно ежился под взглядами наемников. Он решил, что не возьмет с собой оставшуюся наличность. Часть платежа выдаст авансом, остальное припрячет на потом. Денлин согласился, что так будет лучше.

Взяв ложку и металлическую кружку, Денлин вскарабкался на стол. И пошумел, привлекая всеобщее внимание. Собравшиеся нехотя умолкли.

–  Так, ребята, детали мы с вами обговорили, с каждым в отдельности. А теперь Рандур сам скажет вам пару слов.

Рандур вскочил на стол с привычной легкостью танцора, отметив про себя, что когда на тебя устремлены взгляды пятидесяти шести наемников, а ты стоишь перед ними один, то кажется, что их по крайней мере вчетверо больше.

Он кашлянул и начал:

–  Суть дела вы знаете. Держу пари, что для большинства из вас оно ничего не значит. Но я вот что хочу сказать. Нам надо спасти двух ни в чем не повинных женщин из лап Совета, того самого, который угнетает вас и год за годом держит в этой дыре. Это ваш шанс посчитаться с ублюдками, а заодно и заработать пару монет.

По забегаловке пробежал гул радостного одобрения. Наемникам понравились слова Рандура. Молодой человек бросил взгляд на Денлина и не сдержал ликующей улыбки.

Затем он в деталях изложил им стратегию, разработанную преимущественно Денлином. Старик лучше знал город, его устройство и то, как в нем обычно проводились казни. Его план был не то чтобы очень уж великолепен, он даже не был до конца продуман. Но Рандур надеялся, что и этого хватит. Советники ведь политики, а не солдаты, вряд ли они будут так уж сильно сопротивляться.

Больше всего придется попотеть нанятым ими головорезам, ведь им предстоит сражаться с настоящими солдатами.

Наконец, и боевыми навыками самого Рандура пренебрегать не следует, он хотя и не без показухи, но тоже знает, с какой стороны взяться за меч.

В ответ наемники вскинули кулаки, и было в этом жесте какое-то пугающее единодушие.

Один за другим они стали покидать кабак, пока Денлин и Рандур не остались в нем одни и в наступившей вдруг пустоте не почувствовали, как надвигающийся вечер приобретает совершенно иную окраску.

–  Твое оружие, – проговорил наконец Денлин и, устремившись за барную стойку, вышел оттуда с небольшой охапкой одеял.

–  Тряпками не дерусь, – бросил Рандур.

Денлин швырнул кучу тряпья на прилавок, она звякнула, он отогнул материю, и Рандур увидел пару мечей, совсем новых, недавно выкованных, простых и тонких, без украшений.

Рандур взял один меч в руку попробовать, каков он на вес:

–  Вот это да! Денлин, ты превзошел самого себя. Где ты их раздобыл?

–  У лучшего подпольного кузнеца в городе. Здесь, у нас, в Кейвсайде, любой товар что надо. Хоть парни. Хоть мечи.

Рандур поворачивал меч и так и этак, даже сделал с ним пару танцевальных шажков, чем заслужил косой взгляд трактирщика.

–  Такого оружия и в Балмакаре днем с огнем не сыщешь.

–  Конечно, – согласился явно довольный Денлин.

Рандур вернулся к нему убедиться, что второй меч не уступает первому.

–  А для кого второй? – спросил старик.

–  Для Эйр, – ответил Рандур. – Ладно, пошли. Надо еще зайти за гарудами.

Трудно было сказать, село уже солнце или нет, – такой плотный слой облаков застилал небо. Хорошо хоть снег не пошел, гарудам будет легче летать.

Меж двух городских стен яблоку было негде упасть, повсюду, где только можно, толпились люди. Вопреки обыкновению, страже разрешили пускать всех желающих: пусть люди посмотрят на это историческое событие. На казнь сбежался весь город: зеваки торчали из окон, гроздьями висели на каждом балконе. Рандур, Денлин и двое гаруд нашли себе местечко на крыше, где ледяной ветер пробирал их до костей. В сумерках крылатые воины выглядели еще более жалко, чем прежде. У одного местами не было перьев, а клюв покрывали страшные шрамы, похожие на следы давних пыток.

