Наталья Лебедева

Малахит

Часть первая

Глава 1 Черный пес

Было прекрасное раннее утро одного из первых майских дней. Ослепительно синело небо за чисто вымытым окном. Оглушительно щебетали птицы, радостно гудел церковный колокол где-то вдалеке.

Паша встал с постели и посмотрел во двор. Ни души.

Солнце было так ярко, а воздух так прозрачен, что в майском утреннем мире не оставалось места оттенкам. Только синий — небо. Только зеленый — листья. Только желтый — солнечные полосы, которыми высвечен по краю дом напротив. Сам дом был бурым, как скала, но даже он в этот день выглядел ярко.

Смотреть на это через окно было невозможно, и Паша распахнул отчаянно сопротивлявшиеся, разбухшие за зиму рамы. Язык ветра слизнул с потолка несколько воздушных шариков, оставшихся в комнате после майских праздников, и отправил их в небесную глотку.

Паша не спешил показать всем, что уже встал. У него было важное дело. Он достал карандаш и встал перед чертежной доской, к которой был прикреплен лист чистого белого ватмана, поднес остро отточенный карандаш к бумаге, начал рисовать. Через минуту из тонких волнистых линий соткался лес. Посреди леса — замок. Густая штриховка внизу, вверху стены почти белые. Замок странный, основание небольшое. На таком основании покоиться бы сторожевой вышке, но Пашин замок прирастал многочисленными башенками, и они торчали из замковой «ноги», как поганки из трухлявого пня. И крыши башенок были похожи на поганочьи шляпки, только гораздо острее.

Немного подумав, Павел каллиграфически вывел слово Кабошон. Что это означает, он не знал, но казалось, что Кабошон — подходящее имя для обитателя поганочьего замка.

Карандаш работал быстрее и быстрее. На бумаге появлялось то, что мучительно придумывалось целый месяц. Деревни и замки, леса и ручьи, одинокие деревья и рощицы на широких пастбищах. Распаханные поля, широкая река.

Вытекая из левого верхнего угла карты, река скрывалась в правом нижнем, делая в конце легкий изгиб. Но берег в месте излучины был пока пуст.

Паша прервался и принялся гипнотизировать ватман. Вдохновение исчезло, оставив в душе неприятную пустоту, которую — он знал по опыту — необходимо было срочно заесть.

«Десять утра в Москве», — ди-джейским голосом отчетливо сказало радио на кухне. В коридоре послышались смех и топот, и папа — смешной бородач в рваном домашнем свитере, до жути похожий на советского киношного геолога, — распахнул дверь, пропуская вперед Пашину сестренку. Та с визгом кинулась к брату — соскучилась за ночь.

Папа подошел к столу и посмотрел на карту. Подмигнул сыну, взял на руки дочку и тихонько вышел, не обращая внимания на ее шумные протесты. После этого Паша несколько минут с улыбкой прислушивался к разговору на кухне.

— Венециановское училище, — говорила мама. А папа грезил московской академией. Он считал, что в провинциальной Твери талант его сына не сможет раскрыться во всей полноте. Паша все понимал: папины амбиции, и мамин страх перед Москвой, но знал, что в конце концов сделает выбор сам. Точно так же семь лет назад он категорически отверг музыкальную школу и велел папе отвести его в художественную.

Сначала папа был расстроен, и мальчик это чувствовал. Потом отец увидел, что ребенок его безусловно талантлив, и перестал оплакивать утраченную мечту о музыкальной династии. Пашин папа был саксофонистом. Он числился на ставке в Тверской филармонии, но помимо этого имел еще множество работ и подработок. Мама делала передачу о культуре на Тверском государственном телеканале. Передача была слабенькой, не снимали ее с эфира только потому, что вся остальная продукция канала была не лучше, и Паша смотрел ее с чувством жалости.

Мама с трудом протиснулась в комнату с подносом, на котором несла самый вкусный в мире завтрак: горячую глазунью с тоненькими полосками колбасы, кусок хлеба, отрезанный от теплой еще буханки и чай, а к чаю — восхитительные гренки, какие могла поджарить только она. Пашка блаженно вздохнул и почувствовал себя слегка виноватым. В их семье это называлось уважением к чужому творчеству, и иногда это уважение было чрезмерным.

Завтрак был съеден, пустая тарелка отодвинута в сторону, а в воздухе все еще витал волшебный запах вкусной еды. Паша закрыл глаза, и воображение живо нарисовало ему картинку: похожая на маму, высокая и немного полная женщина хлопочет у огромной кухонной плиты. На ней бирюзовое платье и чересчур много металлических украшений, инкрустированных зеленовато-голубым камнем. На поясе — тяжелая связка ключей. Женщина помешивает что-то в котле, украшения побрякивают, пахнет вкусно. Кухня огромная, но запахи и свет делают ее уютной. Паша понимает, что это кухня огромного замка, и тут же представляет себе его. Замок — сердце большого города. Город плещется и бурлит, толпа ручейками втекает в замок и вытекает из него, человеческий прилив захлестывает улицы к полудню, а отлив к вечеру оставляет на тротуарах лишь мусор, в котором на рассвете как крабы начинают рыться нищие и уборщики.

Павел начал рисовать. Город стоял перед его глазами, и почему-то над этой картиной, вместе с ней и отдельно от нее, плыло лицо смуглой девушки. Лицо было серьезным, девушка строго смотрела прямо перед собой. Глаза у нее были темные, жгучие. На лоб с тонкого обруча свисал темный камень. Глаза девушки и камень были одного цвета. Паша откуда-то знал, что это агат.

Город был нарисован. Город назывался Камнелот.

Паша сидел и смотрел на карту. Он был в восторге от самого себя. Такого ему еще никогда не удавалось нарисовать. Мир вокруг него наполнялся красками, запахами и звуками.

Хотелось отдохнуть, и Паша позвонил Вадиму. Ровно в семь, как обычно, мальчишки встретились во дворе.

Стильная женщина лет тридцати вышла из подержанной иномарки и обернулась на звук саксофона. Оказалось, что играет молодой человек: высокий, светловолосый и чернобровый. Вечерний солнечный свет делал его лицо смуглее, чем оно было на самом деле. Дама приподняла одну бровь, заинтересовалась. Впрочем, почти сразу она отметила с неудовольствием, что саксофонист полноват, а еще через секунду раздосадовано отвернулась от площадки и скрылась в подъезде: это был всего лишь мальчишка, рослый и симпатичный мальчишка.

Паша не совсем отрекся от отцовской профессии. Он играл на саксофоне довольно бегло и чисто, и был супер-исполнителем по мнению абсолютно всех учительниц в своей школе. Он был школьной звездой, вслух старательно открещивался от этого звания, но втайне гордился им. Он давал себя уговорить на участие в любом концерте, но в то же время понимал, что музыкант из него получился бы никудышный, особенно по сравнению с тем, какой мог получиться художник. Играя на улице, Паша стремился добиться такого же признания в своем дворе. Ему нравилось быть тем, кого все знают.

Недели две — с тех пор, как установилась хорошая погода — они с Вадимом каждый вечер выходили во двор. Паша полубоком усаживался на детскую лесенку, горизонтально лежащую на двух дугах, и начинал играть. В первый же вечер, достав блестящий инструмент из черного чехла, Паша привлек внимание девушек из компании, которая базировалась на соседней скамейке.

Девушки нравились ему давно, несмотря на то, что все пять были почти на одно лицо: невысокие, стройные (но не худенькие), с темными прямыми волосами, яркими глазами и черными бровями. Все они носили джинсы, открывающие пупок топы, коротенькие куртки, кроссовки и кепки. Они были немного младше Паши: лет по четырнадцать — пятнадцать. Они были милы, и часами могли сидеть во дворе рядом с двумя-тремя худосочными прыщавыми парнями. Разговаривали парни громко, ржали, демонстрировали друг другу свои мобильники и периодически куда-то уходили. Девушки молчали, и лишь изредка вставляли ничего не значащие фразы.

Паша со своим саксофоном изменил их жизнь. Он был красив, хоть и полноват, и потрясающе выводил «Feelings» и еще десятка два мелодий. За компанию девчонки начали испытывать feelings и к Вадиму. Он был низенький, но складный, худощавый. Вадим явно имел восточные корни, о чем можно было судить по черным волосам и раскосым глазам. Он был темпераментен и развлекал девушек анекдотами — конечно, когда друг переставал играть.

Была у мальчишек еще одна поклонница. Выглядела и одевалась она точно так же, как и другие девушки, но никогда не присоединялась ни к какой компании, а вот сегодня подошла и села чуть поодаль. Паша играл и рассматривал ее лицо: ему всегда нравились новые лица. Он скользил глазами по губам, нежной линии подбородка, пухлым щекам и вдруг увидел, как она смотрит: строго и немного насмешливо, будто знает истинную цену всем этим музыкальным экзерсисам. Агат… Да, точно так же смотрела девушка из придуманного им Камнелота. Умные и серьезные глаза. Паша смешался, закашлялся. Поднес мундштук к губам, но начал играть что-то невразумительное. Это была жалкая попытка джазовой импровизации. Жалкая. Поняв это, Пашка оборвал мелодию. Вадим тут же встрял с очередным анекдотом.

Через минуту Пашка встал, зачехлил саксофон и, ни слова никому не говоря, направился к дому.

Хрустальный шар лежал на зеленом сукне бильярдного стола. Ясновидящая смотрела в шар, как смотрела до этого каждый день всю свою жизнь. Она вспоминала, чего стоило заставить его заговорить в первый раз, как шар лежал перед ней чужой и холодный, мертвый, без искры жизни, как она смотрела, смотрела и смотрела в него часами.

Он не был идеально гладким. Широкая трещина делила его на две неравные части. Серые крупинки горной породы облепили один его бок, и в этом сером песке вспыхивали, будто снежинки, крохотные кристаллы. Они мерцали, как блестки на платье эстрадной певички. Она смотрела на шар, смотрела вглубь его, глаза ее слезились от напряжения, и в бедной ее голове эти отблески складывались во что-то большее, в свет, который лился изнутри волшебного шара. Иногда он светился больше, иногда меньше. Однажды свет превратился в звук, а звук — в образ. Это случилось в тот момент, когда она целиком погрузилась в созерцание. Звуки, запахи, само существование мира стало для нее не важно. Только шар. И шар отозвался. Он ярко вспыхнул, сделав больно глазам. Свет был тонкий, четкий, ясный, похожий на звучание гитарной струны, и через какое-то время ясновидящей показалось, что она и в самом деле слышит гитарную струну. Звук доставал до сердца, но был монотонным, и эта монотонность сводила с ума. Ощущения были странными, сладость тянулась и нарастала, а потом тело словно взорвалось и перестало ей принадлежать. Ее будто вытолкнули в небо, и огромная невидимая рука держала ее на большой высоте.

Перед толчком ясновидящая слышала, как струна лопнула, и звук распался на тысячи отзвуков, которые стали искрами, медленно угасающими в темном вечернем небе. После этого она начала видеть то, что показывал ей шар.

Нет, не так. Она не просто видела: шар погружал ее в какой-то иной мир, окунал ее в краски, звуки и запахи. Он был для нее лодкой, в которой ясновидящая могла уплыть в далекое, нереальное, но существующее море.

Прежде всего, в ее видениях были замок и кухня. На кухне была мама. Она варила, резала, распоряжалась. Маленькая девочка сидела у каменной ножки стола и играла мелкими хрусталиками. Девочку звали Хрусталик, и ясновидящая поняла, что Хрусталик — это она сама, такая, какой она себя и не помнит. Ей, наверное, было тогда года два. Смотреть на это было очень больно. Ее грудь будто резали тупым ножом, когда она видела, как женщина в бирюзовом платье подмигивает ей, своей крохотной дочке, как дает кусочек чего-нибудь вкусненького и будто случайно проводит рукой по голове. Больно было знать, что мама так ее любила, и что страшный человек отнял у нее эту любовь.

Страшный человек был в другом ее видении.

Мамы почему-то не было, кухня была темной, горели только два тусклых светильника: один у входа, другой — над центральным столом. Девочке было страшно. Старший поваренок, который присматривал за ней, тоже был испуган. Он пытался обнять девочку, но она уползла под стол. Оттуда были видны только ноги поваренка, потом ноги резко исчезли, будто кто-то поднял его в воздух. Перед этим — слабый отчаянный писк. Широкая темная ладонь потянулась к девочке, и за руку вытащила ее из-под стола. Хрусталик висела в воздухе, извиваясь всем телом, пытаясь выдернуть руку из ладони этого страшного человека. Под ней был стол и, освободившись, она непременно упала бы и ударилась об угол затылком или спиной, но дети не думают о таких вещах. Ей было страшно и больно. Она вырывалась и звала маму. Мама не пришла. Никто не пришел. И поваренок молча и неподвижно лежал в углу. Хрусталик видела это, когда тот человек уносил ее, зажав под мышкой, словно щенка…

Ясновидящая не знала, почему сначала шар показывал ей только две эти картинки, и больше ничего. Она не отрываясь смотрела на маму. Она с ненавистью вглядывалась в лицо того человека. Ей хватало двух этих видений. Но вот пятнадцать лет назад хрусталь показал своей хозяйке бал в королевском дворце Камнелота. Бальный зал был просто огромен. По многочисленным галереям и переходам в него втекала толпа, и если смотреть на все это сверху, казалось, что рюши и вуали, банты и оборки плывут по галереям, как осенние листья по водам узкого ручья; и как блеск воды пробивается сквозь плотную пелену опавшей листвы, сквозь мягкие краски тканей пробивалось сияние тысяч и тысяч драгоценных камней. На каждой из женщин их было не меньше полусотни. Камнями были украшены пояса и шлейфы, корсеты и ленты, вплетенные в волосы. Разбрасывая острые лучи, блестели здесь бриллианты. Изумруды походили на тусклые светильники, что зажигаются ночами в спальнях. Кроваво-красные и фиолетовые рубины рождали белые, похожие на звезды отблески. Тускло мерцал синий, непрозрачный лазурит. Агат поражал благородной, неброской красотой. Красно-желтый оникс горел холодным и спокойным огнем. Черный с белыми ажурными пятнами обсидиан напоминал выжженную землю, покрытую первым снегом. Успокаивала и дарила тепло прекрасная в своих изъянах бирюза.

Рыженькая, усыпанная веснушками девушка приняла приглашение от высокого франта. Они закружились в танце, его ладонь сжала ее тоненькие пальцы, и перстень с желтым, холодным и злым кошачьим глазом слегка поцарапал тонкое колечко с теплым, оранжевым в белую полоску сардониксом.

Танец кончился, и Сардоникс сбежала от франта. Его цепкий кошачий глаз не смог разглядеть ее в густой толпе. Яркие краски нарядов, шум голосов — все это мешало ему найти ее. А рыженькая девушка была уже на верхней галерее и оттуда со смехом показывала подружкам своего неприятного кавалера.

Галерея опоясывала зал чуть выше огромной люстры, спускавшейся из-под потолка на массивных цепях. Люстра была тяжела, но в то же время необъяснимо изящна. На сплетении железных прутьев крепились две сотни подсвечников из малахита. Подсвечники были похожи на деревья, и люстра казалась вершиной холма, покрытого зеленым лесом.

Толпа шумела, заглушая порой звуки музыки. Гудели голоса, передававшие друг другу свежие сплетни, шелестели ткани, слышно было, как скользят по каменному полу ноги танцующих.

Здесь плели интриги и заключали сделки, здесь договаривались о браках и оговаривали врагов. Здесь придирчиво рассматривали новые наряды и старые лица. Но каждый, кто был на этом балу, время от времени бросал взгляд в дальний конец зала, туда, где на сложенном из каменных глыб возвышении находились члены королевской семьи и особо приближенные дворяне. Пол возвышения был выложен огромными малахитовыми плитами. Тут и там стояли легкие золотые столики, инкрустированные ярко-синим азуритом, вечным спутником малахита. На столиках были выставлены небольшие тарелки с закусками и высеченные из камня бокалы, наполненные красным вином. В центре возвышался трон из цельной малахитовой глыбы. В бальный зал с помоста вели широкие пологие полукруглые ступени, и толпа почтительно огибала их, стараясь не задеть ни краем платья, ни шлейфом, ни плащом.

Трон пустовал, но рядом с ним стоял спиной к залу седой и высокий человек. По осанке и неуверенным движениям угадывалось, что он стар. Он обернулся, и ясновидящей стало ясно, что ему не меньше семидесяти лет.

— Милый, как я рад тебя видеть! — пропел он с неестественной радостью, обращаясь к мужчине, который только что поднялся по ступеням.

Старик поднял руки в приветственном жесте, и на указательном пальце блеснул перстень с громадным изумрудом.

— Добрый, добрый вечер, — с показным весельем ответил его собеседник. — Как себя чувствует наш царствующий брат?

— Превосходно, Алмазник, превосходно. Ты посмотри, какой бал!

— Да, Смарагд, бал отменный. Послы Златограда должны быть довольны.

У Алмазника было красивое лицо с темными глазами и ястребиным носом, ростом он не уступал брату, но выглядел гораздо моложе его.

Ясновидящей стало страшно: ведь это именно он был тем самым человеком из видений. Но она чувствовала, что бал происходит в неизвестной стране именно в эту минуту, и выходило, что он нисколько не постарел с тех пор, как ей самой было два года. И это пугало еще больше.

Смарагд — показалось ей — тоже боялся брата. Как-то неловко, неуклюже старался он встать между Алмазником и маленьким мальчиком — единственным на возвышении ребенком. Но Алмазник уже наклонился к юному принцу:

— Как же ты вырос, Нефрит! Ты становишься похож на меня. И не удивительно — ты ведь тоже младший брат. Но ты, я надеюсь, любишь своего будущего государя?

— Я люблю отца, и брата люблю. И я похож на маму — так говорит государь, — мальчик гордо и с вызовом выставил вперед ножку, затянутую в зеленый бархат.

— Вот как? — Алмазник выпрямился и, демонстрируя, что ребенок ему больше не интересен, отошел к столику, рядом с которым стояли высокая красивая девушка, усыпанная бриллиантами, и юноша, чей указательный палец украшало кольцо с опалом.

— Приветствую будущее величество и его прекрасную невесту, — безо всякого почтения произнес Алмазник. Крон-принц побледнел, испугавшись, и не нашел слов для ответа.

Потом из хрустальных пузырьков соткалось утро следующего дня.

В королевской опочивальне теснились придворные. Все были взволнованы, лица выглядели испуганными. Одна дама лежала в обмороке, паж махал на нее белым платком, а сам не отрывал глаз от королевской кровати, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за плотной стеной придворных спин. Чувствовался какой-то тошнотворный запах. Шар поднял свою хозяйку выше, и она смогла, наконец, рассмотреть, что же лежит на атласных простынях королевской кровати.

Там лежал Смарагд. Он был мертв, и воняло именно от него. Его лицо было синим, а тело свела судорога.

— Король отравлен! — громко объявил главный королевский врач. Придворные испугано зашептались. Опал и Нефрит были бледны и испуганы больше других. Алмазника не было видно.

Потом она видела похороны Смарагда. Но дети не пришли попрощаться с отцом. Утро было сырым и туманным. По дороге среди полей ехал простенький обшарпанный экипаж, грозящий развалиться в любую минуту. В окне мелькали лица Бриллиант, Нефрита, которого дама держала на руках, и еще какой-то девицы. За экипажем скакал Опал, с ним пять дворян, вооруженных до зубов. На крыше возвышалась пирамида из привязанных кое-как чемоданов. Они бежали из страны.

Ясновидящая смотрела, как выбирают регента. Невысокий, худой и хрупкий на вид человек суетился перед дворянским советом, хлопотливо складывал крохотные ручки и был избран большинством голосов. Его звали Асбест, но за глаза дворяне называли его Ломней — за уступчивость характера и хрупкость создаваемых им статуэток.

Потом перед ее глазами проходила череда бесконечных погромов, арестов и грабежей. Делали все это люди с темными повязками на рукавах, и как только они появлялись, в воздух взлетало чужеродное слово «милиция».

За пятнадцать лет шар успел многое ей показать.

Вчера она тоже смотрела в хрусталь, но картина казалась ей расплывчатой, неясной. Будто в тумане хозяйка шара видела Алмазника, идущего по дороге, и впряженную в телегу лошадь, которую он вел в поводу. На телеге лежало что-то черное, живое. Едва-едва ей удалось разглядеть, что это крупная собака. Алмазник что-то злобно выкрикивал, обращаясь к связанному псу. Слов почти не было слышно, но раз или два ясновидящая уловила имя принца Нефрита. Туман сгущался все больше, слова затихали. Шар стал молочно-белым, и она вдруг отчетливо поняла, что хрусталь умирает. Он лежал на столе, словно собираясь с силами, и лишь тускло светилась заполнившая его белизна.

Ясновидящая не хотела спать в эту ночь, но уснула, а утром увидела, что шар уже мертв. Он раскололся пополам, как раз в том месте, где сквозь него проходила широкая трещина.

Шар умер, но он прислал себе замену: именно так хозяйка хрусталя объяснила появление в своей квартире того самого пса, который был связан чем-то с Нефритом и Алмазником, а значит, и с ней самой — с той девочкой, которую раньше звали Хрусталик. Пес пришел к ней ранним утром. Когда она вышла утром за хлебом и творогом, внушительных размеров черная собака встречала ее на лестнице.

На шее пса на золотой цепи из плоских звеньев висела круглая малахитовая печать. На печати было изображено древнее чудовище, напоминающее динозавра.

Глава 2 Аделаида

Среднего роста худенькая старушка с короткой стрижкой и фиолетовым цветом волос стояла у бильярдного стола и курила тонкую дамскую сигарету. Правый глаз ее был прищурен — чтобы в него не попадал дым, а левый внимательно рассматривал комбинацию, сложившуюся из шаров.

Она так задумалась, что не слышала, как хлопнула входная дверь.

— Ада! — послышался Пашин голос. — Аделаида, ты где?

Она вздрогнула и обернулась:

— А, Павлюсик! Давай, присоединяйся, а то я играю сама с собой и чувствую, как раздвояется моя личность. Я буду шизофреничка, и ты не наездишься в дурдом.

— Ну и шуточки у тебя, — с улыбкой проговорил Паша. — Ты лучше скажи, почему ты трубку не берешь?

— Я отключила телефон. Меня одолели поклонники.

— Ада! Ты не обижайся, но мне кажется, что до дурдома уже недалеко.

— Да нет, ты извини, — Аделаида резко сменила тон, — просто грустно стало жить, и я развлекаю себя, как могу. Видимо, не очень удачно. А что ты пришел?

— Как что? Мама ждет тебя обедать через полчаса. Она, конечно, знала, что ты забудешь, и заранее начала тебе звонить…

— Хорошо, сейчас переоденусь и спущусь.

Паша вышел, и Аделаида принялась переодеваться. Она скинула красное шелковое кимоно с драконами, в котором обычно ходила дома, и надела черные широкие брюки и брусничного цвета шерстяную водолазку. Оставался последний штрих. Ада подошла к книжному шкафу, открыла дверцу и протянула руку, чтобы взять лежавшее тут за стеклом обычное ее украшение — хрустальную подвеску на черном кожаном шнурке — и увидела расколотый шар. Рука замерла, так и не дотянувшись до хрусталика.

Она уже и забыла, что сама вчера положила его сюда. Испещренная мелкими трещинками поверхность шара не отражала свет, и не сияла маленькими искрами. Аделаида ласково погладила хрусталь — будто прощалась с ним еще раз, говорила последнее спасибо. На пальце, которым она провела по острой грани, остался красный след — почти царапина.

Наконец она взяла подвеску, надела себе на шею и, забыв прикрыть дверцу шкафа, села в кресло. Тут же пришел из кухни черный пес. Уловив настроение хозяйки, он тяжело вздохнул и положил голову ей на колени. Она опустила на голову пса ладони — точно таким же движением всего двумя днями ранее Аделаида обхватывала шар.

Так они и сидели, а Аделаида вспоминала то, о чем шар когда-то говорил с ней. Он смогла бы сидеть так долго, но надо было идти.

Вместе с псом она спустилась со своего восьмого этажа на четвертый и толкнула дверь квартиры, в которой ее ждали.

Пашина мама выглянула из кухни и сказала, прижимая к груди поварешку, с которой стекали капли супа:

— Ада, боже мой, что это?!

— А это мой пес. Он ко мне приблудился — вчера.

— Ада, мне кажется, он способен съесть тебя живьем. Паша, ты только посмотри на это!

Паша вышел из комнаты и рассмеялся радостным смехом:

— Ну ты, Ада, даешь! У тебя и без склероза каждый день что-то новенькое!

— Паш, и ты спокоен? Ты можешь поручиться, что эта псина не отъест Аде голову?

— Мам, не паникуй! Все нормально. Ну и что, что большой? У него же пена с языка не капает.

Мама пожала плечами и вернулась на кухню. Аделаида уселась в кресло.

Паше всегда нравилось смотреть на нее, потому что она была не похожа на всех своих ровесниц. Она тщательно скрывала свой возраст и однажды соврала, что Паша — ее сын. Она умело одевалась, скрывая руки, ноги и шею и подчеркивая тонкую талию. Издалека по силуэту ее можно было принять за девочку-подростка, а не за старушку.

Волосы Аделаида каждое утро укладывала в аккуратную прическу и следила, чтобы обувь ее всегда была в безупречном состоянии. Кроме того, она играла в бридж и бильярд, курила и флиртовала с мужчинами, которые были младше нее. И еще она могла, нагнувшись, положить ладони на пол, не сгибая колен. Паша в свои шестнадцать так не мог.

Строго говоря, Ада не была Паше родственницей. Она приходилась сводной сестрой его бабушке, маминой маме. Семейная легенда гласила, что родители бабушки считали себя бесплодными и к сорока годам взяли из приюта сироту, а в тот день, когда трехлетняя Ада переступила порог их дома, ее новая мама узнала, что беременна.

Увидев, что на стол еще не накрыли, Аделаида направилась в комнату к Павлу. Обычно она вела себя там довольно бесцеремонно и в поисках нового эскиза могла даже начать открывать ящики стола. Вот и сейчас первым делом Ада сдернула с чертежной доски старую распоротую наволочку, прикрывавшую карту.

— Ада, ну Ада… Это же еще неоконченная работа, — Павел вцепился в наволочку и попытался пристроить ее на место. — А потом это фигня. Это просто карта.

— Вот уж нет! Ты же знаешь, если я не посмотрю, я умру от любопытства!

И тут цепкая Аделаида наконец победила. Наволочка упала на пол, Ада встала перед работой. Она смотрела на карту и постепенно узнавала то, что было на ней изображено. Ее рука потянулась к горлу и начала теребить ворот водолазки.

— Ну, это такая страна… Я ее в прошлые выходные нарисовал, — смущенно начал объяснять Паша. — Здесь замки дворян, это крестьянские поселения, это город — Камнелот. Здесь, в центре, замок.

— А в замке — кухня…

— Что?

— Кухня, и кухарка — Бирюза.

— В бирюзовом платье, да… А ты откуда знаешь?

— Это моя мама в бирюзовом платье.

Паша обернулся в поисках мобильника: подумал, что пора вызывать скорую. Аделаида напугала его: она смотрела на карту и плакала так, что слезы крупными каплями скатывались на водолазку. Кроме того, Паша не понял, что она говорила о маме. Он слышал, что мертвые родственники вспоминаются пожилым людям перед инсультом или другими серьезными неприятностями.

— Ада, ты как? — спросил он осторожно.

— Что? — она, наконец, очнулась.

— Ты в порядке? Ты как себя чувствуешь?

— Да, все хорошо.

— Ты уверена?

— Да. Паш, поднимешься ко мне после обеда?

— Конечно, поднимусь, — он все еще боялся, что с Аделаидой случится приступ.

— Ты как придумал эту карту? — спросила она, усевшись в свое любимое кресло возле книжного шкафа.

— Как и все остальные работы. Я не понимаю, что ты так на ней зациклилась?

Аделаида внимательно посмотрела в Пашины глаза — даже наклонилась вперед, опершись локтями о колени. Потом заговорила, и голос ее звучал неуверенно:

— Знаешь, я долгое время считала себя сумасшедшей, но, конечно, никому об этом не говорила. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, со мной случилось нечто странное. Я плохо чувствовала себя весь тот день: живот болел, голова раскалывалась, — и вечером я провалилась в сон, как в темную яму. Проснулась от жуткого взрыва: буммм! и мелкие стеклышки запрыгали по подоконнику. Я испугалась и закричала во весь голос: мне показалось, что снова началась война. Прибежали родители. Они слышали, как разбилось стекло, но не слышали никакого взрыва, как будто взрыв прозвучал только у меня в голове. Через разбитое окно в комнату врывался холодный воздух. Папа завернул меня в одеяло и увел в другую комнату. Вот так. Да, а на утро мы обнаружили, что в серванте разбились два хрустальных бокала, а дверца серванта осталась цела. Через две недели я нашла то, чем запустили в наше окно. Это был хрустальный шар. Он закатился в дальний пыльный угол между кроватью и шкафом, потому-то мама и не нашла его, когда собирала осколки…

Аделаида подошла к книжному шкафу, взяла осколки шара, осторожно, баюкая их в руках, поднесла к Паше и показала ему.

— Если бы ты видел, каким красивым он был раньше! Его пересекала трещина, широкая и длинная, напоминающая каньон в горах — по ней он и раскололся. На поверхности шара были щербинки. Мне казалось, если я буду долго-долго в него смотреть, я что-нибудь увижу.

Я ничего не сказала о шаре родителям и сестре, завернула его в старую тряпку и запихнула в самый дальний угол шкафа. Они так никогда и не увидели его.

— И что, ты что-нибудь в нем разглядела?

— Да, разглядела. Первое, что я увидела в шаре — это кухня и женщина в бирюзовом платье… Знаешь, я ведь очень боялась того, что мои видения — от психического нездоровья. Я ведь знала, что я не родная дочь, и думала, что, может быть, таким образом не просто мечтаю о своей настоящей маме, а делаю ее более реальной.

— Может быть, в этом и есть доля истины? — Паша старался спросить поаккуратнее.

— Но как тогда ты сумел увидеть то же самое? Давай проверим, давай напишем на листках бумаги то, что сможем вспомнить о кухарке, а потом сравним!

— Ну, давай.

Описания оказались почти одинаковыми. Паше стало жутковато. Они проделали то же самое с кухней и с городом и снова сошлись в приметах.

Пашу трясла нервная дрожь.

— Давай, рассказывай все подробно, — велел он Аделаиде.

И она рассказала про Бирюзу, про бал, про Алмазника, смерть старого короля и Выселки — деревню на болотах.

За окном уже темнело, а они все не могли наговориться. Точку в разговорах поставил звонок в дверь. Аделаида пошла открывать и впустила в квартиру Вадима. Паша дружил с ним еще с детства. Они жили в соседних домах, сидели в школе за одной партой, и были при этом совершенно разными людьми.

— Это к тебе, — сказала Аделаида. — Ты, Вадичка, заходи.

— Тебя тетя Ира сдала, — заявил Вадим, плюхаясь на диван. — Аделаида Степановна, вы представляете, мы собирались на дискотеку, а он вместо этого ушел к бабушке. Это нормально в шестнадцать лет?

— Нет, Вадичка, это абсолютно ненормально, — смеясь, сказала Аделаида.

— А может, не пойдем? — Паша выглядел несчастным.

— Нет, пойдем.

Паша не любил дискотек. Он жутко стеснялся девушек и чувствовал себя рядом с ними толстым и неуклюжим. И танцевать совсем не умел.

Он несколько раз ходил с Вадимом на дискотеки, несколько раз ухитрялся найти отговорки, но сегодня чувствовал, что друг не отстанет. Видимо, в отчаянии он и сказал:

— Слушай, Вадь, у нас тут серьезный разговор.

— А что случилось?

И Паша, несмотря на протесты Аделаиды, начал объяснять.

Глава 3 Речной столб

На следующий день, в воскресенье, Паше послышались какие-то странные звуки. Они шли из-за входной двери: будто кто-то скребся, прося впустить. Паша открыл и увидел черного пса, приблудившегося к Аде, — он сидел на коврике и смотрел снизу вверх, стуча тяжелым хвостом по щербатой плитке подъезда.

— Тебе чего? — улыбнувшись, Паша нагнулся к собаке.

В ответ пес тихонько взял его зубами за штанину и потянул, зовя человека за собой.

— Ты куда?

Пес в ответ жалобно тявкнул.

— Ты хочешь, чтобы я пошел за тобой? Ну ладно, веди… Что там у тебя стряслось?

Паша и сам не знал, зачем пошел. Он шел за собакой почти три часа — ему было интересно, куда так целенаправленно тянет его пес.

И вот Паша стоял на загородном шоссе. Впереди него был густой еловый лес, по обеим сторонам дороги расстилались поля, справа вдалеке виднелась деревня — Дмитрово-Черкассы. Пес звал вперед — идти по шоссе. Здесь было чертовски красиво. Темные домики далекой деревни подчеркивали яркую зелень молодой травы. Густые облака время от времени расходились, приоткрывая кусочек нежно-синего высокого неба. Шоссе щеголяло свежими заплатками и новенькой, с иголочки, разделительной полосой. И только сосны и ели, качая тяжелыми лапами с темной, зимней еще хвоей, напоминали о том, что за ними скрывается кладбище. Дорога была тупиковой и никуда кроме кладбища не вела.

Подумав немного, Паша сел на скамейку, врытую возле остановки маршруток, достал телефон и набрал номер Вадима:

— Алло, Вадь… Слушай, не мог бы ты зайти за Адой и приехать ко мне… Я? Я в Дмитрово-Черкассах… Что делаю? Скажи Аде, что ее чертов пес целый день таскает меня за собой по городу, а теперь привел на кладбище. Я устал, как собака. Хотя собака, по всей видимости, совсем не устала. В общем, берите такси и приезжайте. Пусть Ада сама разбирается, чего этот гад от меня хочет.

Паша пошел за псом только после того, как приехали Аделаида и Вадим.

Новое кладбище пес миновал и направился к старому, где теперь хоронили только ветеранов войн на аллее Славы. Здесь, на аллее, было людно. Десантники в тельняшках и беретах молча выпивали, стоя над свежей могилой; пожилая женщина выпалывала траву возле памятника, на котором был изображен мужчина в орденах и медалях; группа чиновников оживленно обсуждала что-то — они размахивали руками и указывали то на одну, то на другую старую аллею.

Чем дальше шли за псом Аделаида и Павел с Вадимом, тем меньше людей им попадалось. Хоронить здесь перестали больше двадцати лет назад, и многие могилы были неухожены. Оградки покосились, холмики размыло, некоторые памятники повалились, деревья и кусты разрослись так, что скрывали могилы.

Пес привел их к заброшенному захоронению на боковой аллее. Оградки здесь уже не было, от скамейки осталась одна чугунная ножка. Надгробье на треть было засыпано хвоей от четырех сильно разросшихся елей. Пес решительно нырнул в узкий проход между надгробным камнем и еловыми ветвями. За ним — Аделаида, следом — Паша и Вадим.

Обнаружилось, что секция кладбищенского забора, скрытая разлапистыми ветками, сильно покалечена. Ход вел в лес, который здесь, у самой ограды, был особенно густым. Метров через пятнадцать ели почтительно раздвинулись, образуя круг. В центре круга находился большой черный камень в форме усеченного конуса. Камень выглядел так, будто его поверхность сточили многовековые дожди. Линии были мягкими, волнистыми — восхитительно неровными. Валун окружало кольцо из небольших и таких же черных камней.

— Смотрите, — в восхищении прошептала Аделаида.

Паша отступил на пару шагов назад и увидел: на фоне темной еловой хвои колебалось нечто. Будто вырезанный из реки кусок, который поместили в цилиндр, ограниченный каменным кругом. Именно река — не просто вода. Зеленовато-жемчужная, она переливалась, будто текла куда-то, была покрыта рябью от сильного ветра и будила воспоминания о холодных летних днях, когда солнце безуспешно пытается пробиться сквозь облака. Выше, у еловых верхушек, Речной Столб растворялся в воздухе, и там уже невозможно было рассмотреть его легкую границу.

— Что это? — спросил Аделаиду Вадим.

— Не знаю, — ответила она. — Пес, что это?

Пес заволновался, он подбежал к Столбу, начал оборачиваться на людей то через левое, то через правое плечо, нервно перебирая лапами, — словно звал зайти в этот круг.

— Алтарь? — предположил Паша. — Для жертв?

— Нет, в моих видениях не было никаких жертв.

— Ну, для молитв, для обрядов…

— Я не помню никаких обрядов, они там, по-моему, вообще никому не молятся.

— Тогда что?

— Портал? — предположил Вадим. — Проход между мирами? Ведь проход должен быть, иначе как Аделаида попала сюда, как сюда попал пес?

Пес радостно гавкнул и, зубами схватив Вадима за край куртки, потянул к Речному столбу.

— Похоже, я прав!

— Это же просто собака. Как будто она могла понять, что ты сказал.

— Ну пошли, посмотрим, — Вадим в эту минуту больше всего был похож на таксу, которой не терпится нырнуть в лисий ход.

— Стой! Ты с ума сошел. Куда ты собираешься лезть? Кто тебе сказал, что эта штука не опасна?

— Я себе не прощу, если не посмотрю на это собственными глазами.

— Дурак! — крикнул Паша, но было поздно.

Вадим уже стоял у самого Столба, держа Пса за ошейник.

— Ты как хочешь, а я… — с вызовом сказал он, шагнул вперед, и в мгновение ока стал речной рябью.

Отчаяние. Отчаяние, и больше ничего. Паша обернулся на тетушку. Аделаида молча смотрела на него.

Конечно, он пошел к столбу. Перед самым кругом Паша, бог знает для чего, посмотрел наверх, туда, где жемчужно-голубой столб целовал жемчужно-серое небо. Там летели серые голуби. Два, а может быть, три. Паша шагнул к камню.

Ощущение было неприятное. Кожа покрылась мурашками, словно он вышел после долгого купания на холодный ветер. В горле тоже похолодело, и Паша вспомнил, как глотал холодный резиновый шланг для гастроскопии. Потом он ослеп.

После того, как Паша шагнул, прошла секунда, и что-то мягкое и упругое коснулось его лица. Паша шатнулся в сторону, и тут же что-то острое больно ударило его в голову — что-то, что зацепилось за высокий ворот его свитера. Он запаниковал и закричал, побежал, пытаясь стряхнуть с себя то, что запуталось в петлях свитера. Он упал, потому что пробежал всего два шага и ударился лицом о какую-то преграду. Потряс головой, чтобы прийти в себя, и тут услышал голос Вадима:

— Тихо! Тихо-тихо-тихо… — Все, все. Мы под землей. Это земляная пещера.

Возле Пашиного горла вновь что-то забилось, и он в отчаянии попытался схватить это рукой. Пальцы сомкнулись на чем-то живом, теплом. У этого живого отчаянно стучало в груди маленькое испуганное сердце. Голубь. Отлегло от сердца. Сюда попал голубь. Паша аккуратно прижал его крылья и отцепил застрявший коготок. Прикрыл голубя лацканом куртки и вгляделся в темноту. Она оказалась не такой плотной, как показалось с испуга, и Паша увидел выход. Свет закрывали густые кусты лещины, росшие перед пещеркой. Пробравшись через орешник, Паша вышел на обычное русское поле, полого спускавшееся к речке. Первым делом бережно достал из-под куртки испуганную птицу и подбросил вверх. Голубь со свистом забил крыльями и исчез, растворившись в сером небе.

«Ну что ж, — невесело подумал Паша, — если он смог, я тоже смогу».

— Ну и вид у тебя, — сказал подошедший сзади Вадим.

Паша поднес руку к виску: по нему текла кровь из ранки, нанесенной птичьим клювом. На шее саднила пара царапин от когтей. А когда Паша опустил глаза, ему стало совсем нехорошо: вся левая часть кожаной куртки была забрызгана черно-белым голубиным пометом.

— Вот это значит — испугался, — с шутовским уважением сказал Вадим, и Паша рассмеялся.

— Придурок ты, Вадик, — сказал он беззлобно и прибавил, — давай осмотримся.

Они прошли несколько шагов вперед и, обернувшись, увидели, что пещера скрывается в небольшом лесочке. В поле лесок выдвинул десант из зарослей орешника, за пещеркой щерился еловыми ветками, по краю украсил себя плоской берез.

Молодые люди пошли вперед, к речке, неширокой — Пес перепрыгнул бы ее без труда, — и совсем мелкой. Дно было каменистым, над ним скользили пескарики. Паша наклонился к воде, чтобы отмыть изгаженную куртку, и замер, восхищенный. Камешки на дне, которые казались такими обычными издали, вблизи производили неизгладимое впечатление. Они складывались в узор, но узор был неуловим, как течение речной воды, и отведя глаза, невозможно было восстановить его в памяти. Камешки были серыми, черными и красными, цвет их был ярок, и казалось, будто снизу их освещает солнце. Пашка решил, что так кажется из-за желтого крупного песка, который прожилками проступал между камнями. Он наклонился, чтобы получше рассмотреть причудливую игру цвета и света, и вдруг прямо из реки ему в лицо ударил луч солнца.

Ошарашенный, он поднял глаза и понял, что свет только отражался от чистой речной воды. На самом деле он бил из-за туч, которые стремительно расходились, обнажая небо.

Паша обернулся, стремясь как можно полнее запомнить этот миг: ему казалось, будто солнечный дождь извергся на землю. Заблестела молодая, умытая дождем зелень деревьев и трав. Загомонили птицы. Прозрачная речная вода покрылась золотой сеткой солнечных бликов. Бурые спинки пескариков скользили под этой сеткой, и казалось, что течение перекатывает сотни золотых колечек, украшенных петерситом и темной яшмой. Теплый ветер ударил в лицо, тонкой лентой вплелся в волосы. Паша не выдержал и, как ребенок, раскинув руки, побежал навстречу ветру.

Он взбежал на ближайший пригорок и замер вновь: там, впереди, каменные белые стены отражали теплый металл солнечных стрел и горели, сдаваясь, желтым огнем. Замок. Настоящий замок, не руины. Яркие, крепкие полотнища флагов на флагштоках.

Это была другая страна. Паша опустился на колени.

Глава 4 Крысеныш и Золотко

Мальчика называли Крысеныш — другого имени у него не было. Он жил в трактире большого села: за пивными бочонками у него был похожий на нору закуток. Выходил он оттуда только по ночам, чтобы сделать в трактире всю грязную работу, за что и получал от хозяина еду и угол. Все остальное время он спал или просто сидел в своем углу, и только самые внимательные посетители трактира могли заметить, как в промежутках между бочками мелькает бледный серп его профиля, украшенный маленькими подслеповатыми глазками и неестественно острым носом.

Был полдень, девушки едва успевали разносить плошки с горячей похлебкой. В сторону бочек никто не смотрел, и Крысеныш мог заняться своим делом. Он сгреб в сторону тряпье, заменявшее ему постель, отодвинул несколько тонких дощечек и скользнул в вырытый им ход. Ход вел недалеко: в сарай, своей задней стеной примыкавший к стене трактира. Хранилась в сарае всякая рухлядь: ломаные столы и стулья, битая, но почти целая посуда, запачканные донельзя скатерти… Хлама этого было так много, что к задней стене от выхода пробраться было нельзя, и уже давно. Здесь шастали только крысы, да две кошки-охотницы, которые умудрялись выжить в схватках с ними, но неизменно оставляли в жертву кладбищу стульев то кусочек уха, то клочок кожи. Только они были свидетелями и живейшими участниками крысенышевой тайны. Там, куда вел его ход, он расчистил небольшую площадку. Скатертями, наброшенными на рухлядь, определил ее границы, превратив таким образом в комнату. Починил маленький столик и стул — они заняли свое место у дальней стены. Перетащил сюда часть своего тряпья и соорудил постель, накрыв ее свежей — украденной у хозяина — скатертью. Получилась вполне уютная комнатка: альков крысенышевой королевы.

Сам предмет поклонения спал, тяжело дыша и похрюкивая заложенным носом. Это была тоненькая девочка лет восьми. Ручки — тростиночки, на предплечье — синяк из тех, что появляются у светлокожих людей просто так, ни с чего. Волосы — тонкие, мягкие, спутанные. Челка, разбившись на прядки, прилипла к потному лбу. Девочка спала прямо в одежде: в рваных чулках и платье без рукавов, сшитом из куска грубой серой ткани. На пол сполз коричневый дорожный плащ, который служил ей одеялом.

— Золотко, — тихонько позвал Крысеныш, — проснись, поешь. Золотко!..

Девочка зашевелилась и, нехотя открыв глаза, зашлась в приступе мучительного кашля. Чтобы ее не услышали в трактире, она зажала в зубах край своего плаща.

Крысеныш любил эту девочку, потому что не знал больше ни одного человека, которого можно было бы любить. Он не помнил родителей, не знал, откуда пришел, где родился. Самым ранним его воспоминанием была ночь в лесу. Он был одет, его одежда промокла до нитки, под ногами похрустывал снег, с неба падали капли дождя, а он, радостный, плясал на залитой лунным светом поляне и грозил небу маленьким кулаком.