Дом принадлежал одной придворной даме, с которой Рандур амурничал пару вечеров, и она все еще не могла забыть его чары. С крыши они отлично видели все, что им было нужно. Например, все три стены, окружавшие город. Двух сестер должны были казнить на внешней, куда и задумал пробраться Рандур. Та стена была сравнительно узкой, что было им только на руку, – значит против Рандура смогут выходить лишь двое солдат зараз, не больше.

–  Ден, почему так мало стражи?

Денлин шмыгнул носом, озирая окрестности:

–  Ты прав, малыш. Понятия не имею. Наверное, что-то еще где-то творится. Что-то недоброе, чует мое сердце.

–  Как по-твоему, тот взрыв, который мы слышали недавно, может иметь к этому отношение? – спросил Рандур.

–  Да кто его знает, парень. Болтают, дом где-то упал, так что вряд ли.

Но Рандура не оставляли страхи.

–  И вот еще что, ты в последнее время слышал хоть одну банши? Я их уже, по крайней мере, день не слышу.

–  Ну, может, никто не умирал, – предположил Денлин. – Хотя вряд ли.

Солдат-гаруда описал круг над городом и, кажется, задержался на них взглядом, но вокруг было столько народу и наверняка хватало подозрительных личностей, так что выделять их из остальных не было никакой причины. В Виллджамуре всегда найдется кто-нибудь похуже.

Откуда-то донеслись звуки барабана: мерные удары, редкие и басовитые.

Вот оно, началось. Рандур и Денлин приготовились, старик сделал знак гарудам. Потом сунул руку в карман, где у него был рог.

Они напряженно ждали.

Эйр и Рику вывели из какой-то двери, их сопровождали стражи: пятеро впереди, пятеро сзади – итого десять. Двое передних несли туго натянутые луки. Женщинам связали веревками запястья и нарядили их в грубую коричневую одежду, какую носили все арестанты. Едва они начали долгий неспешный путь навстречу своей судьбе, из толпы внизу понеслись выкрики одобрения или, наоборот, осуждения. Рандур сам знал, что повод для ареста был надуманным, слышал, что судебные процедуры выполнялись впопыхах, и мог лишь догадываться о том, что происходило за сценой. Но теперь он постарался изгнать все посторонние мысли из своего сознания и целиком сосредоточиться на витасси, для чего ему надо было подумать о чем-то нейтральном, что не окажет никакого влияния на его эмоции.

Дыши глубже.

Вдруг Денлин дунул в рог.

Внизу, между двумя стенами, завязалась потасовка, люди протискивались и проталкивались ближе к солдатам, стоявшим у ворот. Рандуру показалось, будто прямо на его глазах одному из них отрезали голову. Вокруг радостно закричали. Другой солдат, на верхушке стены, задержал мрачное предсмертное шествие Эйр и Рики. Толпа между стенами, казалось, превратилась в море, которое плескалось вперед и назад, мерно ударяясь в основание каменной кладки. Одни внутренние ворота начали было закрываться, но вдруг, без всякой видимой причины, на полпути замерли. Стражники на стене переглянулись, точно спрашивая друг друга, что делать. Лучники, также ожидая команды, направили оружие на толпу.

Тут Денлин вытащил из-под плаща свой лук, а потом скинул плащ, под которым обнаружился колчан, полный стрел. Старик прицелился и выстрелил. Пока один стражник летел вниз, пораженный его стрелой, Денлин успел положить на тетиву новую. Стрела прошла на расстоянии ладони от второго стражника, Денлин прицелился опять и снова едва не промахнулся.

–  Проклятый ветер! – проворчал он. И сделал знак гарудам.

Как только птицелюди схватились за два конца веревки, обвязанной вокруг поясов их пассажиров, Рандур выхватил из ножен меч.

Толпа внизу разбушевалась по-настоящему, когда Денлин и Рандур взмыли в небеса и проплыли над морем из человеческих голов, плескавшимся меж двух стен.

Откуда-то сбоку в них выстрелил солдат-гаруда.

Но Денлин вовремя обернулся, прицелился и подстрелил. Стрела вонзилась гаруде прямо в лицо. Тот камнем упал в толпу, которая расступилась перед ним с легкостью, свидетельствовавшей о том, что она движется теперь как единый организм.

Первая стена позади, вторая тоже, стражники, еще не покинувшие своих постов, вели обстрел снизу. Стрелы летели градом, но гаруды продолжали движение вперед, уворачиваясь от оперенных снарядов, так что Рандура мотало из стороны в сторону и ему приходилось напрягать всю свою волю, чтобы его не развезло от бешеной тряски.

Гаруды синхронно приземлились на внешнюю стену, клацнув подошвами сапог о камень. Затем они опустили своих пассажиров, и те оказались на узкой каменной дорожке, шага в четыре шириной, не больше, причем никаких ограждений, уменьшавших риск свалиться в ту или другую сторону навстречу верной смерти, не было. Стрелы снова запели вокруг, когда гаруды, снявшись со стены, растаяли на фоне городского пейзажа, над тысячеглавой бушующей толпой.

«Ну а теперь самое сложное», – подумал Рандур и повернулся к оставшимся солдатам.

Он заметил, что стража бросила Эйр и Рику и девушки стоят одни посреди стены. Денлин посылал из-за его плеча стрелу за стрелой в стражников, но от стрел было мало проку, ведь солдат защищали доспехи. Вот очередная стрела со звоном врезалась в металл и упала, и тогда Рандур взмахнул мечом и двинулся навстречу первому из стражников.

Солдаты были вооружены широкими клинками, а это давало ему преимущество на узкой площадке. Улыбка превосходства тронула его губы.

Вот первый солдат сделал выпад, но его меч лишь лязгнул о камень, а увернувшийся Рандур одним быстрым движением своего клинка пробил ему руку, и, пока тот, не веря своим глазам, таращился на свежую колотую рану, юноша пнул его под коленку и одним толчком отправил со стены вниз. Потом Рандур выхватил второй меч и, держа по клинку в каждой руке, настороженно ждал следующего шага противников – их было двое.

Но тут в воздухе пропела посланная Денлином стрела, один враг всхлипнул, захлебываясь кровью, и полетел вниз за товарищем.

–  Спасибо, Ден! – крикнул Рандур и буквально растерзал неуклюжую оборону соперника, который, получив в конце концов удар в лицо и напутствуемый пинком Рандура, отправился туда, где был разбит лагерь беженцев.

Вопль торжества, донесшийся оттуда, ни с чем нельзя было перепутать.

Денлин попал стрелой в лицо еще одному солдату, да так, что у того от удара слетел шлем и стукнул по голове другого. Рандур продолжал наносить колющие удары по любым неприкрытым участкам тел противников.

Стражники сыпались со стены, как груши.

Внизу солдаты предпринимали попытки подавить в зародыше поднявшийся мятеж, но некие наемные бандиты набрасывались на них и, повалив на землю, обездвиживали. Тогда на них из толпы бросались люди и начинали бить ногами и кулаками, вымещая на представителях власти давно копившийся гнев.

Между тем в дальнем конце стены, у двери, копились еще солдаты. Уцелевшие стражники нехотя приближались к Рандуру, опасливо взмахивая мечами. Он справлялся с ними по двое, полагаясь на боковое зрение. Проворные, короткие движения рук. Ноги работают, как в танце. Стрела Денлина. И все.

Рандур бросил взгляд вперед. От девушек их отделяло шагов пятьдесят пустого пространства.

Они побежали.

–  Ранд! – восторженно закричала Эйр, чья коричневая хламида хлопала на ветру.

Рандур, подбежав первым, тут же мечом перерезал веревку на запястьях Эйр, а подоспевший Денлин принялся освобождать ее сестру. Рандур сунул Эйр меч, девушка уставилась на него так, словно забыла, что с ним делать.

–  Я учил тебя сражаться, а не убивать, – запыхавшись, проговорил Рандур. – Но это почти одно и то же, честное слово. Ты готова?

–  Да, – без колебаний ответила Эйр, хотя на лице ее был ужас.

Тем временем Рандур заметил, что с дальнего конца стены к ним уже приближаются солдаты.

–  Мечи у них тяжелые, затрудняют движения, это нам на руку.