Хозяин трактира держал его у себя нелегально, потому что, во-первых, ему нужен был чернорабочий, а во-вторых, он не очень боялся милиции, которая разыскивала беглых высельчан. То, что мальчишка убежал из Выселок, было хозяину совершенно понятно: способностей не выказывает, никто его не ищет, имени нет. С самим Крысенышем Солод своими соображениями не делился — не говорит откуда, и плевать. Главное, чтобы помои таскал исправно и чистил нужник каждую ночь. В селе про него, конечно, тоже знали, но делали вид, что не замечают. Одни — потому что считали отвратительной травлю метисов, другие — потому что боялись трактирщика, у которого были кое-какие связи.

Замечала Крысеныша только фру Бронза. Да и то только потому, что целиком зависела от него. Он знал самую большую тайну фру и помогал хранить ее от посторонних глаз.

Это случилось в самом начале апреля. Небо было ясным и звездным. В свете растущего месяца поблескивала комьями застывшая на дороге грязь, да мерцали редкие островки нерастаявшего снега. Крысеныш тащил бадью с помоями, то и дело оскальзываясь в своих больших деревянных башмаках. Как и каждую ночь, он собирался вылить содержимое бадьи в яму под кустом бузины на задах Кузнецова. Он уже миновал последние огороды, как вдруг услышал жалобное попискивание: будто стонал потерявший мать котенок. Крысеныш начал всматриваться и увидел, что к гнилому забору тетушки Капусты привалилась худенькая, закутанная в дорожный плащ фигурка. Это была маленькая девочка.

— Эй, — тихонько позвал Крысеныш, осторожно поставив полную до краев бадью на землю.

Девочка вздрогнула и подняла на Крысеныша глаза, блеснувшие в лунном свете искорками белого золота.

— Ты кто?

Девочка молчала.

— Ты не бойся, я тебе ничего плохого не сделаю. Ты замерзла, наверное?… Может быть, есть хочешь?

Крысеныш запустил руку в карман и выудил оттуда корку хлеба и кусок сыра.

— На, — он протянул еду девочке.

Та посмотрела на него недоверчиво, но хлеб и сыр все-таки взяла. Крысеныш осторожно подсел к ней, и девочка незаметно для себя привалилась к его чужому, но теплому плечу. Она была еще маленькой, и такой худенькой, что насытилась почти сразу. Выронив из рук недоеденный хлеб, она уснула. Крысеныш уложил ее себе на колени и обнял, пытаясь согреть. Девочка прошептала что-то и тоже обняла мальчишку — нежно и крепко. Сердце Крысеныша дрогнуло и осыпалось каскадом золотистых искр. Он убрал с ее лица непослушную прядь давно не мытых волос. Девчонка была такой же одинокой и беззащитной замарашкой, как и он сам. Крысеныш был готов полюбить ее — ему надо было кого-нибудь любить.

Часы на доме сельского старосты пробили два. Девочка спокойно спала. Крысеныш тоже был готов уснуть. Он откинул голову, прислонившись затылком к забору, но тут увидел, что по дороге к ним направляется кто-то высокий и полный. Полный решимости защитить своего ангела, Крысеныш зарычал на незнакомца почти по-собачьи. Послышался приглушенный женский вскрик.

Она напряженно вглядывалась в темноту, пытаясь разглядеть, здесь ли девочка.

— Ты кто? — спросила она сурово.

— Это я, Крысеныш из трактира, фру Бронза, — ответил он, узнав суровую, мощного сложения старуху, которая иногда обедала у Солода.

— Ты что здесь делаешь?

— Я случайно увидел тут девочку… Мне показалось, ей нужна помощь.

— Про нее нельзя никому говорить.

— Да мне и сказать-то некому.

— Это верно.

— Конечно, я никому не скажу. Она такая… красивая, — прибавил мальчишка, сочтя, что его предыдущий ответ можно принять за увертку.

Фру Бронза тяжело опустилась на землю и прислонилась к забору рядом с детьми. Ветхие доски жалобно застонали.

— Это моя внучка, — пояснила она, аккуратно перекладывая девочку к себе на колени.

— Золотко, — прошептала Бронза, поглаживая внучку по щеке, — проснись, милая, я принесла поесть. Проснись, Золотко.

— Не будите ее, пусть поспит. Я дал ей хлеба и сыра.

— Ну и хорошо, а то она с утра ничего не ела. Вот что: ты, может быть, сможешь нам помочь… — Фру прищурилась, будто прикидывая, насколько можно доверять этому худенькому заморышу. — Мою внучку ищет милиция.

— Она метис?

— Да, она метис, — немного поколебавшись ответила Бронза. — Я хотела взять ее к себе, но… У меня соседи: заглядывают в окна, паразиты. Да потом, если где и будут ее искать, так это у меня. Может быть, ты знаешь какое-нибудь укромное место?

На секунду он впал в отчаянье от мысли, что не может ничего придумать. Но потом вспомнил про сарай.

Времени терять было нельзя. В трактире в этот час все уже спали, и Крысеныш немедленно принялся рыть подкоп. Стенка была тонкой, все инструменты под рукой: работа заняла два часа. В начале пятого он пролез в сарай, наскоро отодвинул вглубь тяжелый старинный буфет, дробя им в щепки хлипкие стулья, и кинул на освободившееся место кое-что из своего тряпья. Еще затемно он успел вернуться за Золотком. Бегом, хрипя от одышки, Бронза дотащила сонную, уставшую девочку до трактира. Усадив ее на пороге, бабушка наскоро объяснила внучке про новое убежище и ушла домой, через каждый шаг оглядываясь на опустевшее трактирное крыльцо.

Забытую на задворках бадью Крысеныш принес уже с первыми солнечными лучами, когда хозяин начал зевать и ворочаться в своей постели.

В полдень Крысеныш пробрался к девочке. Золотко сидела, прижавшись спиной к буфету, и настороженно смотрела на мальчишку все время, что он приводил в порядок ее жилище.

Он приходил к ней каждый день. Она привыкла к нему, к его ненавязчивым и недолгим посещениям и стала считать Крысеныша своим другом. Дети разговаривали шепотом, почти беззвучно. В весеннем воздухе их голоса шелестели, будто сентябрьские листья.

Крысеныш рассказывал Золотко о сельских новостях, передавал приветы от бабушки: фру Бронза успевала шепнуть мальчишке несколько словечек, пока обедала за столиком, вплотную стоящим к бочкам. О себе он мог сообщить немного. Все, что он знал — его безынтересная жизнь в трактире. И только смутно помнилось из прошлого: буря, хлысты косого дождя, перемешанная с талым снегом грязь под ногами, ночь. Он несется по лесу и кусты безжалостно хлещут его отчего-то голые бока.

Исчерпав свой скудный запас новостей и историй, Крысеныш с надеждой смотрел на Золотко: не расскажет ли она чего-нибудь о себе. Она рассказывала, а мальчишка с изумлением и восторгом смотрел в ее глаза. Сейчас она говорила о грустном, и глаза были похожи на два темных сапфира в оправе белого золота: зрачок потемнел, а его каемка, обычно теплая и золотистая, стала холодной как лунный свет.

— Я родилась здесь, в Кузнецове, — говорила она, поеживаясь от ледяных поцелуев сквозняка, — наш дом был совсем рядом с бабушкиным. Моего папу зовут Латунь, маму — Анис. А я, получается, метис. Так что четыре года назад нас увезли в Выселки…

Аделаида тоже знала эту историю. Шар рассказывал ей о Золотко.

Четыре года назад он впервые показал ей маленькую девочку, которая жила в просторном доме вместе с мамой, папой и бабушкой. Отец создавал латунную утварь, бабушка — прекрасные бронзовые вещи, отправлявшиеся затем в замки и дворцы Камней. Мама ухаживала за садом.

Однажды ночью девочка проснулась от страшного шума. Могло показаться, что вся деревня высыпала наружу. Кто-то кричал, что-то гремело, и раздавался за окном жуткий вой, не похожий на вой волка или собаки.

В дом вбежал отец, лицо у него было красное, страшное. Он кричал так, что даже плевался слюной: «Я убью их!» А мама — в чем-то длинном и белом, с распущенными черными волосами висела у него на руках и только причитала: «Не надо, не надо!.. У нас ребенок!.. Ради ребенка успокойся!» Он побежал к двери и протащил маму по полу так, что она ударилась о ножку стола. Девочка заплакала, и от ее слез отец словно очнулся. Он перестал кричать, обнял жену, прося прощения, и как мог постарался успокоить дочь.

Мама собрала вещи, потом все вышли во двор. На улице шел сильный дождь. Папа взял девочку на руки, прикрыл полой плаща, так что ее почти не было видно, и пошел. Девочка иногда спрашивала: «Где наша мама?», и мама отвечала: «Я здесь, Золотко, здесь».

Всю ночь Золотко и ее родители шли под конвоем милиции рядом с полусотней таких же несчастных семей. К утру они были на месте. Лес. Болота. Три наскоро построенных длинных барака. Здесь им предстояло жить.

Бараки были грязны, дерево, из которого они были построены, уже пахло гнилью. Здесь было сыро, и пол был земляной, без настила. Мужчины спали сидя, прислонившись спиной к стене, потому что места всем не хватало. Единственную ведущую сюда дорогу патрулировали отряды милиции, со всех сторон выселки окружала гиблая топь, и не было никакой возможности выбраться. Торговцы драли за продукты втридорога, и люди начали голодать.

Но они не сдались. Латунь — папа Золотко — организовал постройку домов. Строили быстро, и скоро бараки уже снесли за ненадобностью.

Сюда согнали разных людей, а потому скоро нужда отступила. Высельчане начали кормиться со своих огородов, обзавелись скотиной. У всех появилась мебель и домашняя утварь.

Но все равно это была унизительная жизнь. Огороды не приносили и десятой части того урожая, который был бы на нормальной земле. Коровы давали совсем мало молока, свиньи почти не жирели, куры плохо неслись. Животные часто болели и умирали здесь, на гнилых болотах.

Мама Золотко попыталась разбить перед домом маленький садик, но ее чудесные анисовые яблоньки не хотели расти на болоте.

Девочке не разрешали уходить далеко от дома, потому что сразу за деревней начиналась топь, и один мальчик там уже утонул.

Золотко часто сердилась на своего отца: он перестал улыбаться и все время ворчал на дочь и жену. Он часто исчезал из дома по ночам. Анис говорила ему: «Куда ты опять ходил, почему ты не можешь просто спокойно жить?», а он молчал, иногда говорил, что она ничего не понимает. Один раз сказал, правда: «У тебя тут даже анис не растет, а ты хочешь, чтобы вырос ребенок.» Она боялась, что мужа убьют. И девочка тоже стала бояться.

Потом умер от болотной лихорадки соседский малыш. Вот тогда Анис перестала ругаться с мужем. С тех пор случалось, что он не бывал дома по три дня, однажды ушел на неделю, а мама Золотко плакала все время, пока его не было.

Еще шар показывал Аделаиде Лесоруба и его жену. У них было три сына. Старшему было восемь лет, среднему — два года, а младший только родился и всю дорогу до выселок резко и надрывно орал у матери на руках. Эти не прожили в бараках и дня.

Гордый Лесоруб сказал, что не останется там, где ему велят, и двинулся в глубь болот. Аделаида видела, как, придя на остров в самой середине топи, они первое время жили под открытым небом, у костра, и спали, кутаясь в овечьи шкуры. Ясновидящая удивлялась, до какой же степени надо ненавидеть тех, кто загнал их в гетто, чтобы не пожалеть собственного новорожденного сына. Ведь дырявая крыша барака все-таки была крышей. И рядом были бы люди, готовые помочь едой и одеждой.

Аделаида видела полгода спустя, как, выйдя из дома, построенного им на острове, Лесоруб оглядывал болото и лес. Это был взгляд полусумасшедшего человека. Казалось, мужчина ищет, на ком бы выместить свою злость, но кроме его семьи здесь больше никого не было. И тогда Лесоруб тоже стал пропадать по ночам. Пару раз шар показал Аделаиде, как стоит в сенях тяжелый топор, измазанный чем-то бурым и густым. Казалось, Лесоруб нарочно не стирает кровь с лезвия и топорища. Он гордился ей, как охотники гордятся трофеями. Старший сын и жена бросали на топор испуганные взгляды, но спросить не решались. Он сам сказал однажды после ночной отлучки:

— Трое.

— Что?

— Сегодня — трое.

— Но они же люди, как ты можешь так спокойно?… — начала говорить жена.

— Они не люди. Они — это то, что мешает нам вернуться домой. Если я еду домой, а на моем пути лежит бревно, я разрублю это бревно…

— Но они все-таки люди, неужели тебя ничего не мучает?

— Ничего меня не мучает. Кто-то должен умирать. Или мы — медленно, или они — быстро.

Сын тоже слышал этот разговор. Отец специально говорил при нем, и Аделаида поняла: Лесоруб хочет, чтобы сын начал ходить с ним — не сейчас, через какое-то время. Она понимала суть той войны, которую мужчина ведет с людьми, отнявшими у него дом, но не могла понять, почему пушечными ядрами в этой войне он сам сделал собственных детей.

Ранним утром отец Золотка пришел домой сильно расстроенным. Он тихо поговорил о чем-то с женой, они собрали вещи и вышли из дома. Было очень рано, на улице никого, с неба сыпал мокрый снег, и все вокруг было похоже на декорацию к какой-то очень грустной сказке. Было сыро, холодно, неуютно, но в то же время земля стала белой-белой, и воздух тоже был белый-белый от хлопьев снега. Лес был почти невидим в этой густой белизне, люди казались нереальными существами. Их силуэты словно были нарисованы жирными мазками серой краски. Только иногда из этой ваты появлялась четко нарисованная черная ветка, обернутая снежным кружевом, изредка доносился какой-нибудь лесной звук — приглушенный и измененный.

Они шли по самому опасному месту болот, обвязавшись для безопасности одной веревкой. Девочка спросила: «Папа, куда мы идем?» — «К хорошим людям.» — «А почему мы ушли?» — «Не переживай, все будет хорошо».

Они пришли на остров, где тоже жили Курочка, Лесоруб и трое их сыновей. Остров был достаточно большим, чтобы кроме избы на нем поместился двор с многочисленной живностью, маленький огород и три березки. Между березками были вкопаны качели, на которых целыми днями качались младшие сыновья Курочки. Одному было четыре года, другому — три. Был и третий, старший, сын, но Золотко никогда его не видела — он исчез. В тот самый день, когда Золотко с родителями пришли на остров, Веточка ушел в Выселки и не вернулся. Лесоруб и Латунь ходили его искать. Они бродили по лесу несколько дней подряд, но не нашли даже его следов. «Наверное, болото», — сказал Латунь Курочке. Он не смотрел ей в лицо, когда говорил. А Курочка побледнела, перестала моргать, и как будто перестала видеть. Так и ушла в дом, села там у стола и ни с кем не разговаривала. Только когда Кроха — самый маленький — заплакал, она заплакала тоже, начала ходить, приготовила ужин, обожглась, уронила сковородку с едой.

Возможно, раньше Курочка и была хохотушкой, но Золотко так и не увидела ни одной ее улыбки. Это была полненькая, мягкая, как свежая булочка, очень подвижная женщина. За день Курочка успевала сделать столько, сколько другая не успела бы и за неделю.

Они с мужем очень горевали по Веточке, но понемногу жизнь налаживалась. У них ведь было еще двое сыновей, совсем маленьких. Анис убиралась, готовила, присматривала за детьми, Курочка занималась курами и коровой, Лесоруб целыми днями пропадал на лесосеке, Латунь куда-то ушел и не появлялся несколько дней.

Потом Лесоруб исчез. Он не пришел домой к вечеру, не вернулся и к утру. Курочка ходила на лесосеку, но мужа не нашла. Пришла вымокшая, окоченевшая. Легла на кровать, не раздеваясь, укрылась одеялом до подбородка и сильно-сильно затряслась. Анис еле заставила ее вымыться теплой водой и переодеться. Курочка сделала все это с большим трудом, а потом снова легла. Лежала и смотрела в потолок. Мальчишки перепугались. Ходили, тянули ее за руки, плакали: «Мама, вставай!», а она не могла. К вечеру начался кашель. Курочка кашляла подолгу, громко и надсадно, так что даже становилось страшно. Она почти ничего не ела и худела на глазах. На третий день Курочка будто очнулась, попробовала поесть и позвала мальчиков. Они пришли, притихшие, робкие; обняли маму и просидели с ней целый день.

Курочка очень хотела поправиться, но так ослабла, что совсем не могла бороться. Анис собиралась привести какого-нибудь лекаря, но Курочка не позволила ей уходить от детей.

Однажды ночью в дверь постучали. Анис вскочила, чтобы открыть, но от резкого движения погасла свеча. В темноте испугались и заплакали Листик и Кроха. Курочка попыталась встать и застонала. «Это я, это я», — послышалось за дверью, и Анис узнала голос мужа. Заплакала Золотко. Латунь влетел в избу как порыв ветра, уронил стул, разбил, столкнув со стола, пару мисок… Он был худой, грязный, страшный. Не говорил, а хрипел: «Одевайте детей и сами собирайтесь. Где Лесоруб?» Мама с Курочкой рассказали и про Лесоруба, и что Курочка больна.

Анис говорила, а сама напяливала на дочь все подряд. Криво, косо — лишь бы тепло. Одели мальчиков. Курочку завернули в овечью шкуру, и Латунь понес ее на руках. Вещей не взяли никаких. Во дворе залаял Дружок, но сразу смолк, будто захлебнулся в собственном лае. Латунь толкнул Анис к задней двери. Через хлев все выбежали на болота. Было слышно, как в избе хлопают двери, и кто-то стучит тяжелыми сапогами. В освещенных окнах замелькали силуэты людей. Двое мужчин выбежали через хлев во двор, но беглецы уже скрылись в лесу. Кто-то кричал на милиционеров, заставляя их преследовать Латунь, те сунулись в лес, почти сразу потеряли тропу и начали вязнуть в неглубоком пока еще болоте.

Была самая середина ночи. Лес темными стволами сплетался в тяжелую кулису, беглецы путались в ее складках, но все же двигались вперед. От ужаса и отчаяния спасало только тусклое сияние грязного уже снега под полной луной. Латунь уверенно вел их по тропе вдоль самой кромки болот.

Они остановились, когда начало светать. Латунь привел их на маленький болотный остров. Там он развел небольшой бездымный костер, нашел снега почище и вскипятил его в походном котелке. Поджарил дюжину охотничьих колбасок. Поели молча. Потом Латунь сказал: «Я думаю, что всем будет лучше, если мы сейчас разделимся. Им нужна Золотко — я возьму ее и уведу в безопасное место. Мы пойдем быстро. А вы занимайте наш старый дом в Выселках.» Пока мужчина говорил, Курочка пристально смотрела на него. «Я сделаю для вас волокуши, Курочка, — продолжил он, — и Анис попробует дотянуть вас до Выселок. Здесь недалеко, мальчики смогут дойти сами. Вот ваша тропинка. В деревне будете к обеду, или даже раньше.» «А теперь я скажу, Латунь, — Курочка встала, пошатываясь, и сбросила с себя овечью шкуру, — мне очень хочется послать тебе проклятие, но я не буду этого делать, чтобы оно не пало на твоего единственного ребенка. Но знай: я ненавижу тебя! Ты принес нам беду! Ты спасал свою семью, а погубил мою. И сейчас ты спасаешь свою дочь, а мои мальчики должны будут ползти через топь в сопровождении двух ни на что не годных женщин. Знаешь что: свою задницу тащи на волокушах! Я пойду сама. И дойду — назло тебе дойду! И детей своих спасу. И поправлюсь! И построю им дом, который у нас никто не отнимет!» — она стояла и, как тонкая рябинка, покачивалась от порывов ветра. Она выкрикивала слова сухим, лающим голосом. В глазах стояли слезы. «Ты иди со своими, Анис. Мне не нужна твоя помощь.»

Она встала, свернув, повесила на руку овечью шкуру, и неуверенным шагом разучившегося ходить человека пошла по тропинке. Мальчишки семенили за ней, вцепившись в тяжелую юбку.

Латунь, его жена и дочь молча смотрели им вслед. Анис беззвучно плакала. Внезапно она встрепенулась, встала на колени, поцеловала девочку, прижала к себе на мгновение и побежала за Курочкой. Золотко бросилась за ней, но отец схватил ее железной хваткой и понес, хотя дочка отбивалась изо всех сил.

Глава 5 Найденыши

Паша медленно поднялся с колен. Наваждение чуда исчезло, и он снова видел все, как есть: обычная маленькая речка, поле с короткой еще весенней травой, хмурый лесок. Замок — еле видная белая точка на дальнем холме. И как только он сумел разглядеть полотнища флагов?

В этот момент солнце проиграло раунд. Серая туча взяла реванш и, клубясь, водрузилась на прежнее место. Дунул не по-весеннему холодный ветер. Его колючая ладошка, миновав свитер, погладила Пашу по голому животу. Паша вздрогнул. Посмотрел на воду: серая рябь, камни на дне сливаются в монотонный плохо уложенный асфальт, пескарики больше похожи на мерзких бурых слизней. Дома тоже бывают тоскливые пейзажи, но дома — родители, и горячий мамин суп, и глинтвейн, если замерзнешь. Вернуться захотелось так, что начала кружиться голова.

У самой речушки стоял Вадим, придерживая за ошейник черного Пса.

— Надо подумать, как вернуться домой, — нахмурив брови, сипло сказал ему Паша. — Может быть, надо просто войти в пещерку?

И тут Пес отрывисто тявкнул. Паша увидел, что собака вытянулась в струну и насторожила два черных, похожих на раздутые паруса, уха. Пес оглянулся резким, мгновенным движением, увидел, что спутники заметили его стойку, и побежал через поле, в лесок, в обход пещерки.

Там уже и мальчишки услышали звук, который заставил пса насторожиться. Это был безутешный плач маленького ребенка. Надсадные горловые рыдания текли горной рекой, прерываясь лишь на очень короткое время. Паша живо себе представлял, как в эти секунды малыш беззвучно трясется, открыв рот, но не в состоянии издать ни единого звука. Этому голосу вторил еще один голосок.

Между деревьями стояли два малыша. Они отчаянно ревели, и как только начинал успокаиваться один, с особой силой взвывал другой, и плач возобновлялся.

Веки их опухли, глаза превратились в щелочки, слезы капали на землю. Пашино сердце, как рыба, затрепыхалось на крючке жалости. Он подошел к малышам и обнял их. Тихо покачиваясь, он шептал им «шшшшшшш…», и те успокаивались, прижимались к нему, обессиленные.

— Ну, в чем дело? — тихонько спросил Паша, когда рыдания сменились затихающими всхлипами.

— Он говорит, нельзя есть, а мама такие собирала…

— Мама их варила…

— Мама мне давала от сырого кусить…

— А мне мама не давала…

— Ну-ка, ну-ка, что вы хотели съесть?

— Гриб, — хором ответили оба.

— Какой?

— Вон, — грязная, мокрая от слез и соплей ручонка протянулась в сторону, и Паша на самом деле увидел гриб. Выглядело это крайне неприятно: широкая корявая ножка, похожая на сплетение желтоватых человеческих жил, и шляпка — темно-коричневая, будто связанная из липкой паутины мелким шахматным узором.

— Это же сморчок, глупые, — громко сказал Вадим. — Его сырым есть нельзя ни в коем случае. Да и от жареных я бы лично отказался.

Он брезгливо сбил гриб ногой и придавил шляпку носком ботинка.

Увидев это, малыши опять заплакали.

— Ну чего вы, глупые? Это же просто гриб, — растерянно сказал Вадим.

— Теперь нам совсем нечего е-е-есть, — пропищал старший.

— Вы сегодня завтракали?

— Нет.

— А вчера что-нибудь ели?

— Я очистку картофелину нашел, — гордо признался младший, отирая со щеки крупную слезу.

— Где?

— Там деревня есть, — маленькая ладошка махнула в сторону речки. — Мы в деревню не пошли, потому что мама не велела в деревню ходить. А где домов нету, есть большая куча. Там еду можно поискать.

Паша принялся лихорадочно выворачивать карманы, ища, не завалялось ли где чего-нибудь съедобного. Пустая бумажка из-под «Орбита»… проездной… какие-то крошки… Вот: мятая карамелька в грязном фантике. Судя по ее виду, она лежала в куртке еще с осени. Паша разломил ее, стараясь, чтобы половинки оказались равными. Вадим протянул малышам несколько печений, найденных в бездонных карманах его многокарманных бесформенных штанов. Мальчишки запихивали все это в рот молча, жадно, давясь печеньем и размазывая по щекам шоколадную глазурь.

Что приключилось с этими детьми? Что произошло с их родителями такого, что они позволили детям бродить по дорогам и искать отбросы в мусорных кучах? Что это за страна такая? Больше всего на свете в этот момент Паше хотелось домой. Голова закружилась, затошнило, свет померк, и он… оказался в Дмитрово-Черкассах. Паша стоял спиной к Речному Столбу, будто только что переступил круг черных камней. Он не успел еще осознать, что произошло, как почувствовал сильный толчок в спину: на него из круга вылетел Вадим.

— Ух, — выдохнул он, — я так перепугался, когда ты исчез!

— Я не специально, — голова у Паши все еще болела.

— Ну, по крайней мере, мы теперь знаем, что вернуться просто. Надо только прийти в определенное состояние. Скажем: захотеть домой. — Вадим был полон оптимизма. — А это значит, что мы можем приходить туда когда угодно и как следует там осмотреться.

— Да, да… — ответил Паша, растерянно потирая висок.

Аделаида, сидевшая на усыпанной еловой хвоей кочке, встала им навстречу. Вадим коротко рассказал ей обо всем — и о найденышах тоже.

— Я куплю им еды, — резко сказал Паша, прервав Вадимов рассказ, — и пойду обратно. Может быть, помогу им добраться до родителей, или кто у них там есть…

— Ну и я тогда тоже пойду, — едва ли не возмутился Вадим.

— А я буду прикрывать вас до вашего возвращения. Что наврать родителям? — храбрясь, спросила Аделаида.

Аделаида и два ее молодых спутника уже выходили из ворот старого кладбища, когда навстречу им попались четверо мужчин, одетых в черные траурные тройки. Двое — те, что шли впереди — сосредоточенно о чем-то разговаривали. Аделаида подумала, до чего же высокий и темноволосый красавец похож на Алмазника из ее страшного видения. Только Алмазник никогда не носил ничего, кроме восточных халатов, и тройка смотрелась бы на нем смешно. Впрочем, и на этом красавце она сидела как-то не так.

Глава 6 Кузнецово

Паша и Вадим исчезли, а пес остался с малышами.

Больше всего ему хотелось сейчас бежать к хозяину, у которого украл его Алмазник, нос черного пса то и дело поворачивался к северо-западу, но бежать сейчас было нельзя. Хозяин много разговаривал с ним, и из этих разговоров пес уяснил несколько важных вещей.

Государственная печать. Ее необходимо было охранять, но хозяин не хотел бы, чтобы она стоила чьей-нибудь жизни.

Родные. Родных надо было оберегать любой ценой. Еще родных надо было пасти, словно овец, следить, чтобы никто из них не потерялся. Там, с той стороны Столба Живой жизни, пес учуял запах еще одного родного хозяину человека. Видимо, человек этот потерялся уже давно, потому что пес ни разу не видел его рядом с хозяином, но приказ есть приказ, и пес показал этому человеку дорогу в Камни.

Дети. Хозяин все время говорил псу, что дети — это самое главное. Скорее всего, он говорил о родных ему детях, но пес не был в этом абсолютно уверен. Вот поэтому, чтобы исполнить волю хозяина, он и взял на себя заботу о потерявшихся малышах.

Паша и Вадим вышли в Камнях в начале шестого. Обошли лесок, но мальчиков не обнаружили. Вышли на поле — их не было и там. Паша уже был готов отчаяться, когда услышал приглушенный лай. Лай доносился из-за ив, росших там, где речушка плавно изгибалась на юг.

Целые и невредимые, малыши стояли на скрытом ивами мостике, прижавшись к перилам: похоже, они очень боялись большого черного пса. Увидев Пашу с Вадимом, пес отошел от детей, и мальчики успокоились.

Место было потрясающе красивым. Густая зелень ив ласкала каменные перила моста, создавала по бокам ажурные стены, а вверху сплеталась в плотный купол. Внизу текла темная мелкая речка, и островок осоки, утонувший в ее середине, томно колыхался, омываемый водой. Мост был неоправданно длинен и высок, но так тонок и воздушен, что ни один знаток не посмел бы назвать его нелепым. Его спина вздымалась высоко, без опор, безо всякой поддержки. Камни моста потемнели от времени и начали покрываться живописным мхом. Казалось, кое-где перила разрушились, однако все трещины и неровности были созданы архитектором с той же тщательностью, с какой над каменным чудом поработали бы вода и ветер. К перилам примыкали каменные уступы-скамейки. Это был самый красивый мост из тех, что когда-либо видел Паша.

Он все еще стоял на мосту, когда до него дошло, что компания уже располагается на другом берегу реки. Паша спустился вниз и принялся помогать Вадиму.

У Вадима в рюкзаке оказались широкий спальник и туристический коврик, топорик и котелок, ложка, чашка, пара мисок и острый финский нож в кожаном чехле. Взглянув на это, Паша со стыдом вспомнил содержимое своего рюкзака. Кроме еды (которой и Вадим взял достаточно), он притащил в чужую страну альбом для набросков, карандаши и набор пастели, старенький МР3-плеер с пятью комплектами батареек и несколькими любимыми дисками, смену белья и безделушки, на которые рассчитывал что-нибудь выменять у аборигенов. Так что у Паши все вошло в небольшой портфель, а Вадим тащил на себе настоящий туристический рюкзак.

Ужинать закончили уже в сумерках — детям выдавали еду понемногу, боясь, что быстрое насыщение добром не кончится. Сразу после ужина исчез, не простившись, пес.

Он бежал по мокрой траве, бежал на северо-запад, к Златограду, где видел хозяина в последний раз.

Время от времени пес останавливался и, повернувшись назад, слушал, все ли хорошо с теми детьми. Все было хорошо. Хозяйский родственник казался человеком, достойным доверия.

Пес спешил на северо-запад.

Уже в темноте Вадим развел костер. Малыши, укрытые расстегнутым спальником, начали дремать. В котелке булькала вода для чая, ивы нежно шептали, пахло рекой и весной.

— Вас как зовут? — тихонько спросил Паша.

— Листик, — сонно отозвался старший, — а это — Кроха.

— Сколько вам лет?

— Мне шесть лет.

— А ему?

— Крохе — четыре.

— И куда же вы идете совсем одни?

— Мама велела нам идти в город к тете Бирюзе. Это мамина подруга. Мы пошли, только заблудились — не нарочно. Мама не велела нам спрашивать, как идти. И, вот, не велела в деревни заходить. Только в Камнелот прийти, а там сразу вот во дворцовую кухню. Она нас прямо на тропинку поставила, а мы прошли немного, сели отдохнуть и уснули, а потом не поняли, где дорожка — наша. И пришли мы прямо в Малышневку. Гиблое место! — и Листик, смешно имитируя жесты взрослых, махнул ладошкой, — но убежали оттуда — от двух злых дядек. Теперь не знаем, как идти.

— А почему мама отправила вас одних? — спросил Паша, и маленький Кроха тихонечко заскулил.

Листик поднял на него большие, полные слез глаза и прошептал:

— Она очень заболела.

И Паша не смог больше ничего спросить, потому что понял, как тяжело должна была заболеть мать, чтобы отправить маленьких детей одних, через всю страну.

Ни коврик, ни спальник, ни толстый свитер не спасли Пашу от холода майской ночи. Он проснулся еще затемно и встал оживить угасший костер. Малыши мирно сопели, укрывшись едва ли не с головой.

От реки тянуло холодом.

Было грустно.

Утро наступило не скоро. Спать Паша так и не лег, грел то один, то другой бок у костра, время от времени задремывал, один раз даже увидел сон, будто по мосту проскакал прекрасный белый конь с тонкими крепкими ногами и длинной шеей, увидел мальчика, всхрапнул, и исчез, растворившись в белесой ночной мгле. Проснулся Паша от того, что противно пахла попавшая в костер волглая штанина. Больше задремать он не смог, сидел и думал, думал, думал… до самого рассвета.

Лишь только верхушки ив начали окрашиваться теплыми утренними красками, Павел радостно принялся готовить завтрак, забренчал котелком и мисками, накипятил ароматного чаю, нарезал бутербродов. Продрогшие до костей Вадим и малыши нехотя вылезли из-под одеяла, потянулись к кружкам.

— Ну, давайте, говорите, куда вас надо отвести, — бодро спросил Паша малышей.

— Мама нам сказала идти в Ка-ме-не-лод, — еле выговорил жующий Листик. Там найти дворец — он в середине и самый высокий. Во дворе… во дворе-це есть кухня. А кухня где все ходят в таких белых шапках, — Листик потрогал свою макушку, чтобы показать, что за шапки он имеет в виду, — и еще там много дыма и пахнет едой. На кухне главная — тетя Бирюза. Она бы нас спрятала-то, когда бы мы не заблудились бы…

— И исё, — пробубнил Кроха, который тоже что-то жевал, — дологу спласивать низя и в дилевню ходить низя.

— Да, мама не велела. Сказала, что нас там отдадут в милицию. А милиция вернет обратно на болота.

— Как идти, вы, конечно, теперь не знаете.

— Нет, — Кроха взглянул на Пашу широко распахнутыми, испуганными глазами.

— Ну не беда, не беда. Я карту помню хорошо. Разберемся.

Было жарко. Вадим и Паша сняли с себя куртки и свитера — остались в футболках, и расчехлили малышей, на которых были напялены тонны грязной, но очень теплой одежды, спасавшей их от ночного холода.

Судя по карте, — насколько Паша ее помнил — совсем недалеко от речушки должно было быть большое село.

Через пятнадцать минут они уже шагали по пыльной дороге через поля. Пыль вела себя странно: то взвивалась вверх маленькими смерчами, то покрывалась извилистыми дорожками, будто по ней проползали невидимые глазу тоненькие змейки, а то вставала и опадала как крошечное цунами. Вадим собирался обсудить это со своим задумчивым другом, который шагал, не замечая ничего на свете, как вдруг Кроха споткнулся и повалился в пыль. Оказалось, что развалился его левый ботинок. Ботинок был совершенно разодран и не держался на ноге, как ни старался Вадим его приладить. Вообще обувь у детей была добротная — кожаные с мехом мокасины, сшитые крепкими серыми нитями, но Кроха умудрился где-то пропороть башмак острым сучком или камнем, а за недели блужданий незашитая дыра увеличилась до катастрофических размеров.

— Придется идти в село за обувью, — неуверенно сказал Вадим.

— Видимо, да, — ответил Паша.

К трактиру села Кузнецово подходили около половины первого. Малышей оставили на краю ближайшего поля с целым кульком ореховых пряников.

Паша переживал, как отнесутся здесь к чужакам, тем более что одежда должна была выдать их еще до того, как они открыли бы рот. Но на первой же улице села он почувствовал себя гораздо увереннее: навстречу им попалась девушка в кожаной куртке. Следом шел паренек в джинсах и дешевенькой толстовке. Молодых людей их возраста и в такой же почти одежде вообще было довольно много.

Зашли в трактир. Немного поколебавшись, выбрали свободный столик в углу и стали совещаться, что предложить в качестве платы за ботинки. Вадим к тому же склонял Пашку поесть, соблазненный запахом мясной подливы, который мешался с возбуждающим аппетит ароматом пивного хмеля. Бойкая пухленькая официантка подскочила почти сразу, но не успел Паша начать с ней разговор, как все до одного посетители заведения повернули головы на зычный и наглый, заставляющий молчать и слушать голос: «Здравствуй, Бронза!»

В этот день Золотко сделала Крысенышу подарок. Раскрасневшаяся, возбужденная, она едва дождалась его прихода, и, резко выбросив вперед руку, сказала осипшим голосом:

— Это тебе.

Он взглянул на дар и обмер от восхищения. На ладони лежала крохотная фигурка, отлитая из чистого золота. Женщина с едва прихваченными на спине лентой густыми волнистыми волосами бежала, протягивая вперед руки в приветственном жесте. Легкая туника облегала ее прекрасную фигуру, и складки материи сплетались с перьями двух огромных полурасправленных крыл. Черты лица были гармоничны и спокойны. Узенькие щиколотки. Маленькие ступни в легких — подошва и два ремешка — сандалиях. Фигурка была так воздушна, что казалось странным, отчего не взлетают с ладони эти несколько граммов металла.

Крысеныш поднял голову, переведя взгляд на смущенную и гордую собой девочку. Конечно, он знал, как зовут его подругу, но никогда не думал о том, что она — она, метис, — может иметь отношение к мастерам Златограда.

Фру Бронза в этот день обедала в трактире — как всегда. Здесь было шумно, но старуха отчаянно пыталась уловить хоть шорох из внучкиной норки. Бесполезно…

За эти несколько недель Бронза заметно постарела, начало сдавать сердце. Не доверяла она мальчишке — с тех пор, как увидела его, не доверяла. Он был единственной их надеждой, но больно быстро бегали его черные глазки; тонкие губы вечно поблескивали от слюны, и слюнный пузырек надувался в уголке рта; и еще Бронзе казалось, будто по-крысиному шевелится кончик его тонкого носа. Она старалась заставить себя любить мальчика, или хотя бы относиться к нему с уважением, не обращая внимания на внешние недостатки, но не могла. «Крысеныш. Крысеныш. Ох, не зря его зовут Крысеныш. Крысы все ласковы, пока речь не идет об их собственной шкуре», — думала она, плача от страха за свою внучку.

За бочками мелькнула тень мальчика, и Бронза немного успокоилась. Все на месте. Все тихо. Все в порядке. Переживать рано.

Но тут входная дверь за спиной фру Бронзы скрипнула. Она бы и не обернулась на скрип — многие заходили в трактир в это время дня — если бы не странный звук. Будто кто-то пытался наигрывать на кастаньетах — тихо, очень тихо. Бронза повернула голову.

В дверях стоял высокий мужчина. Очень красивый для своих лет, хотя возраст его определить было почти невозможно. Сорок? пятьдесят? шестьдесят? Он был темноглаз и темнобров, с красно-коричневым обветренным лицом, красивым прямым носом и четкой линией губ. Волос его не было видно под старой заношенной чалмой. Он был одет в полосатый восточный халат, который выглядел еще хуже, чем чалма — весь в мелких дырочках, из которых клоками торчала вата, вылинявший и выгоревший. Повсюду к халату были пришиты кожаные шнурки, на которых крепилось множество небольших камней. Мужчина двигался — они шуршали и постукивали, окружая его облаком переменчивых магических звуков. На груди у пришельца висел талисман: в центре — плоский пятиугольный камень, по краям четыре камня поменьше — тоже пятиугольных, но немного вытянутых. Пестрые бело-зеленые камни.

Пришелец в упор смотрел на Бронзу. Смотрел нагло, прямо в глаза, издеваясь. Она не выдержала, дрогнула, отвела взгляд, принялась гонять в тарелке с борщом кусок свеклы. Он отошел к стойке и властным голосом подозвал к себе хозяина. Бронза доедала суп — хотела уйти так, чтобы никто не подумал, что она сбежала.

— Здравствуй, Бронза, — голос брошенным в затылок камнем пронесся через весь трактир.

— Здравствуй, Выродок, — ответила она не менее громко. Страх и неуверенность куда-то исчезли. Старуха поднялась с места, встала во весь свой богатырский рост.

— О, так ты все-таки ко мне не равнодушна, милая фру. А я уже начал было сомневаться. Где знакомая мне ярость? — подумал я, не получив тарелкой по лбу. Где ее боевой задор? — забеспокоился, не услышав ни одного оскорбления. Что с вами произошло? Вы перестали быть гордячкой, фру?

Глава 7 Пивные бочки

— Нет, Выродок, я не перестала быть гордячкой. Но не оставаться же голодной из-за такого ничтожества, как ты.

— О, да мы теперь обедаем в трактире? Давно ль? Ты же скупердяйка, Бронза. С чего бы это ты делишься с Солодом своими денежками?

— А может быть, это тебе нечего делать в нашем трактире? — и она послала ему ответный взгляд такой силы, что Алмазник-Выродок отступил. Игривым пружинистым шагом он отошел к стойке, за которой в неудобной позе замер хозяин заведения, и, встав так, чтобы не терять Бронзы из вида, начал с ним разговор.

В зале будто вздохнули с облегчением. Снова застучали ложки, послышался нарастающий гул голосов. Вадим начал осторожно выспрашивать что-то у официантки. Паша же чувствовал, что разговор не окончен, и стал рассматривать Бронзу. Та сидела за своим столом выпрямившись и расправив плечи и пристально глядела в спину Алмазнику. Фигура ее поражала своей мощью. Бронза была крупной, но не толстой; слишком мускулистой для женщины, но не безобразной. Одета она была в широкие, явно мужские, джинсы из тонкой материи и льняное пончо поверх клетчатой рубашки. На голове у фру была ковбойская шляпа, из-под которой на спину падали заплетенные в небрежную косу каштановые волосы с налетом седины — густые для ее шестидесяти лет.

Вадим толкнул Пашу в бок:

— Я договорился: за обед и пару башмачков они возьмут у нас диск.

— Какой диск?

— Твой, из тех, что ты притащил. Меркюри им не нужен, а вот «DEF LEPPARD» хозяин уважает.

— Что?!

— Ну чего ты чтокаешь, ты посмотри!

Паша посмотрел и на самом деле увидел на стойке магнитолу. «SONY», — прочитал он знакомыми буквами написанное знакомое слово. Но изумиться окончательно не успел — увидел, откуда здесь берутся такие вещи. Мужчина в потрепанном халате в эту самую минуту извлекал их из своего грязного безразмерного мешка: пакет с батарейками, диски, ворох дешевого шмотья, кетчупы, йогурты, майонезы, косметику. И так далее.

— Ты смотри, смотри, чем здесь за это расплачиваются, — возбужденно шептал Вадим.

Сначала хозяин трактира выложил на прилавок несколько десятков золотых монет — толстеньких и довольно большого диаметра. Потом притащил из кладовой кованые абажуры для настенных светильников. И напоследок на арене появился маленький холщовый мешочек, из которого на стойку высыпались штук пять прозрачных камней и около десяти зеленых.

— Нехилая цена за пару пачек майонеза, да? — восхищенно прошептал Вадим.

Поели. Когда пришло время расплачиваться, Паша нашел нужный диск. Пока он рылся в карманах рюкзака, официантка приплясывала на месте от радостного возбуждения. Она поймала взгляд Солода и, лихорадочно тряся руками, указала ему на вожделенную добычу. Тот оценил: поднял вверх два больших пальца и оттопырил слюнявую нижнюю губу. Алмазник тоже обернулся — посмотреть. Усмешка исчезла с его губ, лицо потемнело. Он прищурил глаза и быстрым шагом направился к столику.

— Кто? Откуда? — спросил он резко и сухо, не терпящим возражения тоном.

— Мы? — от неожиданности Паша дал петуха.

— Не из Камней? Не местные? — вновь пролаял Алмазник, железной хваткой вцепившись в Пашино запястье.

Всего этого Крысеныш не слышал. В своей норке за бочками он разглядывал дар Золотко. Проводил пальцем по тонким линиям фигурки, всматривался в ее тонко очерченное лицо. Она была прекрасна — идеально выполненными деталями и экспрессивной небрежностью, взрослостью сюжета и детской наивностью некоторых черт… Крысеныш увидел руку настоящего, большого художника.

Крысеныш в этом мире был никем. На дар Золотка он смотрел со все возрастающей болью, которую рождала зависть. Хотя Крысеныш не знал, кто он и откуда, не умел говорить с камнем или железом, дерево дышало под его рукой. Дышало? Да, но не более того. Может быть, он еще сможет заговорить с дубом или березой… Может быть, тут дело в потерянном имени, и когда он вспомнит, как его зовут, справедливость будет восстановлена? — так думал Крысеныш. И тогда он создаст деревянный дворец, горделивый, со множеством недолговечных и почти живых куполов… А может быть, со всего света к нему съедутся любители причудливой резьбы или деревянных картин, лица с которых оживают, когда умирает дерево…

А вдруг не Художник? Вдруг бочар или плотник? Он сомневался. И мысль об очевидной одаренности Золотка занозой сидела в его голове. Он сжал в кулаке золотого ангела, сжал так, что кончики небесных крыльев вонзались в его ладонь. Другая рука, дрожа, скользила по дубовым доскам пивных бочонков. Пальцы слегка сжимались и разжимались. В глазах у Крысеныша потемнело. Положение стало невыносимым. Сойти с ума или получить подтверждение своей исключительности — сейчас, немедленно. Он хотел этого так яростно, так жгуче, что начал грезить наяву. На его глазах темное, пыльное и покрытое слоем кухонного жира дерево дубовых бочек начало расцветать прекрасными узорами природного рисунка. Линии и овалы сучков становились ярче и ярче, и казалось, будто странной формы лезвия прорезают дерево, словно масло. Нежданную и такую желанную власть почувствовал слабый худенький Крысеныш. «Вот сейчас, сейчас…» — шептал он лихорадочно, едва ворочая во рту пересохшим языком.