–  Твоя затея? – спросила Рика, глядя на волнения внизу.

Толпа уже смяла солдат, и беспорядки выплеснулись на ближайшие улицы. От творившегося там хаоса веяло чем-то сверхъестественным, неимоверной силой народа, подогретой долго копившимся раздражением. Потасовка, начатая парой дюжин подвыпивших хулиганов, вовлекла сотни человек, дух перемен, творящихся прямо на их глазах, придал им уверенности, люди заражали ею друг друга. То была подлинная демократия, родившаяся в низах, а не продиктованная сверху. Скоро такие же крики и вопли понесутся с самых дальних окраин империи.

–  Ден, цель в тех. – Рандур указал на солдат, державшихся в арьергарде. – Сейчас не время спорить. – И сделал своим знак поспешить. – В подземных доках нас уже ждет лодка. Нам надо прорваться в туннели под городом. – Он сунул руку за голенище, вынул оттуда нож и отдал Рике. – Держите, может пригодиться.

–  Я не из тех, кто видит выход в насилии. – И она отдала нож владельцу.

«Хочешь помирать, как знаешь».

Рандур, нахмурившись, сунул нож обратно за голенище:

–  Ладно, миледи, но, надеюсь, вы не станете возражать, если мы напинаем пару чужих задниц ради спасения вашей собственной?

Его перебил Денлин:

–  Солдаты уже почти здесь, а у меня стрелы на исходе.

–  Рика, держитесь за нами, – скомандовал Рандур. – Давай, Эйр, покажем этому сброду, что такое витасси.

И они выступили вперед с мечами на изготовку. Солдаты недоумевающе таращились на Эйр: у них в голове не укладывалось, что избалованная с пеленок девочка из хорошей семьи собирается встретить их с мечом наголо в честном бою. Рандур воспользовался их недолгим замешательством, чтобы первым сделать выпад и нанести удар в лицо одному из солдат. Эйр отступила на шаг назад, но сначала повторила его жест, и молодой человек с удовольствием отметил отсутствующее выражение ее лица. Непростая это штука – в первый раз ранить живого человека.

Двое упали, на их место встал следующий. Рандур, поскользнувшись на мокрой стене, повалился на солдата. Они покатились, сцепившись, каждый неловко отталкивал другого, тянувшегося за его оружием. Наконец Рандуру удалось схватить противника за волосы и, ударив его головой о камни, размозжить ему череп, а затем сбросить бесчувственное тело вниз.

Только он успел вскочить на ноги, как два других солдата уже шагнули вперед. Эйр замешкалась, и Рандур крикнул ей, чтобы она не отвлекалась и продолжала.

Рука об руку они блокировали удары, грациозно уходя из-под чужих мечей, причем Эйр училась на ошибках врагов, подстерегала момент, когда противник откроется ее удару, и тут же пользовалась этим, чиркая своим коротким острым клинком по руке или по горлу – не так сильно, чтобы убить, но вполне достаточно, чтобы противник свалился со стены. Рандур видел, что с каждым солдатом, упавшим вниз навстречу своей смерти, что-то словно потухает внутри ее.

Денлин снова крикнул:

–  Последние стрелы, – и снял со стены еще двоих.

–  Прикрой нам спины, Ден. Мы с Эйр быстро с ними разделаемся. – Рандур заметил, как похвала их эффектным совместным действиям прибавила Эйр сил, вернула уверенность и защитила от угрызений совести ее душу.

Она обрушила на нового стражника серию таких стремительных ударов, что если не превзошла его силой, то измотала скоростью, завершив свое нападение эффектным взмахом клинка по диагонали, после которого ополоумевший противник схватился за горло. Тогда она пинком под колени отправила его со стены вниз.

Так городские стражники одного за другим теряли своих воинов.

Наконец четверка проложила себе путь к двери. Тем временем вспыхнувший внизу бунт полностью переместился от городских ворот на прилегающие улицы и там, на этих древних мостовых, обрел новый, невиданный прежде размах. Уже два дымных столба покачивались над нижним городом.

Они прорывались к винтовой лестнице, ведущей вниз.

–  Почему здесь нет больше стражи? – задыхаясь, спросила Эйр.