Потом он взорвался. И взорвалось очистительным залпом дерево пятидесяти бочек, освобождаясь от пива и обручей, пробок и кранов. Пивная волна как морская накрыла зал.

— Я думаю… — начал было говорить Алмазник, нависая над Пашей, но захлебнулся янтарным пивом Солода.

Бочки падали в зал, катились, выливая на пол остатки пива. Некоторые летели со скоростью пушечных ядер, подминая под себя и калеча. Началась паника. Люди бросились к выходу.

Только Бронза могучим крейсером двигалась навстречу потоку. И в ее пристальном, испуганном взгляде Алмазник прочитал, что ее волнует нечто большее, чем «что-здесь-черт-побери-происходит». Фру крикнула что-то в тот угол, Алмазник не услышал, что. Но зато он увидел: за двумя или тремя искореженными бочками стоял, скрючившись, закрыв голову тонкими, как веточки, руками, невзрачный, серенький мальчишка.

— Ты? Ты?! — Паша первый раз в жизни видел, как трясется, брызжет слюной и сипнет от непереносимого бешенства человек.

Крысеныш испугался, хотя еще секунду назад ему казалось, что испугаться сильнее он уже не сможет. Он не помнил этого человека, но ненависть его наполнила мальчика ужасом.

Алмазник направился к нему, с усилием отталкивая со своего пути бочки. Деваться Крысенышу было некуда, но за долю секунды он принял единственно правильное решение: бросился прямо на врага. Добежав до него, пригнулся, нырнул, проскочил под локтем, ринулся к двери. И, поскользнувшись в пивной луже, упал, больно ударившись об угол стола.

Алмазник развернулся, замахнулся дубовой дорожной тростью и с силой опустил ее вниз, метя мальчишке прямо в живот. Он бы попал, и мальчишка после такого удара не имел бы шанса выжить, но тут Крысеныш оправдал свое имя. За мгновение, оставшееся у него до смертельного удара, он успел изогнуться, вжаться в угол, образованный стеной и полом, и таким образом отделался лишь гигантским синяком — оттого что палка Алмазника прижала к полу бок мальчишки. Однако этим он только дал себе небольшую отсрочку. Алмазник не спеша замахнулся посохом, рассчитывая удар наверняка. Но кто-то с силой толкнул его в спину. Алмазник пошатнулся и уперся руками в стену — как раз над головой Крысеныша. Палка стукнула о деревянную обшивку. Алмазник в гневе развернулся, чтобы увидеть, кто посмел на него напасть.

Вадим, вот кто это был. Крысеныш выскользнул за дверь. Паша и Вадим отступили, инстинктивно защищая головы от грядущих ударов посоха. Но тут, с чудовищной силой рассекая воздух, просвистел бронзовый подсвечник, брошенный чьей-то мощной рукой. Это вступила в бой фру Бронза, и в броске чувствовалась вся сила ее ненависти. Услышав свист, Алмазник успел вовремя пригнуться, однако его противники получили шанс бежать — такой же шанс минутой раньше они дали Крысенышу. И они побежали. Метнувшись было к Бронзе, Алмазник решил догонять пришлых людей. И он уже почти догнал их на полпути к тому месту, где они оставили малышей, как вдруг снова изменил направление, увидев то, от чего у него едва не остановилось дыхание.

Золотко сидела в своей норке и грустила. Крысеныш отнесся к подарку совсем не так, как она мечтала. Печаль занимала ее долго, до тех пор, пока она не услышала возбужденные голоса, доносившиеся из трактира. Ей показалось, что один из голосов — бабушкин, и Золотко стала прислушиваться. Там ссорились. Говорила — почти кричала — Бронза. А вот второй голос… Она очень испугалась за бабушку.

Но голоса стихли. В ушах Золотка звенело от напряжения, с которым она вслушивалась в наступившую тишину, пытаясь понять, что же происходит в зале трактира. Вот опять голоса. А потом — непонятный шум, топот, крики. И вот, когда она уже собралась на свой страх и риск покинуть норку — просто ради того, чтобы найти бабушку или Крысеныша, из лаза показалось что-то белое. Оно наползало на Золотко, разрасталось. Девочке показалось, что существо злобно ворчит. Она закричала от страха и бросилась бежать. Кошкой пролезла между мебельными обломками и выскочила на залитый солнцем двор. Пометалась, ослепнув от яркого света и слез. Пришла в себя. Увидела забор, калитку, дорогу и темное пятно леса на горизонте.

И в этот момент девочку заметил Алмазник. Он бросил преследовать чужаков и кинулся за ней. Догонял и видел, как страх мешает ей бежать, как отчаянно отталкиваются от воздуха острые худенькие локотки, как мелькают они в широких рукавах, как заплетаются в длинной юбке слабенькие ножки. Радость победы окрыляла его. Он уже дотронулся до мешковины ее убогого платья, как сильный удар, нанесенный хлыстом сверху и чуть сбоку, свалил его с ног.

Бронза выбежала на крыльцо сразу вслед за Алмазником. Она предоставила бы незнакомцам, вступившимся за Крысеныша, спасаться самим, лишь бы быть уверенной, что Выродок хоть ненадолго окажется вдали от ее внучки. Но Золотко бежала через поле, и Алмазник видел ее.

Одним ударом Бронза вышибла дверь трактирной конюшни. Там вспрыгнула на коня, едва не сломав ему спину, ударила пятками по его бокам и, сдернув с гвоздя хлыст, вылетела в поле.

Черный пес был уже далеко, однако, чувствуя смутную тревогу, все еще оборачивался и принюхивался время от времени. Утром, когда солнце поднялось высоко и начало припекать, он забрался под куст сирени и улегся отдыхать. А через несколько минут ему стало ясно, что дети снова попали в беду.

Пес помчался обратно.

Алмазник пришел в себя от удара минуту спустя. Поднялся, отряхнулся, как собака. В поле было пусто. Он выругался и, прихрамывая, двинулся к трактиру.

Глава 8 История одного принца

Родился Алмазник давно — восемьдесят лет назад, но в четырнадцать возненавидел день своего рождения, потому что со всей очевидностью осознал, что он — выродок. Он не мог повелевать холодной плотью минералов, не мог, подчиняя одной только собственной мысли, притянуть камень к себе, не мог придать ему нужную форму, не мог даже придумать, какой должна быть эта форма. Для всех остальных, для последнего из подданных его дома, все это не было трудным делом. Большинство Камнелотцев были ремесленниками. Грубая чаша, скамья, ступка с пестиком да каменные шарики на бусы или серьги любимой девушке — вот все, на что была способна их скудная фантазия. Но были и художники, сделавшие Камнелот прекраснейшим из городов Мира. Первым Алмазник просто завидовал, вторых ненавидел лютой ненавистью. Те немногие выродки, которые имели несчастье родиться в этой стране, ходили по дорогам торговцами и продавали то, над чем работала чужая мысль. Но даже этим не мог заняться королевский брат. Семья сторонилась его — он был первым королевским выродком за всю историю Камнелота.

И вот поэтому Алмазник жил в самом удаленном от столицы охотничьем замке и стоял в последнем ряду, присутствуя на протокольных приемах.

Имя тоже было свидетельством унижения Алмазника.

Каждый из младенцев Камнелота получал имя камня, с которым был связан. При дворе жили только камни благородные, каждый из дворян был ювелиром — плохим или хорошим. Какой-нибудь Полевой шпат, родившийся в дворянской семье, в восемнадцать лет покидал дворец, лишался привилегий и был вынужден самостоятельно зарабатывать себе на жизнь или проматывал состояние, нажитое поколениями благородных предков. Точно так же маленькие Жемчужинки из бедной семьи становились придворными, как только дорастали до того, чтобы нести шлейф или бонбоньерку за прекрасной дамой.

Королевская семья Камнелота была одной из немногих, в которых испокон веков рождались только благородные камни. Ни одного простачка, не говоря уж о выродках. И в Алмазнике сначала пытались найти хоть что-то, связывающее его с камнем. Один из истерических припадков его матери закончился тем, что ему дали имя Алмаза, но потом даже она перестала себя обманывать, и имя его начали коверкать.

Огранка и резьба по камню считались в Камнелоте самыми благородными из занятий. Доходы знать получала не столько от должностей при дворе, сколько от продажи своих произведений. Алмазник же был приживалой. Первые шестнадцать лет он тенью слонялся по пустому, запущенному, бедно убранному замку. Выезжал редко — даже взгляды крестьян казались ему снисходительными. Зато любил дворцовые приемы. Из-за того, что его старались не замечать, он получил возможность безнаказанно воровать из дворцовых мастерских. Камеи и подвески, статуэтки и серьги — любые произведения искусства Алмазник медленно и жестоко уничтожал.

Именно страсть к воровству не дала Алмазнику опуститься. Он хорошо одевался, выглядел опрятно. Приобрел великолепную фигуру благодаря ежедневной гимнастике. Все это для того, чтобы его не перестали пускать во дворец.

И вот перед семнадцатым днем рождения судьба преподнесла ему нежданный подарок. Тысячи тонких нефритовых дощечек с вырезанным на них текстом. Некоторые из них были скреплены между собой золотыми кольцами.

Старинная, забытая библиотека в одном из подвалов замка, в котором жил один только опальный принц, да его старый слуга. Кому, как не Алмазнику, было ее найти во время своих бесцельных блужданий?

В ту же ночь, доведя себя до изнеможения, Алмазник перетащил книги в лучшую комнату замка. С того дня чтение стало его страстью. Он перестал следить за собой, забывал о еде, стал пропускать дворцовые праздники. Это были первые его книги — за исключением Азбуки и Арифметики. В Камнях каждая такая страница ценилась на вес золота, и изгоя не считали нужным баловать образованием. Его вообще лишали многого, будто ребенка, которого за провинность лишают десерта или прогулки. Впрочем, почему будто? Он ведь провинился: в королевской семье уродство — страшная провинность.

Он забыл про это. Он читал. Читал. Читал. Романы (прежде всего романы). Оды. Сатиры. Элегии. Поэмы. Путевые заметки. Философские трактаты. И вдруг наткнулся на Нечто — нечто странное.

«Я — велик и страшен. Я царь и бог. Я иду с огнем и мечом. На пути моем пожег я и разрушил деревень тьмы и тьмы, три города светлых. Я — бог. Воистину.

Но был страх и мне. Вышел я из него с честью.

Как лиса, попался в капкан на охоте.

Но не капкан это был. Дверь в мир дальний.

Прошел я лесом. И не мог взойти ко дворцу, с честью и славой захваченному. Мерцание ибо видел божественное. И тянуло оно к себе и манило. И сдалась душа моя.

Прикоснулся к свету, образом подобному рекам кровавым. Утонул в нем подобно кутенку слепому и попал в мир чуден и страшен. Ибо был лес на версты и версты. И ни жилья, ни души. И попал в болото, и стал вязнуть, и выбрался, на зарю небес уповая. И вышел на меня из леса зверь чуден, страшен, образом подобный медведю здешнему, нравом дикому. И боролся с ним три дня и три ночи. И победил.

И на четвертый день воззвала душа моя к заре небес, и вернулся я в мир наш, зарей небес осиянный. Подвига своего во славу повелел построить дорогу тайную, стеной обнесенную, к тому месту ведущую.

Мастеров же всех каменщиков казнить повелел, дабы ни один из них не передал неверным секрета ходов моих.

В год завоеваний божественных 23-й.

Хан Крибек.»

Богатая фантазия Алмазника тут же нарисовала: вот худосочный кочевник, достославный разоритель мелких деревушек мечется по чужим болотам, размазывая по лицу сопли и истекая истерическими слюнями. Вот из леса выходит дворняга, которая с испуга кажется ему медведем, и поспешно скрывается в чаще, напуганная видом этого полоумного истощенного существа. А тот, неизвестным самому себе образом вернувшись домой, предпочитает помнить о другом, и, раздуваясь как жаба от сознания собственного величия, излагает историю своих подвигов выспренними и наивными словами.

Алмазник все еще смеялся над несчастным Крибеком, сидя в потертом кресле перед камином парадного зала, который был единственной жилой комнатой во всем замке, когда, разгневанный и мрачный, на пороге появился его старший брат. Король в свои неполные двадцать два года.

Этот родственный визит был первым за все время, что Алмазник жил здесь, и потому принц испугался так, как не пугался никогда. К счастью для себя он успел сунуть табличку в широкий рукав наброшенного на сорочку халата.

— Так ты еще и вор, — выдержав драматическую паузу, медленно и укоризненно произнес Смарагд.

— Вор? — Алмазник изумился совершенно искренне, так как все мысли его сейчас были заняты драгоценными табличками: сделай Смарагд шаг вперед, и он непременно заметил бы библиотеку.

— Малахитовая Купальщица, — все еще настойчиво, но уже не так уверенно произнес Смарагд.

— Ах, это… — обрадовавшись, что речь идет не о книгах, Алмазник рассмеялся и только потом понял, какую беду на себя навлек.

— Ты смеешься! Речь идет о Купальщице, и ты можешь смеяться!

— А что с ней?

— Я хотел спросить об этом тебя.

— Она что, исчезла?

Глаза Смарагда загорелись недобрым огнем.

— То есть вы вот так взяли и упустили самую дорогую вещицу дворца. Ах, эпоха Малахитового Ренессанса! — Миновав полосу страха, Алмазник всей душой отдался искреннему истерическому веселью. Он даже стал наступать на брата, тесня его к выходу — спасал от его взгляда свою библиотеку.

— Где она?! — Смарагд взмахнул руками, чтобы сохранить равновесие, он не ожидал такого яростного отпора.

— Вот, — побелев от напряжения, Алмазник с усилием опрокинул огромную родонитовую урну. К ногам короля потекла река каменных осколков. Агат, яшма, сердолик, лазурит, асбест, обсидиан, нефрит… И зеленые осколки малахита. Как безумный, склонился Смарагд над этим прахом, перебирал, просеивал сквозь пальцы. И нашел — прядь малахитовых волос да тонкую ручку с длинными пальцами. Все, что осталось от величайшей драгоценности королевства. Трясущимися руками он достал носовой платок и, завернув туда крохотные останки, ушел — сгорбившись и забыв о брате.

Алмазник опомнился быстро. Не нервничая и не спеша он собрал в дорожный мешок страницы самых дорогих для него книг, взял каравай хлеба да кусок вяленого мяса и нырнул в мягкую июльскую ночь. Широкие рукава его шелковой рубашки мелькали в лунном свете, будто крылья ночной бабочки. Он был худеньким, но мускулистым; он был безусым, но твердо знал, куда и зачем идет. Не доходя до пограничного столба, он сел у дороги и достал из мешка свой ужин. Утром его разбудил шум приближающегося торгового каравана. С ним Алмазник ушел в Златоград.

Ровно через месяц, в конце августа, караван вернулся в Камни. Во главе его ровным шагом выступал прекрасный тонконогий жеребец. На нем, упиваясь собственным успехом, сидел Алмазник — глава каравана. Стать главным среди этих запуганных, униженных людей не было сложно для него — пусть выродка, но все же потомка великих королей. Он никогда не учился приказывать, но часто видел, как это делают другие. Мало того, он твердо знал, что из двух людей победит тот, кто чувствует, что прав; кто чувствует себя сильным; кто чувствует себя выше и лучше.

Его жалкие товарищи по каравану из года в год пускались в свои торговые походы и каждый год возвращались с прибылью столь ничтожной, что этого едва хватало им на то, чтобы прокормиться. Они сутулились и смотрели в землю, они сторонились мастеров-ювелиров и съеживались от резкого их окрика, и если покупатель говорил, что заплатит цену вдвое меньшую, чем запрашивает купец, они валялись в ногах у такого покупателя, умоляя его не лишать их куска хлеба. Они не умели разговаривать с камнями и поэтому сами считали себя уродами.

Алмазник не мог так унизить себя.

В первый же день в Златограде он показал, на что способен. Его — хорошо сложенного симпатичного мальчика — посадили продавать камни на базаре. Старший каравана полагал, что привлеченные и товаром и продавцом у прилавка будут толпиться дамы. Но вышло не совсем так. Первым в поле зрения Алмазника появился толстый и одышливый вельможа с сальными волосами и полными, слегка вывернутыми наружу губами. Он брезгливо, полубоком подошел к лотку и стал небрежно перебирать камни. Прекрасные рубины скрежетали друг о друга в его грубой потной ладони, и точно так же скрежетали зубы Алмазника, который едва сдерживал ярость; изумруды, отброшенные им, ударялись друг об друга и разлетались в стороны брызгами искренних слез. Бриллианты… Вельможа занес над ними руку, и рука повисла в воздухе. Брезгливую мину смело с лица метлой неподдельного интереса. В отдельной ячейке он увидел его — лучший камень нынешний партии. Чистый, как слеза, прекрасно ограненный. Сто карат. Бесспорно, ничего исключительного, но очень красиво. В одно мгновение Алмазник увидел очень много: как вельможа пытается вернуть выражение скуки и равнодушия на свое лицо, как желание и нетерпение вспыхивают искрами в алчных глазах.

Сделав небрежный жест рукой, покупатель вяло произнес: два мешка проса за эту побрякушку.

— Это стоит тысячу золотых, — вежливо, но не опуская глаз, сказал Алмазник.

Вельможа презрительно фыркнул, обрызгав слюной лицо продавца.

— Тысячу золотых, — упрямо повторил Алмазник.

— Да ты с ума сошел, — в голосе богача сквозило раздражение. Он начинал злиться.

— У этого камня есть цена. Я вам ее назвал. Если не хотите, не покупайте, — Алмазник сказал это равнодушно, а затем обернулся к девушке, выбиравшей дешевенькие камешки себе на бусы.

Вельможа позеленел, потом начал наливаться винным багровым цветом.

Он и ушел бы, если бы не группа богатых дам, нагло оттеснивших девушку и принявшихся разглядывать самые дорогие камни. Одна из них занесла руку над ячейкой с тем самым бриллиантом, и тут сердце вельможи не выдержало. Он выхватил камень, едва не ударив даму по пальцам, швырнул тяжелый кошель на прилавок и ушел — почти убежал.

Чуть позже Алмазник пересчитал золотые монеты. Их было восемьсот. Но все-таки это было в двенадцать раз больше, чем выручил бы за камень любой другой продавец.

В тот же вечер Алмазник обзавелся дорогим халатом и красивым конем. Причем жеребца ему уступили всего за каких-то триста монет — остальное скинули за великолепную пантомиму, усвоенную им от вельможи.

В караване старшим его никто не выбирал. Просто он начал приказывать, а остальные — слушаться по усвоенной за долгие годы привычке.

Караван возвращался домой. Начинался сентябрь. Листва на деревьях шелестела сухо, и уже изредка, блеснув в солнечных лучах, падал на дорогу желтый лист липы, украшенный иногда круглой сережкой на длинном хвостике. Прежде купцы ехали бы тихонько, вжав головы в плечи. Но не в этот раз. Сейчас плечи их расправились, голоса звенели в осеннем прохладном воздухе. Они были богаты! Ни разу еще караван вместе взятый не зарабатывал столько денег, сколько ныне пришлось на долю каждого.

Домой возвращались не главной дорогой, а широкой тропой, которая в одном месте вплотную подходила к краю Гнилых болот. Алмазник ехал, скучая, зевал и, привыкая к жизни богатого и властного человека, критически и с удовольствием рассматривал оправленные в золото камни, которые блестели у него теперь на каждом пальце. Очень он стал непохож на себя за этот последний месяц. Черноглазый и смуглый, с тонкой ниточкой темных усов, в восточном халате и чалме, на дорогом, пусть и не кинессйском пока еще, жеребце и блестящий всеми мыслимыми украшениями, он казался сыном какого-нибудь южного правителя. Даже Смарагд не узнал бы в этом юноше своего опального брата. Он мог бы скрыть ото всех свое происхождение, но, будто бросая вызов, всем и каждому представлялся: Алмазник.

Видя, что старший скучает, один из купцов решил развлечь его. Он подъехал к Алмазнику на своей низкой, с торчащей клоками шерстью, лошадке и кнутовищем указал куда-то налево:

— Видите, господин, вон там старую замшелую стену? Чудные вещи про нее рассказывают.

— Какие же? — лениво зевнул Алмазник.

— Говорят, что там, за стеной вот уже несколько веков живут уродливейшие звери и прекраснейшие красавицы. Говорят, хан Крибек, властитель…

— Крибек? — Алмазник выпрямился на лошади и даже привстал на стременах, чтобы разглядеть в темноте густого подлеска камни забытой стены.

— Что Крибек? — спросил он резко.

— Говорят, Крибек построил для чего-то этот лабиринт, — торговец пригнулся, будто над ним пролетел камень. — Говорят, он прогонял через него приговоренных к казни…

— А сейчас?

— Что сейчас, господин?

— Кто-нибудь бывает там сейчас?

— Нет, господин, что вы. С другой стороны — та самая Малышневка. И даже если кто-то перелезет через стену, его ждет там мучительная смерть. Все об этом знают.

Алмазник задумчиво хмыкнул и устроил привал. Не успели остановиться последние в караване купцы, как он, пришпорив коня, уже скрылся в лесу.

Поздно вечером, когда догорали последние привальные костры, он вновь проскакал неподалеку от лагеря. За ним по земле волочилась длинная лестница, украденная в крестьянском сенном сарае.

С лабиринтом, построенном древним трусливым ханом, Алмазник, в свойственной ему манере, решил не церемониться. Он решил попытать счастья с той его стороны, что была дальше других от Малышневки, приставил к наружной стене лестницу, забрался наверх, и, сразу определив, где бьется живое сердце лабиринта, направился туда, перекидывая лестницу от перегородки к перегородке. Он видел, что лабиринт лишился большинства, если не всех своих ловушек. Только в паре мест он почувствовал нечто неприятное — будто дунул снизу холодный, с гнильцой, воздух. Остальные же коридоры были пусты, покрыты волглым мхом, да устланы кое-где истлевшим теперь уже тряпьем — это все, что удалось ему разглядеть при помощи тусклого масляного фонаря. Магии заколдованной деревни он тоже не ощутил, и только у самого центра лабиринта на него накатила легкая тошнота и сердце беспокойно забилось в груди. Но Алмазник был уже на месте. Он видел прямо перед собой мягкий тусклый свет, бьющий из-под земли, словно сплетались в один жгут невидимые артерия и вена, и от земли к небу и обратно текли две струи рубиновой крови. Движение потоков было неравномерным, будто кровь перекачивало упрятанное в землю невидимое сердце.

Замирая от сладкого ужаса, Алмазник дополз до Столба Живой Жизни и спустил лестницу вниз.

Он упал во что-то холодное и липкое. Лампа его не горела, было темно. Он едва справился с охватившей его паникой, но заставил себя оглядеться и определить природу мокрого вещества. Дрожащей рукой он зачерпнул его в горсть, растер, понюхал — болотная жижа. И тут же, сразу, глаза его разглядели в кромешной темноте маленькую искорку света. Звезда, раздери медведь, это звезда! Алмазник сидел в вымоине под корнями старой, огромной сосны. Остов ее возвышался над болотом. Выход был узким, и Алмазник, даром, что был худощав, едва протиснулся наружу. Болото, в котором он очутился, было каким-то странным, не топким: вода, под ней слой отвратительной грязи, вокруг вертикальные и повалившиеся набок трупы тонких, умерших совсем молодыми берез, несколько старых сосен, тоже мертвых или умирающих. Открытое пространство было довольно широким, с трех сторон болото окружал темный лес. С четвертой деревья росли тоже, но между ними время от времени вспыхивали лучи яркого света, каждая такая вспышка сопровождалась громким раздражающим жужжанием. Туда Алмазник и направился. За тонкой полоской ольшаника он обнаружил дорогу — хорошую, покрытую чем-то очень твердым. Почти сразу послышалось жужжание, и мимо пронесся темный предмет, изливающий свет из двух круглых дыр впереди. Алмазник отшатнулся назад, но от дороги не отошел, решив наблюдать. Таких предметов мимо него проехало много, все они были темными и большими, все изливали яркий свет, но он не мог понять их природы, пока не увидел, как по дороге немного медленнее движется нечто светлое, низкое, с человеком внутри. Алмазник ликовал: здесь были самостные движители! Еще мальчишкой он видел такой при дворе Златоградского монарха. Во время коронации движитель по традиции объезжал столицу, чтобы каждый мог видеть престолонаследника. Соорудил такую машину придворный Огневик Златограда. Извергаемый им огонь он поместил в хитроумное устройство внутри железной кареты, которуюсделал ниже и длиннее обычной. Эти, местные, движители отличались от того лишь скоростью езды, да тяжестью и грубостью металла, из которого были изготовлены. Златоградцы не позволили бы себе такой топорной работы.

Как только рассвело, Алмазник осторожно двинулся вдоль дороги. Он искал людское поселение и скоро нашел его. Люди здесь одевались неярко, убого. Самым нарядным цветом был белый. Сидя в кустах, Алмазник, как мог, привел свой наряд в соответствие со здешней модой. Грязь с красных, тончайшей кожи, сапог, смывать не стал, халат вывернул наружу серо-черной полосатой подкладкой, сшитой из простой, теплой ткани, кольца и перстни с пальцев снял и, завернув в тряпицу, упрятал за пазуху.

По перерезанному дорогой селу Алмазник ходил около часа. Почти все было ему знакомо: деревянные срубы и жестяные бидоны, оконные стекла и убогие деревенские наряды. Знакомыми оказались даже буквы, вот только слово из них складывалось чудное, без значения: СЕЛЬПО. Состояние у Алмазника было странное, будто он опьянел от одного только воздуха. Он смотрел и видел, но границы у предметов были мягкими и размытыми. Люди двигались так же, как обычно, но в то же время медленнее, плавнее, будто их окружал не воздух, а вода. Слышал Алмазник тоже будто сквозь воду, глуховато; и от того еще чуднее казался диковинный акцент, омывавший знакомые слова и лишавший их привычной Алмазнику формы.

— Эй, узбек! — вывел его из полузабытья резкий старушечий голос.

Алмазник резко обернулся. На кривой, почерневшей от времени скамейке сидела древняя старуха в валенках, сером платке и бесформенном буром пальто.

— Тебе похмелиться? Так ты не сомневайся, есть. Пойдем, пойдем…

Она тяжело поднялась и, так и не разогнувшись до конца, пошла в избу, маня Алмазника за собой скрюченной артритной рукой, будто ловила на крючковатый палец невидимую рыбу.

— А я смотрю, — ворковала она, пробираясь сквозь сени, — ходишь, ходишь, мил человек, по селу. Видно, научили добрые люди, что есть, а где, не подсказали. А я тебе так скажу: в кажной избе есть, а у меня самый лучший. — Она повернулась к Алмазнику и испытующе уставилась ему в лицо своими маленькими, слепыми и тупыми глазками.

— Ой, а молод-то как, — сокрушенно пробормотала старуха. — Спиваетесь вы, узбеки, совсем.

Зашли в дом. Старуха исчезла где-то в недрах, оставив гостя переминаться с ноги на ногу на драном, из тоненьких лоскутков сшитом половике. Алмазник осматривал комнату. Все вещи были убогими, грязными, серо-желтыми; пахло плохо — немытым старческим телом, кошачьей мочой, перепрелой пищей. И вдруг на стоявшем у окна столе Алмазник увидел настоящее чудо: там лежала бумажная книга. В мире Алмазника бумага была редкостью. Умели делать ее два-три мудреца, родом из древесников, и даже до просвещенных монархов Златограда и Камнелота один листок доходил раз в несколько лет. Бумага была не так уж нужна: все документы высекались на каменных дощечках, писателей тоже было не много. Камни предпочитали литературе ювелирное искусство. Поэтому бумажная книга была чем-то невиданным. Алмазник украл бы книгу, если бы чувствовал себя в этом мире поувереннее.

Старуха вернулась в комнату, неся в руках бутыль с отвратительной на вид мутной жидкостью.

— А вот это продается? — Алмазник сделал робкий жест в сторону стола.

— Чево?

— Вот это. Книга.

— Купить, что ли, хочешь?

— Купить.

— Колька! — визгливо крикнула старуха, и из-за печки, как таракан, выполз худой и длинный прыщавый отрок.

— Колька, нужна те книжка-то?

— Эта? Нужна, — пробасил отрок.

— А есь какая бросовая?

— Бросовая? Есь.

Колька встал на колени и открыл рассохшуюся неприметную дверцу, за которой Алмазник с замиранием сердца увидел десять — двенадцать пыльных рваных корешков. Порывшись там, отрок выудил старый томик с изображением остроносого курчавого человека на обложке.

— Видите ли, денег у меня нет, — сказал Алмазник хрипло, — но, может быть, подойдет вот это.

Двумя длинными ловкими пальцами он выудил из потайного, прилаженного к поясу кошелька самый свой маленький камень — изумруд в десять карат. С замирающим от волнения сердцем он протянул камень хозяйке, уповая только на то, что по природной своей глупости она не знает истинной цены книги. Ее реакция превзошла самые смелые ожидания Алмазника. Мгновенно прозрев, бабка схватила камешек цепкими руками.

— Настоящий ли? — спросила она, подозрительно прищурив глаз.

Алмазник вопроса не понял.

— Ладно, верю, — по-своему оценила она его растерянность. — Звать-то тя как, добрый человек?

— Алмазник, — вяло пробубнил тот настоящее имя, не в силах прийти в себя.

— Алзам… Придумают же имен узбеки, черти некрещеные, — пробурчала бабка, выпихивая покупателя из избы.

Судорожно прижимая к груди нежданно обретенное сокровище, Алмазник сбежал по ступеням шаткого крыльца. Укрывшись в кустах, он нежно тронул желтые страницы, с которыми никто никогда бережно не обращался. «На холмах Грузии лежит ночная мгла…» Он не только не видел никогда столько бумаги сразу. Он никогда в жизни не читал чего-то столь совершенного.

К своему каравану Алмазник вернулся через два дня. Полное уныние охватило купцов, от счастливчика рвалась уйти недавно обретенная жена. Появление Алмазника подействовало на них так же, как опрыскивание живой водой действует на труп. А уж когда этот худой темноволосый мальчик показал им полтора десятка книг, все торговцы каравана поняли, что унижению выродков пришел конец.

С того самого дня торговцы, расположившиеся во дворе Камнелотского замка, стали делом привычным. Моду на книги камнелотские Роксаны ввели быстро. Алмазник начал строить усадьбу на окраине Торговцов — села, где исконно селились торгующие выродки, — завел себе гарем и заметно погрузнел. Пару раз он даже позволил себе появиться при дворе. Не зная, как себя вести с ним, все, не исключая и его царствующего брата, делали вид, что встречают его впервые. Алмазник понимал брата: никогда еще со времен Малахита Великого не было в их семье внутренней распри. Объявить миру о том, что королевский сын — вор, было бы катастрофой, началом конца.

Смарагд молчал.

И только королевская кухарка Бирюза готова была бороться с его наглостью и с его усиливающимся влиянием. Алмазник понимал и ее: они были слишком разными, чтобы ужиться в одном дворце, и слишком властными, чтобы находится на вторых ролях.

Через месяц Алмазник случайно подслушал разговор Бирюзы с молоденькой и глупенькой Рубеллит.

— Зачем, зачем вы все покупаете у него? — взволнованно говорила Бирюза. — Его гнать надо из Камней, поганой метлой гнать, а не смотреть, как он морду отъедает — на ваши, между прочем, деньги.

— Но как же теперь без книг? Ты же знаешь, Бирюза, милая, раньше их вообще было не достать, — звенел наполненный досадой прозрачный голосок Рубеллит. — А то, что писали наши поэты ни в какое сравнение…

— Но ты подумай, сколько вы заплатили ему только за этот месяц! Твой брат отдал ему лучшие свои кристаллы — твое, между прочим, приданое, и, по-моему, еще остался должен…

— Ах, Бирюза, приданое… Я все равно выйду замуж только по любви.

— Ну а долг? Долг? Ты хоть подумала, чем вы с братом будете расплачиваться? Сколько у вас уходит времени на добычу и огранку?

— На мелочь — неделя. Ну а если кристалл такой, как мы ему отдали, месяцев шесть-восемь…

— А срок уплаты?

— Через три месяца… — голос Рубеллит сжался, потерял природную розовую прозрачность, ей явно стало не по себе.

— Вот и подумай, глупая, какую плату может потребовать себе выродок и подонок…

— Не беспокойся, — ровно сказал Алмазник, появляясь перед ними, — не переживай, девочка, ничего лишнего я с тебя не возьму. Болтливым бабам не верь — это все от злобы да от безмужия. А с уплатой долга можно и подождать.

Он ушел, оставив женщин в большой растерянности. Бирюзе первый раз в жизни стало по-настоящему страшно. Рубеллит с того дня с ней даже не здоровалась.

Боялась Бирюза не напрасно. Первой мыслью восемнадцатилетнего Алмазника было просто убить ее. Она, словно червь подтачивала все его завоевания. Стоило ему наладить отношения с влиятельным дворянином, как Бирюза начинала убеждать его в том, что Алмазник — корыстный подонок. Он думал об убийстве несколько дней, но так и не смог переступить эту черту. Слаб, слаб оказался Алмазник. И тогда он украл у Бирюзы дочь. Потом заявился к обезумевшей от горя и отчаяния Бирюзе и нагло сказал:

— Пока молчишь, Хрусталь живет.

И Бирюза, беззащитная, снедаемая страхом за дочерей — младшую, украденную, и старшую, только-только начавшую примерять девические платья, — не сказала больше об Алмазнике ни слова.

Глава 9 Берковский

В город с бессмысленным плодово-ягодным названием Калинин Алмазник наведывался часто. Сначала покупал книги в магазинах на окраине, потом осмелел и стал наведываться в центр. Очень скоро торговец понял, что выгоды от таких его путешествий могут быть просто огромными. Мало того, что на родине дорого ценились книги, так еще и здесь, в Калинине, бешеных денег стоили даже самые мелкие камни. Продавать их было сложно, но знающие люди нашлись, помогли, а милиции и конкурентов Алмазник не боялся, будучи уверенным в том, что в любую минуту успеет нырнуть в свой, недосягаемый мир.

Дела шли. Плавному их течению помешала Великая Отечественная. Напуганный подступившими в сорок первом к Калинину немцами, Алмазник практически не появлялся здесь до лета сорок пятого. Но времени зря не терял, направив свои усилия на укрепление своего положения в Камнелоте. Должны ему теперь были почти все, кроме самых принципиальных семей. Он входил и выходил из дворца, когда ему вздумается, ни с кем не считаясь. Много было у него теперь и сторонников, причем личную армию молодого человека составляли не только многим обязанные ему торговцы, но и всяческая мелочь из дворянчиков — как правило те, кто первым из своей семьи начал носить этот титул, и чьи дети родились, наделенные способностью работать лишь со слюдой или полевым шпатом.

Время от времени Алмазник подумывал о королевском престоле — чисто гипотетически, разумеется. Он не был готов ни к убийству, ни к революции, и потому довольствовался полувластью, что для его двадцати трех и так уже было не мало.

Когда жизнь в послевоенном Калинине наладилась, Алмазник возобновил активную торговлю. Поняв, что это не самый богатый город, стал наезжать в Москву, и вскоре именно здесь стал сбывать крупные партии камней. Большие, чистые, обработанные искуснейшими ювелирами, они пользовались небывалым спросом.

Алмазник неплохо разобрался с тем, что происходит в этой странной больной стране. Выродками здесь были абсолютно все, продавцов не любили, но ценили, за ювелирами пристально следили. Алмазник об этом знал, и сознательно шел на риск, к тому же ему сильно повезло. Жена одного из генералов КГБ однажды купила у него несколько отличнейших камней, и Алмазнику хватило ума продать их совсем задешево. Может быть, поэтому его никто никогда ни о чем не спрашивал.

Но тихое его купеческое счастье продолжалось не так уж долго. В шестьдесят шестом году на пороге возник невысокий подтянутый, очень аккуратный, но весь как будто выцветший или полинявший мужчина

— Юрий Павлович Берковский. Разрешите войти, — блекло произнес он, подпихивая Алмазнику под нос неприятное удостоверение.

— Ваши документы, — пробормотал Берковский, едва удостоив взглядом убогую московскую квартирку, снимаемую торговцем.

Алмазнику стало неуютно. Чем-чем, а советским паспортом он обзавестись до сих пор не сумел.

Берковский сел в потертое серо-коричневое и давно уже не мягкое кресло и достал из тоненького портфеля неожиданно пухлую стопку бумаги — целую кучу полупрозрачных листков с мятыми краями и курчавыми уголками.

— Ну что ж, будем оформлять.

— Но разве нарушениями паспортного режима занимается не милиция? — подал голос взволнованный Алмазник.

— Милиция, — согласно кивнул Берковский, не поднимая головы.

— А вы?..

— А я по другому поводу, — так же бесцветно просипел Берковский.

Он пристально посмотрел в лицо Алмазника прозрачными голубыми глазами, встал и медленно прошелся по комнате. Резким, почти незаметным движением встряхнул дорожный мешок. Выпало оттуда немного — пара дешевых книг: «Три мушкетера», да «Остров сокровищ». Презрительно пнув ногой картонные обложки, Берковский резко повернулся к Алмазнику, распахнул его дешевый халат и сорвал с пояса кошелек, в котором торговец по привычке хранил самые ценные свои товары. Ловкие пальцы быстро распутали тонкий узел и нырнули в глубь потертого кожаного мешочка.

Достал Берковский оттуда всего три камня, но таких, что от неожиданности захлебнулся собственной слюной. Три круглых, крупных, красно-фиолетовых рубина, в каждом из которых сияла бледная звезда с длинными тонкими лучами.

— Будем оформлять изъятие, — едва справившись со слюноотделением, просипел Берковский.

Усилием воли Алмазник привел в порядок мысли, которые под напором незваного гостя расползались, будто гнилая ткань.

— Разве так это делается?

— Что — это? — вскинул брови Берковский.

— Обыск… Изъятие… Разве не нужны понятые, следственная группа?

— Нет, не нужны, — Берковский пожал плечами и вновь уткнулся в свои грязно-мятые записки.

Алмазник начал терять самообладание. Он уже подумывал о том, чтобы отправиться в Камни — исчезнуть прямо на глазах у этого странного человека, — но остался стоять на месте. Любопытство — вот что держало его здесь. Каждой своей клеточкой, своей проверенной годами чертовой интуицией он чувствовал, что не для того пришел сюда этот человек, чтобы отправить его в СИЗО, заодно приобщив к делу рубины.

Он заставил себя не бояться, выпрямился, сложил на груди руки и отставил в сторону ногу, обутую в изящный сапог. Берковский продолжил писать, едва — движением брови — отметив перемену в своем сопернике.

Искарябав с двух сторон свой дешевый папирус, он откинулся в кресле и протянул его Алмазнику:

— Распишитесь.

— Я не буду этого подписывать, я даже не знаю, о чем вы могли написать, — изгнанный принц гордо вскинул голову.

Берковский двинулся вперед быстрым змеиным движением — почти лег на хлипкий журнальный столик:

— На помощь и покровительство не надейся, Дарья Дмитриевна обойдется и без твоих услуг…

Ровно час продолжалась эта странная, ни на что не похожая беседа. Алмазник то обретал уверенность в своих силах, то терял ее, но любопытство свое удовлетворить не мог до самых последних минут. И только когда Берковский удалился, понял наконец, что стал агентом не КГБ в целом, а вот этого неприятного человека.

Алмазник зря надеялся, что охочая до блестящих камней сорока Дарья Дмитриевна хоть что-то значит в этой его истории с удачной торговлей — почти ничего она не значила, тем более что речь шла не о бабских шмотках или импортных кунштюках. Засуетились, ох засуетились те, кому в сорок шестом попали первые алмазниковы камешки. Было продано Алмазником в тот год немного, по пальцам пересчитать, но так прекрасны были камни, что сердца знатоков учащенно забились. Ни в одной ювелирной коллекции, ни на одном аукционе не было таких крупных, по-настоящему драгоценных камней. Но кто возит их, откуда возит, было непонятно. Несколько лет ушло только на то, чтобы понять — сбывает необычные камни один человек. Руководствуясь противоречивыми показаниями свидетелей, дали ему прозвище Узбек.

С каждым изъятием на группу, занимающуюся этим делом, давили больше и больше. Скандалы и перестановки, рубка леса и сжигание щепок — Алмазник даже и не подозревал, какие круги по воде расходятся от его камней.

Берковский вошел в группу по разработке Алмазника в шестидесятом. Первое, что показали новичку — три кольца белого золота с бриллиантами, рубинами и топазами. Изъяли их у жены бывшего зам. министра. Ювелир, приглашенный в качестве консультанта, сказал сначала что-то странное: «Господи, почему мне это в голову не приходило!», а потом начал сбивчиво объяснять, что да, камни уникальные, но что цена каждого кольца как произведения искусства стократ превосходит стоимость всех этих камней вместе взятых, что сочетаются камни в кольцах самым простым и вместе с тем самым неправдоподобным способом, и что для создания такого эффекта никому из ювелиров даже и в голову не пришло бы так их сочетать. Допущенный к уникальным вещдокам Берковский долго вертел кольца в руках, но так и не понял, в чем именно заключается особая их красота и изысканность. Это задело его самолюбие. Он тоже хотел видеть то недоступное, о чем с таким волнением рассказывал ювелир.

Тем же вечером он пошел в Ленинскую библиотеку. С выписками из книг он начал посещать все исторические музеи, в которых только можно было увидеть предметы, украшенные драгоценностями. Завел собственную картотеку, перезнакомился со всеми московскими ювелирами и перекупщиками. Даже из загранпоездки привез книги, альбомы и справочники по ювелирному искусству. Через год он уже делал весьма компетентные замечания кагэбэшным экспертам. А главное, научился видеть камни как они есть, оценивать их не только по крупности, но и по чистоте, цвету, качеству огранки, научился отличать кич от произведений искусства. Он получал истинное наслаждение, разбираясь в нюансах и тончайших отличиях: такое наслаждение сравнимо, пожалуй, только с наслаждением наркомана. Его спрашивали иногда: «Зачем тебе это надо?» Он отвечал: «В мире так мало законных удовольствий, я приобрел себе дополнительное.»

Он быстро понял, что камни Узбека — нечто из области необъяснимого. Если бы он возил один, ну два вида камней, Берковский мог бы предположить, что цепочка тянется с неизвестных пока копей в Африке или Южной Америке. Но даже небольшие партии, сбываемые Алмазником, включали в себя минералы, которые никак не могли происходить из одной местности. Десять-двадцать копей, камни с которых никогда не попадали в руки российским знатокам? Бред. Тогда откуда? Эти мысли толпились у Берковского в голове, как назойливые мухи, мешали есть, спать, любить женщин, смотреть телевизор. Черт, он влюбился в эти ни на что не похожие камни.

Первый раз Узбека удалось увидеть в шестьдесят втором, когда он все-таки завел свою первою постоянную клиентку. Дарья Дмитриевна умоляла привезти в следующий раз «еще что-нибудь». Он соблазнился ее статусом генеральши, уповая на защиту и на обещание подогнать еще пять-шесть богатых покупательниц. Но получилось наоборот. Как раз через Дарьи Дмитриевниного мужа органы и вышли, наконец, на Узбека. Муж был не дурак и Дарьину страсть к погремушкам был готов поощрять только до тех пор, пока она не шла в разрез с интересами начальства. Алмазника сгубила гидра, на счету которой было немало коммерсантов всех мастей. Голов у гидры было две: жадность и желание перестраховаться.

Странным подопечным был Алмазник для компетентных органов. Появлялся в Москве он редко, причем путь его отслеживали только после появления его у Дарьи или ее подруг. Других постоянных клиентов у него не было, привычных, любимых, насиженных мест — тоже. Ни с кем, кроме покупателей, Узбек не встречался, а многим — из тех, кто повыше — хотелось узнать, где и почем берут нынче такую редкую красоту. Тем, кто пониже, приходилось следить. Поймать и прижать пока боялись — вдруг Узбек просто пешка, перекупщик, который и не знает-то ничего. Где искать тогда хозяина чудо-белки, грызущей изумрудные орехи?

Самое главное, непонятно было не только, откуда приходит Узбек, но и куда он уходит. Он просто исчезал, причем из самых разных мест — туалет на вокзале, подъезд многоэтажки, заросли кустов в парке…

Потом выяснили, что приезжает Узбек в Москву на Калининской электричке. Это было уже в шестьдесят четвертом.

Берковский к тому времени был одним из руководителей группы по делу Узбека. Узбека планировали брать, но вот тут набравший силу Юрий Павлович начал активно этому сопротивляться. Он прекрасно понимал, что арест Алмазника означал бы, что его отстранят от дела, что допрашивать его будут уже другие, и тогда ответов на свои вопросы он так и не получит. А любопытство Берковского раскалилось до предела. Его любовь к камням росла тем больше, чем больше он узнавал о них. На третье марта шестьдесят шестого была назначена операция по аресту Узбека. Берковский пришел к нему второго.

Гидра не проглотила Алмазника, но загнутые свои клыки вонзила крепко. Он перестал появляться в Москве, вел дела только с Берковским, который плотно обосновался в Калинине. Под рукой Берковского он начал еще более удачный бизнес, а Юрий Павлович стал обладателем лучшей в мире коллекции драгоценных камней. Пока он только любовался ими, да давал советы своему подопечному. С Алмазником он старался общаться как можно больше, выспрашивая о Камнях с таким же интересом, с которым пятнадцатилетняя нимфетка выспрашивает об интимной жизни знаменитости. Он заглатывал и перемалывал информацию, как мясорубка перемалывает куски мяса, и был при этом всеядным. В утробе его мясорубки исчезали мифы и легенды, история народов и рассказы об их обычаях, анекдоты и особенности королевского этикета. Но практическое применение в первые годы их с Алмазником симбиоза нашел только один рассказ — о камнях-талисманах, дающих вечную молодость. Алмазник рассказал о них почти в шутку. Даже в Камнях никто не верил в такую сильную магию. Но Берковский к этим словам прицепился, пугал Алмазника и надоедал, как осенняя муха. В результате принцу пришлось провести в родной стране едва ли не научное исследование. Как Берковский понял, что все рассказы о таких талисманах чистая правда? — Алмазник ломал над этим голову долгие годы. Вот после этого «узбекский» халат и оброс невероятным количеством камней и камешков на тонких шнурках, превратив принца в фигуру гротескную, еще более узнаваемую и еще более пугающую. Берковский обзавелся несколькими оберегами, и среди них был такой, что останавливал время для своего обладателя — камень вечной молодости. Обычный, но особым образом обработанный амазонит. Тогда-то и был найден путь через Малышневку. Как только это произошло, сверху лабиринт закрыли тяжелые мраморные плиты.

Камни доводили Берковского до экстаза. Самый простенький агат он мог созерцать часами, трогать, гладить, прижимать к щеке.

— Должен же быть проход туда, если есть выход оттуда? — спрашивал он Алмазника, впиваясь в него лихорадочно блестящими глазами. — Найди мне его.

Алмазник что-то невразумительно мычал, отводил глаза, но прямого ответа не давал, хотя и был уверен, что прохода нет, или он надежно закрыт. Принц не говорил об этом Берковскому потому, что тот обещал сделать его полноправным королем.

— Революций вы еще не знали, значит, народ непуганый, — рассуждал Юрий Палыч, развалившись в кресле с бокалом коньяка. — Живете неплохо, но не идеально — тоже хорошо.

Под руководством своего старшего товарища Алмазник начал потихоньку действовать. Подкидывал самым болтливым торговцам нужные мыслишки — о том, как плохо живет народ здесь, и как хорошо — в Златограде, о том, что двор тратит больше, чем следовало бы, и что король практически ничем не руководит, а дела, будто бы, идут сами собой. Как ни удивительно было Алмазнику, эта невинная и, в общем-то, недалекая от правды ложь хорошо приживалась, расцветала историями и удобрялась человеческими эмоциями, которые было все равно на что изливать.

Алмазник вошел во вкус, обнаглел и стал влиять на двор напрямую: через самых отчаянных своих должников, но из тени выходить не спешил.

Впрочем, и брат его тоже не спешил бросаться в драку, даже если и чувствовал, что Алмазник шуршит за его спиной, будто крыса в мельничном углу. Он начинал входить в ленивый возраст, почувствовал, что старость не за горами и более всего был озабочен отсутствием наследника. Реальная власть сосредоточилась в руках Алмазника. Теперь, оставаясь сорокалетним невзирая на текущее время, он должен был только дождаться, когда стремительно стареющий Смарагд сойдет в могилу.

Но старичок отколол-таки номер. Первая его жена была бесплодна. Прямых наследников трона уже и не чаяли увидеть, как вдруг в одночасье развязался узел: Смарагд овдовел и уже через месяц объявил о скорой свадьбе. Бледная, почти прозрачная, двадцатилетняя и застенчивая Асбест взошла на трон и королевское ложе. Через девять месяцев она родила Смарагду Опала, а еще через семнадцать лет — Нефрита. Родами и умерла, несмотря на искусство лучшей в королевстве повивальной бабки.

Громкие вопли малолетнего принца подействовали на дворец, будто омолаживающая сыворотка. Взбодрился старичок-отец, ради будущего долгожданных сыновей даже рискнул разобраться с делами, и во многом это ему удалось. Дворяне осмелели тоже, стали в общении с Алмазником высокомерны, долгов не отдавали и в новые залезали нехотя. Цены на товары стремительно снижались, каменный ручеек иссякал. Ох, как занервничал Берковский. Он требовал решительных действий. Все, на что решился Алмазник — послал своих головорезов грабить ювелиров, которые все реже доверяли свои изделия торговцам и все чаще ездили продавать их сами.

Пытаясь противостоять брату, Алмазник начал сколачивать себе небольшие военизированные отряды. Недолго думая, назвал их милицией. Брали туда неудачливых торговцев, либо совсем уж бедных дворян. Смарагду преподнесли это сначала как попытку защитится от разбойников (которых никогда в стране не было), потом как нечто вроде пограничных войск (но границам тоже вроде никто не угрожал). И вот когда Берковский уже начал рассуждать о том, что с милицией они поторопились, Алмазник сам нашел выход.

Толчком послужила свадьба, о которой говорили все пограничные государства — смешанная свадьба. Надменный и своевольный граф Обсидиан, богатый, родовитый, первый жених королевства и при том страшный чудак, женился на своей прислуге — худенькой и невзрачной девушке по имени Вишня. Вся страна затаив дыхание ждала рождения первенца: унаследует ли он тягу к камням от отца, или станет разговаривать с деревьями, как мать? А может быть, он станет никем: ни тем, ни другим?

Родился мальчик, и опытные старики из окружения графа сразу поставили на нем клеймо выродка. Обсидиан выгнал их всех и стал в уединении растить своего умного и подвижного ребенка. В остальном он вел себя так, как и положено отпрыску древнего и непрерывного рода: появлялся там, где считал нужным, в мелочах исполнял королевский протокол и был готов проткнуть каждого, кто хоть как-то намекнет на уродство его сына. Обсидиан вызывал невольное восхищение и, сам того не желая, ввел смешанные браки в моду.

И вот, наторговавшись вдоволь в Кузнецово и несколько выпив, Алмазник удачно сымпровизировал. Все крестьяне, сидевшие в трактире, делали вид, что не смотрят и не слышат, но — он знал — ловили каждое его слово.

Развалившись на удобном резном стуле и поигрывая камешком на кожаном шнурке, Алмазник сказал:

— Слово для нас придумали, конечно, громкое. Выродки вы, мол. То есть род на нас закончится. Но теперь, слава прародителям, я вижу, что не на нас закончится род, — голос его по-актерски дрогнул. После паузы он продолжил, мерзко и пьяненько подхихикивая, — вы сами убиваете себя. Потомство и у вас теперь с гнильцой. Что, что могут ваши детки, ваши метисы, ваши выблядки?! Кто через сто лет сможет построить дом? А выковать меч? Идиоты…

Алмазник встал и, опираясь на посох, вышел из трактира.

Через неделю начались народные волнения.

Под жестким нажимом брата с одной стороны и разгневанных крестьян — с другой Смарагд был вынужден издать указ о категорическом запрете смешанных браков.

Берковский был уверен в необходимости силового вмешательства. Революция, путч, переворот — все равно что, но что-то делать было надо. Крон-принц уже был близок к совершеннолетию. Алмазник мялся и чего-то ждал. Даже во сне Берковский не переставал думать, как бы попасть в Камни самому. Придумать не удавалось, и тогда он усилил давление на Алмазника, тот — делать нечего — нашел исполнителя убийства и пугнул принцев.

Несколько лет спустя Алмазник заставил Ломню узаконить милицию и высылать тех, кто ослушался указа, из деревень на болота. Так появились Выселки.

Глава 10 Конь и пес

Алмазник шел к Берковскому в отличном настроении. С некоторого времени у Берковского появилась дурная привычка: он все время цеплялся к Алмазнику и унижал его, но на этот раз Алмазник был уверен, что докажет свою состоятельность.

— Ну, что принес? — Берковский встретил Алмазника с показным равнодушием. — Опять мелочь и дешевка?

— Нет, у меня сегодня есть кое-что получше, чем камни.

— Да? Ну и что же?

Алмазник сунул руку во внутренний карман пиджака и достал оттуда КПК.

На экране была карта города. Пролетарка — отметил Берковский. Около волжского моста мигала зеленая точка.

— И кто это?

— Это собака. Любимый пес Нефрита.

— Не понял.

Алмазнику нравилось ощущать превосходство над Берковским — это так редко случалось. Медленно, растягивая слова, упиваясь триумфом, он начал объяснять:

— Я тут пару дней назад — случайно — поймал собаку. Оказалось, этот пес принадлежит Нефриту. Я хотел его просто прибить, а потом подумал — вот он, наш шанс найти вход в Камни.

— Это уже интересно, — Берковский подался вперед.

— Собака не простая, то есть не такая, как ваши собаки. У нас такие на вес золота. В буквальном смысле. Насколько я слышал, за этого пса отдали три бриллианта по шестьсот карат.

— И в чем же его особенность?

— У нас есть остров Кинесс, где разводят особых собак и особых лошадей. Все крестьяне, рожденные разговаривать с собаками или лошадьми, уезжают туда и учатся делать потрясающие вещи! Кинессийцы воспитывают щенков так, что они чуют не только запахи, они могут учуять мысли. Кинессийский пес найдет хозяина всюду, вернется к нему из любого места, даже незнакомого. Это уже проверено: бывало не раз. Эти собаки — потрясающие бойцы и охранники. Им можно давать задания, выстраивая объекты по ценности: это охранять ценой жизни, это можно бросить в случае угрозы… это вообще не слишком важно — гавкни для порядка и отойди… Я купил себе кинессийского коня — большой умница, уже успел спасти мне жизнь…

— Ну ладно, в пределах вашего мира пес, может быть, хозяина и учует. Но надеяться на то, что он найдет переход, я бы не стал.

— Ой, зря! Зря!

— Сколько он уже у нас?

— Вторые сутки.

— И до сих пор ничего?

— Нет, — Алмазник чувствовал, что снова теряет почву под ногами. — Он приблудился к какой-то старухе.

— А сейчас он где?

Алмазник взглянул на КПК:

— Смотри-ка, Дмитрово-Черкассы. Это же недалеко от того места, где я выхожу.

Берковский оживился:

— Да неужели?

Зеленая точка на экране замерла возле границы старого кладбища. Потом она мигнула и пропала. «Нет сигнала», — появилась надпись на экране компьютера.

Берковский вскипел от злости:

— Это что?! — заорал он на Алмазника.

— Так это же…

— Ты на что маяк подвесил? Ты, вообще, где его взял?

— Я его купил в зоомагазине, самый дорогой. Специально для собак. Крепится к ошейнику…

— Так этот засранец его содрал, и все! Это же такая дубина, которую нельзя не почувствовать!

— Он не мог…

— Что — не мог?!

— Не ори на меня! — Алмазник тоже повысил голос, и гнев Берковского поутих.

— Он не мог содрать маячок, — сказал принц тихо, — потому что я прикрепил его к тому же месту, к какому крепится королевская печать Камней. Он не стал бы сдирать маячок, потому что одновременно содрал бы и печать. И снять его он тоже никому не дал бы, потому что у него приказ не давать никому дотрагиваться до печати.

— Значит маяк — дерьмо!

— Нет. Это значит, что псина вернулась домой.

Берковский и Алмазник уселись в машину.

— Кладбище в Черкассах, — бросил Берковский водителю и поднял звуконепроницаемое стекло. — Теперь расскажи мне, принц, все, что ты не договорил.

— Я все сказал.

— А про печать? Что там у него за печать?

— А-а, это… Просто, когда наследники бежали, Опал умудрился прихватить с собой королевскую печать. А поскольку принцы все время скитаются, Нефрит и придумал хранить печать на шее у своего пса. Тот будет защищать ее любой ценой.

— Как же ты сумел подвесить маячок?

— Пес лежал у меня дома связанный. Ты бы видел, как он извивался — веревки трещали. Пришлось купить в магазине не только маяк, но и инъекцию снотворного.

Алмазник говорил спокойно, но упомянув о снотворном, почему-то вдруг взорвался:

— И вообще, почему я тут отчитываюсь перед тобой, как мальчик?! Что ты меня допрашиваешь? Да ты знаешь, что я мог пристукнуть пса, снять печать, вернуться в Камнелот и потребовать признать меня наследником. Печать все-таки что-то значит! А я оставил ее на месте и сделал все, чтобы найти для тебя проход в Камни!..

— И ты хочешь сказать, — на губах Берковского появилась кривая усмешка, — что все это ты сделал из бескорыстной любви ко мне?

Алмазник промолчал. Отвернувшись от собеседника, принц смотрел на улицу.

— Я скажу тебе, почему ты не взял печать. Ты струсил — в очередной раз. Я нужен тебе там, в Камнелоте. Ты не знаешь, что делать без меня — даже с печатью. Ты не способен на жесткие поступки. Вот и все. Ты точно знаешь, что я сделаю тебя королем вернее, чем все печати мира. А теперь скажи, что, пес шлялся один, без хозяев? Или ты снова упустил наследников?

Конечно, Алмазник снова их упустил. Принц и сам смутно понимал, что борьба за власть — не его дело. Он был рожден торговцем и в мире Берковского вполне мог бы возглавить крупную торговую корпорацию, но не политическую партию. То, что он делал в Камнях, он делал по большей части из мести. И кроме того, он жаждал справедливости — такой, какой он сам ее понимал.

Отчаявшись добыть для Берковского приличных камней, Алмазник направился в Златоград. С недавнего времени тамошняя знать заинтересовалась его товарами и охотно меняла на них вполне приличные золотые безделки.

Алмазник любил этот город — он был почти так же красив, как Камнелот, да и строился камнелотскими мастерами, которым предки нынешнего короля платили, не скупясь.

Когда он появился здесь верхом на рыжем кинессийском жеребце, небо над городом пламенело фейерверками. Принц нахмурил было в удивлении лоб, но тут вспомнил, что празднуют День рождения королевы. По случаю праздника площадь перед дворцом была полна народа. Люди собрались посмотреть на взлетавшие над парком потешные огни, посмеяться шуткам комедиантов, выпить пива, сплясать и спеть в хорошей компании под аккомпанемент медных инструментов собственного производства.

Во дворце Алмазник, которого здесь знали и допускали к королеве беспрепятственно, нашел такую же толчею, какая царила на площади. Держа в руках крохотные серебряные тарелочки с закусками, дворяне переходили из зала в зал. Кто-то стремился в парк — смотреть фейерверки, кто-то возвращался оттуда, насмотревшись всласть. Большой парадный зал был наполнен музыкой и танцующими парами. Пробиться к трону, на котором восседала именинница, было невозможно. Там стояла толпа подхалимов, расточающих комплименты стареющей и безобразно толстой жене государя. Она же милостиво улыбалась им, в мнимом смущении прикрывая веером вульгарно накрашенное лицо.

Алмазник взял у проходившего мимо слуги бокал с вином и блюдце с кусочками каких-то фруктов и, ожидая, когда можно будет подойти к королеве со словами поздравления и набором косметики «Люмине» в качестве подарка, принялся за еду. Он клал в рот кусочки фруктов, отпивал вино из бокала и время от времени поглядывал на короля. Серебро был невысоким и суетливым. Когда-то пышная его шевелюра сильно поредела, седые волосы казались легкими, словно пух, и сквозь них просвечивала кожа головы, краснеющая, стоило монарху рассмеяться. Он был весь мягкий и кругленький, но язык не поворачивался назвать его толстым — потому что рядом с ним сидела настоящая жирная туша. Платина всегда была крупной женщиной. Она была выше своего мужа и шире его в плечах, но в последнее время начала стремительно толстеть. Алмазник видел, как она сидит на троне: Платина слегка наклонилась влево, и ее жирный бок навис над полом. Она смеялась, и бок трясся так, что казалось, его кусок сейчас оторвется и упадет, издав влажный звук, с которым шмякается на стол кусок сырого теста. Изъяны королевской кожи не могла скрыть уже никакая косметика, оба подбородка Платины были покрыты жесткими серыми волосками… И несмотря на все это Серебро относился к своей жене с нежностью. Он и сейчас ворковал с ней, снизу вверх заглядывал в глаза и как ребенок радовался ее смеху.

А потом король увидел Алмазника. Улыбка застыла на губах серебряного величества, в глазах мелькнул страх. Он поднял руку в приветственном жесте, но жест этот вышел каким-то скомканным. Алмазник удивился: ему казалось, что у Серебра нет причин бояться его.

Потом Серебро подозвал пажа и шепотом дал ему какое-то поручение. От веселости короля не осталось и следа.

«Интересно,» — подумал Алмазник. Он вышел из дворца, не дожидаясь окончания бала. Пробравшись через праздничную толпу, принц вышел в город и вскоре очутился на улочке, где селились златоградские торговцы. Он постучал в одну из дверей. На стук злобным лаем отозвалась собака.

— Кто? — спросил из-за двери сонный мужской голос.

— Открывай! — Алмазник нетерпеливо стукнул по двери своим посохом.

Дверь медленно, словно нехотя отворилась, и на пороге показался человек в длинном халате и ночном колпаке.

Он почтительно поклонился и сказал:

— Заходите, господин Алмазник!

— Нет, я ненадолго. Ты мне вот что скажи: что происходит в замке?

— Что происходит? Да вроде ничего, — торговец задумался. — Сладости я им привозил вчера, и все было тихо.

— Тихо, говоришь? Может быть, Серебро издал новый указ? Или принимает важных гостей?

— Указов новых не было, а вот гости, кажется были.

— Кажется?

— Я точно не уверен. Так, слышал краешком уха, как поварята болтали: мол, Серебро поселил в лучших покоях каких-то оборванцев.

— Оборванцев? Так. А откуда родом?

— Не знаю, Алмазник…

В замке гостили Опал с женой и детьми и Нефрит, его брат. Алмазник знал это уже к концу ночи, и понимал, что это — хорошая возможность доказать Берковскому, что он и сам что-то может. Опал и Нефрит стояли между ним и престолом Камнелота, и он должен был убить их.

Опал и Нефрит гостили в Златограде уже не первый раз. Было время, когда столицы прекратили всякие отношения, и Алмазник перестал появляться в великом городе. Это было связано с появлением милиции на границе, что очень раздражало Серебро. Тогда Опал и Нефрит попросили у северного соседа защиты и покровительства. Они прожили в Златограде два года, и Серебро постоянно намекал на то, чтобы они вернулись домой и навели там, наконец, порядок. Нефрит, которому в то время не исполнилось и двадцати, был готов, но законным наследником был не он. Опал все что-то сомневался, рассчитывал, взвешивал — выжидал. Потом, одержимый подозрительностью, он собрался в путь, объяснив жене и брату, что не сегодня — завтра Серебро продаст их Алмазнику. Нефрит в это не верил, но, скрепя сердце, поехал с братом, потому что не мог оставить племянников, да и не знал, что он будет делать здесь, в Златограде, один. Серебро привязался к юноше, как к сыну, и в порыве неслыханной щедрости подарил ему кинессийского пса, которого купил для себя.

Во второй раз принцы приехали в Златоград уже от отчаяния. У них не было дома и друзей, не было цели, к которой можно было бы стремиться. Опал боялся возвращаться на родину и еще больше боялся предательства за границей. Нефрит знал, что только день, в крайнем случае два, они проведут у Серебра в относительном спокойствии. Дальше Опал непременно заявит, что слуги подозрительно шептались, глядя на него, и велит собираться.

Когда паж сказал им, что в зале Алмазник, с Опалом случилась настоящая истерика, он начал швырять вещи в дорожный сундук.

— Буди детей! — кричал он жене. — Живее, живее, мы должны бежать!

— Опал, успокойся, подумай, — пытался уговорить его брат, — Серебро нас не выдаст. Здесь, сейчас мы в безопасности. Здесь охрана. Я поговорю с государем и он придумает, где нас спрятать…

— Ты думаешь, ему можно верить? — Опал обернулся, глаза его горели праведным гневом. — Ты мальчишка. Ты не видишь, что он только и думает о том, чтобы выдать нас Алмазнику, а потом под шумок оттяпать в свою пользу кусок поприличнее. Ты что, не слышал: он вчера жаловался, что его крестьянам не хватает плодородной земли?

— И ты думаешь…

— Я твердо знаю! Молчи и собирайся!

Тут вошел король Серебро, поспешивший к принцам, как только Алмазник покинул дворец.

— Куда вы собираетесь, Опал? — спросил он, с изумлением глядя на торопливые сборы принца. — Неужели вы думаете, что я вас выдам? Да я немедленно запрещу этому человеку появляться у меня в стране. Я принимаю его только потому, что жене, дочери и их придворным дамам очень хотелось заполучить те чудные вещички, что он продает. Но я уверяю вас, что женские прихоти для меня не важнее дружбы двух государей.

— Нет, нет, — твердил Опал, не поднимая глаз на Серебро, — вы его не знаете, вы не знаете его. Мы должны бежать, бежать под покровом ночи. Пока темно, пока он не может нас увидеть, под покровом ночи.

Нефрит с болью смотрел на то, как мрачнеет такой веселый и открытый обычно Серебро. Принц понимал, как сильно задевает государя недоверие и нежелание прислушиваться к его словам. С минуту Серебро стоял молча, и только лицо его медленно багровело. Глядя на суетящегося, трясущегося соседа-короля, он начал покачиваться с пятки на носок, потом резко развернулся и вышел.

— Можно ли взять пару лошадей и экипаж? — крикнул ему вдогонку Опал, но Серебро то ли не услышал, то ли не захотел отвечать. Только плащ государя от резкого разворота поднялся вверх и резко опустился, хлопнув, будто сказал «нет».

Под покровом ночи — как и хотелось Опалу — крон-принц с женой, детьми и братом вышел из города. Нефрит толкал перед собой скрипучую тачку, которую Опал велел ему прихватить возле кухни. На тачке лежал сундук с имуществом Камнелотских наследников, и сидел Изумруд — племянник Нефрита. Огромный черный пес шел рядом с хозяином. Ростом с пони, он с легкостью вез на спине маленькую девочку. Это была Топаз, сестра Изумруда.

Нефриту было тяжело. Тачка была громоздкой, ее несмазанные колеса скрипели и вращались с явной неохотой. Рукоятки натерли мозоли почти сразу. Городская стена не скрылась еще из вида, а Нефрит уже задыхался, обливался потом и с трудом переставлял ноги. Будь его воля, он выкинул бы этот дурацкий сундук!.. Нет, будь его воля, он ни за что не стал бы убегать в ночь, с беззащитными женой и детьми. Да нет же! Он бы вообще поступил иначе! Он бы оставил жену и детей у Серебра, а сам вернулся на родину и боролся за престол: ведь только это, в конце концов, могло избавить семью от унизительных скитаний по соседям.

Прервав размышления хозяина, негромко гавкнул пес. Он забеспокоился, нервно оглянулся назад и зарычал. Нефрит снял племянницу с его спины. Где-то вдалеке, позади них, слышался топот конских копыт. Кто-то приближался со стороны Златограда. Пес готовился принять бой.

Принц схватился за шпагу. Его брат и меланхоличная невестка даже не успели сообразить, что к чему, как кинессийский тонконогий жеребец вылетел на них из темноты. Пес оглушительно рявкнул и прыгнул навстречу лошади, стремясь рвануть зубами нежные губы или ноздри. Жеребец отпрянул, и тяжелый посох, увенчанный мраморным набалдашником, просвистел рядом с головой Нефрита, не задев его. Принц даже не успел взмахнуть шпагой, обращаться с которой, честно говоря, он почти не умел.

Пес приземлился на все четыре лапы и тут же развернулся, готовый опять принять удар на себя. Позвякивала сбруя, копыта мягко погружались в землю распаханного поля. Пес слышал эти звуки и понимал, что конь описывает дугу, и на этот раз появится сбоку.

Совершенно неожиданно Опал увидел в сантиметре от своего лица рыжий лошадиный бок, копыто придавило носок сапога, едва не раздробив пальцы. Принц сдавленно крикнул. Жена Опала заползла под тачку и громко и ритмично стонала там от страха. Нефрит пытался прикрыть детей, но здесь, на открытом месте, среди полей, их было некуда спрятать.

Конь и всадник изменили тактику. Теперь жеребец описывал небольшие круги. Пес прыгал взад и вперед через злосчастную тачку, но не мог поспеть везде. Тяжелый посох настиг его хозяина и Нефрит опустился на землю, схватившись за правое плечо. В следующий момент конь оказался напротив Опала. Тот, предчувствуя удар, протянул руку в сторону, надеясь нащупать что-то, что может его защитить. Там, растерянный и испуганный, стоял его десятилетний сын. Опал подтянул сына к себе и спрятался за ним.

Алмазник готов был ударить. Он уже занес руку, но в свете тусклого фонаря, висящего на рукоятке тачки, вдруг увидел не гнусного своего племянника, а маленькую голову его сына. Он вздрогнул и промахнулся. Пока конь его описывал очередной круг, Алмазник проклинал свою сентиментальность, которая, подобно эпилепсии, настигала его в самые неподходящие моменты.

Пес теперь бежал рядом с лошадью, по внешнему кругу. Конь знал: стоит ему хоть на секунду остановиться, мощные челюсти сомкнуться на его ноге, и тогда — все. Пес не отпустит. Решая вопрос, кто выносливее, пес и конь бежали все быстрее и быстрее, и Алмазник потерял возможность добить племянников. Черт, почему никто не сказал ему, что у принцев есть кинесс? Если бы не пес, трупы двух этих слизней уже валялись бы на дороге!

От удара по плечу Нефрит едва не потерял сознание, но пришел в себя и с отчаянием смотрел на бешеную скачку. Потом вдруг вспомнил: в сундуке есть три нефритовых шара. Здоровой левой рукой он откинул крышку. Первый камень покладисто лег в его ладонь. Нефрит чувствовал свой камень так, как не чувствовал еще никогда. Он закрыл глаза и послал его точно в цель.

Чалма Алмазника — больше десяти метров плотной материи — не раз спасала ему жизнь. Вот и сейчас нефритовый шар не размозжил ему череп, но от удара Алмазник слетел с лошади. Тут же черный пес Нефрита подскочил к нему, но рыжий конь успел ударить собаку копытом. Пес, взвизгнув, отлетел в сторону. Конь остановился, боком прикрыв хозяина от следующего удара.

В голове у Алмазника гудело. Упав, он ударился о землю сначала плечом, потом щекой, шею от растяжения словно ожгло огнем. Принц попытался встать, но не смог сделать этого сразу. Рука нащупала в складках халата лазуритовый оберег. Пальцы обхватили камень, и боль медленно начала отступать.

Нефрит растерялся. Он не видел ни Алмазника, ни пса, и только страшный рыжий конь фыркал и звенел в темноте упряжью.

— Карат! — позвал принц, но пес не отозвался. И в этот момент очнулась Бриллиант. Испустив истошный вопль, она ринулась прочь от тачки. Следом мелькнула еще одна тень — ее муж бежал следом.

— Мама! — крикнул вдруг плачущий детский голос.

— Стойте! — крикнул Нефрит, но не успел: оба его племянника уже бежали за родителями, которые бросили своих детей на дороге, равно как и тачку, и дорожный сундук.

— Топаз, Изумруд! Стойте же, я вам говорю! — Нефрит кинулся следом, проклиная брата с женой, неизвестного нападавшего, ночь и распаханную землю, в которой увязали длинные ноги принца.

Алмазник встал и, ласково похлопав коня по шее, поблагодарил его за службу. Конь действительно был молодцом, а вот в нем, в Алмазнике, есть все-таки какая-то гнильца, которая не позволяет ему быть по-настоящему решительным. Неужели Берковский был прав?

Взгляд принца остановился на собаке — темном пятне, едва различимом на вспаханном поле. И только на шее, отражая свет взошедшей луны, что-то поблескивало. Алмазник нагнулся и понял, что это золотой ошейник, и на ошейнике этом что-то висит. Наклонившись еще ниже, он рассмотрел наконец печать и присвистнул от восторга. Длинные пальцы принца закопались в густой черный мех, ища застежку. Дергая звено за звеном, Алмазник уловил едва заметное движение груди: пес еще дышал. Принц выпрямился и, шевеля губами, начал просчитывать варианты. Потом залез в седельную сумку, достал тонкую и прочную веревку и принялся связывать животное.

Глава 11 В погоне за детьми

Речной Столб поразил воображение Берковского. Но он любовался этим чудом недолго. Для Берковского дело было прежде всего.

Он отправил Алмазника через Столб — посмотреть, где находится выход в Камнях, а сам вернулся домой. Он должен был собрать армию. Подготовительный этап по комплектации отрядов был проведен уже давно. К вечеру солдат хватало уже на то, чтобы собрать две роты. А из Лесного района к границе города подходили первые грузовики с оружием, боеприпасами и оборудованием для палаточного лагеря. Алмазник ушел через столб с тяжелым сердцем. Он понимал: Берковский готовится взять в Камнях все, до чего только сможет дотянуться, и сомневался, будет ли чем править, после того, как его армия вернется обратно в свой мир. Или она останется в Камнях навсегда?

Несколько дней — достаточно большой срок, чтобы укомплектовать армию в пятьсот человек и обеспечить ее оружием и боеприпасами. Если, конечно, заранее были составлены списки наемников, закуплено и спрятано в Лесном районе вооружение, а так же имеются нужные люди среди руководства ГИБДД, ну и ты достаточно весомая фигура, чтобы на некоторые твои, скажем так, странности закрыли глаза. У Берковского все это было.

Двенадцатого мая кладбищенский сторож взял оплачиваемый Берковским отпуск на ближайшие несколько ночей. Присутствие людей в камуфляже на аллее Славы никого, в общем-то, не удивило, но некоторые заметили, что в последние дни их здесь несколько больше, чем обычно.

Двенадцатого мая в четыре часа дня Берковский вошел в ворота Речного столба. За воротами его уже ждала походная палатка класса люкс и праздничный стол. Переправка армии в Камни началась.

Малышей не было. Было одеяло, была пустая баночка из-под йогурта, желтая шапка Крохи и вышедший из строя ботинок.

Детей оставляли на склоне невысокого холма, вокруг расстилались поля, и Паша, выбежав на самую вершину, успел разглядеть крохотные черные точки, которые двигались по светлому полотну дороги. Ему показалось, что движутся точки медленно, а значит, был шанс их догнать. Впрочем, Паша не был уверен, что это малыши — это мог быть, кто угодно.

Бежали долго. Местность была безлюдной, лишь раз на горизонте слева от них мелькнули домики небольшой деревеньки, да рядом с ней — барская усадьба. Потом начали попадаться обработанные поля.

Паша искренне завидовал Вадиму. Тот бежал не быстро, но равномерно, и казалось, что он не устает вовсе. Сам же Паша едва осилил пару километров. Потом в груди появилось чувство, будто кто-то точит друг об друга два и без того острых ножа. Лицо пылало, пот стекал по лбу, и на носу все время висела соленая капля. Паша остановился и согнулся в три погибели, потом пошел, держась за бок и с тоской глядя на удаляющуюся спину друга.

Точки то маячили на горизонте, то скрывались из вида, но уже было понятно, что для детей они двигались слишком долго и слишком быстро.

Дорога подошла к основательному каменному мосту через широкую реку, похожую на Волгу. За рекой начинался лес. Дорога шла по берегу, в лес же от нее отходила неширокая, но утоптанная тропа. На перекрестке Пашу встретил Вадим.

— Я их видел, — сказал ему Вадим шепотом. — Двое на лошадях. Едут, не торопясь. Один высокий, толстый. Второй обычный, среднего роста. Мальчишки с ними. Через лес пешком пошли почему-то.

Потом он критически оглядел своего друга:

— Эх ты! Я же говорил, надо было со мной бегать по утрам.

И Вадим зашагал по лесной тропе. Похитителей нагнали быстро. Паша уже слышал их негромкий и неторопливый разговор, видел сквозь ветки то тяжелый круп лошади, то лысый затылок высокого мужчины, то курточку одного из малышей. Паша так переживал за детей, что готов был броситься прямо на этих незнакомых мужиков. Он бы и бросился, невзирая на протесты осторожного Вадима, но вдруг где-то сбоку хрустнула ветка, мелькнула тоненькая фигурка, и прямо Пашке под ноги свалился давешний, спасенный от удара палкой в живот, мальчишка.

Алмазник шел за Пашей и Вадимом, но даже не подозревал об этом. Ему просто нужно было в ту же сторону — пройти через Столб Живой Жизни и доложить Берковскому, что проход выводит к речке Каменка неподалеку от села Кузнецово.

Он был очень зол: Бронза, жирная старуха, испортила все. Доставь он девочку Берковскому, тот, быть может, отстал бы от него. Хотя нет. Теперь, когда проход известен, он не отстанет. А так хотелось отмыть кровавые руки, достроить усадьбу, и там, в тишине, прикинуть, как без лишней суеты решить поставленные перед собой задачи.

Золотко. Три года назад Берковский проезжал через Выселки. Возле одного из самых опрятных домиков деревни (а дома здесь из-за вечной сырости выглядели очень неважно) он увидел маленькую девочку лет пяти-шести. Она сидела на скамеечке под окном и с самым серьезным выражением лица вертела в руках какую-то блестящую вещицу. Он подошел и понял — в руках у девочки золотая пластинка. Она парила между двумя ладошками, подрагивая, чуть изгибаясь и светясь каким-то теплым и очень домашним светом, каким на страницу книги светит старый, привыкший к людям торшер. Девочка должна была быть метисом, но управлялась с металлом не хуже уроженки Златограда. Через пять минут необременительных переговоров кусочек золота был выменян на пластмассовую рыбу с торчащим из хвоста леденцом.

Пластинка пролежала в кармане халата очень долго, тем более что само по себе золото не слишком интересовало торговца. Но однажды он выпутал ее из подкладки и, собираясь кинуть в коробочку с ломом, бросил на пластинку прощальный взгляд. Это был прямоугольник с неровными краями и закругленными углами. С одной стороны к нему крепилось небольшое ушко для цепочки. Поверхность пластинки была покрыта рябью, какой покрывается речная гладь при сильном ветре. Подумав, что ее можно продать как кулон, Алмазник продел в ушко тонкую цепочку и примерил на оклеенный черным бархатом манекен. Отойдя, он вдруг понял, что покрывшие пластинку тонкие штрихи складываются в рисунок. На ней, вытянув вперед длинный хобот, бежал куда-то совершенно нескладный, но очень симпатичный слон, а у себя на рукаве Алмазник обнаружил солнечный зайчик в виде розового бутона. Он подошел, снял подвеску с манекена — слон и роза исчезли. Несколько часов подряд он разглядывал игрушку. Это было приятное, вызывающее улыбку занятие.

Берковский забрал подвеску, едва узнал о ней. Через месяц она ушла с аукциона за пятьдесят тысяч долларов. О том, что такого эффекта добиться невозможно, в один голос говорили даже лучшие ювелиры Златограда. После аукциона Берковский вызвал к себе Алмазника и заявил, что хотел бы видеть автора работы у себя в кабинете.

— Найти для меня способ пробраться в Камни ты не можешь. Но девочку-то можешь привести, — сказано это было походя, но тоном, не терпящим возражений. В переводе же означало: «Сделай так, чтобы ты не был мне нужен.» Берковский чувствовал себя спокойнее, когда зависел только от себя.

Алмазник уже дважды упустил Золотко на болотах, теперь прошляпил ее третий раз.

Крысеныш быстро пришел в себя после пивного потопа. Он видел, как Алмазник преследует Золотко, но не вмешался, опасаясь еще раз попасть под удар. Он понял, что оставаться в трактире уже нельзя: Солод отдал бы его Алмазнику по первому требованию. Он боялся остаться один, а потому последовал за теми, кто помог ему спастись.

Паша и Вадим бежали, не оглядываясь, Крысеныш трусил следом, скрываясь за кустами там, где росли кусты. В лесу, перед тем, как показаться, он еще раз присмотрелся к своим спасителям.

Они были чистыми и очень хорошо одетыми. Первый из них был высок, но во всех его движениях сквозила слабость. Он не мог долго бежать, руки его безвольно висели вдоль тела, под толстым свитером угадывался пухлый, дрожащий, как кисель, животик. Впрочем, ясные и смелые голубые его глаза внушали Крысенышу доверие.

Второй был совсем не таким. Темноволосый и темноглазый, худенький, ниже среднего роста, он отличался выносливостью и физической силой. Если первый был одет более строго, то этот предпочитал одежду бесформенную, широкую. Под курткой у него была плотная футболка, штаны топорщились обилием карманов. Такой мог оказать сопротивление кому угодно. Крысеныш решил, что их защита ему не повредит, тем более что они уже спасли его однажды. Мальчик сделал шаг вперед, но нога попала в ямку, и он буквально выкатился на дорогу. Паша пригнулся, словно спасаясь от пули.

— Ты кто? — спросил Вадим.

— Я тебя узнал, — тут же отозвался Паша, — это тебя тот тип хотел прибить в трактире.

Паша говорил шепотом и не разгибался — боялся, что похитители, бывшие совсем рядом, их услышат.

— Тебя как зовут? — спросил Вадим еще раз.

— Ё-ы, — пробубнил Крысеныш себе под нос — он стеснялся неблагозвучного имени.

— Как?

— Крысеныш.

— Крысеныш?

— Угу.

— И что ты тут делаешь?

— Я за вами бежал.

— Зачем?

— Меня теперь трактирщик прибьет.

— Ну ладно, пошли с нами, только тихо.

Паша зашагал было по тропе, но Крысеныш сказал, махнув рукой вправо, где полого поднимался вверх склон заросшего лесом холма:

— Так быстрее. Я тут уже был.

Взобрались на холм, который, как оказалось, огибала тропа. Прямо под ними было открытое место — нечто среднее между полем и лесной поляной. Выглядело это место странно. Трава здесь была невысокой. На другой стороне поля ровным строем росли вековые дубы. Их было около двадцати. Одно из деревьев поднимало к небу голые сучья — дуб был мертв. От двух других гигантов остались лишь огромные трухлявые пни, полусгнившие стволы валялись тут же, в траве. За строем дубов виднелся частокол из плотно пригнанных друг к другу бревен. Тропинка, выходящая из леса, вела к огромным воротам. Одна из створок ворот была приоткрыта — ровно настолько, чтобы пропустить навьюченную лошадь. Судя по отсутствию следов на траве, ее не закрывали уже давно.

Лошади с малышами на спинах как раз пересекали поляну. В поводу их вели двое мужчин. Один высокий и толстый, налысо обритый — «евнух», подумалось Паше. Второй — чуть пониже, подтянутый, спортивный, но не перекачанный, темноволосый.

— Что там? — кивнув на ворота, шепотом спросил Вадим у Крысеныша.

Тот пожал было плечами, а потом вдруг вспомнил:

— Малышневка. Туда нельзя.

— Почему?

— Опасно.

— Но они же вошли.

— А нам нельзя, опасно, — упрямо повторил мальчик. — Я не пойду.

— Тебя никто не просит, — брезгливо фыркнул Вадим.

— Говорят, дети заходят за дубы и не возвращаются, а взрослые умирают прямо здесь.

— Но они же собираются войти.

— А мы не сможем, — Крысеныш уперся. — Они, наверное, секрет знают. Говорят, есть такой секрет. В сказках обычно оберег бывает — специальный камень.

— Малышневка, — задумчиво проговорил Пашка, — ты, Вадь, помнишь — малыши нам про нее говорили? Будто они туда попали, когда заблудились, а потом ушли.

Тем временем похитители достигли ворот. Толстый снял с лошадей хнычущих мальчишек, пинками загнал их внутрь и вошел следом. А его товарищ развернулся и поехал назад.

Он почти уже пересек поляну, как Паша, бубнивший себе что-то под нос — Вадим уже перестал понимать, что — вдруг вскочил и бросился вниз по довольно крутому склону холма.

Он вылетел на тропу прямо перед самой лошадью и растопырил руки в попытке ее остановить. Бедное животное перепугалось до полусмерти и едва не сбросило седока. Похититель выругался, натянул поводья, пытаясь усмирить животное, и, как только ему это удалось, вытащил из-за пояса длинный кинжал. Пятки ударили в лошадиные бока, животное рванулось вперед, и кинжал вспорол Пашину кожаную куртку.

Вадим, все еще стоящий наверху, видел, как этот псих не только не пытается увернуться, но еще и сам лезет под нож. По крайней мере, Паша прыгнул вперед и попытался схватить всадника за руку. Конечно, он промахнулся и упал на дорогу. Похититель, не понявший, кто и почему на него напал, схватку продолжать не собирался. Он еще раз пнул бедные лошадиные бока и, не оглядываясь, поскакал прочь. Паша с досады треснул кулаком по пыльной, хорошо утоптанной тропе.

Но тут же, не успев перейти в галоп, лошадь вновь шарахнулась в сторону. Черный пес вылетел из кустов и выбил похитителя из седла. Оба клубком покатились по земле, и Паша, ужаснувшись, решил, что после такого невозможно остаться в живых. Он уже представлял себе, как хрустят, ломаясь, шейные позвонки. Вскочил на ноги, бросился туда, где замерли наконец два тела, и увидел, что похититель неподвижно лежит на земле и широко раскрытыми глазами смотрит на пса, который держит его за горло.

— Ну что, жив? — спросил подоспевший Вадим.

— Жив, — в Пашином голосе звучала такая радость, будто речь шла о его ближайшем родственнике.

— Ну ты даешь! — Вадим переключился с всадника на Пашу. — Вот вечно ты чего-нибудь отмочишь. Я даже сообразить не успел, а ты уже бросаешься под копыта, потом под нож. И главное — как! Ты б хоть меня попросил, а то все равно все бесполезно было — в любом случае. Только покалечился бы.

Не дожидаясь ответа, Вадим обратился к собаке:

— Ну, спасибо тебе, псина. Выручила. Ты что, за нами шла? Паш, это ведь тот же пес, Адкин. Паш, ты чего замер? Ну, зачем он тебе был нужен?

— Я хотел его спросить, как они туда попадают. Мальчишка говорил, что у него может быть оберег…

— Эй, слышишь меня?! — заорал Вадим на похитителя. — Как туда попасть? Я тебя спрашиваю, как ты попадаешь за забор?

Мужчина молчал, не шевелился, глядя то на Вадима, то на страшного пса.

— Мужик, я же сейчас песику свистну — тебе мало не покажется. Лучше говори, мужик.

Вадим сказал это, пытаясь пугнуть противника и, в общем, не ожидая никакой реакции от собаки, но пес не подвел. Глухо зарычав, он чуть сильнее сжал челюсти. Мужик хлопнул ртом, будто рыба, вытащенная на берег, и сипло застонал. Пес тут же отпустил его. Рука несчастного потянулась к горлу, он резко, рывком сел и, оттолкнувшись пятками от земли, отъехал немного от черного пса.

— У нас, — прошипел он почти беззвучно, и Вадим подумал, что парень, наверное, отшиб себе легкие, когда падал, — амулеты. Надеваешь, когда входишь. Все время носить нельзя — опасно.

Похититель убрал руку от горла, и Паша увидел, что там наливаются два огромных, красных кровоподтека. Рука, дрожа, полезла за пазуху и вынырнула оттуда уже с цепочкой, на которой висели пять плоских бело-зеленых камней.

Вадим положил руку на золотой ошейник, делая вид, что придерживает собаку, и пес спокойно сел рядом.

— Ну, если наврал… Эта псинка тебя найдет, — сказал он, не зная, что еще можно сказать.

— Не наврал. Все честно. Правда.

— Ну тогда — брысь отсюда!

Не в силах встать, похититель на четвереньках пополз в том направлении, куда ускакала его лошадь. Через пару шагов он поранил руку об осколки черной пластмассовой коробочки, из которой вывалилась на дорогу вся ее электронная начинка.

Но Паша и Вадим на него не смотрели.

— Дай мне, — с этими словами Паша забрал амулет из руки друга.

— Ты с ума сошел? Ты хочешь туда идти?

— Да, хочу.

— И что мне потом делать? Там вообще неизвестно, что может оказаться. И еще там этот толстый бандит. С ним ты что будешь делать? Дети — у него под охраной.

— Ну, я…

— Вот именно. Тебе не всегда силы хватает банку огурцов маринованных открыть, а тут ты разговорами не отделаешься…

— И все равно я пойду…

— Вот я не пойму, ты упертый такой или просто тупой? Ну иди, если хочешь. Только псину с собой возьми. Хорошая псина.

Глава 12 Вечные мальчики

Паша надел на шею медальон и аккуратно заправил его под футболку. Медальон все еще хранил тепло прежнего хозяина, и Паше стало неприятно. Вообще его трясло от жуткой смеси отвращения, волнения и страха, но, поборов себя и взявшись за золотой ошейник пса, он решительно зашагал к дубам.

Не прошел он и пяти шагов, как обнаружил, что Вадим идет за ним.

— А ты куда?