Такой же выбившийся из сил Рандур бросил:

–  Бунт… на улицах… никто не ожидал.

–  Умно, – выдохнула она. – Денлин придумал?

–  В общих чертах, – просипел старик и чуть не растянулся, споткнувшись о лук, висевший на его груди.

Двух стражей, стоявших на часах у подножия лестницы, не стало прежде, чем они успели понять, что происходит, а их уход из этого мира был отмечен брызгами крови на беленой стене.

Затем Денлин повел их небольшой отряд через лабиринт боковых ходов, которые в конце концов вывели их в подземный коридор, соединявший центр города с Кейвсайдом, и все это время над ними бушевала многотысячная толпа, ступившая на путь разрушения.

В какой-то момент Эйр бросила свой меч на землю, села спиной к какой-то стене и заплакала. Рандур обнял ее в темноте.

–  В чем дело? – ласково спросил он.

–  Я убивала людей… я никогда ничего подобного не делала!

–  Не надо, успокойся.

Глупо было ждать, что она просто возьмет и отнимет чью-то жизнь, ничего при этом не почувствовав. Денлин почти растворился в темноте, но его сочувственное присутствие было осязаемо. Рика была рядом, но молчала.

–  Ты же спасала свою жизнь, – прошептал ей Рандур, привлек к себе, а потом помог подняться. – У тебя не было выбора. Обещаю тебе, как только мы отсюда выберемся, все будет в порядке. Все будет хорошо.

Не время было говорить ей о том, что она, быть может, никогда не сможет переступить через это воспоминание, но что сейчас ей придется задавить его в себе, иначе их всех поймают и убьют. Еще несколько минут она рыдала на его плече, а Денлин тем временем вернулся по пройденному ими пути немного назад, чтобы проверить, есть ли за ними погоня.

Успокоившись – Рандур почувствовал, как напряжение по-кинуло ее тело, – Эйр извинилась:

–  Я так глупо веду себя. Сейчас не время для слез.

–  Ничего, в первый раз со всеми так.

Рандур снова и снова повторял ей, что все наладится, как только они оставят город, а пока ей надо просто перестать думать об этом. Про себя же он молился, чтобы настало то время, когда она сама поверит в эти слова.

Все дальше и дальше по подземным ходам, вниз по ступенькам, полустертым от времени, так что они предательски округлились по краям. Древние, древние коридоры.

Денлин полагался только на свою память. Рандур на его месте не был бы так уверен, но старик уже не раз за прошедший день удивил его. Около часа они шли в почти полной темноте и тишине, так что, увяжись кто-нибудь за ними, они услышали бы.

И вот наконец плеск воды.

–  Уже близко? – спросил Рандур.

–  Ага, – отвечал Денлин, довольный.

Вскоре на полу появились лужицы лившегося сверху и с боков света, камень вокруг изменил свою текстуру, знакомые запахи Кейвсайда нахлынули со всех сторон.

–  Вот оно! – объявил Денлин торжествующе.

–  А разве нас не ищут? – удивилась Эйр.

–  Наверное, ищут, – ответил Рандур, – но вряд ли здесь. К тому же наверху сейчас есть что пограбить, поэтому Кейвсайд должен быть практически пуст.

Вмешалась Рика:

–  Теперь, когда мы зашли так далеко, что мы будем делать дальше?

–  Следуйте за мной, – поманил их Денлин.

И снова вниз, тайными путями и переулками, о которых даже в Кейвсайде знали немногие. Одержимому страхами Рандуру любая тень казалась живой. Кошки провожали их любопытными взглядами, перескакивая в темноте со стены на стену и вытягивая им вслед шеи. Юноша заметил, что Денлин тоже то и дело поворачивает голову из стороны в сторону, точно прощаясь с родными улицами, и подумал, уж не чует ли старик, что никогда не увидит их вновь.

«Голова гаруды» была закрыта, перед кабаком лежал какой-то человек, то ли без сознания, то ли просто пьяный.

–  Ждите здесь, – сказал Рандур девушкам.

Эйр вынула из ножен меч на всякий случай.

Мужчины зашли в кабак и вынесли из-за барной стойки сумки Рандура и колчан, полный стрел.