— Да я просто проверю, может, чушь все это — про обереги. Может быть, можно и так пройти.

Но на самой границе, у ближайшего дуба, друг внезапно остановился, схватился за голову, потом отбежал немного назад и согнулся в жесточайшем приступе рвоты.

Паша с тревогой смотрел на него.

— Ты чего, Вадь? — спросил он испуганно.

— Ничего, все в порядке, — сказал он, как только смог говорить. — Видимо, они правы. Так не войти. Ты камешки береги, Паш. Без них как-то хреново.

— А ты как?

— Ничего, я уже в порядке. Я тебя на холме подожду. Возвращайся. А ты, псина, береги мне этого тюху!

И Паша зашагал к воротам. Осторожно заглянул внутрь — и не смог сдержать восхищения. За оградой из сосновых бревен начинались самые настоящие тропические голливудские джунгли: с пальмами, огромными цветами, криками попугаев и обезьян и толстенными лианами, на которых можно было качаться. В ствол одной из пальм был воткнут мачете.

Паша шел по тропинке вслед за псом и ощущал жуткую ностальгию по детству. Здесь было все, о чем он когда-то мечтал: гамаки, сплетенные из лиан, веревочные лестницы, шалаши, устроенные на толстых ветках…

Тропинка разделилась, широкими полукружьями огибая невысокий холм. За холмом лежало в зарослях тростника небольшое озерцо. А на нем, занимая едва ли не треть, стоял у пристани красавец корабль с пиратским флагом на мачте.

За озерцом лес редел, уступая место африканской деревушке. Между круглыми, стоящими на высоких сваях домами, росли финиковые пальмы. Кое-где на столбах с причудливой резьбой висели качели и корабельные гамаки. В большой куче песка рылись три чумазых, одетых в рванье, малыша. За деревней вновь виднелись бревна частокола и серые камни старой стены. Здесь Малышневка заканчивалась.

Возле одной из хижин была привязана лошадь толстяка.

Крадучись, Паша направился к этой хижине, но на пути возникло неожиданное препятствие: паренек лет четырнадцати вышел из-за угла.

— Ваш там, только что приехал, — сказал он, не скрывая брезгливости.

— Наш? — удивился Паша, но тут же понял, о чем он, и поспешил откреститься, — нет, я не с ним.

— Нет? — удивился паренек. — Тогда кто же ты?

— Я за детьми пришел, которых этот украл.

— Вот как, — паренек заторопился, потянул Пашу за рукав. — Пойдем-ка, пока Жирный тебя не увидел.

Они зашли за пальмы, прошли мимо песочницы, и один из малышей, заплакав, бросился к мальчишке и уткнулся ему в грязные колени. Тот подхватил ребенка на руки жестом опытной матери и пошел дальше, к площадке, вокруг которой расположились большинство домов деревни. Площадка выглядела по-африкански ритуальной, была круглой и плотно утоптанной. Впрочем, было ясно, что большое число людей не собиралось здесь довольно давно: тут и там из пыли торчали сочные, ярко-зеленые кустики травы. Посреди площадки возвышались два ровных ряда камней — по семь с каждой стороны. Они делили пространство на два полукруга, между ними оставался лишь узкий коридор, пройти в котором мог бы далеко не каждый взрослый. Центральные камни были самыми большими, высота остальных уменьшалась по мере приближения к краю ряда. Каждый камень имел форму сильно вытянутого вверх пятиугольника и был почти плоским. Время не оставило на них своих следов, они были будто только что высечены — такой четкой и правильной была их форма. Цвет камней Паше чрезвычайно понравился, они были ярко-зелеными, с многочисленными серовато-белыми вкраплениями, что придавало камням какой-то удивительно мягкий и умиротворяющий оттенок. Паша залюбовался и потому вздрогнул, когда провожатый спросил:

— Нравится?

— Очень, — совершенно искренне ответил Паша.

— Это наша Малышка, — сказал мальчишка, будто речь шла о ком-то одушевленном.

— В каком смысле — малышка?

— Не знаю, так это место называли наши старшие. Нам они никогда ничего не объясняли. Ну, пойдем?

И он направился к хижине, на крыше которой развевался разноцветный флаг.

Внутри дом поражал своим аскетизмом. Гамак, застеленный серым одеялом, тяжелый стол темного дерева и скамья со спинкой, подвешенная к потолку на железных цепях, — вот и все, что в нем было.

Широким жестом указав гостю на скамью, хозяин дома по-барски развалился в гамаке.

— Меня зовут Пират, — пояснил он, набивая табаком трубку.

— Паша.

— Имя чудное. Ты что, с той стороны?

— Да, а как ты понял?

— А как же мне не понять, когда наших много на ту сторону ушло. Некоторые возвращались, рассказывали, что там и как. Малышневка — очень старая деревня. Ее построили те, кто решил никогда не взрослеть. Здесь никто никогда не старел, не болел и не умирал. Мальчишек — тех, кто построил деревню — я знал лично. Хорошие были ребята. Ходили по деревням, звали всех, кто не хотел вырастать. Сюда шли многие, и с удовольствием шли — видели ведь, как здорово здесь все устроено. Но скоро все это веселье надоело. Кто поменьше, заскучал по маме, старшие просто начали маяться от безделья. И оказалось, что выйти нельзя.

— Как — нельзя?

— Видел дубы? Там человека настигает резкая боль. Взрослого — если пытается войти, ребенка — если пытается выйти.

— Почему?

— Я так думаю, что там расти начинаешь очень быстро. И умираешь или от боли, или уже от старости. Мы потеряли десять человек, прежде чем поняли, что выхода нет. Успокоились, начали налаживать жизнь. Все бы хорошо, но те, кто построил деревню, прямо с ума начали сходить. Они шептались по углам о чем-то с мрачными лицами, девчонки плакали. Пару раз я услышал слово «преступление». Они как безумные искали выход, и нашли его за старой дубовой дверью — там, за малышкой. Мы и раньше интересовались этой дверью. Ту часть ограды построили не наши старшие. Они просто воспользовались стеной, чтобы надо было таскать меньше бревен. Так они говорили. По ночам оттуда раздавались жуткие звуки, через дверь просачивались клубы какого-то странного дыма. Один из старших рискнул туда зайти. Вернулся через день, измученный, грязный, покрытый ссадинами и кровоподтеками. Он сказал, что выход найден, за дверью лабиринт, пройдешь его и попадаешь в иной мир, где идти можно куда хочешь. Свобода — без Камней, без родных и близких. Но такая свобода оказалась нужна многим. За несколько лет туда ушли все без исключения старшие, а потом и все, кто был хоть немного сообразительнее головастика. Теперь нас только двенадцать.

— А ты?

— Я? Я не люблю перемен. Может, я и ушел бы отсюда вслед за всеми. Но вот только однажды утром я проснулся и понял, что все, кто здесь остался — это маленькие дети, и кому-то надо за ними присматривать. Вот так мы с ними и живем. Я им теперь вроде мамы. Последние четыреста лет.

— Четыреста?! Сколько же тебе?..

— По моим приблизительным подсчетам, около восьмисот.

— Можно сойти с ума… — испугано проговорил Паша. — Что же здесь можно делать восемьсот лет?

— Мы просто живем. Стирка, уборка, обед — глядишь, и день пролетел.

Паша замолчал и, побледневший, откинулся на спинку подвесной скамьи. Потом спросил:

— А что с теми мужчинами? Зачем им наши малыши?

— Я знаю о них не так уж много. В первый раз они пришли сюда лет тридцать назад. Они торговцы, и здесь проходит их торговый путь. Туда и обратно они идут основательно нагруженные товаром. Малыши, как я понял, тоже товар, особенно самые маленькие. С вашей стороны их охотно покупают. Я в эти дела не лезу, мне бы своих не проворонить.

— Еще один вопрос, — сказал Паша, — ты говорил, что отсюда не выйти. Но наши-то малыши уже были здесь и ушли. Как такое может быть?

— Так они пробыли здесь недолго, — ответил Пират, — если и выросли за это время, то совсем немного.

— Значит, времени у меня мало.

— Боюсь, ты их не спасешь. После побега торговцы стали внимательными, следят за детьми в оба, и может быть, даже запирают. Так что уходи, пока не пришел их старший. Вот с кем я бы точно не хотел встретиться на твоем месте.

— Я не могу бросить детей, — Паша был категоричен. В этот момент кто-то робко постучал в дверь. Пират открыл. На пороге стояли все жители Малышневки. Судя по вытянутым шеям и горящим глазам, они сгорали от любопытства.

Самыми старшими среди них были два девятилетних негритенка. Они были так похожи друг на друга, что Пашка сначала принял их за близнецов, но потом пригляделся и понял, что Мастер Погоды и Мастер Леса (так представил их Пират), совсем разные. Следующим по возрасту шел восьмилетний Попугайчик. Он был толстеньким хорошеньким мальчиком, а на голове у него как попугайский хохолок торчал задорный вихор. Девочке, которую он держал за руку, — единственной в этой деревне — было лет семь. Она была очень подвижна, даже вертлява, и звалась Огонек, хотя Паша и не понял, почему: она была не рыжей, а черноволосой, и отличалась восточным разрезом глаз и круглым желтокожим лицом. Остальные семь мальчишек были очень маленькими: года по четыре и даже меньше. Они стояли за спинами старших и держали друг друга за немытые ручонки.

Паша сразу понял, что с такой армией нечего и думать о войне.

— А почему у них такие странные имена? — спросил он Пирата, — Что за имя — Мастер Леса?

— Как — странные? — в свою очередь удивился тот, — если человек родился мастером леса, нельзя же назвать его Рваным Сапогом.

— То есть ты хочешь сказать, что Мастер Погоды может вызвать дождь, или наоборот, разогнать облака?

— Может. Конечно, может. А как иначе мы вырастили бы пальмы — в нашем-то холоде?

— А Огонек?..

— Может зажигать все, даже железо — уж такой у нее характер.

Девочка лукаво улыбнулась, подняла вверх руку, и на ладони у нее заплясало крохотное пламя.

— Так это же здорово! — Паша воодушевился. — Мы же сейчас просто подожжем этого Жирного! Хижину подожжем — я имею в виду. А пока он огонь тушит, я успею унести детей.

— Даже и не думай, умник. Я знаю, ты думаешь, я — трус. Может, когда-то это и было так, но не сейчас. Не сейчас! Послушай: несколько сотен лет назад я сбежал сюда. Сбежал, потому что родился выродком. Знаешь, что это значит? Все, кто меня окружал, могли говорить с камнями, инородцы говорили с другими вещами: с травами, деревьями, с чем-то еще. И поэтому у каждого было дело. Мой отец строил прекрасные дома, я думаю, некоторые из них еще сохранились в Камнелоте. Мама — Агат — вырезала превосходные камеи. А у меня в жизни было два пути: сидеть у них на шее, или уходить к торговцам, которых многие в нашей стране презирают. Я не хотел делать выбор и спрятался в Малышневке. Сначала мне было хорошо, потом я стал отчаянно скучать, впрочем, как и все. Но через лабиринт идти побоялся. Струсил. У меня ведь не было никаких способностей. Я думал: вдруг не справлюсь? И так, незаметно, остался самым старшим. В какой-то момент мне стало так тоскливо, что я почти решился уйти, но не смог бросить малышей.

Ты говоришь, прогоните Торговцев, не дайте им торговать чужими детьми? А как же мои дети? Ну, с двумя, даже с четырьмя мы еще справимся. Тем более что все они выродки, и сражаться могут только руками. Но их же много. А если они придут сюда все? Они нас уничтожат. Я не могу сейчас раскрыть наших имен, показать, на что мы способны. Ведь может прийти день, когда мы должны будем защищаться. Так что воюй сам. Не трогай детей. И меня не трогай: я им слишком нужен!

Пират развернулся к двери, демонстрируя, что он сказал все, и бросил через плечо, выходя из дома:

— Если захочешь есть, найди Мастера Леса.

На душе у Паше после этой отповеди стало паршиво. Малыши потоптались возле него, а потом неспешно расползлись по своим детским делам.

Паша же пошел под окно хижины торговцев — подслушивать. А что ему еще оставалось делать?

Ярко освещенная свечами и небольшим очагом комната в наступивших сумерках видна была как на ладони. Впрочем, похититель особо и не таился. Нападения он не опасался, только за пленниками следил в оба глаза. Малыши спали в клетке из бамбуковых прутьев, торговец сидел напротив.

Паша не знал, что делать. Он решил было науськать на толстого собаку, но пса рядом не оказалось. Паша даже не заметил, когда именно он исчез.

И вдруг…

И вдруг стайка попугайчиков взлетела с ближайшего дерева. Паша услышал легкое потрескивание. Потянуло гарью. Легкие язычки голубого пламени заплясали по веткам. Пламя поднималось и опадало, складывалось в ажурную шаль и рассыпалось на отдельные языки, которые кружили по дереву, как маленькие танцоры. И вот один из танцоров, сделав изящный прыжок, приземлился на крыше. На лету он поменял цвет на нежно-зеленый, а на крыше поклонился, низко пригнув головку, и внезапно рассыпался на сотню искр. Странное пламя охватило хижину. Пожар трещал, как настоящий, сильно пахло гарью, но дерево хижины, казалось, не горело. Торговец выскочил наружу, и разинув рот, застыл посреди двора.

Пока Жирный в недоумении пялился на крышу, Паша разбил окно, выходящее на другую сторону, влез внутрь, и сразу бросился к малышам, которые проснулись и начали похныкивать от страха. Клетка оказалась очень прочной, тогда Паша схватил со стола нож и принялся перерезать веревки, которыми были связаны между собой прутья решетки. Клетка сдалась быстро. Паша взял Листика за руку, а Кроху усадил на бедро, придерживая правой рукой. И вот когда они были уже совсем готовы бежать, что-то мелькнуло у них за спиной.

Алмазник шел из Кузнецово в Малышневку пешком — будто сам на себя наложил епитимью. Идти было трудно — нога все еще болела, и хромал принц чем дальше, тем сильнее. Но долгая дорога помогала сосредотачиваться — надо было решить, под каким соусом подавать все это Берковскому. Девчонку-то он опять упустил. Да еще появились эти двое с той стороны. Хорошо это, или плохо? Или вообще — никак?

Когда Алмазник подошел к Малышневке, уже стемнело. Легкой тенью он нырнул в ворота.

Вадим не видел Алмазника. Когда, проводив Пашу, он вернулся на холм, то обнаружил там Крысеныша. Мальчишка так и не спустился на дорогу. Найдя небольшую ямку под корнями сосны, он разжег там костерок. Мало того, Вадим обнаружил, что тот покопался в его рюкзаке и вытащил оттуда сосиски, которые жарил теперь, насадив на очищенные от коры ветки. Хотелось ругаться, но аромат сосисок настраивал на мирный лад.

Вадим поел, не спуская глаз с ворот Малышневки. Все было спокойно. Ни шума, ни собачьего лая — ничего. Вадим не знал, радоваться этому, или нет. Потом спустилась ночь. Она была прозрачной, словно черный тюль. Полускрытые, шевелились под этим ажурным покрывалом неясные тени. Свежий ветер разрывал в клочья тонкие, похожие на туман облака. Было свежо. Крысеныш приставал к Вадиму с предложениями погреться у костра и выпить горячего чаю. Вадим отмахивался и, отвлекшись на мальчишку, пропустил приход Алмазника.

Карат не спал больше двух суток, к тому же большую часть этого времени он бежал, да и недавний удар копытом по голове, пусть и пришедшийся вскользь, давал о себе знать. Пес смертельно устал, и поэтому, когда Паша пришел к африканской деревушке, он завалился спать в кустах у кромки тропического леса. Сейчас — Карат чувствовал это — все было спокойно. Но впереди была драка.

Карат проспал не больше двух часов. Наступил вечер. От озерца потянуло прохладой. Пес проснулся и потянулся, радостно ощутив налитые силой мускулы. Он поднял нос, определяя, где сейчас Паша. Но тут странный звук велел ему пойти совсем в другую сторону. Звук был незнакомым, едва уловимым и заставлял пса нервничать. Он шел от ритуальной площадки, был неприятен и говорил об опасности: будто кто-то страшный и большой был сильно напуган и звал на помощь. Карат бросился к площадке и начал копать землю возле одного из камней. Дрожь подземного толчка пес почувствовал всем телом. Голова его будто еще раз ощутила тяжесть лошадиного копыта, и свет померк.

Алмазник с изумлением и ужасом смотрел на искры странного пожара. Оттолкнув своего толстого помощника, он бросился в дом. В хижине с детьми на руках был он — этот странный парень, пришедший из другого мира. Алмазник перехватил посох поудобнее — приготовился бить.

— Нож — на пол, — велел он. — Сами — в клетку.

Паша с двумя малышами на руках послушно отступил. Решив показать свою силу, Алмазник поднял посох и тяжелым набалдашником ткнул парня в грудь. Тот упал на пол — прямо в клетку — хлестнув рукой по бамбуковым прутьям. Очень испугался Кроха…

Что произошло, Алмазник так и не понял: ему показалось, с чудовищной силой взорвался очаг. Зола, не прогоревшие клочки и щепочки воронкой взвились вверх и устремились ему в лицо, увлекая на пути весь мусор, скопившийся в комнате. Крошки и пыль, песок и мелкие камешки хлестали торговца по лицу, били в глаза и в уши, оглушали и слепили. Пара горячих угольков из очага больно обожгли щеку возле самого глаза. Закрываясь рукавом, Алмазник выскочил из хижины. Вслед за ним выскочили Паша и мальчишки. На крыше дома бушевало потешное пламя.

Огонек сидела в развилке невысокого, с густой кроной дерева. Со своего места она отлично видела, как торговец пялится на пожар. Потом он схватил ведро и побежал к озерцу за водой. Но стоило ему плеснуть на крышу, Огонек усилила пламя, а потом, хихикая и кося глазами, наколдовала вокруг Жирного широкое кольцо огня. Торговец в ужасе застыл и даже не пытался пройти сквозь пламенные стены клетки.

Теперь Огонек ждала, что же будет дальше. Появление Алмазника стало для нее полной неожиданностью. Она вздрогнула так, что едва удержалась на ветке. Он вошел в хижину, затем выбежал из нее, а вслед за ним с малышами на руках появился Паша. Но как только пыль и зола перестали слепить Алмазника, он снова стал хладнокровен и опасен. Размахивая посохом, он вынудил их прижаться к стене.

Всю свою жизнь Огонек испытывала ужас при мысли о том, что когда-нибудь сможет кого-то обжечь. Даже инстинкт самосохранения не мог заставить ее сделать огонь по-настоящему опасным. Она не могла убить и не могла искалечить Алмазника. В конце концов, Огонек была только маленькой девочкой, и сильна она была не в пожарах, а в фейерверках и в потешных огнях.

В отчаянной попытке спасти удивительно красивого юношу, который так благородно спасал детей, она и Алмазника окружила огненной стеной, но тот проскочил сквозь тонкую пламенную завесу, словно не заметив ее.

Карат очнулся и, жалобно поскуливая, уполз подальше от странных камней. Он все еще боялся их и все еще испытывал к ним жалость — они дрожали так, будто хотели вырваться из подземного плена и не могли.

К хижине пес подбежал уже после того, как девочка зажгла свои потешные огни. Пламя слепило глаза, чуткий нос едва выносил запах гари, и пес предпочел укрыться за ближайшим кустом. Через некоторое время Паша с малышами выскочили из дома. Потом Алмазник прижал их к стене. Карат хотел было вмешаться, но не успел — врага окружила плотная стена пламени. Прорвав завесу, Алмазник оказался напротив пса.

Тяжелый и слишком крупный даже для большой собаки Карат прыгнул на спину врага, но немного не рассчитал и перелетел через него, правда, сбив противника с ног, и тут же бросился на него снова. К тому времени принц успел лишь перевернуться на спину, и зубы пса сомкнулись у него на горле.

Карат был готов продержать врага всю ночь, пока Паша не уйдет достаточно далеко.

Через лес плачущих и испуганных малышей Паша нес на руках. К границе подошел совершенно обессилевшим. Ноги тряслись, руки казались отвисшими до самой земли, сердце бешено колотилось где-то в районе горла, мешая сглатывать.

Паша боялся, смогут ли малыши перейти черту между дубами. В этот раз они пробыли в деревне гораздо больше часа. Он осторожно подошел к дубу, и тут сбылись все худшие его опасения. Кроха выгнулся на его руках так, что Паша едва не уронил его. Глаза малыша закатились, он тихонько застонал и обмяк. Листика вырвало прямо на Пашу. Руки его, обхватывавшие шею спасителя, разжались и повисли вдоль тела. Боясь уронить малышей, Паша сел на землю.

Карат держал Алмазника за горло минут пять, то сжимая челюсти, то ослабляя хватку. Тот лежал тихо, только едва-едва, почти незаметно, сокращались мышцы его левой руки. Пес скосил глаза и увидел, как пальцы Алмазника потихоньку приближаются к посоху. Ждать смертельного удара пес не стал. Он придушил торговца, как придушила бы сучка мышь для своих щенков. Не убил. Нефрит не велел ему убивать.

Глава 13 Липовый чай

Момент, когда Паша с детьми вышел из ворот, Вадим не пропустил. Крысенышево нытье не мешало ему больше — мальчишка уснул в ямке у костра, закутавшись в спальник.

Когда Вадим сбежал с холма, друг его уже пересек опасный рубеж.

Растолкали Крысеныша, покидали вещи в рюкзаки и бросились бежать сквозь темный лес — прочь от Алмазника и его подручных. Хорошо, что Вадим не забыл прихватить фонарики.

Через некоторое время их нагнал аделаидин пес.

Малыши чувствовали себя плохо. Кроха сильно вспотел, был очень жарким — Паша чувствовал это даже через одежду — и все время что-то неразборчиво бормотал и взмахивал ручками, но добудиться его было невозможно. Листик лежал на руках у Вадима совершенно неподвижно. Открытые глаза его смотрели вверх на усыпанное звездами небо, он иногда моргал, иногда с трудом сглатывал и молчал.

Паше было очень страшно. Он сильно устал и запыхался, но теперь на руках у него был больной малыш, и он не мог позволить себе отдыха.

Вадим остановился первым.

— Стоп! — сказал он, переводя дыхание, — надо решить, куда мы бежим. Моему совсем хреново. — Эй, ты, здесь где-нибудь можно найти врача? Ну, лекаря, знахаря — как они у вас называются?

Крысеныш пожал плечами:

— Вроде, по краю болот живут Травники.

— Лечат?

— Лечат.

— Как их искать?

— Пошли, покажу. Только я дорогу примерно знаю. У них же деревни нет. У них землянки накопаны. Так что мы можем день ходить, и никого не найти…

Светлым было майское ночное небо, и проплывали по нему серые тени облаков. Треугольники еловых вершин выглядели угрожающе, как лезвия широких ножей. Хрустели под ногами ветки, мягко пружинил мох. Фонарики помогали слабо, и ноги то и дело спотыкались о корни и кочки, проваливались в ямки.

Сначала они шли по лесу на юг, потом стали плавно поворачивать к востоку. По деревьям и кустам Вадим угадывал, что неподалеку большое болото, и именно его они огибают.

Постепенно лес переставал быть темным и представал перед людьми во всем богатстве оттенков серого.

Еще не встало солнце, еще не блеснула золотисто-зеленым сосновая хвоя, когда Крысеныш сказал:

— Здесь.

И пояснил:

— Вот тут где-то они и живут. А где точно — не знаю…

Вадим заглянул в преданные собачьи глаза и сказал:

— Ну что, собаченция. Тебе снова нас выручать. Ищи.

Пес присел на задние лапы и склонил голову набок, словно спрашивая о чем-то.

— Ну как тебе, дурик, объяснить? Дом ищи, жилье, людей ищи…

Тот как будто понял, встал и пошел вперед.

— Надеюсь, ты ведешь нас, куда надо. А то будет тащить еще целый день до своей родной деревни, — проворчал Вадим.

Но уже через пару минут они увидели землянку, сквозь крышу которой сочился ароматный дым. На пороге стояла старушка в черной душегрейке и темно-синей в мелкий цветочек юбке. Она смотрела на них с каким-то даже нетерпением. Когда гости оказались совсем близко, старушка проворно шмыгнула к ним.

— Ох, милые, — проговорила она и ласково погладила малышей по головам. — Отвар уже почти готов. Настаивается.

Кроху и Листика отнесли вниз по крутым ступеням и уложили на укрытую пестрым лоскутным одеялом кровать. Жилье знахарки не было похоже на звериную нору. Здесь было чисто, сухо, пахло березовыми вениками и — чуть слабее — смесью луговых трав. Лежанки, укрытые лоскутными одеялами, плетеные половички, высушенные тыквы и лук гроздьями, соленья в бочонках, деревянная утварь. Уют и спокойствие.

Хозяйка хлопотала возле детей — обтерла им личики прохладной водой, раздела, напоила отваром, дала в руки венички из сухих стебельков, и Кроха успокоился, и Листик закрыл глаза, и оба они засопели во сне, как сопят обычно спящие крепко дети.

Паша и Вадим сидели молча, боялись помешать доброй и суетливой старушке, которая своим поведением, своим воркованием над детьми внушала им безграничное доверие.

— Меня зовут баба Липа. С ними все будет хорошо, не переживайте. Пойдем завтракать. Лучше меня никто не лечит, — сказала она, как только управилась с делом.

За завтраком обнаружилось, что они здесь не единственные гости.

Баба Липа заглянула за занавеску, что-то прошептала, и вскоре оттуда вышли тоненькая девочка и старуха внушительных размеров. Увидев Крысеныша, Золотко радостно всплеснула руками.

Все ели — долго и вкусно. Потом все спали — тоже долго и очень сладко. Кровати у Липы были жесткими — просто деревянные лавки с брошенными на них овечьими шкурами или стегаными одеялами — но с таким удовольствием Паша спал первый и последний раз в жизни. Правда, вспоминался ему потом запах какой-то травки, и у него возникало подозрение, что травка эта не была совсем безобидной.

А вечером, после сна, настало время разговоров.

Липа вывела Пашу и Вадима на улицу и усадила на холмик, который возвышался перед землянкой и заменял хозяйке завалинку.

Паша достал из рюкзака альбом и карандаш и принялся набрасывать контуры землянки и склонившуюся над ней рябину. Липа достала из мешочка, подвешенного к поясу, трубку и кисет с табаком и закурила. Лицо ее было красным, обветренным, профиль четким, как у старухи-индеанки, морщины — глубокими. Но в глазах плескалось тепло, а индейские черты смягчал совершенно по-русски завязанный платок. Так необычно и так притягательно было ее лицо, что Паша перекинул страницу и принялся рисовать этот четкий профиль, окутанный клубами трубочного дыма.

— Так что с мальчишками? — спросил Вадим.

— Все будет хорошо. Им надо спать. Надо пить отвар, который отводит лихорадку и дает покой. Им было очень больно. Взрослый бы такой боли не вынес.

— Откуда вы знаете, что с ними было?

— А у меня Шептун есть, — старуха немного отодвинула платок, и Вадим увидел, что за ухом у нее привязан маленький серый мешочек.

— Я у травки спрошу, — Липа говорила и тихонько гладила мешочек, отчего слегка шелестело его содержимое, будто кто-то и в самом деле шептал, — а травка мне ответит, какой человек идет, зачем… Если праздно шатается, я отведи-травы в котел кину, да веничком специальным порог подмету, он и закружится, дом мой стороной обойдет. А если больной человек, немощный, или устал сверх сил, я и то уже знаю, и какую надо травку варю. Вот так. Не глупа бабка-то. И не проста.

Липа помолчала, затянулась от души, потом спросила:

— А вы сами-то откуда?

Вадим помолчал, не зная, как объяснить.

— Мы прошли… — начал он неуверенно. В голову приходили слова «через портал», но Вадим сомневался, что баба Липа поймет. — Там был столб, похожий на речную воду…

— Ху-у, — ухнула Липа, выдыхая дым. — Речной столб? Я думала, это сказки — про столбы. Как, биш, там было: Речной, Живой, Морской, Луговой, Солнечный, Ветряной… Всех не вспомню. И что, это и правда дорога?

— Ну, наверное, можно и так сказать.

— И что там, с другой стороны?

Вадим принялся рассказывать, тщательно подбирая слова, которые, как он полагал, будут понятны старухе. Паша закрыл альбом и пошел к землянке — проверить, как там малыши.

Исчезновения Карата снова никто не заметил. Он опять бежал на север в поисках хозяина. Дело было сделано. Дети остались в надежном и безопасном месте.

В землянке на цветастых подушках виднелись темные головки малышей. Они спали носами друг к другу, волосы их, мокрые от пота и всклокоченные, торчали смешными вихрами. Рядом сидела девочка, одетая в нелепый наряд из мешковины. Золотко добровольно взяла на себя обязанности сиделки. Она сказала Паше:

— Это Листик и Кроха.

— Да, — ответил Паша, и рассказал все, что сам знал о малышах.

— Значит Курочка…

— Я думаю, да.

— Она была такая хорошая, — глаза Золотка наполнились слезами. — Куда вы их теперь отведете?

— Они говорят, что надо идти в Камнелот, к Бирюзе. Мы пообещали, что поможем им дойти.

— Вы уж помогите им, пожалуйста…

Малыши проснулись на закате. Паша думал, что болеть они будут долго — неделю, а может быть, две. Но едва открыв глаза, оба они начали возиться в постели, да так, что уже через десять минут она была похожа на гигантское гнездо: стараниями двух непоседливых поп простыни и одеяла были смотаны в жгуты и закручены в спирали. Паша смотрел на детей с изумлением, а Липа сказала:

— Чего удивляешься? С детьми всегда так. Они худа не помнят, им и подниматься легче. Ты бы тут у меня полгода лежал. А они — эвон, скачут!

Вскоре землянка наполнилась волшебным ароматом жаркого. Малыши, недавно вымытые в гигантской лохани, сверкали чистыми носами. Паша вытирался льняной простыней. На веревке возле очага сохла его футболка, запачканная Листиком. В купальне, которую Липа устроила в одной из комнат за занавеской, фыркала, как бегемот, Бронза. Решено было переночевать здесь, а утром направиться в Камнелот. Лечея сказала, что дети уже здоровы. Крысеныш решил остаться у Липы. Бронза не возражала, а Золотко искренне радовалась.

Малыши уходили от знахарки с явной неохотой. Да и Паша грешным делом подумывал, не оставить ли их здесь, под присмотром двух бабушек, в компании Золотка и Крысеныша. Но сама баба Липа этого не предложила, а просить ее было как-то неудобно.

Глава 14 Жуки-кабошоны

Они шли не торопясь, разговаривали, смотрели по сторонам, часто останавливались, чтобы дети могли отдохнуть. Вокруг был только лес, и не было никаких следов присутствия человека. Паша боялся заблудиться и переживал, что не уговорил Крысеныша идти с ними провожатым. Вадим утверждал, что они идут точно на юг, но Паша другу не верил. Он просто не понимал, откуда можно так точно знать направление. И вот когда свет стал мягким, от земли потянуло холодком, а Вадим начал присматривать подходящее место для ночлега, перед ними как из-под земли вырос тот самый поганочий замок.

Самая высокая башня-поганка выглядывала меж двух высоких сосен с как любопытная цапля. Она была похожа на птицу даже цветом — неровные мазки серого на грязно-белом фоне казались длинными перьями. Вскоре путники увидели и слоновью ногу, на которой росли тонкие уродливые головы башен. Нога была толстой и грязной, до самой середины ее покрывали черные и темно-серые языки подпалин. Паша остановился, в изумлении глядя на эту нескладную громадину. Вдруг по ноге его пробежало что-то маленькое, но довольно тяжелое. Он брезгливо затряс ногой, взглянул вниз и успел увидеть, как в траве скрылись какие-то странные жучки — целый отряд. Они бежали друг за другом, как бегают обычно только муравьи. Спустя минуту отряд отправился назад, будто беготня туда-сюда была единственным их делом.

Паша толкнул Вадима локтем и принялся рассматривать жуков. Он сразу понял, в чем была их странность. На спинках не было линии, обычно разделяющей два жестких крыла. Да и головы, собственно говоря, не было. Больше всего они напоминали ожившие полукруглые камешки.

— Ну, что ты думаешь? — шепотом спросил Вадим.

— Пока не знаю, — так же шепотом ответил Паша и окинул взглядом спутников. Малыши стояли, взявшись за руки, и глядели вверх, разинув рты.

— Давай-ка пройдем мимо, — предложил Паша.

— Давай, — быстро согласился Вадим.

Вот тут-то все изменилось самым кардинальным образом. Между деревьями мелькнула вдруг быстрая тень… Другая… Третья… Испугавшись, Паша принялся подталкивать спутников ко входу в башню. Шесть. Шесть волков вышли на прогалину за секунду до того, как Паша, впихнув своих спутников внутрь, захлопнул дубовую створку и заложил дверь тяжелым засовом.

Внутри оказалось довольно уютное, но темное помещение. Обеденный стол, несколько деревянных кресел, очаг, шкаф для посуды, в котором тускло поблескивал фаянс, несколько книжных шкафов, да узкая винтовая лестница, ведущая на второй этаж. Вот, пожалуй, и все, что здесь было.

Паша привалился к стене, силясь унять сердцебиение.

— Кы-иш! Кы-иш! — послышался откуда-то сверху высокий, слегка дребезжащий, старческий голос.

Сразу вслед за этим заскрипели ступени. Сначала на лестнице появились ноги в стоптанных кожаных туфлях, потом край широкого черного одеяния, похожего на рясу, а следом вынырнула и голова. Старичок глядел на ребят ласково и слегка лукаво. Был он весь какой-то нескладный, но сразу располагал к себе. Ряса его на спине образовывала странную складку, и Пашка понял, что широкие плечи — признак назревающего горба. Из-за этого голова у старичка сидела несколько косо, и каждым движением хозяин замка будто выныривал из-под собственной спины.

— Напугались? Сильно? — спросил старичок, шаркая по направлению к очагу. — А вот я вам сейчас чайку липового.

— Зовут меня Кабошон, — пояснил старичок, разливая чай по тонким фаянсовым чашкам. — Я колдун. А замок опален, потому что жгли меня. И не один раз.

При этих словах Кабошона малыши испуганно уставились на старших. Паша поставил свою чашку на стол, моментально раздумав пить.

Старик улыбнулся, ласково прищурив глаза, и, мурлыкая что-то себе под нос, продолжил возиться с чаем.

— Напугал? — спросил он, немного погодя. — Правда — она всегда немного пугает.

Старик начал усаживаться на стул, тяжело опершись на руки.

— Что поделать, в этом мире я называюсь так. Меня боятся, как боялись всех, кто жил в этом замке до меня. Знали бы вы, как это злит. Со злости иногда даже на самом деле делаешь гадости. Вот — волков прикормил. Хотя какая же это гадость? Спасаю популяцию. Поддерживаю вымирающий вид. Не даю нарушить экосистему. А то крестьяне готовы всех до одного перебить.

Кабошон повел рукой в сторону, и широкий рукав его черного одеяния заскользил по книге в основательном кожаном переплете. Паша чуть не поперхнулся: выплывал из-под рукава уже совсем иной переплет, белый, картонный, с фотографией на обложке и крупной надписью «Биология. 9 класс».

— Почему? — спросил Вадим. — Почему вас так называют. Из-за замка? Так живите в другом месте.

— Нет, мой милый мальчик. Все здесь гораздо сложнее. Видишь ли, у нас не любят тех, кто никуда не вписывается. Вот есть выродки. Слово премерзкое, относятся к ним хуже, чем к собакам. А есть мы. Нас немного, и слова для нас не придумали, к счастью, никакого. Ну, кроме, пожалуй, «колдуна». Мы вроде и не выродки, что-то можем. Но можем не совсем то же, что и остальные. Я, например, всегда мог оживлять кабошоны. Ну совершенно бесполезное занятие!

— Оживлять что?

— Кабошон, такая форма камня.

Кабошон откинул крышку небольшой шкатулки, зачерпнул целую горсть полукруглых разноцветных камешков, разложил на столе, аккуратно перевернув каждый на плоское брюшко, и провел над ними рукой. Миг — и новая стайка безголовых жучков с дробным стуком убежала совершать свое бесполезное и бессмысленное путешествие.

— Так что же? — подгоняя старика, спросил Вадим.

— А вот и то, что людей с таким бесполезным даром никогда не выгоняли, как выродков. Но и не любили никогда. Так и возник этот замок. Такие, как я, приходили сюда, и учились колдовать по книгам. Вот и малыш, — Кабошон показал на Кроху, — если судьба не будет к нему благосклонна, скоро попросит у меня приюта.

— Так колдовать вы все-таки умеете? — уточнил Вадим.

— Чуть-чуть. Ровно столько, сколько может колдовать любой житель Камней. Видишь ли, я был вынужден учится этому, как выродки учатся торговать. Силы есть у многих. Но они предпочитают называть это словом «талант». Пусть так. Но если посмотреть на некоторые произведения, видишь, что в них вложено нечто большее, чем просто искусство замешивать краски или располагать предметы. Никогда не замечал, — обращался Кабошон к Паше, будто забыв про остальных, — что есть некрасивые картины, от которых невозможно оторваться? Ты окинул ее взглядом: нет в ней ни красоты, ни гармонии, ни совершенства. Отвернулся — а вот она, перед внутренним твоим взглядом. Златоусты формулируют законы и находят закономерности, говорят сотни старых слов и измысливают тысячи новых. И все уверены, что художник нашел новый прием, нашел точку, с которой мир выглядит не так, как видишь его ты, и показал тебе его — новый мир. А дело в другом. Вычерпай себя ложкой, пропитай этим холст и нарисуй ты на нем хоть черный квадрат, и сотни лет перед этим холстом будет толпиться народ. Частичка живой жизни — вот то единственное, что способно привлечь человека к себе. Мы рассматриваем такие картины с тем же любопытством, с каким смотрим на кошку, ребенка или красивую женщину. Но их мы забываем, а картину — нет, потому что ничто так не поражает воображение, как нечто постоянно и неизменно живое. Консервированная жизнь. И никто не подумал о том, что, если оставить все это у себя, можно обрести подлинное бессмертие.

— Почему — не подумал?

— А потому что талантливые люди одержимы идеей вычерпывания. Они просто сойдут с ума, если отнять у них возможность этим заниматься. Инстинкт творения. Жалкая попытка переплюнуть родителя. Брошенные дети отличаются тем, что всю жизнь доказывают что-то отцам, которым что так, что эдак — нет до них никакого дела.

Малышам слушать было совсем неинтересно, они подтянули к себе шкатулку с камешками и играли ими. Вадим едва сдерживал зевоту.

— Ну все, — сказал старик, — пора спать.

За стеной завыли ручные волки.

Было раннее утро. Настолько раннее, что висела на блеклом небе последняя звезда. Паша проснулся и лежал, не имея ни малейшего желания засыпать. Над головой послышалось легкое поскрипывание — там, на третьем этаже медленно ходил Кабошон. Паша натянул свитер и джинсы и поднялся по узкой лестнице, стукаясь головой об изнанку верхних ступенек.

Кабошон просто ходил по своей совмещенной с библиотекой лаборатории. Перекладывал с места на место книги, рассматривал на свет содержимое колб. Что-то переставлял и подтирал мокрые следы крохотной желтой тряпочкой.

— С добрым утром, — обратился к нему Паша.

— Привет. Что, не спится? А что так?

— Хотелось поговорить.

— О чем?

— Просто — поговорить.

— Мне все равно, куда попасть, только скажи, куда я должна идти.

— Точно, — улыбнулся Паша. — Когда я был маленьким, я думал, что кот просто издевается. Честно говоря, я и до сих пор иногда думаю — неужели непонятно, что ребенку и правда не важно, куда попасть, лишь бы взрослые сказали, куда он должен идти.

— Ты уже не ребенок, — сказал Кабошон серьезно, без тени своей обычной улыбки в глазах. — Для тебя не может быть важнее ничего, чем точно понимать, куда ты движешься.

Паша смутился.

— Пойдем лучше, заварим чаю, — ласково предложил ему старик.

— Если честно, — сказал Пашка после того, как был выпит крепкий и душистый утренний чай со щедро посыпанными пудрой пончиками, — мне покоя не дает то, что вы сказали о выродках и таких, как вы. Почему с вами поступают так? Это несправедливо. Вы нормальные люди. Подумаешь, не можете чего-то там сделать. Я вот тоже не могу, но меня никто за это не выгоняет из дому. Почему не оставить вас в покое? Да еще эта история с Выселками. Какая дикость! Кому какое дело, на ком человек хочет жениться?

Кабошон задумался ненадолго.

— Вот скажи, — спросил он медленно, — ты бы женился на инвалидке? — он особенно подчеркнул слово «ты».

— Если бы любил, да. А причем тут?..

— А ты мог бы полюбить инвалида? Не того, кто получил какую-нибудь травму, а того, кто родился больным?

Паша молчал долго. Ему было стыдно признаться в чувстве, которое он испытывал, глядя на таких людей. Он боролся с этим в себе, но до конца побороть болезненную жалость, граничащую с отрицанием, не мог.

Кабошон понял это молчание правильно.

— А скажи, — задал он еще один вопрос, — разве они плохие люди?

— Ну, по-разному бывает.

— А это зависит от их инвалидности?

— Думаю, что нет… Если только они не чувствуют себя обиженными на весь мир.

— Так, — одобрительно сказал Кабошон, кивнув головой, будто учитель, которому правильно пересказали параграф. — Здесь все точно так же. Здесь отсутствие определенных способностей — точно такая же инвалидность, как в твоем мире — отсутствие ноги. Все дело в продолжении рода. Любое существо в любом из миров стремится, чтобы потомство было похожим на него. А у людей от разного рода способностей зависит еще и экономика. Так что животное отрицание непохожести умножается еще и на страх погрузиться в нищету. В вашем мире инвалид не может свободно передвигаться и выдерживать нагрузки на работе. В нашем — вообще лишен способности что-либо произвести.

Паша молчал.

— А теперь скажи мне, — снова заговорил Кабошон, — исключаешь ли ты вероятность того, что физически ограниченные люди могут вырасти в расу более светлую, восприимчивую, творческую… Да в какую угодно новую расу?

— Я почему-то сомневаюсь.

— Я не хочу тебя ни в чем убеждать. Никто ни о чем не может говорить наверняка. Но подумай, пожалуйста, вот о чем: если в вашем мире наша инвалидность — норма, то не может ли быть вполне самодостаточного мира, в котором нормой является ваша инвалидность?

Глава 15 Камнелот

По совету Кабошона к Камнелоту подходили с северо-востока. Хвойный лес кончился, за ним раскинулось неширокое поле, а потом путники вошли в яблоневый сад, росший по обе стороны от широкой дороги. Вскоре на пути попалась невысокая стена, и только отойдя от нее Паша понял, что это была собственно городская, крепостная стена. Метр — метр двадцать высотой, она весьма условно обозначала границу Камнелота. Яблони по ту и по другую сторону сплетались ветвями, плющ и вьюн переползали через преграду и вольготно раскидывали по ней свои широкие зеленые лапы. Вадим подумал, что в августе стена едва ли не рушится под напором ребят, достающих с яблонь плоды.

Минут через пятнадцать за деревьями начало ощущаться присутствие какой-то плотной темной массы. Это были невысокие каменные стены домов. За ними над вершинами яблонь показались шпили городских дворцов. Послышался городской шум.

В это время Берковский и Алмазник праздновали в генеральской палатке начало военной кампании.

— С чего ты хочешь начать? — спросил принц благодушно настроенного Берковского.

— А какие есть предложения?

Берковский явно лукавил. Алмазник и предположить не мог, что тот сунулся в Камни без четкого плана.

— Так ты хочешь взять приступом Камнелот? Или тебе хватит камней, которые хранятся в замках знати? Замки хуже защищены.

— Я понимаю. Я хочу и того, и другого… Мы пришли на войну, вот и будем воевать, пока не завоюем все. Кстати, как там твой человечек в камнелотском замке?

— Нормально. Я думаю, его не будут подозревать, он в розовой гостиной уже давно… Он просил пару камешков его продать.

— Ну уж нет, — Берковский брезгливо наморщил нос. — Я эту дрянь в руки больше не возьму. Из него ювелир, как… И чего он лезет?! Деньги за слив лопатой гребет, вот и пусть себе постукивает. А камни пусть и не трогает. Поганит только хороший материал!

В Камни продолжали прибывать солдаты.

— Ну и как нам найти королевскую кухню? — спросил Вадим.

— Мама сказала, нужно идти по широкой дороге. Потом будет башня и стена, у стены повернуть налево. Это где это — налево? — говорил Листик.

— Налево — там, — торопливо махнул рукой Вадим. — Ну, а дальше, дальше что?

— Мама сказала, — продолжил Листик, — надо идти до обрыва. Там будет маленькая дверь в стене. Она закрыта. Но иногда ее открывают — вылить вонючку.

— Вонючку? Помои?

— Да, помои. И тогда надо спросить Бирюзу. Все, — немного подумав закончил мальчик.

— Думаю, скоро мы будем дома, — сказал Паша.

— Мать меня убьет, — мрачно заметил Вадим, — она уже, наверное, с ума сошла.

Тяжелую дубовую дверь в крепостной стене нашли без труда. Вела к ней узкая тропинка по самому краю обрыва. Кое-где она была подмыта весенними дождями. Паша с испугом смотрел на голые щербатые камни, казавшиеся слишком скользкими. Склон под дверью был живописно украшен помоями.

Вадим пролез вдоль обрыва и устроился на крохотной площадке — ждать, когда появится служанка. Наконец старые петли заскрипели, и помои полетели в пропасть, на этот раз вместе с бадьей.

— Ах ты, черт шальной, — заверещала служанка, замахиваясь на Вадима полотенцем.

— Я племянников привел к Бирюзе, — уворачиваясь от ударов и стараясь не полететь вниз, закричал Вадим.

Они наконец были в замке Камнелота — в одном из его залов. Зал был большой, дальняя его стена терялась в темноте. По стенам были развешаны длинные-длинные полки с различной кухонной утварью — ухоженной, тускло блестящей в свете свечей. На полу вдоль стен были сложены в ровные стопки корзины для сбора урожая, и стояли — пустые или полные, Паша не знал — деревянные лари. Все было коричневым, даже посуда вобрала в себя самые теплые оттенки камня, почти черного в темноте и тепло-желтого на свету.

Служанка, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении миловидной и молоденькой, но очень полной девушкой, ушла, сердито побрякивая ключами. Она вернулась через минуту, за ней быстрым шагом, сбиваясь на бег, спешила женщина из пашиного видения: в бирюзовом платье, лет тридцати пяти, высокая, с широкими бедрами и расплывшейся талией. Ее темно-каштановые волосы были убраны в прическу, из которой не выбивается ни один волосок. Она так гармонично смотрелась в этом немного странном зале, что Паша не удивился бы, если бы она вышла прямо из стены.

— Милые мои, родные, — бросилась Бирюза к малышам. — Что же такое случилось, что же произошло?

— Я объясню, — вмешался Вадим.

Он хотел отвести Бирюзу в дальний угол, но малыши вцепились ей в подол и ни за что не желали отпускать. Пришлось говорить при них. Закончилось все тем, что Кроха, а вслед за ним и Листик, горько заплакали. Вскоре после этого явилась давешняя толстушка, Яшма, и увела их пить чай с пирожными.

— Ох вы, горюшко мое, — растеряно произнесла Бирюза, глядя им вслед.

— Что с ними теперь будет? — спросил Паша.

— Что будет? Все будет хорошо.

— А милиция? Я понял, что мать больше всего переживала, как бы их не отправили обратно.

— Не отправят. Слава богу, мир еще не перевернулся настолько, чтобы перестали прислушиваться к слову главной королевской кухарки, — несколько ворчливо, но все же гордо ответила Бирюза.

— А мать? Может быть, ей еще можно помочь? — пристально глядя в глаза, поинтересовался Вадим.

— Курочка… Да, надо кого-нибудь послать.

Решительным шагом Бирюза направилась к выходу. Паша и Вадим пошли за ней. Миновали огромную кухню и вышли в проходную комнату, за которой начинался сам дворец. Здесь стоял только короткий продавленный диван, да был к нему придвинут низкий круглый столик. На диване, положив на столик ноги в старых, запыленных сапогах, дремал человек, укутанный в не менее пыльный дорожный плащ. На лицо он надвинул черную широкополую шляпу.

— Авантюрин! — позвала Бирюза, и человек начал медленно выпутываться из длинного, черного с синим отливом плаща. Мальчишки увидели мужчину средних лет — с хмурым лицом, изрезанным глубокими складками. Черный камзол и никаких украшений — только перстень с темно-синим камнем на безымянном пальце правой руки.

— Авантюрин, есть небольшое дело, — понизив голос, повторила Бирюза и увела его к окну — разговаривать.

Несколько минут спустя Авантюрин подошел к диванчику, на котором оставалась лежать его сабля. Прицепив ножны к поясу, он бросил на стол пригоршню крохотных многогранников различной формы и цвета.

— Впустую съезжу, — сказал он, собрал камешки в горсть и вышел.

— Гадание на авантюринах. Очень редко подводит, — пояснила Бирюза. — Но вы можете подождать, если хотите.

Пашу жгла мысль о родителях. Три дня…

Вадим глянул на него исподлобья:

— Мать там с ума уже сошла…

— Ну, — начал Паша нерешительно, — малыши в любом случае останутся с вами, если Курочка… если… Если он ее не найдет?

— Конечно. Не переживайте. Но, если позволите, я вас еще немного задержу. Будет несправедливо, если у вас не останется ничего на память о Камнях.

И они увидели чудо.

Бирюза приложила ладони друг к другу, ребра ладоней прижала к груди. Послышался легкий шорох — будто кто-то шагал по гравию. Когда левая ладонь бабочкой вспорхнула вверх, в правой оказался зеленоватый камень, состоящий весь из бугорков и наростов. Левая рука сделала в воздухе несколько пассов, будто закручивала крохотные вихри. Зеленоватый туман поднялся над ладонью с камнем, стыдливо прикрыл акт творения, и только видно было, как что-то разделяется в этой колыбели и обретает конечную форму.

Бирюза творила легко и даже беспечно. Никакого напряжения, никакой сосредоточенности. Глаза смотрят на Пашу и Вадима, будто ждут ответа на давным-давно заданный, но не слишком важный вопрос.

— Это для перстней, — пояснила Бирюза, отдавая им по прямоугольному, размером с фалангу пальца, камню. Камни были красивыми, очень гладкими и еще теплыми. Как свежий батон, — подумал Паша, и ему даже захотелось понюхать этот страннорожденный минерал.

— Ну, вот и все, — сказала Бирюза. Вам пора. За малышей не беспокойтесь.

Крепко сжав в ладони камень, Паша начал думать о доме, о маме и о папе. Голова закружилась, кухонный зал поплыл перед глазами, сердце часто забилось…

Паша ударился об угол окованного железом ящика. Упал на пол, почти лишившись возможности дышать. Увидел: рядом, испуганно раскрыв глаза, сидит Вадим. Правой рукой он зажимает рваную рану на левом плече. Разорванный рукав быстро напитывается кровью. Капли стекают на пол и гулко шлепают о каменные плиты.

Дороги домой нет.

Часть вторая Коронация

Глава 1 Девушки

Вадим, бледный, с посиневшими губами, лежит на полу. Под головой стопка чистых салфеток. Кровь уже не течет. Почему не течет кровь? Ответ приходит сам: он умер.

Мимо проходит сон: та девушка с удивительными глазами. Божественное видение рядом с фантасмагорией. Взяв ее под руку, плывет над полом высоченный старик. Длинные и худые ноги затянуты в желтые чулки. Голова маленькая, птичья и бессильно мотается на длинной шее. На голове серо-седые волосы, слипшиеся в мелкие перья. Длинный острый нос печально смотрит вниз. Глаза грустные, бессмысленные, темные.

Человек-цапля превращается во что-то еще более бестолковое, становится маленьким, суетливым существом. Он машет руками, беззвучно кричит и постоянно наклоняется к пашиному лицу, обдавая его парами алкоголя. Раздражает. Тошнит.

Синие-синие глаза смотрят в упор. Нежная кожа. Нос с горбинкой. Прохладные пальцы проводят по лбу. Спать… Спать…

Паша проснулся. Перед ним за высоким и узким окном огромное и красное солнце садилось за зубчатую стену. Розовые отсветы перемешивались с яркой лазурью неба, в котором застыли тонкие облака, ярко-белые сверху и серые, словно грозовые тучи, снизу.

Он смотрел на это великолепие невидящими глазами и плакал о Вадиме. Сон и явь так причудливо и крепко связались в его сознании, что он был уверен в смерти своего друга.

Послышались легкие шаги. Кто-то быстро приближался к Пашиной кровати. Паша отвернулся к стене, чтобы этот кто-то не видел его слез. Натянул одеяло до середины щеки.

Прохладные тонкие пальцы дотронулись до его лба. Сразу стало легче. Паша крепко зажмурился, будто пытался затолкать обратно подступающие слезы и обернулся. Перед ним стояла девушка лет шестнадцати. Ярко-синие глаза блестели под темной челкой, смотрели сосредоточено и участливо. Кожа смуглая. Нос — тот самый, с горбинкой. Платье синее с золотым шитьем и бледно-желтыми манжетами.

— Как вы? — спросила она.

— Вадим…

— Что Вадим?

— Он умер?

— Вот глупости, от таких ран не умирают! Скажите лучше, как вы себя чувствуете.

— Я нормально, а что с ним?

— У него рваная рана. Кровь остановили, но время от времени рана открывается. Все с ним будет в порядке. Лучше дайте мне осмотреть ваш живот. Да, кстати, меня зовут Лазурит.

И она протянула Паше тонкую маленькую руку.

Паша пожал ее. Его ладонь по сравнению с ладонью девушки была такой большой, что он едва почувствовал, что обхватил чьи-то пальцы — словно сорвал тонкую травинку.

Паша попытался присесть в постели. Но едва только приподнялся, опершись на руки, как что-то начало звенеть и постукивать. Оказалось, что на его шее висит больше десятка шнурков с небольшими темно-синими камнями.

— Что это? — спросил Паша.

— Это лазуритовые обереги.

— Обереги?

— Да. Примитивное лекарство, конечно. Но хватает на то, чтобы немного помочь — пока не приедет знахарь. Они успокаивают, снимают боль, мои камешки.

— А от ваших прикосновений становится совсем легко… — Паша сказал это, совершенно не подумав, просто потому, что это было правдой. Но девушка вспыхнула румянцем смущения. Она не знала, что ответить, и рука ее, занесенная, чтобы приоткрыть одеяло для осмотра живота, замерла в воздухе.

— Перестаньте! — сказала она строго, но с дрожью в голосе. — Разве можно говорить такие вещи сиделке? Вы мешаете мне вас лечить!

Ну вот. Опять он сказал что-то не то.

Если нельзя быть искренним, как тогда вообще нужно разговаривать с девушками? Почему они видят намеки там, где их нет, а когда на самом деле на что-то намекаешь, они и не думают сердиться?

И как теперь быть?

Паша понимал, что если он сейчас начнет оправдываться, это будет выглядеть как отступление, и Лазурит тогда возмутится еще больше.

Вадим бы выкрутился. И именно поэтому у Вадима было море девчонок, а у него, у Паши, — сплошные неудачи.

Лазурит все еще не решалась осмотреть его больной живот. Ситуация была неловкая.

Снова послышались шаги.

Паша хотел обернуться на звук шагов, но не смог: резкая боль разлилась под ребрами. Он даже тихонько застонал от неожиданности.

— Больно? — в поле его зрения возникла девушка. Та самая, с агатом, свисающим на лоб с тонкого обруча. Ее темные глаза поблескивали тревогой. Она была стройной, и высокой. Ее голос проник в самую глубину, и сердце боязливо сжалось. Он даже не смог сразу ответить.

— Больно? — спросила она еще раз.

— Нет. Нет, все хорошо.

— Ну ладно. Лазурит… — девушка явно хотела о чем-то спросить, но, обернувшись в сторону Лазурит, осеклась. — Ах вот вы где! — воскликнула она, сурово сводя брови. Я вас обыскалась! Вас ждут у Бирюзы. Там снова открылась рана, а вы неизвестно где бродите!

Паша превозмог боль, чтобы повернуться и понять наконец, кому она все это говорит. И вздрогнул от неожиданности. Тот самый фантасмагорический, похожий на цаплю старик тихонько сидел в кресле у самой двери. Паша не слышал его шагов, значит, он сидел здесь уже давно. Паше стало неуютно. Была в этом старике какая-то зловещая ущербность.

— Пойдемте, — говорила строгая девушка, пока Паша рассматривал старика, — я вас провожу. А то уйдете опять куда-нибудь не туда.

— Агат, — проговорила вдруг Лазурит, — давай, я его провожу. А ты посидишь здесь. — И ушла, осторожно взяв под локоть старика, который был выше ее чуть ли не в два раза.

— Куда они пошли? — спросил Паша. Он спросил не только потому, что хотел знать, но и потому, что неловкое молчание казалось ему катастрофой.

— Они пошли к вашему другу, — ответила девушка.

— Ему хуже?

— Нет, не намного.

Агат села на табурет и принялась аккуратно складывать небрежно брошенное на столик полотенце.

— А этот старик… он — врач?

— Что? Нет, нет он не врач. Он — Кремень.

— В каком смысле?

— А в том смысле, что кремень останавливает кровь и заживляет раны. И не знать этого стыдно!

Паша замолчал, испугавшись так, как пугался раньше преподавательских замечаний на экзамене.

— Давайте посмотрим живот, — ее рука решительно отогнула край одеяла. Скосив глаза, Паша увидел, что его любимый серый свитер разрезан сверху донизу самым варварским способом, а над солнечным сплетением алеет огромный кровоподтек, смазанный толстым слоем прозрачной жирной мази. Кровоподтек выглядел отвратительно и страшно, он был похож на красную медузу и щупальца ее змеились по всему животу. Паша готов был самоуничтожиться от того, что Агат увидела его живот. Он был толстенький и рыхлый, смешно поднимался и опадал при дыхании. Паша стыдливо натянул одеяло и сказал:

— Мне совсем не больно.

Но она отвела его руку, снова откинула одеяло, сняла полотенцем старую мазь, а потом начала накладывать новую. Паше было очень неприятно. Он даже рад был тому, что ее прикосновения вызывали боль. Синяк пульсировал, словно был существом с собственным, отдельным от Пашиного, сердцем. Но и боль отвлекала не так, как хотелось бы, и тогда Паша снова заговорил:

— Какой-то он странный…

— Кто?

— Кремень.

— А, да.

— Ни слова не сказал.

— А он все время молчит.

— Немой?

— Кто-то говорит, что немой, кто-то вроде бы слышал, как он бормочет что-то… Смешной он, — тут Агат улыбнулась, и Паша почувствовал облегчение, — делает только кремни для огнива и дарит огнива всем на день рождения. Тут у каждого огнив столько, что на сто жизней хватит. Хороший старик. За каминами следит. Вот только жалко — кроме огнив у него ничего не получается. Он время от времени пытается сделать что-нибудь красивое — и такие беспомощные выходят вещи… Такие же беспомощные, как и он сам. А ведь казалось бы — сильный камень. Он последний Кремень в королевстве. Страшно представить, что будет, когда его не станет. Кто будет лечить раны? Кто будет разжигать камины? А впрочем, он же огнивами нас не зря обеспечил…

Нагибаясь над лежащим Пашей, Агат оперлась о кровать левой рукой. От нее исходил приятный, немного странный запах: смесь терпкого аромата мази, нежного аромата роз и свежести раннего туманного утра.

Паше казалось, что он опьянел. Он уже не знал, правда ли все, что с ним приключилось. Был ли портал, была ли эта другая, чужая и прекрасная страна… Может быть, это был всего лишь сон, только сон, вызванный желанием увидеть это неземное существо, почувствовать то, что он чувствует сейчас.

Мелкие частые шажки разрушили странное Пашино состояние, и он разозлился на Лазурит, впорхнувшую в комнату подобно райской птичке.

— Бегу вас успокоить, ему лучше! — сказала она. — Кровь остановилась и рана затягивается. Через день он уже на лошади сможет скакать!

— Как — через день? — изумился Паша.

— А что? Вокруг него там знаете сколько лекарей! Это вы тут один лежите, несчастный. А он там…

Настроение у Лазурит явно улучшилось. Она порхала и щебетала и, казалось, не помнила уже о той неловкости, что произошла у нее с Пашей.

— Мы будем ждать вас через два дня в розовой гостиной! Вы обязательно будете танцевать! Это будет настоящий праздник.

Агат, улыбаясь, встала и вытерла руки полотенцем, потом пошла к рукомойнику. Зажурчала вода, и под плеск воды и щебет Лазурит Паша провалился в сон.

Глава 2 Палаточный лагерь

Он проснулся на закате следующего дня. Огромное красное солнце за окном было наполовину скрыто зубцами крепостной стены. Ветер танцевал нежный вальс с висящей на окне занавеской.

Спальня, облицованная розовым камнем, казалась в свете заходящего солнца красной, цвета теплой, только что пролитой крови.

Паша встал, разгибаясь осторожно — боялся, синяк будет болеть. Подошел к зеркалу. Оно было необычным, и отражало не так, как отражают все зеркала. Казалось, будто по стеклу стекает вода — тонкий и ровный слой воды. Но и в этом зеркале, и в любом другом, Паша выглядел ужасно: глаза блестели, на щеках горел лихорадочный румянец. Рваные края свитера топорщились шерстяными нитями, красно-синее пятно распластало на животе неприятные ложноножки. За дверью послышались шаги, и Паша попытался закутаться в остатки одежды.

Вошли Бирюза с подносом, полным еды, и Лазурит с синим каменным кубком в руках. Они принялись хлопотать, поили Пашку мерзким на вкус пойлом, вкусно кормили. Они принесли таз и прозрачный кувшин, чтобы он мог умыться, и свежую пижаму.

Спустилась ночь. Лазурит зажгла свечи. Разомлевший от еды Паша дремал в мягких креслах. Бирюза присела рядом на родонитовый табурет.

— Авантюрин вернулся, — сказала она.

— Ну и что? — оживился Паша.

— Ничего. Как и было предсказано. Ничего. На болотах никого. Изба пуста. Вещи на месте. Постель смятая. Все.

— И где ее теперь искать?

— А где ее теперь найдешь? Но не переживайте, малыши останутся со мной.

— А как же мы?

— Не знаю, мой дорогой. Если хотите, оставайтесь тоже. Работы на кухне хватит на всех. Сожалею, но это все, что могу вам предложить.

— Вот если бы понять, что случилось, — с досадой сказал Пашка. — А может быть, есть смысл сходить к той пещерке? Может быть, там что-то произошло?

— Сходить можно, — согласно кивнула Бирюза, — когда есть дело, всегда легче. Вы поспите сегодня, а завтра я попрошу Авантюрина, чтобы проводил.

С рассветом Бирюза постучала в спальню. Она повела Пашу через длинные крытые галереи в другую часть дворца. Там находилась комната, в которую поселили Вадима. По-обычному веселый, он сидел на постели и уплетал завтрак.

В комнате была Лазурит. В платье нежно-желтого цвета она полулежала на кушетке.

— Ты как? — осторожно спросил Паша приятеля.

— Нормально, — ответил тот, облизывая ложку.

— А это? — Пашка показал на плечо, забинтованное белой тканью.

— Ничего.

В дверях возник Авантюрин.

— Дамы, с Вашего позволения, — галантно поклонился он. — Я жду Вас, господа.

В легкой, открытой, запряженной парой лошадей повозке, управляемой Авантюрином, доехали до Кузнецово. Оттуда, оставив экипаж Солоду, пошли пешком. Они шли мимо березовых и липовых рощиц, зарослей осины и крестьянских полей, а в полдень увидели те ивы, что скрывали замечательный мост. Паша занервничал. Во рту пересохло, сердце застучало, сжался желудок. Зеленый плащ Авантюрина раздражающе равномерно — туда-сюда — двигался у него перед глазами. Потом вдруг тяжелые складки приподнялись в последний раз и опустились, замерли.

— Через мост не пойдем, — сказал Авантюрин. — Обойдем с другой стороны.

Продирались сквозь кусты, потом свернули к Каменке. Сначала угодили в густые заросли крапивы, затем зачавкала под ногами мокрая земля, потянулись к рукам тонкие зеленые бритвы осоки.

Вадим перепрыгнул через речушку легко, лишь немного придержался здоровой рукой за ствол ивы. Паша, как назло, поскользнулся и ступил в воду. Теперь при ходьбе кроссовка мокро вздыхала и хлюпала.

Поплутав в кустах еще немного, вошли под липы, росшие неширокой полосой и служившие границей двух пастбищ. Авантюрин полез на дерево. Спутникам велел лезть следом, шепотом ругал за медлительность Пашу и подтягивал однорукого Вадима. Добрались до верхних, тонких, сучьев, расселись как вороны, и с первого же взгляда Паша понял, что они с Вадимом в полной заднице. Вот он — орешник у пещерки. Вот за ним та смесь деревьев и кустов, в которой они нашли малышей, а за ней, на безлесом склоне холма — военные палатки. Пятьдесят — шестьдесят. Целый лагерь, прикрытый с одной стороны переходящим в густой лес болотцем, с двух других — сплошными зарослями кустов.

— Смотри, — Авантюрин сунул ему в руки подзорную трубу.

Он смотрел и чувствовал себя все хуже и хуже. Вооруженные мужчины в камуфляже. Почти все среднего возраста. Зеленые ящики под брезентом, походная кухня, дизель, крохотная стоянка для мокиков и велосипедов. Более объемную технику не пропустил Речной Столб — догадался Паша.

— И что всего хуже — с ними Алмазник, — отозвался Авантюрин, словно услышал, как Паша ругается.

— Ты видел, сколько у них всего? Дизель собрали. Плюс электрическое освещение, боеприпасы, — говорил Вадим поздним вечером в кузнецовском трактире, где Авантюрин планировал устроиться на ночлег.

Почти все столы были свободны. Сильнее, чем следовало бы, пахло хмелем — несмотря на то, что Солод успел убрать последствия пивного взрыва. Угол, теперь не загороженный бочками, выглядел сиротливо: ему пришлось выставить напоказ темные, подгнившие бревна и нечистые доски пола.

— Я думаю, мы с тобой долбанулись о какие-то железяки. Как будто столкнулись с солдатами в Речном Столбе. Мы туда, они оттуда.

— Видимо, ты прав, — рассеяно ответил Паша. Авантюрин молчал. Откинувшись на подлокотник деревянного кресла, он помешивал соломинкой свой давно остывший кофе.

— Ты вообще о чем думаешь?! — вдруг взорвался Вадим.

— Думаю, что же нам теперь делать, — ответил Пашка

— И?

— Еще раз рисковать с переходом нельзя.

— Почему?

— Потому что ты же видел: у него везде часовые. Они могут быть и по ту сторону Столба. Так?

— Так, — подтвердил Авантюрин. — Очень похоже на правду.

— А может быть, там и нет никого, — кипятился Вадим. — Может быть, мы сидим тут как дураки, а могли бы уже быть дома!..

— Я так не думаю, — Авантюрин наклонился вперед, и лицо его оказалось над самой лампой, так что даже покрылась мелким бисером пота. — Я думаю, что это серьезные люди. Во-первых, с ними Алмазник, а он всегда ставит на выигрышное число. Во-вторых, ты только что сам сказал: уж больно здорово все у них устроено. А в-третьих, если они не дураки, то должны контролировать перемещения как минимум Алмазника. Я бы, например, точно за ним присматривал.

— Ну что он или мы можем сделать такого, если окажемся по ту сторону? — уже без энтузиазма спросил Вадим.

— Вы можете дать информацию… А это самое ценное в любом из миров. Уж если они пришли сюда, то должны быть крайне заинтересованы в том, чтобы никто об этом не узнал. — Авантюрин принял исходное положение, вытащил из стакана и выбросил на пол соломинку и одним глотком выпил свой кофе.

Паша и Вадим уныло молчали.

На улице послышался приглушенный стук копыт, и Паша вздрогнул — слишком уж резко нарушил нежданный всадник тишину спящего села.

Авантюрин встал и широко распахнул дверь. Темный силуэт мелькнул у коновязи, потом у крыльца, и порыв майского ночного ветра внес в темный трактирный зал женоподобного юношу в фиолетовом бархатном костюме. Он двигался быстро, но мягко. Был худ, но округл в тех местах, где круглеют обычно девочки-подростки. Глаза были слишком большими, ресницы — слишком темными.

— Я от Обсидиана, — сказал юноша, подойдя к Авантюрину.

— Я понял, Иолит, — отозвался тот. — Что он?

— Он получил твое письмо. Вот ответ. — Авантюрин взял в руки черную каменную дощечку и начал читать, причем пальцы его правой руки скользили по буквам, чуть опережая движение глаз, и не знай Паша, что дворянин видит получше иной хищной птицы, он подумал бы, что слепой читает по Брайлю. Закончив чтение, Авантюрин обернулся к своим спутникам:

— Я еще до ужина отправил мальчика в ближайший замок — Изумрудную цитадель Обсидиана. Написал, что на подходе серьезный враг, объяснил, что к чему, насколько это возможно в письме. Здесь, — он слегка приподнял табличку в воздух, — Обсидиан пишет, что готовит замок к обороне и просит приехать для более подробного разговора.

— Спасибо, Иолит, — обернулся он к подростку. — Ты останешься с нами?

— Нет, — ответил тот, — Обсидиан просил вернуться. Он сказал, нюхом чует, что будет заварушка. — И Иолит с гордостью, которая обычно присуща отсутствию опыта, погладил эфес своей шпаги. — Меня там ждут, — добавил он и исчез в темном дверном проеме, словно подхваченный сквозняком.

Майская ночь. Про майскую ночь известно все — и какая она нежная, и как ветер колышет тонкий тюль на раскрытом окне… Только мало кто об этом думает, проживая обычную человеческую жизнь. Вот женщина сидит в кухне, за столом, над чаем, который подернулся уже серо-коричневой пленкой и заварился крепко, до тошноты. В открытое окно, минуя колышущийся тюль, влетают комарики. Один зачем-то сгибает свой длинный нос о бежевую обложку «Войны и мира», не понимая, что все в романе только слова, и не будет там никогда настоящей крови. Другой истошно пищит, запутавшись в черных, растрепанных волосах, которые густой вуалью закрывают женщине лицо. Она машинально давит комара, превращая его в темно-серый влажный комочек, и брезгливо стряхивает на пол. Она похожа на сумасшедшую в длинной белой ночной рубахе, с этими своими растрепанными черными волосами, в которые возрастом вплетены седые пряди.

Ей иногда кажется, что муж переживает меньше. Вот и сейчас он спит. А она не может спать. Она просто сидит и перемалывает свое горе. Только мельница в ее душе сломалась: зерна грохочут под жерновами, а мука никак не высыпается.

Тот же дом, но другая квартира, другой этаж. Везде, где только можно, горит огонь. Зажжены все светильники, и даже под стол, где всегда царит мягкая тьма, сослана настольная лампа. Худая и бледная женщина пришла домой с вечерней смены и молча сидит в кресле, не снимая плаща и платка с головы. На сером с красными глазами личике отчетливо видна каждая морщинка. Острый носик выглядит острее, чем обычно, губы сжаты так, что совсем не видны. Жидкие желтого цвета волосы расчесаны тщательно, как никогда. Она сейчас поест чего-нибудь, и будет спать. И даже во сне будет ждать сына.

В первые дни после пропажи сыновей обе мамы приставали к Аделаиде с расспросами, но она говорила что-то о девушках и какой-то поездке на озера. Мамы требовали сказать, что это за озера, и что за девушки. Аделаида попыталась объяснить, разволновалась, и ей стало плохо.

Прошлой ночью Скорая отвезла ее в больницу.

Инфаркт.

Интенсивная терапия.

Невозможно выяснить, что же все-таки произошло с Вадимом и Пашей.

Глава 3 Изумрудный замок Обсидиана

Авантюрин поднял их с постелей рано утром, Паша даже не понял, успел ли заснуть. По полю стелился туман. Туман казался очень густым, но зайти в него никак не получалось, молочная пелена все время отодвигалась дальше и дальше. Собрав рюкзаки, они вышли на улицу и поплелись, отчаянно зевая, через поле. Джинсы намокли от росы и отяжелели.

— Мы куда? — задал Вадим вопрос, который не давал ему покоя с того момента, как Авантюрин поднял его с постели.

— Сейчас — в изумрудный замок Обсидиана, — ответил Авантюрин, перебрасывая через руку намокший от росы плащ.

— Зачем?

— Мы можем там пригодиться. По крайней мере, я.

— Пригодиться?

— Да. Я думаю, что эта армия замка не минует, а солдат у Обсидиана сейчас немного. Будет драка.

У Паши тут же похолодело в желудке. Он даже обрадовался, что они не позавтракали. Он боялся боя, боялся боли. Боялся страха.

— А может быть, вы ошибаетесь? — спросил Паша. — Почему они непременно должны напасть на замок? И почему они будут нападать? Может быть, это просто военная база. Просто лагерь.

— Я не знаю, чего они хотят, — бесцеремонно перебил Пашу Авантюрин, — но я знаю, что у Алмазника зуб на Обсидиана. И очень велика вероятность, что он уговорит своих приятелей совершить небольшую прогулку. Тем более что это один из самых богатых замков королевства.

— А почему замок называют Изумрудным? — спросил посерьезневший Вадим. — Если он принадлежит Обсидиану.

— Ну, изначально он принадлежал Изумруду. Обсидиан уже двенадцатое колено рода. И до Изумруда было восемь благородных колен. У нас родовые поместья даются только седьмому поколению благородных. И отбираются, как только прерывается благородная линия. Камни у всех разные. Исключение только Бирюза. У них род продолжается по женской линии. Первой обязательно рождается девочка, и обязательно Бирюза. В общем-то, не всякая Бирюза даже утруждает себя замужеством. У них несколько замков, но они пустуют — Бирюза все время при кухне. Род так древен, что за ним сохранилась должность главной кухарки. В других королевствах еду давно уже готовят не дворяне, а кто-то из Крестьян. Бирюза же заняла эту должность еще до того, как крестьянские поселения стали входить в состав княжеств.

Неторопливый рассказ успокоил Пашу. По крайней мере, он отвлекся. Вадим же, казалось, не слушал. Он шагал странно, делая правой ногой шаг гораздо больший, чем левой, размахивал руками и что-то шептал про себя.

До замка дошли быстро. Это был тот самый замок, который Паша и Вадим увидели по прибытии в Камни. Он был белым, с тяжелыми дубовыми воротами и подъемным мостом, с башнями и бойницами и тяжелыми чугунными решетками на узких окнах.

Авантюрина здесь, видимо, уже ждали, потому что мост начал опускаться, лишь только они подошли к стенам замка, и с тяжелым вздохом уставшего дерева лег на землю прямо у их ног.

Внутренний двор был полон людей.

Из центрального входа навстречу гостям вышел хозяин замка. Обсидиан был человеком высоким и плотным, равно широким, смотрели на него спереди или сбоку. Даже черный костюм не делал его фигуру менее внушительной. Грудь его справа налево пересекала перевязь из белого кружева. Паше стало интересно, зачем нужна перевязь, не способная выдержать сколько-нибудь тяжелого оружия. За плечом Обсидиана стояла бледная болезненного вида женщина в длинной и широкой вишневой накидке.

Пашу и Вадима посадили на каменную скамью в уголок двора, где они никому не могли попасться под ноги. Вишня принесла им поднос, на котором стоял кувшин и две кружки, лежали овощи, мясо и хлеб, и ушла, озабоченно хмуря свои тонкие черные брови. В кувшине оказалось пиво.

Все вокруг них готовились к осаде. Паша заметил даже своего ровесника который, повинуясь приказу Обсидиана, занял место у бойницы. А он сидел здесь, внизу, жрал мясо, запивая его весьма неплохим пивом и смотрел, как люди готовятся умирать. Паша не знал, кто и с кем собирается воевать, и зачем кому бы то ни было нужна эта война, но отставил в сторону кружку, отодвинул тарелку с мясом и решил, что найдет в себе силы и тоже будет сражаться.

А Вадим ел и пил, и смотрел вокруг внимательными черными глазами.

Все были деловито-оживленными сначала, но потом — Паша не смог уловить, в какой момент это произошло — стали напряженными, будто окаменели изнутри. Шум и крики стихли, только легкий шепот изредка нарушал тишину, будто подходящий враг мог услышать через поле, о чем они тут разговаривают.

Берковский был раздосадован. Обсидиан оказался хорошо осведомлен о нападении, и хорошо к нему подготовлен. Подходя к нему с небольшим передовым отрядом, с которым он рассчитывал окончить дело за полчаса, Берковский с неприятным изумлением увидел наглухо задраенные входы-выходы. Мост был поднят. Выходящие в поле окна закрыты дубовыми щитами — за исключением узеньких бойниц. И воинов было явно больше, чем предполагал Алмазник. Он предрекал нескольких владеющих луком слуг, самого Обсидиана да пару — тройку гостей, так что Берковский рассчитывал просто войти во двор с небольшим отрядом, перебить тех, кто окажет сопротивление (что такое десяток застигнутых врасплох мужчин с примитивным оружием против тридцати хорошо вооруженных боевиков?), и принести ребятам воодушевляющие подарочки из подвалов Обсидиана. О местной коллекции камней ходили легенды.

После недолгого размышления Берковский все же решил напасть. Он спешно отправил за подкреплением и пригодным для осады оружием. Но встать пришлось в чистом поле, у всех на виду. Расстояние выбрали безопасное, из расчета дальности полета стрелы или камня из катапульты. Но расчет оказался неверным. В какой-то момент стрела тяжело свистнула у уха Берковского и вошла точно в горло одного из солдат. Берковский выдернул ее из трупа: она была странная, с черным каменным наконечником, и летела чересчур далеко — вопреки всем законам физики.

Ребята психанули. Завязалась перестрелка.

Паша услышал первый выстрел и вздрогнул. Это не шло ни в какое сравнение с тем, что он слышал по телевизору. Это было очень громко и очень страшно. Оказалось вдруг, что Паша не может сражаться. Он не мог даже сообразить, что происходит. Что-то взрывалось, тонко взвизгивали и звенели тетивы боевых луков, отлетали от стен отбитые пулями обломки, трещали горевшие повсюду факелы, собаки выли тонкими голосами, кричала надрывно женщина. Уже давно стемнело, и двор был полон неясных силуэтов.

В какой-то момент Паше в голову пришла бредовая мысль. Он почему-то подумал, что лучше разберется в ситуации, если поднимется на стену. И Паша направился к лестнице. Он шел вверх, и кто-то обогнал его, не обратив на него внимания.

В ту минуту, когда Паша поднялся на стену, вдруг наступила полная тишина. Он ступил на верхнюю площадку, выпрямился во весь рост, и свежий ночной ветер ударил ему в лицо. В какой-то момент Паше показалось, что небо, вооруженное звездами, летит на него, и он зажмурился, словно и вправду испугался этого удара.

Что-то грохнуло — еще и еще раз, взорвалось, упало. Что-то загорелось, и воздух наполнился дымом. Что-то ужасно тяжелое упало на Пашу. Паша покачнулся, стукнулся о каменный зубец и тяжело осел на пол, не в силах скинуть с себя эту непонятную, неожиданную тяжесть. И вдруг в какой-то момент он понял, что на нем лежит человек. Вот же его круглая, твердая голова облокотилась о Пашино плечо. Вот рука плетью лежит вдоль бока. И темная кровь на виске. Это мертвый человек. От него пахнет гарью.

Паша осознал все это и забился в ужасе, как бьется пойманная птица, но у него никак не получалось выбраться из-под этого тяжелого тела. Потом появился кто-то. Кажется, это был Вадим. Он стащил с Пашиных колен труп и хотел было поднять друга, но тут метнулась мимо них еще какая-то тень. Со стоном опустилась эта тень на колени перед убитым солдатом, начала выть и раскачиваться в такт гремящим выстрелам. Паша безучастно смотрел, как Вадим берет эту несчастную женщину на руки и несет вниз, прочь со стены, а она в кровь раздирает ему ногтями лицо. Потом громыхнуло что-то еще, и Паша на какое-то время оглох и ослеп.

Он сидел на чем-то теплом и мерно покачивался. От качки немного тошнило, но еще хуже было из-за неразберихи с головой. Ощущение было такое, будто в солнечный и морозный январский день выходишь на улицу и, как ни пытаешься, не можешь открыть глаза — настолько ярок отраженный снегом свет. Вот так же Паша не мог заставить голову воспринимать, ясно осознавал это и мучился от беспомощности.

Первым, что он услышал и понял, был удар грома. В лицо ударил свежий ветер. Он был так силен, что мешал смотреть и дышать. Капли дождя падали и разбивались о лицо, и с каждой секундой сознание прояснялось. Дышать становилось легче. И хотя Паша промок до нитки в первые же несколько секунд, он благословил целительную бурю.

Лошадь шлепала копытами по грязи, и Паша был близок к тому, чтобы лечь ей на шею и вцепиться пальцами как можно сильнее — он ехал верхом второй раз в жизни и удивлялся, почему не упал раньше, когда состояние его было полуобморочным. Но гордость заставляла сидеть прямо. Он оглянулся осторожно, так, чтобы не свалиться на землю, и увидел, что едет в середине довольно большого отряда вооруженных людей. Отряд ехал медленно и, казалось, никуда не торопился. Вадима не было видно.

Берковский подумал было, что ночь будет жаркой. Уже были потери и с той и с другой стороны. Уже бойцы его не просто выполняли свою работу, но и злились на тех, кто скрывался за крепостными стенами. Но тут, в какой-то момент, Берковскому показалось, что стрелы с высоких стен летят не так уж и часто. И странные каменные иглы, серьезно ранившие четверых его солдат, больше не вспарывали землю под ногами. Берковский приказал прекратить огонь и поразился наступившей тишине.

Замок молчал. Пригибаясь и каждую минуту ожидая выстрела, саперы побежали вперед. Они перебрались через ров — сухой и заросший репейником — и никто их не остановил. Взрыв пробил и массивные, в руку толщиной, дубовые доски, и прутья чугунной решетки, и передовой отряд вошел внутрь.

В замке никого не было. Объяснилось все просто. Защитники крепости бежали через подземный ход. Это была целая подземная галерея — широкая, выложенная камнем, такая, что по ней мог бы пройти целый обоз, не то что несколько десятков всадников. Подвал с камнями тоже был обнаружен, и это несколько заглушило досаду Берковского. Камни были великолепны, и их было много. Правда, Алмазник утверждал, что Обсидиан увез с собой особый ларь, в котором лежали волшебной красоты солитеры — гордость древнего рода.

А вот лошадей, на которых рассчитывал Берковский, не было. Значит, придется грабить Кузнецово — решил он.

В ту ночь шел дождь, на следующую ночь шел дождь. Паша дремал в гостиной Лазурит и смотрел в окно на серую, совершенно не майскую хмарь. Он не знал, сколько времени прошло, не очень хорошо понимал, кто находится сейчас рядом с ним. Куда же нужно идти? А куда ты хочешь попасть?

Он очнулся внезапно. Как будто просто проснулся однажды утром. В комнате не было никого. Он выглянул в окно, с сожалением и мрачным удовлетворением посмотрел на раскисшую от многодневного дождя землю, на огромную лужу, в которой радостно плескались утки, на листья сирени, с которых стекали капли только что прошедшего дождя. Он чувствовал себя злым и очень голодным. Слабость в ногах не давала свободно двигаться, и эта неполноценность злила еще больше. Послышались шаги. В комнату вошла Лазурит. Увидев Пашу, она по-детски всплеснула руками, подошла, потрогала лоб, измерила пульс, послушала сердце. Все деловито, будто настоящий доктор. Пашку это раздражило еще сильнее. Он вырвал руку из ее цепких пальчиков и отстранился.

— Что-нибудь болит? — участливо и покровительственно спросила Лазурит.

— Ничего не болит, — ответил Паша. — Вадим здесь?

— Да, здесь. С ним все в порядке.

— Его не зацепило там, в замке?

— Нет. Он везучий, не то что ты. Говорят, он раненым помогал спуститься со стены во двор. Весь бой провел на стене — и не царапины. Ну, кроме тех, что ему Лал наставила, когда он ее со стены уносил.

— А кто это — Лал?

— Ты не помнишь? Вадим говорил, ты был при этом. У нее убили мужа. Они и женаты-то были всего две недели. Она увидела, как Турмалин упал, бросилась к нему, потом, когда поняла, что он мертв, хотела броситься со стены, Вадим ей не дал, унес вниз, во двор. Не помнишь?

— Кажется, помню. Только не помню, чтобы она спрыгнуть хотела.

— Ну вот. А теперь она никак не может прийти в себя. Вадим с ней все время. Боится, как бы она чего не надумала. — Лазурит, говоря это, заметно погрустнела, и Паша поразился, как же сильно она переживает за эту несчастную женщину.

Глава 4 Розовая гостиная

На следующий вечер Паша и Лазурит шли по крытой галерее второго этажа мимо множества закрытых дверей.

— Здесь, — объясняла Лазурит, — живут дворяне, составлявшие свиту до того, как умер Смарагд, и их наследники. Квартир на этаже много. Величина и расположение зависит, естественно, от знатности рода и личных заслуг. Между квартирами — общие гостиные и мастерские. В каждой гостиной собирается особый круг людей. Лучшие люди собираются в розовой гостиной, — и девушка гордо улыбнулась.

Свернув налево, они вошли в маленькую прихожую. Из-за тяжелого бархатного занавеса, отгораживающего ее от гостиной, слышались негромкие голоса. Лазурит отодвинула рукой мягкую складку и повернула к Паше голову с тщательно уложенными в прическу волосами. Свет упал на ее смуглую щеку, заблестел, отразившись в темно-синих лазуритовых глазах. Паша оробел, увидев ее такой красивой: оценил глянцевость кожи, непринужденно-кокетливый взгляд, мягкую округлость щеки, трогательно прижавшийся к шее завиток. Она была достойна изображения на камее, и Паша затосковал по своему блокноту и карандашу, представив, с каким волнением лучшие из художников запечатлели бы этот нечаянно-красивый поворот головы.

— Пойдем, здесь все свои, — шепнула она и скрылась в зале.

Паша тоже шагнул вперед, получив по лицу портьерой — забыл придержать ее рукой. Он оказался в не слишком большом зале. И стены, и пол здесь были такими же розовыми, как стены и пол в его спальне. Кое-где стояли напольные родонитовые вазы. В стенных нишах прятались каменные скамьи из цельного розового мрамора. В самом же зале люди сидели на обитых розовым бархатом деревянных диванчиках и пуфах. Всюду были расставлены маленькие столики с наборными каменными столешницами. Темнел ярко-синий азурит, сплетенный с малахитом, поблескивал янтарь, сияли мозаики из прозрачных бриллиантов и розовой шпинели, из зеленых изумрудов и голубых топазов, в причудливые рисунки складывались пестрые камни яшмы и разноцветные агаты. Каждый стол украшала крохотная вазочка, в которую не мог бы войти даже наперсток воды. В вазах стояли крохотные цветы на тоненьких стебельках. Таких Паша не видел ни разу в жизни. И только присмотревшись он понял, что стебли — золотые, а листья и тончайшие цветочные лепестки составлены из драгоценных камней, и все это оправлено и соединено ювелирами так искусно, что даже от легкого сквозняка, который едва заставляет колебаться пламя свечей, подрагивают рубиновые тычинки и готовится сорваться с лепестка бриллиантовая капля росы.

Ни блеска, ни мишурной роскоши. У потолка и стен камни копят темноту и лелеют сумрак. В центре янтарь и яшма, топаз и изумруд дробят и множат отблески света и подбрасывают их вверх торжественными, но сдержанными фейерверками.

Людей в комнате было много. Пожилые, сидя в креслах, составили кружок у огромного камина. Немногочисленные парочки расположились в укромных каменных нишах. Несколько девушек уселись у столика и, склонив головы, рассматривали лежащую на нем небольшую вещицу — судя по всему, спорили о ней. Остальные небольшими группами стояли то тут, то там. На Пашу никто не обратил внимания. Он нырнул в ближайшую — к счастью пустующую — нишу, и уселся там, наклонившись вперед и вцепившись обеими руками в край жесткой и холодной скамьи.

Через несколько минут напряжение прошло, и он начал рассматривать присутствующих. И чем больше смотрел, тем больше жалел, что с ним нет блокнота для набросков. Некоторое время спустя, обдав его нежным запахом духов, в нишу впорхнула Лазурит.

— Вот там, — начала комментировать она, указывая в сторону камина, — наши старики…

Паша смотрел, слушал, запоминал.

Главными фигурами у камина были Балин и Ксилолит. Ксилолит — суровая старуха семидесяти лет с черепашьими складками под подбородком — сидела на стуле прямо, вытянувшись в струну. Поворачивалась и наклонялась старуха сразу всем корпусом — будто частично окаменела. Волосы ее были затянуты в строгий пучок. Она была одета в узкое, темное платье с воротником-стойкой, и только узкий край белой оборки выглядывал из-под воротника, оттеняя желтую с коричневыми пятнами старушечью кожу. Пальцы Ксилолит были унизаны множеством массивных перстней. Все камни на перстнях были разного оттенка — зеленые, красные, коричневые. Казалось, что и руку из-за них старухе поднять тяжело, однако она много жестикулировала, и четыре цветных пятна все время взлетали в воздух вслед за ее высохшей кистью. Ее голос составлял неизменный фон собрания — он был низким и скрипучим, будто стонал от сильного ветра ствол высокой сосны. Она все время спорила со старичком, который отвечал ей высоким, бабьим голосом. Лазурит сказала, что зовут его Балин. На вид он был совершенный японец, и даже одевался в похожий на кимоно халат со множеством складок. Но оттенок кожи имел скорее красный, и только морщины выглядели почему-то желтыми, как прожилки на камне. Он опирался на деревянный посох, изредка клал подбородок на руки и, пока Ксилолит говорила, смотрел на нее своими узкими, хитрыми глазами.