Из одной сумки Рандур достал какие-то женские тряпки:

–  Чуть более стильные и гораздо более теплые, чем те, что на вас сейчас.

–  Спасибо, – любезно отозвалась Рика, и сестры принялись натягивать теплую одежду.

Рандур и Денлин сторожили. Странно было видеть Кейвсайд таким безлюдным.

–  Готовы, – объявила наконец Рика. – Я хочу, чтобы вы знали, как сильно мы вам благодарны.

–  Мы знаем, – сказал Рандур, думая, что сделал все только ради Эйр.

–  С нашим удовольствием, – добавил Денлин. – Но мы еще не закончили. Надо сначала проплыть через пещеры и мимо караульных постов за ними. Народу у них сейчас, конечно, маловато, наверху ведь настоящий мятеж, но пару-то человек они наверняка поставили.

–  Мы поплывем? – переспросила Эйр.

–  Ага, – сказал Рандур, – на последние деньги мы купили лодку. Она, конечно, не тот корабль, к каким ты привыкла, но унести отсюда наши задницы сможет.

–  Ладно, пошли, – сказал Денлин.

Рандур перекинул через плечо вторую сумку.

–  Что у тебя там еще? – полюбопытствовала Эйр.

–  Моя одежда. А что?

Эйр вздохнула.

Городские доки в дальнем конце Кейвсайда занимали рыбацкие суда всех видов и размеров, они плотными рядами стояли вдоль стены гавани, в единственном оставшемся для них месте. Рандур первым крадучись вышел наружу, перерезал глотки двум патрульным, а трупы спихнул в воду. Один из рыбаков оторвался от починки своей сети, увидел, что случилось, равнодушно махнул рукой и вернулся к работе.

Беглецы тесной группой вскарабкались на борт лодчонки, которая уже ждала их, – комфорта в рыбацкой лодке было мало – и отчалили. Вскоре в пещеры ворвался ветер, неся с собой свежесть.

–  Грести придется всем, пока не поставим парус, – предупредил Денлин.

Потребовались неимоверные усилия, чтобы заставить лодку скользить по воде.

–  Немного ново для императрицы, – пошутил Денлин.

–  Ничего, я как все, – отозвалась Рика. – Справлюсь.

Тут воду за бортом прошила стрела. Солдат засел впереди и слева по курсу.

–  Пригнитесь! – приказал Рандур сестрам и сам тоже скользнул на дно.

Старик положил стрелу на тетиву и выстрелил.

Стрела цокнула о камень. Пока лодку боком несло вперед, он повторил попытку. Солдат не рискнул ответить, оказавшись на прицеле у Денлина.

–  Хорошо, что я захватил столько стрел, правда жалко тратить их на этого ублюдка.

Весла расталкивали воду, течение им помогало, они продвигались вперед. Убедившись, что солдат их больше не видит, Денлин тоже взялся за весло, и дело пошло быстрее.

Все гребли молча; их мысли были заняты лишь одним: по-скорее бы убраться отсюда.

Десять минут спустя в устье пещеры выглянула одна из лун, и шум бунтующей толпы стал слышнее, несмотря на то что теперь их отделяло от центра событий большое расстояние. Они оказались снаружи. Рандур открыл сумку, вынул оттуда пару одеял и протянул их девушкам. Сам укутал Эйр, наслаждаясь каждым мгновением этой нечаянной близости.

–  Может, и меня тоже завернешь, а? – спросил Денлин. – Я старый, мне холодно.

–  Нам еще нельзя отдохнуть? – взмолился Рандур.

–  Как только поставим парус. – Повозившись с веревками, Денлин поставил небольшую мачту и развернул парус, который тут же надулся, поймав ветер, и лодку понесло вперед. Весла убрали.

Рандур глубоко вздохнул и, чувствуя себя полностью опустошенным, повернулся к Эйр, которая прижалась к нему, так что ее макушка оказалась у него под подбородком. Разговаривать не хотелось. Все, чего он сейчас желал, – это лечь с ней рядом и заснуть. Эйр была всем, что имело теперь для него значение. И она была здесь, в его объятиях, а значит, все наладилось.

–  Ну куда мы теперь? – спросил Денлин, возвращая его к реальности.

Рандур бросил взгляд на Рику, которая сидела, положив руку на борт лодки, и смотрела в море. Энергично кивнув, она заговорила, точно сама с собой:

–  Виллирен. Туда уехал командующий Латрея.

–  Бринд? – переспросила Эйр, выпрямляясь.

–  Да. Я должна очистить свое имя. Да и твое тоже. Канцлер Уртика совратил всю городскую верхушку, теперь только командующий Латрея поверит моим словам, хотя, как военный, он все равно должен служить тем, кто у власти. Но я знаю, что он поверит мне и поступит так, как нужно. Последнее, что я о нем слышала, – это что он собирался в Виллирен. Мы найдем его там, и он скажет, что нам делать. Спросите себя: можем ли мы позволить, чтобы Уртика захватил власть в империи, которой наши предки правили веками? Нет, я все еще императрица, и мой долг – помешать ему в этом, так что все только начинается. Здесь мы ничего не можем поделать, нас слишком мало. Значит, нам надо в Виллирен.

Рандуру было все равно, кто бы ни правил Джамурской империей, ведь все будет идти, как шло до этого, и всем будет заправлять Совет. Но доказывать ей это сейчас ему не хотелось. Он только проворчал:

–  А я-то думал, заполучил девчонку, и с концами.

–  Что ж, придется, похоже, сказать «прости» мечтам о спокойной старости у камелька, – заметил Денлин.

–  Денлин, Рандур, я уже в долгу перед вами. Согласитесь ли вы остаться со мной и дальше?

–  Куда парень, туда и я, – ответил Денлин.

Рандур повернулся к Эйр:

–  А я – куда она.

Эйр пожала плечами:

–  Мне не улыбается всю жизнь провести в бегах, чтобы меня потом все же выследили и убили. Так что, похоже, мы все тут заодно.

Ее сестра с глубоким вздохом откинулась на борт лодки.

«Неужели никому не хочется просто спокойно жить?» – по-думал Рандур.

–  Спасибо, – прошептала ему на ухо Эйр слово, предназначенное ему одному. В ее глазах поблескивали едва удерживаемые слезы изнеможения.

В мире, полном трудностей, Эйр давала ему столько тепла и утешения, что, наверное, ничего другого ему и не нужно было – только любить эту женщину и быть с ней рядом до конца дней, потому что в этом мире не было ничего надежного, кроме, пожалуй, отсутствия всякой надежности.

Пока лодка скользила вперед, подгоняемая ночным ветерком, он все глядел на редкие оранжевые огни в окнах домов вдоль берега: теплые и гостеприимные, и в то же время такие далекие и чужие, словно он и его спутники вчетвером покидали не только Виллджамур, но все удобства и роскошь, к которым привыкли, и даже саму свою жизнь, какой она была до сих пор.

А с ней и весь привычный мир.

Благодарности

С искренней любовью и благодарностью моим родителям, Камаль и Мику, за их неизменную поддержку.

Огромное спасибо моему агенту Джону Джарролду, который был для меня и консультантом, и оракулом; без его неоценимой помощи и веры эта книга никогда не увидела бы свет.

Питеру Лейверу, возможно, умнейшему из всех живущих людей и беспощадному редактору. Ему и Джули Крисп моя глубокая признательность за то, что они помогли сделать эту книгу лучше.

Спасибо всем: Грэму Харрису – за разговоры до глубокой ночи; Роберту Томпсону – за вовремя поданный совет; Джеймсу Лонгу – за споры обо всем на свете. Особое спасибо Джорджу Манну, доброму другу и строгому судье.

Также меня вдохновляли и продолжают вдохновлять различные писатели, которых так много, что всех их я здесь не назову, хотя мой долг перед ними огромен. Однако перед создателями жанра, в котором я пишу, – Джином Вульфом, Джеком Вэнсом, М. Джоном Харрисоном и даже Артуром Кларком – я все же снимаю шляпу, чего внимательный читатель этой книги, конечно же, не сможет не заметить.

Content

Марк Чаран Ньютон
Ночи Виллджамура
Легенды красного солнца. Книга 1

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Благодарности