Возле камина, прислушиваясь к разговору стариков, толпились девицы в серовато-белых платьях и с ними — мужчина и женщина лет сорока пяти. Всех их роднила нездоровая худоба и какой-то испуганный, неуверенный взгляд. Старшей девушке было лет двадцать семь. В разрез бального, в рюшках платья, была видна грудная клетка, ребристая, как стиральная доска. Лицом, узким и длинным, она была в мать, и была так же высока. Отец ее был худ и низок, с жалкими остатками волос на голове. Старшая дочь, как и он, носила на кончике носа узенькие очки с прямоугольными стеклами. Остальные пять девушек были более миловидными, и в силу их небольшого возраста лиц их еще не коснулось уныние старых дев.

Лазурит добродушно сплетничала:

— Это Брилле Берилл с женой и дочерьми. Они славные люди — мягкие, добрые. Брилле и старшая Берилл — настоящие драгоценности, ты бы видел, какие бериллы они гранят, и как искусно сочетают с другими камнями. Умницы. Но — сам видишь — в одежде им вкуса не хватает. Ну что это? Ну что это за платья? Какие-то рюшечки… Груди нет, а они с такими вырезами… Платья на талии болтаются, на бедрах — вон какие уродливые складки.

Паша слушал ее, немного смущаясь.

— Эти женихов ждут — не дождутся. В смысле, точно уже не дождутся, — подписала она приговор сразу шестерым Бериллам, и тут же перешла к девушкам, сидящим за работой. Паша плохо рассмотрел их, когда вошел, а тут вдруг с изумлением обнаружил, что это она, Агат, сидит там, склонившись над камнем, и голова ее касается голов двух других девушек.

— Это ее сестры — Оникс и Сардоникс, — пояснила Лазурит.

Агат была в простом бежевом платье с тонкими коричневыми полосками. Длинный рукав, корсаж, никакого выреза на груди, широкая юбка с кринолином. Сестры были одеты так же, только у Сардоникс платье было оранжевое с белыми полосками, у Оникс — нежно-желтое. Возле них сидел тот смешной человечек, которого Паша видел в полубреду. Он был невысок и плешив, краснолиц и толст, одет в дымчато-голубой костюм, впрочем, давно потерявший первоначальный цвет и форму.

— Халцедон — брезгливо сказала Лазурит. — Всем говорит, что он их дядюшка, но степень родства ни с одним из своих «родственников» установить не может. Зато у всех берет деньги и все время пьян. Иногда у него бывают, конечно, минуты просветления. Тогда он вопит, что гениален, запирается в мастерской на неделю, а потом выходит оттуда с какой-нибудь дрянной брошью и пытается всем ее продать за совершенно несоразмерные деньги.

Пока они разговаривали, в зал вошли весьма впечатляющие женщины. Их было десять или двенадцать. Все они были одеты в черные обтягивающие костюмы для верховой езды и высокие черные сапоги. Каждый костюм украшали длинные прозрачные нити, унизанные красными камнями — будто капли крови катились по ткани, не оставляя следов. У каждой на пальце было по странному кольцу — широкому — чуть шире фаланги, с острым выступом-клювом, прикрывающим сустав.

— Рубин и ее младшие сестры — Яхонт и Астра Рубин; за ними Корунд и Коралл, Гранат, Маникия, Шпинель, Турмалин, Пироп, Альмандин, Гиацинт… Лал, — быстро шептала Паше Лазурит.

Лал показалась Паше самой некрасивой. Она была низенькой и полноватой, с слишком длинной талией и короткими ногами. Но она вошла не одна. С ней шел Вадим. Они держались за руки.

— Они лучницы-амазонки, — возбужденно, не скрывая восхищения и зависти, говорила Лазурит. Кровавый взвод королевской армии. И они сами выбирают, какому наследнику престола давать присягу, какому нет. Говорят, они кричат в бою, как гроу. Ну, гроу, — повторила она настойчиво и с недоумением, видя, что Паша не понял. — Из легенды про птиц, которые убивали воинов одним только криком. И девиз у них: одна стрела — один покойник.

— Ты так завидуешь… Почему же ты не с ними?

— Там только красные камни, — несколько оскорбившись, ответила она.

Паша не отрывал взгляда от красных камней. Все, кроме Лал, обладали безупречными фигурами. Все были яркими брюнетками. У всех кроваво-красной помадой были накрашены губы. Рубин кого-то Паше напоминала, и, подумав, он решил, что, наверное, сравнивает ее с Зетой-Джонс. По правую и левую руку от нее стояли ее сестры. Они были близняшками и самыми юными амазонками: едва ли по четырнадцати лет. Паша представил, как все они, стройные, в черном, несутся в бой на черных тонконогих лошадях; как рубиновые нити отлетают назад, за спину, будто всадницы истекают кровью; как прозрачные камни сверкают на солнце; как женщины кричат — кто-то высоко, почти на ультразвуке, кто-то низко, горловым криком, и почувствовал, как волнами накатывает непривычная и раздражающая дрожь.

Вадим и правда ни на шаг не отходил от некрасивой Лал, как и говорила Лазурит. Он только кивнул другу издалека и тут же снова погрузился в беседу — словно нырнул в это черно-красное великолепие.

И в этот момент в зале появился Авантюрин. Головы тут же повернулись к нему.

— Ну, что? — первой спросила Агат.

— Все по-прежнему, — ответил он, устало опускаясь в кресла. — Стоят лагерем. Мы закончили возводить стену на юго-западе — армия получила передышку.

Вздох облегчения пронесся по залу, девушки даже начали аплодировать.

— Да, и еще, — Авантюрин вскинул на дам усталые глаза, — девушки, прихорошитесь. Голубиная почта донесла, что в Камнелот возвращаются Аквамарин и Александрит…

Паша не слышал, о чем дальше шла речь, тем более что Авантюрина окружили плотным кольцом. Он внезапно понял, что война никуда не делась, что боевики не растворились в воздухе и не ушли, ограбив замок Обсидиана, и будут еще кровь и боль, и крики женщин, и мужские смерти. Он резко повернулся и схватил за локоть маленькую суетливую Лазурит. Схватил так, что та вскрикнула от боли. Он развернул ее к себе и, глядя сверху вниз в ярко-синие глаза, спросил:

— Разве война?

Лазурит испугалась его. И без того невысокая, она сжалась в крохотный комочек и прошептала:

— Конечно. Ты же был у Обсидиана. Ты же видел.

— Но я не думал… Я не знал… Что же все-таки происходит? Я ничего не понимаю и почти ничего не помню.

— Ну, что происходит? — Лазурит сначала раздраженно пожала плечами, потом начала говорить увлеченно. — После осады Изумрудного замка Обсидиана стало ясно: они придут сюда. Да и куда идти? Все дворяне уложили сундуки и явились в Камнелот — замок уже трещит по швам, занята каждая комната. За пределами столицы нет ни одного стоящего самоцвета. Регент болен с того самого дня, как появился слух о вражеской армии. То говорят, у него сердечный приступ, то — мучительные мигрени. Мне кажется, он и сам еще не решил, чем ему выгоднее болеть. — Лазурит ехидно прищурилась. — Алмазника тут нет, так что подсказывать, что надо делать, некому. Ломня боится пойти поперек честных дворян, которых здесь как никогда много, и боится не угодить Алмазнику. Так что решения принимают общим советом. Пока вы там сражались, слово было в основном за женщинами, — Лазурит вскинула голову и посмотрела на Пашу немного надменнее, чем обычно, — Бирюза и Рубин решили, что нужно выиграть время, тем более что городская стена вот уже восемьсот лет как недостроена. Нашли старенького-старенького Мастера Погоды, который жил тем, что вызывал грибные дождики в какой-то деревне, и попросили о хорошем ливне. Но тот переволновался и в припадке старческого патриотизма наслал настоящую бурю. Вы едва добрались, а дождь потом не могли унять дней десять. Тут было столько воды! Великий Рубиновый Воин вышел из берегов…

— Кто?

— Кто? — вопрос поставил Лазурит в тупик.

— Кто вышел?

— Рубиновый Воин? Это же наша река. Ну, та, что огибает замок. Самая большая в королевстве. Ты же переезжал ее, и не один раз.

— Да, да. Ну так и что же?

— Армия Алмазника застряла на том берегу. Архитекторы успели разобрать все три моста через Рубинового Воина, теперь возводят стену. Алмазник с боевиками ждет, когда река успокоится и, видимо, собирается переправляться на плотах. Замок Обсидиана разграблен полностью. Кузнецово и еще пара сел разорены. — Лазурит смотрела Паше прямо в глаза, так что он чувствовал себя едва ли не виноватым. — Но это они зря. Каждый кузнец, если захочет, сделает так, что и портняжная иголка, вонзившись в грудь, дойдет до самого сердца.

— Так что же они медлят?

— Не знаю. Сейчас никто точно не знает, что происходит на том берегу. Но говорили, что армия Алмазника прибывает. Их уже не пятьсот, а около тысячи.

Глава 5 Стена

Стену должны были достраивать там, где они вошли в город — так решил Паша. Он неуверенно шел по дороге, плохо узнавая Камнелот — многое уже стерлось из памяти за прошедшие дни. К тому же деревья уже щеголяли густой листвой, и плющ зеленел, изменяя внешний облик домов.

Нигде не было видно никаких повозок, подвозящих материалы для строительства стены, не слышно было стука молотов. Паша уже думал, что пошел не в ту сторону, когда впереди замелькали кафтаны придворных, послышались голоса. Но что-то было не так, что-то слишком темно было в это солнечное июньское утро, как-то мрачно выглядели яблони, такие приветливые всего две недели назад. И тут Паша понял, в чем дело. И, не веря своим глазам, начал поднимать голову все выше и выше. Там, где раньше яблони покровительственно укрывали ветвями низенькую, метр — полтора, стенку, возвышалась настоящая крепостная стена: темно-коричневая, из валунов, какие было бы не под силу поднять и строителям египетских пирамид.

Две широкие каменные лестницы вели на стену и были заполнены строителями, которые без видимой цели сновали вверх и вниз. Мелькали будничные, запыленные костюмы придворных, серые и бурые куртки простых каменщиков.

Паша долго стоял, задрав голову, пока не увидел наверху синий плащ Авантюрина. Паша начал подниматься по лестнице, вжимаясь в стену, когда его обгонял кто-то из строителей. Когда он оказался наверху, Авантюрин уже успел куда-то исчезнуть, и Паша, придерживаясь за угол зубца, глянул вниз, а потом, неожиданно для себя, вспрыгнул на парапет и встал на самом краю, наслаждаясь ощущением полета и бьющим в лицо сильным и теплым летним ветром. Он будто сросся с камнем так, что не боялся упасть. Он трогал его теплую шероховатую поверхность и думал: как же раньше он не замечал, что прикосновение к камню дает такую уверенность, такое спокойствие. Спрыгнув с парапета, Паша исполнился решимости тут же найти начальника строительства и предложить свою помощь. Но, в последний раз глянув вниз, понял, что вряд ли сможет чем-нибудь пригодиться. Там, внизу, группа людей несла на своих плечах огромный валун, ничуть не меньший, чем все остальные в этой стене. Паша не успел даже удивиться, как же они справляются с такой тяжестью, как понял: несут — не совсем то слово. В этот момент камень поплыл вверх, а люди, принесшие его, стояли, напряженно наблюдая за его подъемом. И все — ничего больше, ни веревок, ни подъемных кранов, вот так вот просто.

В это же время на дороге, ведущей к Камнелоту, показались две точки. Всадники — понял Паша.

— Гуляете? — раздался вдруг голос Авантюрина. Паша обернулся.

— Нет. Хотел предложить свою помощь.

— Здесь помощь уже не нужна. Этот камень был последним. Но не переживай — найдем тебе работу.

— Да, конечно, но, не знаю, чем могу быть полезен. Я не умею так… — Паша пытался подобрать слово, но в конце концов сказал, — носить камни. Раствор тут тоже никто не готовит. Не понимаю, как же вся эта громада не развалится?

— Ну, — ответил Авантюрин, — на это есть инженеры-архитекторы. А что касается помощи, то Вадим помог здорово. Сначала был посыльным, бегал туда-сюда между стройкой и Источником камней. Потом разносил обеды. А сейчас вот его приспособили амазонки. — Авантюрин усмехнулся.

Паша посмотрел туда же, куда и Авантюрин, и увидел своего друга. Он смог быть полезным и, пока Паша болел, умудрился стать всеобщим любимчиком. Вот и сейчас он галантно придерживал длиннющую приставную лестницу, на которую взбиралась одна из амазонок. Лестница достигала примерно середины стены и упиралась в какую-то темную нишу.

— А там что? — спросил Паша, заинтересовавшись.

— Там бойницы, которые соорудили по их просьбе, — охотно пустился в объяснения Авантюрин, — снаружи видна только собственно бойница, узкая щель. А с этой стороны отверстие шире. Амазонка может вести бой с лестницы.

Амазонка спустилась вниз, и Паша увидел, что это Лал. Опять Лал, опять вместе с Вадимом.

— Почему Рубин приняла ее? — спрашивал Пашка вечером у Лазурит, когда они снова сидели в розовой гостиной. — Они такие красавицы, а она просто урод рядом с ними.

— Да, — согласилась Лазурит, старательно расправляя складки на платье, — но времена трудные, и внешность понемногу теряет свое значение. Главное, Рубин решила, что Лал сможет быть хладнокровной и безжалостной.

— Почему?

— Как почему? Ты же был в замке Обсидиана. Ты видел, как убили ее мужа. Ей теперь все равно. Ей некого боятся и не за кого беспокоится. А стреляет она неплохо. К тому же, Рубин может и мертвеца научить не промахиваться.

— Еще один вопрос. Как я понял, сейчас все силы стянуты к северной стене. Почему?

— Врага ждут оттуда. Разведчики говорят, что Алмазник со своей армией отказался от быстрой войны. Зато решил увеличить число солдат. Теперь их около тысячи, может быть, больше. Да еще двести человек милиционеров. Около сотни дворян-отщепенцев. И все торговцы, разумеется. Их около семидесяти человек. Так вот у деревни Торговцы сейчас готовят плоты и лодки и сооружают переправу. Она как раз по северной дороге.

— А почему не выступаем туда?

— Возведение стены показалось военному совету важнее. А потом, говорят, что какую-то часть армии они могут перебросить немедленно. Для нас это была бы катастрофа. Мы потеряли бы в сражении лучшие силы, и ничего не добились. В нашем положении лучше всего оборона. — Лазурит гордо подняла носик, будто сама разрабатывала план военной кампании.

Вопросов было много, но Паша не успел задать их все. Занавесь у входа распахнулась, едва не слетев с колец. В комнату почти вбежал стройный бледнокожий брюнет в светлом серо-голубом костюме. За ним вошел чуть более сдержанный, но тоже явно рассерженный блондин.

— Но господа, — воскликнул брюнет, обращаясь сразу ко всем, — это же не известно, что такое! И как этой мрази разрешают жить во дворце, господа!

— Что случилось? — вздернула бровь Рубин.

— Ты только представь себе, — брюнет стал обращаться теперь только к ней, но говорил так громко, что могли слышать все, — мы сейчас были в западной гостиной… Мы хотели узнать, как там наш дорогой Ломня… Но! Я ушел, так и не задав ни одного вопроса. Там все оживленно рассказывают о бегстве из-за реки. Я спрашиваю одного паршивого господинчика — что-то вроде Раухтопаза — кого удалось спасти? А он смотрит на меня рыбьими глазами и говорит: я (говорит он мне!) вывез все, что у меня есть ценного, чтобы не досталось врагу. И еще говорит, в горящей деревне мать сунула ему в руки младенца, так он и его прихватил, а здесь сдал на кухню. И, мол, не обязан. Я говорю: что ж ты, сука, сундуки не скинул и живых людей не взял?! А он мне: пока вы, господинчик, по заграницам, мы тут жизнями… — у рассказчика перехватило дыхание.

— Успокойтесь. Александрит, успокойтесь, — между дворянами появилась Агат. Девушка мягко и настойчиво взяла их за локти, о чем-то негромко спросила и повела к своему столику. Там они заговорили вполголоса, и Паша только смотрел, как красиво было ее серьезное и строгое лицо.

В это время в дверях появилась Лазурит, сопровождаемая целой вереницей челяди. Лакеи несли подносы с бокалами и закусками. За ними следовал квартет музыкантов.

— Господа! — громко и звонко сказала она. — Я, может быть, не права, но если мы все время будем думать только о войне, мы сойдем с ума. Я предлагаю не веселье. Я просто предлагаю отдохнуть.

Наступила тишина. В этот момент Паша безмерно переживал за Лазурит. Ему было бы очень неприятно, если бы кто-то обидел ее, назвав ее предложение несвоевременным. Она тоже ждала и явно волновалась. Первой с места встала Агат.

— Что ж, — сказала она, — немного музыки и закусок не могут ни воспрепятствовать победе, ни как-то изменить наше отношение к происходящему. А отдых нам не повредит. Все слишком взволнованы сейчас, и такими же будут завтра. Это будет мешать думать, — и Агат взяла с подноса кусочек пирога.

Квартет заиграл медленный грустный вальс, и первая пара — Агат и Александрит — закружились по залу.

Паша смотрел на них и думал, как дисгармонично это сочетание цветов: теплые коричневые тона платья Агат, агатовые серьги в ее ушах, смуглая, теплого оттенка кожа, мягкие, чуть рыжеватые волосы — и бледный Александрит в своем холодном костюме, с холодными, белыми кистями рук.

Рядом с Пашей, обмахиваясь веером, села Лазурит. Он был так благодарен ей за все, что пригласил бы ее на танец, если бы не природная неуклюжесть и полное неумение вальсировать.

Вдруг возле них возник Вадим. Немного стесняясь, он подошел к Лазурит и с поклоном протянул ей руку. Она смутилась, но приняла приглашение. Паша не думал, что Вадим сможет вальсировать, но он смог. Только видно было, что научился этому недавно, слишком напряженными были движения.

Паше стало неуютно, он медленно оглядывал зал слева направо, хотя ясно осознавал, что никого не решится пригласить. Он представил себя со всей безжалостностью, на которую был способен. Высокий, с животиком, который не исчез даже после болезни, с бабскими чертами лица, с вялыми, безвольно висящими руками.

Танцевали все — кроме него и стариков. Паша чувствовал себя отвратительно.

— Власть, — резко перекрикивал Балин музыку камерного квартета, — необходимо уважать во всех ее проявлениях. Иначе — хаос!

— Но дорогой мой, — скрипела Ксилолит, — вы кричите об этом каждый вечер. Молодежь на нас с вами внимания все равно не обращает, так что от них ответа не ждите. А если вы по старости каждый раз забываете, что я думаю, так я вам в трехсотый раз говорю: глупой власти слушаются глупцы.

— А умной власти глупцы как раз не слушаются!

— Вы утомительны, мой лысый друг. С такими взглядами вам место не здесь, а в гостиной Ломни.

— Там собираются лизоблюды. А я человек убежденный, и хочу быть там, где мое мнение может оказаться полезным.

— Кому полезным? Мне?

— А ну вас!

Старики надулись, замолчали. Паша начал задыхаться в этом бесконечном музыкальном вакууме и вышел. Никто не обратил внимания на его уход. Пары продолжили свое грустное скольжение.

Глава 6 Пьяный учитель

Никто не сомневался, что война будет кровавой. Армия противника достигла по-настоящему угрожающих размеров, и уже почти вся сконцентрировалась у Торговцов. В Камнелот тоже стягивались все возможные силы, но ручеек будущих защитников города был скуден и иссякал с каждым днем. Гораздо больше было ни на что не способных испуганных беженцев. Говорили, что далеко не все дворяне успели вывезти свои сокровища из замков, и многие родовые поместья были разграблены. Пока армия врага укомплектовывалась, ее военачальники разрешали солдатам разбойничать. Но никто не сомневался, что главная цель — Камнелот.

Берковский уже прикинул, что стоимость тех камней, что хранятся в королевском дворце, может достигать нескольких миллиардов долларов.

Паша стоял у южных городских ворот вместе с Авантюрином и смотрел, как в город входят люди — те, кого на лодках переправили с другого берега реки. Они были испуганы, измучены, у них при себе почти ничего не было.

— Их так много, — с волнением проговорил Паша. — Вы знаете, я когда-то нарисовал карту, и мне казалось, что страна очень невелика.

— Может быть, вы имеете в виду карту старых границ государства? Первую карту Камнелота? Да, страна когда-то была небольшой. Когда Малахит Великий пришел к власти, страна вообще ограничивалась только этим городом. Потом к Камням присоединились ближние крестьянские поселения. Они снабжали город провизией в качестве налога за безопасность. Дворяне построили свои замки за рекой. Тогда набеги кочевников были делом частым. Малахит покончил с этим, при нем был казнен Крибек, один из самых опасных разбойников. Потом в состав Камней вошли другие мелкие княжества и поселения. В основном это были лесорубы и крестьяне. Так что территория увеличивалась постоянно, и первая нарисованная при Малахите карта, естественно, не показывает ее всю. Теперь государство у нас не маленькое. Три дня на лошади.

— Скажите, а почему река так странно называется — Великий Рубиновый Воин?

— Почему странно? Просто название очень старое. Говорят, что еще до эпохи Малахита, когда город не был так хорошо укреплен, и набеги кочевников были часты, а через реку только что был построен первый каменный мост, была великая битва. Ради победы князья объединили усилия и почти все погибли на этом мосту. И только один князь был по-настоящему велик. Он дрался как лев. Его дубина с рубиновыми шипами разила врагов десятками. И десятки гибли под копытами его коня. Последнего разбойника убил тоже он. И вот, когда князь Рубин встал на мосту, он увидел, что из двух армий в живых остался только он один, и еще он увидел, что воды реки окрасились в красный рубиновый цвет от пролитой крови. Так река получила свое название. Так гласит легенда. Но лично я думаю, — Авантюрин криво улыбнулся, — что этот Рубиновый воин не был ни таким уж смелым, ни таким уж великим. Что-то мне подсказывает, что смелые и великие воины обычно гибнут в первых рядах. А сливки снимает тот, кто сидел в кустах и ждал, чем же все это кончится.

Паша немного помолчал.

— Как же тогда получилось, — спросил он наконец, — что северная стена осталась недостроенной?

— А как-то быстро тогда все кончилось. Малахиту удалось собрать сильную армию. Он сам нападал на самых опасных разбойников, а не сидел в городе и не ждал, когда они соберутся с силами. Наверное, мастеров в Камнелоте оставалось совсем немного — все воевали тогда — и строительство шло медленно. А потом враги были уничтожены и необходимость в стене отпала.

— Авантюрин, скажите, а кто вас обучал военному искусству? — этот вопрос волновал Пашу. С него он планировал начать важный разговор.

— Ну, здесь в каждой благородной семье есть свои наставники. Крестьяне ведь по-прежнему платят нам налог за то, чтобы мы их защищали. А если мальчик приходит из простой семьи, наставника выбирает дворянский совет.

— А можно мне поучиться у такого наставника?

— Зачем? — Авантюрин посмотрел на Пашу внимательно и заинтересовано.

— Скоро начнутся бои. Я хотел бы тоже быть полезным. — Паша очень не любил пафосные слова, и сказать это ему было трудно. — Но я ничего не умею.

Авантюрин наморщил лоб:

— Хорошо, — сказал он наконец, — я что-нибудь придумаю. Хотя трудно сказать, кто может сейчас согласиться — все слишком заняты…

— Я не хотел бы быть в тягость, — начал говорить Паша, но его собеседник уже ушел.

Вечером Авантюрин нашел Пашу и, быстро ведя его по направлению к королевским конюшням, сказал:

— Я нашел вам наставника. Не самого лучшего, но чему-то он вас научить сможет. Это все, что я могу для вас сделать.

— А что случилось?

— Разведка доносит, что там готовятся к наступлению, — и Авантюрин убежал. С последним взмахом его плаща упали сумерки, и Паша в одиночестве остался перед коновязью.

Во мгле длинной и темной конюшни кто-то возился, фыркали лошади, постукивали копыта. Паша силился разглядеть, кто же там, и наконец человек вышел на улицу, ведя в поводу невысокую унылую лошадку. Когда Паша узнал наставника, он едва смог сдержать вздох разочарования. Это был дядюшка Агат — Халцедон. Он был по своему обыкновению неопрятно одет и непричесан, однако хмельного запаха Паша не учуял, видимо, Халцедон решил серьезно отнестись к порученному делу.

— Ну-с, молодой человек, приступим, — радостно произнес Халцедон, потирая некрасивые, обветренные, с вздутыми венами руки. Следующим движением он откинул в сторону плотную рогожу, которая лежала во дворе. Под ней оказался целый арсенал разнообразного оружия: шпага, сабля, кинжал, топор, лук, щит, булава. Но приглядевшись, Паша обнаружил, что все это оружие старое, затупленное, в зазубринах и трещинах. Он чувствовал тройное унижение: ему дали никчемного наставника, старую лошадь и списанное оружие. Паша, конечно, понимал, что лучшие воины, годные лошади и сносное оружие нужны для защиты города. Но настроения его это не улучшило.

Он выбрал в качестве оружия боевой топор. Он взял в руки скребок и до глубокой ночи приводил в порядок ненавистную клячу, которой, в придачу ко всему, он жутко боялся.

На следующее утро учились ездить на лошади. Как на нее садиться, Паша понял быстро, но верхом чувствовал себя мешком с картошкой. Его бросало из стороны в сторону, ужасно хотелось обнять лошадь за шею обеими руками. Дело шло из рук вон плохо. Через час Халцедон исчерпал весь свой запас полезных советов и просто стоял в стороне, скрестив на животе руки. Потом он и вовсе исчез, велев Паше ездить по кругу до его прихода. Паша ездил. Конюхи и их господа делали вид, что не видят его, или, по крайней мере, что им нет никакого дела до пашиного позора.

Сразу за конюшнями начинался парк, и прохлада его тенистых дорожек манила измученного зноем и верховой ездой Пашу. Но он не решался выехать с выложенного камнем дворика у коновязи — в парке располагался военный штаб, и там было слишком много дворян. Пашины неуклюжие упражнения и без того видели слишком многие: кавалеристы беспрестанно проезжали мимо конюшен, которые лежали как раз на пути между северной стеной и главными воротами города. Лошадиные копыта уже протоптали на великолепных газонах парка уродливые черные тропы.

В течение нескольких часов Паша видел перед собой только собственные побелевшие пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в поводья, да конскую гриву, которая поднималась и опадала в такт стуку копыт. Несмотря на все указания Халцедона, Паша сильно сутулился. Скоро он почувствовал, что спина совсем онемела, что он натер внутреннюю сторону бедер и отбил задницу. Он поднял голову — так же осторожно, как циркач поднимает ногу, балансируя на канате — в надежде увидеть Халцедона, и тут же забыл обо всем: и о страхе, и об онемевшей заднице. Если ранним утром здесь были только конюхи и кузнецы, то теперь проходы между низкими строениями конюшен и кузниц кишели военными. Двое фехтовали, вытаптывая сапогами остатки газона. Со стороны парка на лошадях неслись еще четверо. Тяжелые копыта отбрасывали назад комья земли, от крупов отражалось солнце. На сбруе над глазами были закреплены камни владельцев, и на секунду Паша ослеп от сияния двух громадных аквамаринов. Они пролетели мимо, и жалкую Пашину клячонку едва не опрокинула ударная волна. Лошадь остановилась и наклонила голову, выискивая кустики травы, проросшей между камнями. Паша же смотрел на парк и на конюшни, не в силах оторваться от этого почти праздничного действия, которое разворачивалось в предчувствии войны.

Со стороны парка, от штабной палатки, показались еще два всадника, вернее, всадник и всадница. Паша узнал их сразу. Это были Вадим и Лазурит и, черт побери, они были так же красивы, как и все остальные. Вадим гордо восседал на невысокой лохматой лошадке. На нем была кожаная куртка и кожаные штаны, слишком жаркие в такую погоду, но чрезвычайно эффектные. Мало того, на одежде повсюду были нашиты клоки рыжего длинного меха, а на островерхой кожаной шапке был закреплен лисий хвост. По высокому сапогу бил боевой топор (блестящий и новенький), за спиной виднелся изгиб боевого лука, к седлу был прикреплен украшенный мехом колчан. Лошадь Лазурит была не только невысокой, но еще и очень изящной, под стать своей маленькой и худой хозяйке. Девушка сидела в дамском седле и ветер трепал ее широкую темно-синюю юбку. Лазурит увидела Пашу и кивнула.

Паша посмотрел на себя со стороны. Широкие плечи, круглый животик, рост под метр девяносто, ноги так длинны, что, вынь их стремян, достанут, пожалуй, до земли. Да, на этой старушке-лошади он смотрелся еще более нелепо, чем Дон Кихот на Росинанте.

Уныние и депрессия, затем стыд и чувство глубокого унижения, потом гнев — все эти стадии Паша пережил буквально за минуту.

Да, пока он рисовал и учился в музыкальной школе, Вадим ходил на ипподром и в бассейн, занимался самбо, дзюдо и чем-то еще — тетя Сима, боясь, что ее безотцовщина свяжется с дворовой компанией, запихала сына во все возможные спортивные секции.

Паша резко выпрямился на лошади — так, что хрустнула спина, — и ударил ее пяткой в бок. Старушка подняла голову, так и не сорвав последний клок травы, и удивленно и обиженно скосила на всадника подслеповатый глаз. Паша устыдился своей грубости. Ему стало жаль старого животного. Он слез с седла, тяжело опершись ногой на стремя, погладил лошадь по шее и пустил пастись на газон. Кляча стала срывать сочную молодую траву, поглядывая на Пашу с недоверием. Сам он отошел под навес конюшни, желая быть как можно более незаметным и, чтобы размяться, начал делать гимнастику — те немногие упражнения, которые отложились у него в памяти еще со школьных уроков физкультуры.

Вдруг воздух наполнился тревожным сигналом горнов и барабанов. Фехтовавшие дворяне вложили мечи в ножны и побежали через лужайку, придерживая широкополые шляпы. Из проходов между конюшнями как горох стали высыпаться кавалеристы. Проскакали Александрит, Аквамарин и Авантюрин, чуть позади — Вадим на своей монгольской лошадке. Лазурит выехала одной из последних, дамское седло не позволяло ей двигаться с такой же скоростью. Паша преградил ей путь и с вопросом «Что случилось?» практически повис на поводьях.

— Началось! — ответила она, едва скрывая радостное возбуждение. Глаза заблестели лихорадочным блеском. Язык быстро облизнул пересохшие губы. — Враг перешел в наступление.

Лазурит хлестнула лошадь поводьями и через несколько секунд уже растворилась в парковой зелени. Паша чувствовал себя так, будто через него перешагнули.

Он подошел к своей лошади, взял ее под уздцы, осторожно сел в седло и продолжил упражнения, стараясь сидеть так же ровно и гордо, как Вадим и Лазурит. Он ехал по кругу и мучительно прислушивался, но так и не услышал ничего даже отдаленно напоминавшего звуки боя. И тут в его отношениях с лошадью наступил переломный момент: он вдруг почувствовал, что верхом чувствует себя вполне естественно. Чтобы проверить это новое ощущение, Паша тихонько толкнул лошадь пятками в бока. Та прибавила шаг, и всаднику это понравилось. Он потянул поводья вправо, потом влево, потом выписал по двору восьмерку, объехал ближайшую конюшню и перешел на легкую рысь. Почувствовав, что лошадь совсем устала, спрыгнул с нее (хотел красиво, но по природной своей неуклюжести подвернул ногу) и бросил поводья первому проходившему мимо конюху.

Хотел найти Халцедона, но тут же увидел, как дядюшка спешит к нему через многострадальный газон всегдашней неуверенной походкой.

— Да, я выпил, — с вызовом крикнул Халцедон. — Но повод… Такое происходит!

— Что происходит?

Но наставник только тяжело икнул, обдав ученика запахом спиртного, и исчез в темноте конюшни.

Посомневавшись, Паша направился к северной стене. Как он и ожидал, вся розовая гостиная оказалась там. Он робко, ожидая окрика, поднялся на стену и осторожно выглянул из-за зубца. На поле в отдалении зеленел вражеский палаточный лагерь. В остальном все было мирно и тихо. Расстояние было таким, что ни та, ни другая сторона не имела возможности стрелять.

— Осада? — сам себя спросил Паша и неожиданно получил ответ:

— Разве это похоже на осаду? — Вадим стоял рядом, небрежно опираясь на парапет. — Они же только с одной стороны города встали. Южные ворота свободны. С той стороны большое село, так там на базаре даже торговля не прекращалась. Разве может осада быть такой?

— Так что же это тогда?

— А хрен его знает. Так, постоять вышли.

— Зачем?

— На нервы действуют. Может, еще что-то. Я не знаю.

— А мы что?

— Мы? Мы выжидаем.

— А кто командует? Кто принимает решения? Ломня?

— Нет. Есть штаб, есть военный совет: принцы, Обсидиан, Авантюрин, Бирюза и Рубин.

— Но Ломня же законный регент.

— Он так и не принял командование армией, хотя ему и предлагали. Он не хочет воевать против Алмазника и сдал бы ему город, если бы не дрожал так за свою шкуру. Так что под арестом ему даже спокойнее — не надо принимать решений.

— Откуда ты так много знаешь?

— Я личный адъютант Аквамарина. Кстати, видел сегодня, как ты катаешься на лошадке.

— Жалкое зрелище, — Паша улыбнулся. Ему вдруг стало весело.

— Ничего, это просто. Хочешь, я тебя потренирую?

— Ага.

— Только не на этой кляче. Возьмем моего Рыжика. А как у тебя с боевым оружием?

— Вообще никак.

— Тут есть тренировочная площадка. Покажу несколько приемов с боевым топором. Потом, когда зачислят в армию, выдадут собственный. Сейчас все оружие на счету.

Глава 7 Вор

Никто не знал, почему лагерь развернут под стенами Камнелота.

Берковский понимал, что все идет не по плану. Сначала он не слишком расстраивался: не у него первого провалился блицкриг. Но вид огромной, величавой стены поразил его воображение. Он не сомневался, что рано или поздно войдет в город, но знал, что солдат ему придется положить очень и очень много. Он не хотел остаться без людей в чужой стране. Без армии ему не удалось бы вывезти отсюда все, что он хотел вывезти. Алмазник уверял, что у его человека в розовой гостиной есть план, и достаточно только быть готовым к действиям в нужный момент, но Берковский слабо в это верил.

И все же он выжидал.

Паша каждый вечер ходил в розовую гостиную. Он шел сюда узнавать новости, но стоило появиться Агат, тут же начинал пропускать все мимо ушей, а потом мучил расспросами Вадима и Лазурит.

Агат нравилась ему, но он переживал молча, потому что думал, что некрасив, неуклюж и вообще никто в этой чужой стране. Особенно страдало его самолюбие, когда Паша сравнивал себя с Вадимом. Тот как-то удивительно легко приспособился к новой жизни, приносил пользу, получал за свою работу деньги. А он? Он был приживалой у Лазурит и Бирюзы.

Даже и думать об Агат было нечего. Она ведь и не посмотрела на него ни разу. Вот и сейчас — стояла в нескольких шагах от него, и ничем не показала, что видит, замечает… Только поздоровалась, когда он вошел — вежливым кивком головы.

Паша как обычно сидел в темной нише возле двери. Эта ниша всегда пустовала, и свет свечей едва-едва проникал сюда.

Агат только что встала из-за рабочего столика. Ее позвал зачем-то Александрит. И вот теперь девушка стояла рядом с высоким принцем и, глядя на него снизу вверх, тихонько отвечала на его вопросы. Говорили, видимо, о чем-то серьезном — ни один ни разу не улыбнулся, Агат даже сердито сдвинула брови.

Время от времени принц наклонялся, и Паша видел, как его тонкие губы шевелятся совсем близко от уха Агат.

Александрит был ему неприятен. В нем все было слишком: и черты лица слишком правильные, и манеры — безупречные, и фигура, как с картинки. И ярким был контраст между темными, почти черными волосами и бледной кожей. Паша считал, что и другим принц должен казаться неприятным. Он поделился этим наблюдением с Лазурит, и очень удивился, когда она посмотрела на него, наморщив лоб в шутливом негодовании, и сказала, что Александрит безусловно красив, и что даже не будь он принцем, отбою от невест у него бы не было. Паша решил, что никогда не сможет понять женщин. Про себя он называл Алекасндрита хлыщом и бледной поганкой.

Принц разговаривал с Агат уже минут десять, когда его бледная кисть с тонкими и длинными аристократическими пальцами легла на ее плечо, прикрытое тонкой темно-коричневой тканью платья. Пашу это задело, да так сильно, что он не смог удержаться: встал со своей скамьи и пошел прямо к ним.

— Принц! — сказал он с вызовом, и, обратив к нему взор, Его Высочество был вынужден убрать свою руку с плеча Агат.

— Что Вам угодно?

— Ваше Высочество, мне хотелось бы узнать, как дела в деревнях на том берегу реки. Кто-нибудь послал туда отряды для защиты людей? Может быть, я могу быть полезен там?

Агат и принц смотрели на него с изумлением, но Александрит все же ответил:

— Там были пожары. Там грабили и убивали людей, но мы ничего не могли с этим поделать. Мы не могли рисковать целой армией, а маленькие отряды им все равно не помогли бы. Те, кто смог сбежать, сейчас уже в городе. Их переправили через реку и бесплатно обеспечили всем необходимым…

— И все же надо было что-то делать! — Паша уже не мог остановиться. Он чувствовал, что, возможно, не прав. А может быть, и он, и принц были по-своему правы. Но так, или иначе, он продолжал: — Вы — солдаты, и вы сидите здесь, прикрываясь крепостными стенами! А они там, в деревнях, были безоружны! И они приняли на себя первый удар!

Паша говорил и понимал, что обвинения эти чудовищны. Он видел, как белые щеки Александрита вспыхивают алыми пятнами. Мало того, он осознал вдруг, что Агат не может быть с ним согласна. Вот сейчас она скажет ему что-нибудь резкое!..

Но Агат молчала. Она стояла между двумя мужчинами и молча переводила взгляд с лица на лицо.

— Мне, — тихо и четко произнес Александрит, — было тяжело принимать это решение. И все же я и другие члены военного совета — мы его приняли. Здесь, в городе, тоже живут люди. И если вражеские солдаты возьмут город, вся страна достанется им.

Паша был готов провалиться сквозь землю от стыда. Больше всего ему хотелось сейчас извиниться перед принцем, но это означало выставить себя дураком и слабаком перед Агат. Александрит спас его.

— Я извиняю Вас, — сказал он, справившись с волнением и злостью. — Я понимаю: война. Мы все издерганы, мы все очень переживаем. Ваша боль — и моя боль тоже. Я хотел бы, чтобы вам никогда не приходилось принимать таких решений, — и принц протянул Паше руку. Тот пожал ее и удивился, что кисть, которая издали казалась почти прозрачной, очень изящной и даже женской, сжала его руку крепко и уверенно. Пальцы Александрита были сильными и прохладными.

— Ваше Высочество… — оба, и Паша, и Александрит, вздрогнули, когда раздался резкий голос старшей Берилл.

— Да, что вам?

Берилл остановилась, смутившись. Паша еще раз удивился тому, какая же она нескладная. Девушка попыталась сделать реверанс, но запуталась в юбке и упала бы, если бы принц не поддержал ее.

— Так что же?

— Ваше Высочество, нас обокрали!

— Что? Как?

Берилл говорила громко и резко, и на ее голос начали оборачиваться люди.

— Отец обнаружил сегодня, что замок на двери нашей старой мастерской взломан.

— Что украли?

— Мы пока не знаем. Отец проверяет по записям. Но взломан только один сундук — тот, где хранились книги и карты.

— Книги и карты?

Александрит нахмурился и, сопровождаемый Берилл, направился к выходу. Дворяне двинулись было следом, но он знаком велел всем остаться.

К Паше и Агат подошла Лазурит, потом появился Вадим.

— Кража? — Лазурит обратилась к подруге. — Ты когда-нибудь слышала о подобных кражах?

— Нет.

— А как же Малахитовая Купальщица? Куда же она тогда пропала? — к компании присоединилась Сардоникс.

— Я думаю, ее припрятал Смарагд, и она хранится теперь в каком-нибудь тайнике… — предположила Агат.

— А зачем вообще кому-то нужны книги и карты? — спросил у девушек Паша.

— Ты что, они же стоят дороже многих украшений! — взволнованно ответила Лазурит. — У Бериллов их очень много. Дед и отец Брилле были Нефритами-книгоделами, а мать, Агат, составляла карты. Фортификационные агаты — большая редкость, такой дар дается не каждому. Да и книги делать — это ведь и писать надо без ошибок, и быть сильным камнем, чтобы работа не затягивалась на годы. Да, стоит это дорого, но все же — у меня в голове не укладывается…

— Я не думаю, что дело в деньгах… — прозвучал сзади голос Ксилолит.

— Тогда в чем же? — удивилась Сардоникс.

— Им могли понадобиться именно карты.

— Но зачем? Да и кому?

— Может быть, кто-то хочет найти вход в крепость?

— Найти вход? Вы имеете в виду армию Алмазника? Но зачем им карты? Алмазник ведь и так знает все ворота и двери. Да это и не секрет.

— А если им нужны потайные входы?

— А в замке есть потайные входы? — Сардоникс искренне удивилась и Паша подумал, неужели в Камнелоте нет ни одной легенды о тайных ходах?

— Конечно, есть, — Ксилолит скрипуче усмехнулась, — по крайней мере, они очень даже могут быть! Необходимо свериться по плану замка.

— Но, насколько мне известно, нет никакого плана замка, — сказала Агат.

— Нет, он есть. В заброшенном крыле. В малом тронном зале Малахита. План высечен на плите за троном и во времена моей молодости был прикрыт пологом синего бархата. Детьми мы часто забирались туда играть и часами рассматривали малахитовую карту. Иногда нас ловили, но Янтарь, отец Смарагда, не зря получил прозвание Добродушный — он никогда не наказывал детей за шалости. Так вот мне помнится, что есть еще два — три хода, которыми ныне не пользуются.

— Ну, все это надо еще проверить… — голос Агат был полон недоверия. Она и Сардоникс вновь отошли к рабочему столику.

Паша остался стоять рядом с Вадимом и Лазурит.

— А знаете, что я подумал? — вдруг сказал он. — Я понял, почему Александрит показался мне сначала неприятным.

— И почему? — поддержал разговор Вадим.

— Он очень похож на Алмазника. Тот же цвет волос, фигура, рост… Нос такой же прямой, глаза почти черные.

— Так они же родственники, чего ты удивляешься?

— Кто?

— Как — кто? Алмазник и Александрит. Ты думаешь, Александрита зря называют принцем?

— Точно. А как же я не сообразил? И кто они друг другу?

— Ой, я не помню. Александрит ему племянник какой-то: двоюродный или троюродный.

— А, кстати, чего ты здесь делаешь? — Паша сменил тему.

— А где я должен быть?

— Ты же, вроде, ходил все время с Лал…

— Да с ней все уже в порядке. И вообще, больные они какие-то, эти красные камни. Повернуты на своей войне. Больше ни о чем и думать не хотят. А если из лука промажешь, будут потом обсуждать сто лет, учить… Стреляют, стреляют. А чего стрелять, если и так знают, что попадут? Нет, мне больше нравиться нормальная компания…

Вадим приготовился было долго говорить об этих странных женщинах, но тут что-то похожее на эхо далекого землетрясения наполнило гостиную. И тут же запел боевой рог: один, потом второй, третий. Раздался клич «К оружию!», гостиная в минуту опустела. Мужчины убежали к месту сбора, женщины вышли на открытую галерею — оттуда почти ничего нельзя было увидеть, но слышны были бы звуки боя, если бы он был. Но его не было. Начинающаяся ночь была тиха и светла. Небо было усыпано звездами, ветерок едва колыхал тонкую ткань занавесок.

Глава 8 Наследники престола

К тому времени, когда Паша и Вадим прочно обосновались в Камнелоте, Карат был уже мертв.

Оставив спутников у Липы, он побежал на северо-запад. Он должен был найти хозяина.

Карат бежал быстро и красиво, как бегают только большие собаки; травы хлестали его по брюху, осыпались нежные лютики, ромашки склоняли свои головы с белыми коронами, клевер почтительно и пугливо прижимался к земле под тяжелой царственной лапой.

Карат бежал несколько часов, отдыхал, переходя на размеренную и вальяжную рысцу, останавливался, слушал, нюхал, словно в задумчивости опускал голову на грудь.

И вдруг почувствовал, что хозяин совсем рядом, гораздо ближе, чем он думал! Пес обрадовался, рванулся было вперед, но упал. Отказала правая задняя лапа. Видимо, удар копытом по голове не прошел зря.

Из последних сил пес дополз до ближайшего куста. Он уснул там и спал почти целые сутки. Проснулся следующим вечером. Попробовал встать: лапа слушалась, правда, наступать на нее было трудно, она казалась чужой.

Пес пошел по лугу. Напился из ручья, разорил спрятанное в густой траве гнездо перепелки. И так вот медленно, прихрамывая, к утру он добрался до дома, где жил сейчас его хозяин.

Это был даже и не дом, а фургон, похожий на кибитку странствующих знахарей. Привезли его сюда не так давно — лес еще не успел залечить раны, оставленные четырьмя тонкими железными колесами. Старая кляча — настоящий мешок с костями — паслась на краю поля. Срывая траву, она пугливо косилась по сторонам — будто боялась, что ее уличат в воровстве.

Карат остановился, сел, склонил голову на бок и принялся наблюдать за грязным фургоном.

Первым из него вышел темноволосый мужчина. Он был не то чтобы полным, но каким-то рыхлым, обрюзгшим. Волосы, когда-то цвета воронова крыла, начинали седеть и приобрели неопределенный серый оттенок, к тому же они были давно не мыты и плохо стрижены. Возраст определить было трудно, на первый взгляд казалось, что ему от тридцати пяти до сорока лет. Мужчина нацепил на себя потрепанный белый костюм дворянина. Весь костюм был усыпан опаловыми шариками, кабошонами и камнями иных форм. Каждый камень висел на дешевой железной цепочке. В общем, создавалось впечатление, что это полусумасшедший продавец брелоков.

За ним на ступени, ведущие ко входу в фургон, вышла женщина столь же неряшливая и такого же неопределенного возраста. Кроме бриллианта на единственном перстне, никаких других камней у нее не было. Она была высокой и болезненно худой. Платье болталось на ней, и создавалось впечатление, что это платье с чужого плеча. Оно было из белого атласа, шифона и кружев, но приобрело тот серо-желтый оттенок, который приобретают старые свадебные платья, годами хранимые в сундуках. Кожа на ее лице была гладкой, но лежала странными складками, похожими на складки давно отвисших тяжелых гардин. Тот же болезненный оттенок, что и платье, приобрели и глаза женщины, которая когда-то с полным правом носила имя Бриллиант.

Потягиваясь и толкаясь, вбежали на лестницу двое детей наследного принца — мальчик и девочка. Путаясь в длинных ночных рубашках, они побежали к ручью, но не столько умывались, сколько брызгались, да так, что уже через пятнадцать минут ткань стала совершенно прозрачной и облепила худые ножки брата и сестры. Мать и отец не обращали на них никакого внимания.

Когда они неслись обратно к дому, путаясь в длинных стеблях луговых трав, они увидели, наконец, собаку.

— Карат! — радостно взвизгнула девочка. — Ма, па, Нефрит! Карат! Карат вернулся!..

В это время из леса вышел молодой человек двадцати двух лет. Он выглядел несколько лучше, чем его спутники, но костюм его, сшитый из прекрасного бархата, тоже был изрядно потрепан. Темно-зеленая, почти черная ткань протерлась до молочно-белой основы на коленях и локтях. Светло-зеленый кант кое-где отпоролся и повис уродливой бахромой. Задумчивые глаза молодого человека сверкали живым зеленым огнем. Жесткие как проволока темные волосы свисали до плеч густой гривой. Лицо было худым, вытянутым и смуглым.

— Карат! — закричал он и бросился к собаке, которую уже успел оседлать мальчишка. Пес глухо и радостно подгавкивал.

Их бесцеремонно прервал Опал:

— Ну-ка, все — цыц! Печать при нем?

— Печать? — Нефрит провел рукой по груди пса и ему на ладонь лег медальон. — Вот она, что ты волнуешься?

— Что волнуешься? — Опал от негодования брызнул слюной, практически плюнул брату в лицо. — Ты, мальчишка, прилаживаешь наш единственный уцелевший — повторяю, единственный — символ королевской власти вместо ошейника бестолковому псу и еще смеешь смеяться! Дай сюда!

Опал протянул руку за печатью, и тут же в миллиметре от его пальцев щелкнули белые собачьи зубы. Карат заворчал — спокойно, но с угрозой.

— Я же говорил, — сказал Нефрит, положив на всякий случай руку на загривок пса, — с ним печать в большей безопасности, чем с нами. Это во-первых. А во-вторых, если бы тебя беспокоило наследование престола, ты был бы сейчас в Камнелоте, а не разъезжал бы по дорогам в нищенском фургоне, как последний из торговцев. Символ королевской власти это прежде всего — королевское достоинство.

Старший брат едва не задохнулся от возмущения, его лицо покрылось пятнами.

— Да если бы мы не уехали еще тогда, то сегодня оба гнили бы рядом с отцом!

— Я не осуждаю ни тебя, ни кого бы то ни было еще за то бегство. Но мы обязаны были вернуться раньше.

— Ну и возвращался бы! Никто тебя не задерживал.

— Но ты законный наследник… Впрочем, да, я сам себе противен…

— И вообще, интересно, где он болтался все это время? Может быть, уже появились законы, заверенные нашей печатью? Прирезать надо этого пса.

Нефрита разозлили эти слова.

— Хватит ныть! — крикнул он в лицо брату. — Иди и проверь, какие там принимаются законы!

— Еще не время.

— А когда будет время? Когда оно придет, твое время? Сколько ты будешь ждать? Чего ты ждешь?

— Не хочешь ждать — иди сам, скатертью дорога, — ледяным тоном ответил брат. — Но печать оставишь мне. И помни, у тебя пока нет права наследования. — В протянутую руку лег зеленый камень.

Через минуту из фургона вылетели шпага, кортик и боевой топор Нефрита да смена нижнего белья — все имущество младшего принца. Дети, наблюдавшие за ссорой с широко раскрытыми от испуга глазами, заплакали и повисли на дяде.

— Ничего, ничего, — успокаивал он детей, вытирая их слезы тыльной стороной ладони, — я скоро вернусь и заберу вас в чудесное место. Все вместе мы будем жить во дворце и каждый день есть что-нибудь очень вкусное. Изумруду мы подарим самого красивого коня…

— Настоящего?

— Конечно, настоящего. А Топаз получит много-много бальных платьев.

Десятилетние, не похожие друг на друга двойняшки смотрели на дядю во все глаза, слезы еще блестели на слипшихся ресницах, но грустить никто уже и не думал.

Нефрит поцеловал их, подобрал свои вещи и ушел, сопровождаемый черным красавцем-псом.

Не успели они отойти от фургона и десяти шагов, как принц заметил, что его пес сильно хромает.

— Что же это? Кто тебя так? — спросил Нефрит, ласково обнимая собаку за шею. — Ну ничего, ты потерпи. Скоро мы будем в замке, там лекари есть. Ты поправишься. Сможешь дойти?

Пес согласно гавкнул.

До Камнелота они не добрались ни в этот день, ни на следующий.

Через две недели после того, как братья расстались, в ворота Камнелота въехала телега, доверху заполненная небольшими бочонками. Телега одуряюще пахла медом. Сзади на ней были привязаны два улья с закрытыми летками. По бокам от телеги шагали мужчина и женщина средних лет. Оба они были одеты в простую одежду из некрашеного льна. Караул преградил им дорогу.

— Прошу меня простить, — выступил вперед начальник караула, — но по закону военного времени я вынужден вас задержать. Есть ли в Камнелоте люди, готовые поручиться за вас?

— Думаю, да, — ответил мужчина. — Королевская кухарка Бирюза может подтвердить, что мы те, за кого выдаем себя. Скажите ей, что в город пришли Латунь и Курочка.

Глава 9 Серые тени

Тогда, в марте, Латунь нес свою испуганную, притихшую дочку через лес и чувствовал, как она прижимается к нему каждой клеточкой своего тоненького тела. Золотко дрожала от страха, огорчения и от начинавшейся лихорадки. Попетляв по лесу, Латунь пришел к землянке Липы. Золотко обмякла и уснула у него на руках и, к его удивлению, не проснулась, когда он перекладывал ее на постель. Девочка раскраснелась и тяжело дышала.

Липа решительно отстранила отца, раздела девочку, велела постоянно менять холодный компресс на лбу. Поставила на плиту несколько горшочков, в каждом заварила отдельную травку. Скоро всю землянку заполнил бодрящий и одновременно успокаивающий аромат. Девочка задышала спокойнее и уснула глубоким и спокойным — не болезненным — сном.

Несколько дней Золотко пила целебные отвары Липы, много спала и почти не разговаривала с отцом. Впрочем, она и видела-то его редко. Латунь много времени проводил снаружи — ждал нападения милиции. Липа уверяла, что необходимости в этом нет, но он все равно почти каждый час, даже ночью, выходил в лес.

Золотко тоже беспокоилась. На вторую ночь она проснулась, задыхаясь от слез.

— Что случилась, лапушка? — Липа возникла перед ней со свечой в руках, в белой длинной ночной рубашке и с распущенными седыми волосами, чем напугала девочку еще больше.

— Ну, что случилось?

— Не забирайте меня… Пожалуйста, не забирайте меня… — кулачок размазывал по щеке слезы.

— Ну, ну, ну… Никто тебя не возьмет… Тебе приснился плохой сон….

— Я все боюсь, — стала объяснять Золотко дрожащим голосом, — что они придут опять.

— Сюда не придут, сюда не придут, — повторяла Липа, гладя ее по голове.

— Почему?

— Вот смотри, — знахарка протянула руку к одной из полок и взяла пучок засушенной травы. Золотко видела такую травку летом. Ее толстые стебельки с маленькими листками и желтыми цветами встречались иногда в высокой траве лугов.

— Отведи-трава, — Липа осторожно понюхала хрупкий стебелек. — Если повесить пучок у двери, дурной человек пройдет мимо.

Золотко уснула, и всю ночь ей снились желтовато-коричневые высохшие цветы.

Как только Золотко начала поправляться, Латунь собрался в дорогу. Он планировал уйти из землянки как можно скорее, хотя Липа и возражала, говоря, что девочка недостаточно еще окрепла.

Отец и дочь пустились в путь холодным мартовским утром. Дул резкий ветер, по темному небу бежали клокастые, похожие на дым облака, под ногами чавкал подтаявший снег.

Латунь решил отвести дочку к матери в Кузнецово. У Бронзы было небезопасно, за ней наверняка следили, но Латунь раздирали противоречивые чувства. Он боялся за дочь, тревожился за жену и чувствовал себя последним скотом из-за того, что произошло с семьей Курочки. Латунь успокаивал себя тем, что с матушкой Бронзой справиться будет не так-то просто. В конце концов, она происходила из королевского рода Златограда и была потомком древних богатырей, прославленных в легендах.

Они шли всего пару часов, когда хруст ветки заставил Латунь обернуться. Среди почерневших от весенней влаги стволов он заметил серый силуэт. Мужчина понял, что замечен, и бросился бежать через лес. Шпион. Вместо того чтобы выйти на поля, через которые лежала дорога в Кузнецово, Латунь поднял девочку на руки и углубился в чащу. Через несколько часов Латунь услышал злобный лай. По их следу пустили двух черных псов Кинессии — только таких собак использовали при поиске людей. Отец и дочь были уже очень слабы, Золотко начинала покашливать, это пугало Латунь. И конечно, пугали собаки. Кинессийские черные псы были созданиями особыми. Их невозможно было обмануть, запутав след или пройдя по ручью.

Латунь подхватил дочь на руки и затравлено оглянулся.

— Что это? — спросила девочка еле слышно. — Кто это лает?

— Это охотники, — ответил отец. — Королевская охота, — хотя прекрасно знал, что в этих лесах никто не охотится.

Идти было некуда. До деревень далеко, да и не заступились бы за них ни крестьяне, ни кузнецы. Удирать в лес бессмысленно — кинессы догонят. Латунь решил бежать, пока будет возможность, а потом принять бой. Такое решение отдавало безнадежностью. И тут он вспомнил о Жженом замке. Его обычно обходили. Считалось, что его обитатель — существо небезопасное. Но Латунь все же рискнул. По крайней мере, посчитал он, сумасшедшему колдуну не нужна его дочь так, как нужна людям, управляющим милицией.

Он прикинул примерное направление и побежал, понимая, что время не на его стороне. Лай приближался, но приближался не слишком быстро. Латунь успел отбежать довольно далеко, и даже успел увидеть над верхушками деревьев крышу Жженого замка. Но тут преследователи заметили беглецов и спустили собак с поводка. Два черных снаряда пронеслись через лес. Четверть секунды. Латунь буквально сбросил дочку с рук, крикнул, ни на что не надеясь, «помогите», и тут же огромной массы пес сшиб его с ног, прижал к земле и аккуратно взял зубами за горло. Латунь видел, как умный карий глаз косится назад — пес ждал, когда подойдет хозяин. Где-то в стороне плакала Золотко.

Погоня кончилась. Милиционеры подошли, не спеша пристегнули поводки к ошейникам, подняли Латунь на ноги, связали ему руки за спиной. К Золотку отнеслись даже нежно. Один из преследователей угостил ее конфетой, которую девочка к гордости отца тут же швырнула в грязь. Потом он взял Золотко на руки, она укусила его за ухо и оцарапала щеку ногтями. Милиционер едва не вышел из себя, однако сдержался. «Видимо, получил приказ,» — подумал Латунь.

— Слушай, девочка, — сказал преследователь, поставив Золотко прямо перед собой, — или я несу тебя на руках, или ты всю дорогу будешь идти пешком, а у тебя за спиной пойдет злая черная собака.

Мужчина протянул к девочке руки, но она отпрянула, сказав такое, чего Латунь никак не мог бы ожидать от восьмилетнего ребенка:

— Твои руки пахнут помойкой, из которой ты кормишься. Я пойду сама.

И тут в лесу завыли волки. Двенадцать серых теней выскользнули из оврага прямо среди дня. Запах людей, железа и собак не отпугивал их, а словно притягивал. Они окружили беглецов и преследователей плотным кольцом, и всюду, куда не повернись, засверкали их зеленые умные глаза. Собаки заволновались и зарычали, показывая свою готовность к бою. Люди явно струсили. Золотко прижалась к отцовской ноге и закрыла глаза — волков она знала только по страшным сказкам.

Один из милиционеров — Латунь заметил у него на пальце перстень с родонитом — стал развязывать руки пленнику.

— Что ты делаешь? — ошарашено спросил другой, с украшениями из петерсита.

— Я все делаю правильно, — ответил Родонит.

Они снова отстегнули поводки, но все еще держали псов за ошейники. Маленькая группка встала спинами друг к другу.

Первый волк прыгнул. Это был самый крупный и самый темный волк в стае. Прыгнул он странно — не на кого-то, а между беглецами и преследователями. Его тяжелый бок ударил Латунь в спину, они с дочкой отлетели в направлении оврага, из которого появились звери, и оказались вне поля боя. Первой мыслью Латуни было бежать, но он не смог оставить людей на растерзание хищникам.

— Беги, — шепнул он девочке, а сам остался, хотя понимал, что вступать сейчас в бой — чистое безумие, и он теряет шансы на спасение своей дочери, жены и семьи лесоруба. Но Латунь ни на секунду не мог себе представить картины, когда он убегает с Золотком, а за их спиной раздается озлобленный визг собак, предсмертные крики людей и влажные звуки разрываемой плоти.

Однако разогнувшись, Латунь увидел, что животные ведут себя странно. Волки стояли шеренгой бок о бок и просто смотрели на милиционеров, вроде и не желая нападать. Кинессы тоже выглядели необычно. Они не поднимали шерсть на загривке и не скалили зубы, готовясь к бою. Они даже не поджимали хвосты от страха, хотя Латунь и не был уверен, что хоть один кинессийский пес умеет бояться. Он хотел подойти, но в ответ на это осторожное движение волки разделились на две группы. Одни начали теснить Латунь к оврагу, где он с ужасом увидел дочь, которая и не собиралась спасаться бегством. Другие двинулись на милиционеров. Псы развернулись и спокойно пошли прочь. Людям пришлось делать то же самое, хотя они и не были так спокойны. То Родонит, то Петерсит оглядывались назад, боясь внезапного нападения. Но волки, казалось, забыли о милиционерах. Они плотным кольцом окружили мужчину и девочку и двинулись вперед. Латуни ничего не осталось, как взять дочь на руки и пойти туда, куда вели.

Они шли около шести часов. Латунь очень устал, но зато перестал бояться. Волки эти не были обычными волками. Ими явно кто-то управлял, и возможно, намерения этого человека не были плохи.

Сначала они просто кружили по лесу, проверяя, как решил Латунь, не преследуют ли их снова. Потом стало ясно, что двигается стая на север, причем Выселки оставались далеко слева. Переночевали прямо в лесу. Чтобы защитить дочку от сырости и холода, Латунь наломал еловых веток и соорудил из них как можно более высокое ложе. Волки легли вокруг, вплотную к ним, и грели их. Было тепло, хотя Латунь внутренне содрогался от того, что у его Золотка такие страшные и такие ненадежные грелки.

Наутро снова пошли к северу. Но в тот момент, когда по расчетам Латуни они должны были оказаться уже на самой границе королевства, волки снова свернули на юго-запад. В сумерках подошли к мосту у села Торговцы. Когда Латунь понял, где они, ему стало страшно. Он прекрасно знал, что Золотко ищет Алмазник, не менее хорошо понимал, что в Торговцах — его дом, и тут его слову покорна каждая собака.

Под навесом у небольшого костра сидела группка торговцев — восемь или десять человек, — охранявших мост. Они играли в камешки, пили пиво и громко хохотали. Это был единственный в Камнях платный мост, и муха не пролетела бы тут, не оставив патрулю денег.

Того, что произошло дальше, Латунь даже представить себе не мог. Он едва успел закрыть дочери глаза своей сильной рукой. Девочка не должна была видеть, как десять темных молний пролетели триста-четыреста шагов до палатки совершенно бесшумно, как клочья тумана, унесенные порывом ветра. Латунь еще силился разглядеть в сумерках их серые и словно утончившиеся тела, как вдруг понял, что половина дела уже сделана. Сначала наступила тишина, потом закричали люди, и стало ясно, что те, кто сидел к волкам спиной, уже мертвы, а убийцы, перескочив через стол, растворились во мгле. Остальные, завопив, побежали прочь, кто куда, некоторые без оружия. По одиночке волки передушили их так же легко, как передушили бы глупых кур. Несколько отчаянных влажных вскриков и все было кончено. Не помня себя, не понимая, что он испытывает — страх или облегчение — Латунь схватил Золотко на руки и побежал через мост. Волки догонять его не стали.

На следующий вечер он передал внучку бабушке. Бронза была в растерянности, Золотко все так же кашляла, но он все же ушел — спасать жену и Курочку с детьми. Если только было еще кого спасать. Латунь отчаянно надеялся, что, уведя дочку, он отвел от женщин удар. Он ошибался.

Глава 10 Дом на болотах

Через пару дней Латунь достиг домика на болотах. Дом был пуст — с разбитыми окнами и сорванной с петель дверью он служил пристанищем разве что сквознякам. Посуда, по большей части разбитая, валялась на полу. Шкаф и комод выглядели так, будто их долго рвало простынями, бельем и одеждой. Никаких следов вокруг, никакой жизни. Обглоданный лесными зверями труп собаки на цепи — все, что осталось от Дружка. Перья по всему островку, и ни одной курицы. Пир для лис.

Вот только, почуяв человека, грустно замычала давно не доеная корова в хлеву. Латунь направился туда. В полутемном длинном хлеву, где и в худшие годы жило не меньше пяти животных, корова была одна. Она повернула к Латуни свою тяжелую рогатую голову и замычала снова. Он пошел туда, заглядывая на всякий случай в каждое стойло. Никого. И только довольно высокий стог сена возле единственной уцелевшей коровы подсказал Латуни, что женщины (или одна из них) все же были здесь и позаботились о животном. По дороге он прихватил низкий трехногий табурет — собирался подоить корову и напиться молока, а потом выпустить ее в лес: выживет или нет, это уже ее дело.

И только когда Латунь пристраивал табурет возле коровьего вымени, он увидел рядом еще один небольшой стог, из-под которого выглядывал угол какой-то грязно-белой тряпки. Латунь потянул, ткань не поддалась. Он потянул сильнее, нити затрещали, и угол старой простыни оторвался. Латунь принялся осторожно раскапывать стог. С ног до головы заваленная соломой, местами уже сопревшей, под ним лежала Курочка. Она была малорослой, и за время болезни так исхудала, что Латунь мог бы пройти мимо и не заметить — ее тело не выделялось даже под тонким слоем соломы, которой она укрылась, спасаясь от прохладных весенних ветров. Он поднял Курочку на руки и ужаснулся тому, что почти не почувствовал ее веса. Мертва — решил Латунь, но тут почувствовал у себя на шее едва уловимое тепло. Курочка дышала тихо-тихо, на исходе сил. Он надоил молока, смочил ей губы. Она сделала один слабый глоток, на втором закашлялась. Спешно Латунь собрался в дорогу. Выбрал самую легкую из повозок лесоруба, поставил туда пару кринок с молоком, накидал простыней, подушек и теплых одеял. В повозку хотел впрячься сам, но, подумав, впряг туда корову. Доброе животное послушно пошло за ним и встало между оглоблями, но, когда он ее запряг, трогаться с места не захотела, стала взбрыкивать и попыталась боднуть его. С коровой Латунь поступил жестоко, жестче, чем ему хотелось бы. Его кнут оставил на черно-белых боках несколько длинных отметин, один из рубцов сразу же начал кровоточить. Чернуха тяжко вздохнула, выпустив из ноздрей пар, и поплелась вперед. Латунь мог поклясться, что ее круглые темные глаза наполнились слезами.

Курочка лежала на повозке тихо-тихо и за два дня пути ни разу сама не поменяла положения. Они пересекли Рубинового Воина по южному мосту и углубились в Крестьянские земли. Некоторые из людей, живущих в этой глуши принадлежали к роду Знахарей. Пару раз Латунь уже залечивал у них свои раны. Как правило, отряды Алмазника знахарей не трогали.

Люди, к которым Латунь привез Курочку, называли себя Пасечники. Лет им обоим было к пятидесяти. Он поражал своими огромными размерами, жирным брюхом, тройным подбородком и густыми черными бровями. Она была внешности в общем-то обычной. Не худая и не толстая, не высокая и не низкая, не красавица, но приятная, не суетливая, но расторопная. Она внушала доверие, и может быть, это помогало ей выгодно менять мед на ярмарке в Огурцах — большом крестьянском селе у стен Камнелота. В их доме всегда было все, и даже немножко больше, чем надо, потому что редко у кого из крестьян имелись в шкатулочках изделия камнелотских дворян. У них же были кольцо и брошь, которые она надевала по праздникам.

Сокрушенно качая головой, хозяйка распрягла несчастную и обессилевшую корову и увела ее в хлев. Хозяин на руках отнес невесомую Курочку в дом и принялся слушать ее дыхание, приставляя к груди тонкую деревянную трубочку, которая расширялась к обоим концам.

Лечили Курочку долго. В течение первого месяца хозяин испробовал все свои методы лечения. Он делал ей компрессы с прополисом и добавлял прополис в кипяченое молоко. Он доставал из ульев спящих зимним сном пчел и заставлял их жалить ее. Он поил ее медовухой и медом с молоком, чаем из трав и медом вприкуску. Курочка перестала кашлять, ела чуть побольше, чем в первые дни своей болезни, но по-прежнему оставалась такой же худой, безразличной и немой.

Пока хозяин ухаживал за Курочкой, Латунь работал по хозяйству. Он топил печи в большом доме, носил воду, колол дрова, исправлял мелкие поломки, сделал несколько новых табуретов и стол. К Курочке он почти не заходил — только иногда заглядывал в полуоткрытую дверь ее маленькой комнаты. Он с трепетом ждал того момента, когда она очнется от этого странного полусна и скажет что-нибудь о судьбе его жены и собственных детей. Но она молчала.

Каждый раз, выходя от своей пациентки, хозяин, будто прося прощения, качал головой. И вот настал момент, когда Латунь понял: она никогда ничего не скажет. Что же делать? Уйти и бросить ее снова? Впрочем, она и не заметит, что он ушел. Попробовать поговорить? Но насколько он знал, хозяйка пытается разговорить ее всякий раз, как приносит еду. Иногда просто болтает, иногда пытается выяснить, куда делись мальчики. Но Курочка молчит, никак не реагирует на имена сыновей. Ни слезы, ни улыбки — ничего.

Апрель кончился. Наступил май. Латунь помог хозяину вынести ульи и попробовал соты с первым майским медом, сладким, душистым, пахнущим сразу всеми весенними цветами. Курочку стали выводить во двор на яркое и жаркое уже солнце. Она сидела со склоненной на плечо головой, укутанная в плед, и перебирала в руках букетики из цветов и травы, пока все лепестки и маленькие травинки не оказывались у нее на коленях.

Латунь уже давно решил идти в Камнелот, хотя бы для того, чтобы узнать у друзей последние новости. И Курочку решил взять с собой — понял, что не сможет ее оставить. Но с отъездом тянул и тянул. Все надеялся, что что-то измениться, что он сможет что-то исправить… Всей душой рвался к дочке, но не смел идти туда — он мог привести людей Алмазника прямо к ней.

Прошел май, наступил июнь. Появились первые слухи об армии, наступающей на Камнелот. И тогда, лишь только хозяин собрал подводу для армии камней, Латунь и Курочка направились в город.

Когда они выехали, Курочка оставалась такой же спокойной и безучастной. Но стоило кончится однообразным лесам и рощам, как Латунь заметил, что взгляд ее не просто скользит по предметам, но останавливается на них. Казалось, она пытается припомнить что-то смутно знакомое. Проехали большую базарную площадь Огурцов, и тут она наконец подняла на Латунь глаза и осипшим от долгого бездействия голосом спросила его:

— Огурцы?

— Да, — осторожно ответил он, боясь спугнуть это ее настроение.

Она напряженно посмотрела вдаль и спросила снова:

— В Камнелот?

— Да, в Камнелот. Осталось ехать примерно час. Я собираюсь сразу направиться к Бирюзе… Ты ведь тоже знаешь Бирюзу?.. и записаться в армию.

— Бирюза?.. Бирюза?.. Мальчики… Мои мальчики, — Курочка спрятала лицо в ладонях и зарыдала. Казалось, все слезы, которые она держала при себе два долгих месяца, прорываются наружу. Латунь подсел к ней и обнял, чтобы утешить. Она не оттолкнула его, напротив, прижалась крепко-крепко, как к единственному родному человеку на земле.

За час она успела выплакаться и покрасневшие глаза заблестели снова. Она больше не была тряпичной куклой. Она снова была умной и решительной женщиной. Правда, очень-очень уставшей.

Латунь и Курочка сидели в полутемной сторожке у южных ворот. Они ждали, пока один из стражников сходит за Бирюзой, которая должна была подтвердить их добрые намерения. Возница, который доставил их в Камнелот, давно уже уехал обратно к Пасечникам. Латунь и Курочка разговаривали — впервые за много дней.

Курочка сидела ссутулившись, вцепившись руками в край длинной и широкой мраморной скамьи. Ее тело мерно покачивалось взад и вперед, носок правой ноги взлетал вверх, отбивая в воздухе рваный ритм. Латунь предпочитал пореже смотреть на свою исхудавшую спутницу. Черты ее лица стали резки и неприятны, когда-то длинные и густые черные волосы Пасечник обкорнал грубыми ножницами, и они теперь свисали вокруг лица неопрятными засаленными патлами. То там, то тут в яркой черноте волос виднелась седина.

— Мы дотащились до дома на болоте. Сначала мы с мальчиками жили в комнатах. У меня даже хватило сил сволочь на болото трупы коров. Эти негодяи убили всех моих коров и кур, и мою собаку. Только Чернуху почему-то пощадили. Может быть, потому что она стояла в последнем стойле? Я доила Чернуху, варила какие-то каши, но сил у меня не прибавлялось. Потом мы перебрались в хлев. Уже ничего не варили, пили молоко из-под коровы, грызли сухари из старых запасов. Вскоре я поняла, что могу умереть, и даже наверняка умру. И тогда мальчики останутся в хлеву и будут обречены. Я, как могла, объяснила им дорогу в Камнелот, велела найти Бирюзу. В крайнем случае, думала я, их поймает милиция и доставит в Выселки. Тамошние женщины их бы не бросили. Латунь, я сейчас сойду с ума. Крохе всего четыре года. Они шли одни, через лес, — и Курочка замолчала, не справившись со слезами.

— Ну, ну… — Латунь искал нужные слова, — Крохе четыре, но зато Листику шесть. Они у тебя выросли в лесу. Лес им не чужой… В конце концов, сейчас придет Бирюза и ты все узнаешь. А если она ничего не знает о детях, мы с тобой можем съездить в Выселки. Надежда есть.

— Ты не бросишь меня?.. — грустно и с едва скрываемым отчаяньем спросила Курочка.

— Нет, не брошу. Теперь нет. Ни за что.

— Хорошо, — Курочка прижалась к нему так, как прижимаются только маленькие девочки.

— Курочка, — нерешительно начал он через минуту.

— Да, — тут же отозвалась она.

— А что с Анис? Она ведь шла за тобой.

Курочка отодвинулась от него снова:

— Да, шла. Но что с ней случилось, я не знаю. Просто в какой-то момент я повернулась назад, хотела сказать ей, чтобы она убиралась прочь, но ее уже не было. Когда она исчезла, я не знаю. В ушах шумело, и я просто не слышала ее шагов. Тем более сам знаешь — болото…

Бирюза появилась в сторожке как маленький добрый смерч. Она смеялась от радости и плакала от жалости, глядя на Курочку.

— Дети здесь, здесь, у меня. Сейчас пьют компот на кухне, — твердила она и стирала слезы со впалых щек подруги.

На улице поймали порожнюю телегу и развернули ее к замку. Доехали быстро. Курочка вошла на кухню, боясь поверить в собственное счастье.

Дети сидели за невысоким столом и ели сладкие пирожки, с громким хлюпаньем запивая их компотом. Курочка позвала их негромко, и они замерли, сосредоточено и серьезно глядя на нее.

— Мама, — неуверенно и тихо сказал маленький Кроха и стал неуклюже сползать со стула. Он осторожно подошел к ней и остановился, не доходя на два шага, не решаясь ее обнять. — Мама, — еще раз сказал он.

Курочка протянула к нему руки и в следующий момент мать и сыновья рыдали, крепко-крепко вцепившись друг в друга.

День прошел в сладких хлопотах. Они ели, они купались по очереди в огромной ванне, инкрустированной агатом, гуляли и уснули, не дожидаясь сумерек. Латунь, не очень нужный теперь счастливой Курочке, успел сходить на крепостную стену и выяснить для себя расстановку сил.

Он как раз ужинал, когда звук одиночного взрыва прогремел в наступающих сумерках. Латунь поспешил к северным воротам.

Глава 11 Усадьба

В главной усадьбе Алмазника в Торговцах была скрыта важная тайна.

Усадьба была велика. Располагалась она достаточно близко к селу, чтобы считаться его частью, и достаточно далеко от него, чтобы подчеркнуть брезгливость, с которой Алмазник относился к своему окружению. За хозяйственными постройками начинался лес. Перед двухэтажным, длинным зданием располагался цветник. Центральная часть усадьбы была приемно-парадной. В правом крыле жил сам хозяин, а так же его слуги, входившие в здание через черный ход. Левое было доступно редким избранным. Сейчас Алмазник вел туда Берковского.

— А здесь для тебя особый подарок, — говорил Алмазник.

Он открыл дверь. Обстановка комнаты, в которую вошли мужчины, казалась нищенской. Белые холщовые занавески на окнах. Дубовая кровать, застеленная льняным бельем и наборный столик из темных агатовых камней.

Обитательница комнаты, несмотря на жару с ног до головы укутанная в полинявший коричневый плащ, сидела на кровати, испуганно прижавшись спиной к стене. Женщина была не слишком молода, но очень красива. Каштановые волосы, карие глаза, черные, красивой формы брови, правильные черты лица. Рост, судя по всему, чуть выше среднего. Берковский любил таких женщин.

— Красивая, — повторил он вслух свои мысли. Женщина вздрогнула, как от пощечины.

— И не только, — ответил Алмазник, — она может оказаться очень полезной.

— Полезной?

— Да. Это ведь та самая Анис.

— Ах, это мама нашей золотой девочки… Очень приятно. И давно она у тебя?

— Пару месяцев. — Алмазник произнес это и вдруг испугался.

Берковский сделал знак и мужчины вышли в коридор. Замок, запираясь, щелкнул. Анис с облегчением вздохнула.

Тогда, ранней весной, она шла по болотной тропинке вслед за Курочкой и ее сыновьями. Анис прекрасно понимала, что уговорить гордячку принять помощь будет очень непросто. Она внимательно следила за каждым шагом подруги. Сердце кровью обливалось, когда Анис видела, как едва волочит ноги и спотыкается молодая еще женщина.

Хруст веток чуть позади себя она услышала слишком поздно. Милиционер прыгнул на нее и, зажав рот, утащил в кусты. Курочка ничего не услышала — по крайней мере, на сдавленный возглас Анис она даже головы не повернула.

Там, в стороне от дороги, милиционер ударил Анис по спине. Женщина рухнула на колени. Второй, тоже выползший из кустов, толкнул ее в плечо носком сапога. Анис неуклюже повалилась набок, и тут ее начали бить ногами. Не сильно, но с явным наслаждением. Она не сопротивлялась, лишь подтянула колени к животу и как могла спрятала голову. Анис знала, что звать на помощь ей уже некого.

Ей казалось, что ее убьют сейчас — вот так медленно и страшно. Но экзекуция кончилась и женщину, словно послушную корову, погнали через лес.

К тому времени, как показалась усадьба Алмазника, Анис начала приходить в себя. Сизый туман перед глазами рассеялся. Заныл бок, заболела голова. Саднила ободранная о корни рука. Ноги едва двигались.

Здесь, в Торговцах, Анис была впервые, она не знала, кому принадлежит белая усадьба.

Ее проводили на второй этаж, в эту самую комнату.

Никто ничего ей не объяснял, а она и не спрашивала. Через полчаса какая-то грязная баба принесла ей стопку постельного белья, а потом поднос с едой. Не считая визитов служанки, следующие две недели Анис провела в одиночном заключении.

Алмазника, вошедшего к ней в комнату после очередного ужина, она узнала сразу. Он был слишком известной фигурой в Камнях. Он приходил к ней каждый день, если, конечно, не бывал в отъезде, и разговаривал обо всем подряд. Анис подозревала, что он хочет что-то у нее выведать, но никак не понимала, что именно. Пыталась отмалчиваться, но в ответ на ее молчание этот высокий человек подсаживался к ней близко-близко и шептал, щекоча дыханием ее шею, ухо, щеку.

Очень скоро Алмазник понял — она ничего не знает о дочери, но предпочел оставить ее у себя — на всякий случай. Берковскому тоже не сказал ничего. Решил, что в крайнем случае использует ее как громоотвод, если вызовет крайний гнев шефа.

— И давно она у тебя? — сурово спросил Берковский.

— Месяца три, — зачем-то не солгал Алмазник.

— Почему молчал?

— Так она не знает ничего. Это точно. Я проверял.

— Ладно. Не сбежит?

— Нет. Точно…

— Лошадь мне. Быстро, — бросил Берковский, спеша прочь.

Алмазник подумал, что день безнадежно испорчен. Но все изменилось еще раз. Не успел он выйти во двор, где Берковскому уже подводили лошадь, как сигнальный камень предателя изменил свой цвет. Срочно выехали в расположение армии, дали задание взрывникам. Сидели и ждали. Алмазник — с надеждой на амнистию, Берковский — в радостном возбуждении, без злости.

Ночью вернулись в усадьбу, распорядившись держать защитников крепости в легком напряжении. А подарок, который судьба преподнесла Берковскому утром, заставил его окончательно забыть о злости на компаньона. Все, что ни делается — к лучшему, убедился Берковский еще раз.

Крысеныш плохо ел и плохо спал. Он стал совсем худым и еще более бледным, чем в дни, когда жил за бочками и месяцами не видел солнечного света. Он ревновал.

Бронза практически не подпускала его к Золотку, и время от времени награждала тяжелым и подозрительным взглядом. Золотко улыбалась и смотрела ласково, но ей вполне хватало бабушки. Крысеныш с завистью смотрел, как Бронза и Золотко пекут пироги, как часами сидят и разговаривают на холмике рядом с землянкой Липы, как плетут игрушки из соломы и корзинки из ивовых прутьев, как ходят гулять в лес…

Сначала он крутился возле них постоянно, но потом то ли гордость, то ли обида заставили его в одиночестве уходить в лес.

— Туда не ходи, — предупредила его как-то Липа, показав в сторону реки.

— А что там? — спросил ее мальчик.

— Там Торговцы, и причем довольно близко. Испугаться не успеешь, как нос к носу столкнешься с кем-нибудь из торговцев или из милиции.

Он запомнил, и с этого дня упрямо гулял именно там. Серенький и полупрозрачный, он скользил по лесу легкой тенью. Гулял и на рассвете, и на закате, и темной ночью, и ярким днем. Деревья служили ему и убежищами и наблюдательными пунктами, с них он подглядывал за жизнью большого и шумного села. Крысенышу нравились эти ленивые, расслабленные люди, которые начинали суетиться только в том случае, если собирался в путь купеческий караван. Он любовался сытыми и ухоженными лошадьми, блеском украшений, чудными, яркими халатами и женщинами села, одетыми легко и игриво.

К тому времени, как город был осажден, Крысеныш осмелел окончательно. Он разгуливал по самому краю леса с таким самоуверенным видом, что его не задержали, даже увидев. Впрочем, случилось это всего один раз. Измученный торговец с тяжелым тюком на спине скользнул по нему взглядом и пошел дальше. Видно было, что думает мужчина только о том, как скинет свою ношу и напьется наконец воды.

Но однажды Крысенышу не повезло. Гулять он отправился еще на рассвете. Туман стоял в низинах, за шиворот падали тяжелые капли, влажные листья хлопали по щекам, штанины тяжелели от напитавшей их росы. Торговцы спали. Крысеныш даже не стал забираться на дерево. Он знал, что пока солнце не взойдет достаточно высоко, улицы села останутся пустыми. И вдруг затрещали кусты, послышался грубый мужской хохот. Едва не задев Крысеныша копытом, через куст перемахнул громадный рыжий конь. За ним мчался еще один. Едва не наступив на мальчишку, лошадь шарахнулась в сторону. Всадник выругался.

Меньше чем через секунду Крысеныш увидел над собой искаженное от злости лицо. И что самое ужасное, лицо это было знакомо ему. Тот человек, что пытался убить мальчишку в трактире Солода, занес над его головой тяжелую рукоять кнута.

Спас его тот, кто ехал вторым.

— Ну, ну, ну, — миролюбиво проговорил Берковский, хватая Алмазника за запястье. — Просто мальчишка. Ну, подумаешь, встал у тебя на дороге. Но, честно говоря, тут и дороги никакой нет. Лес, кусты…

— Встал на дороге. Вот именно, он всегда встает у меня на дороге, — зло оборвал Берковского Алмазник. Его конь плясал над мальчишкой, глаза Алмазника смотрели в глаза Крысеныша.

— Что, знаешь его? Кто он? — в голосе Берковского появилась заинтересованность.

— Понятия не имею, кто, но очень хотел бы это узнать. Ты понимаешь, два раза за последний год я был готов схватить девчонку, и оба раза он крутился где-то поблизости.

— Ту девчонку?

— Да, ту самую девчонку, — Алмазник злился все больше. — Прибью щенка, — и кнут вновь взлетел над несчастной головой.

— Стой, стой, — на сей раз Берковский не хватал компаньона за руки, он приказывал ему. — Свяжи-ка его лучше. В усадьбе разберемся.

Кысеныша втолкнули в шикарную комнату, какой он не видел никогда в жизни, усадили на табурет, такой низкий, что коленки прижались к щекам. Он попытался устроить свои костлявые ноги как-то по-другому, но не сумел. Так и сидел, похожий на паучка.

Берковский, стоящий спиной к высокому и широкому окну, возвышался над ним темной горой. В руках он держал кнут с массивным кнутовищем.

Крысенышу стало по-настоящему страшно. От предвкушения жестокого удара онемели все клеточки его щуплого тельца. Он сжался, как сжимается ребенок, которого били часто и больно.

Берковский быстро наклонился и спросил резко, громким шепотом, шипя как большой змей:

— Кто ты такой?

— Крысеныш, Крысеныш, меня называют Крысеныш, — заторопился отвечать мальчишка.

— Откуда родом, кто родители? — это Берковский спрашивал уже выпрямившись.

— Откуда, не помню, родителей не знаю, — Красный рубин на рукояти кнута приковал к себе взгляд мальчишки — Берковский слегка покачивал кнутовищем вверх-вниз, тихонько, без угрозы.

— А что помнишь?

Все еще глядя на рубин, Крысеныш рассказал о трактире Солода. Рассказ много времени не занял. О Золотке мальчишка не упомянул, но Берковский заметил:

— Кроме тебя в трактире прятался еще один ребенок. В сарае, прямо за стенкой, рядом с твоим поганым углом. Это была девочка, Золотко. Так?

— Не так.

— Так, — Берковский наклонился, глядя ему прямо в глаза, давя на него своим взглядом, тяжелой тенью своей фигуры. — Не отрицай, Алмазник видел ее. Глупо отрицать.

Крысеныш упрямо покачал головой.

— Глупо, глупо так упрямиться. Тем более что я знаю, где ее мама. Ведь она скучает по маме?

Крысеныш поднял голову и заглянул Берковскому в глаза. Глаза как глаза, ни злые, ни добрые.

— Конечно, скучает, — продолжил Берковский. — А мама ее здесь, в комнате прямо над твоей головой. — Кнутовище взметнулось вверх и указало прямо на белую гладь потолка. Вслед за ним взметнулся вверх и острый угол крысенышева подбородка.

— Наверное, ты думаешь, что это Алмазнику так уж нужна девочка?

— Ну да, — Крысеныш и сам не заметил, как проговорился.

— Но зачем?!

— Кто его знает…

— Да все его знают! Выселки он построил, спору нет. Но воровать детей… Нет, это не для него.

— А милиция?..

— Милиция хотела вернуть их в Выселки, только и всего.

— Но что же…

— А вот что. Все гораздо проще. Ты знаешь, что бабка девчонки родом из Златограда?

— Да, знаю.

— Она давно уже предлагала сыну забрать семью туда. На мама Золотко была против. Она любит Камни и никуда не собирается отсюда уезжать. Даже Выселки казались ей лучше Златограда. В Златограде ведь терпеть не могут всех, кто приезжает из Камней, там считают вас вторым сортом. Ты знал об этом?

— Нет.

— Теперь будешь знать. Так вот Латунь вместе с бабкой решили украсть Золотко у ее собственной матери. — Берковский сделал драматическую паузу, — и ты им в этом помог. А Анис прибежала сюда и просила Алмазника, чтобы он нашел ее дочку. Алмазник согласился. Вот и вся история. Так что, друг мой, ты сделал девочку несчастной, а теперь отказываешь отвечать за свои поступки.

— Но я не хотел. Я не знал.

— Хотел — не хотел, знал — не знал — все это теперь не имеет никакого значения. Важен результат. А результат плачевен.

— Но я могу прямо сейчас пойти к Золотко и привести ее сюда.

— Ага, так бабка ее и отпустит.

— Не отпустит, это точно, — Крысеныш говорил зло, но с какой-то долей облегчения. — Она к ней точно приклеенная ходит, никого не подпускает.

— Ну, видишь? Лучше будет, если мы сами решим эту проблему. Только нам надо знать, где Золотко сейчас.

Вот так и получилось, что через полчаса Крысеныш вел к землянке Липы нескольких хорошо вооруженных всадников. Он шагал бодро, но одна мысль, как побег настырного растения, все время росла у него в голове: может быть, стоило спросить обо всем маму Золотко, раз уж он был от нее так близко?

Они подошли к землянке около полудня. Знойный воздух томил набравшие полную силу растения, и они дарили ему густые ароматы своих стеблей и листьев. Солнце слепило глаза. Кони едва перебирали ногами и время от времени наклоняли вниз свои отяжелевшие головы.

Перед жилищем Липы было пусто, но ждать пришлось недолго. Спустя четверть часа девочка и обе старухи показались из леса. Каждая несла по корзине, наполненной травками и корешками. Крысеныш вскочил на ноги, вскинул вверх руки в приветственном жесте, но крикнуть ничего не успел. Сильный удар в висок свалил его под куст. Сознания мальчик не потерял, но страх и боль лишили его возможности двигаться. Сквозь легкий серый туман он увидел, как выскочили из засады всадники, как кнут Алмазника обвил тонкую морщинистую шею Липы, как она осела на землю, не успев даже поднять к горлу руки, а из-под кнута начали просачиваться и капать ей на грудь яркие капли крови. Он слышал тяжелый и гулкий хлопок, прозвучавший с той стороны, где стоял Берковский, и увидел, как падает, едва не придавив хрупкую испуганную внучку, Бронза.

Девочка застыла от ужаса и не пыталась бежать. Берковский подошел к ней, сгреб в охапку и посадил на лошадь. Уже забравшись в седло, он цепко ухватил ее рукой за подбородок и, наклонившись к ее лицу близко-близко, сказал:

— Не бойся. Я отвезу тебя к маме.

Они уехали. Боль прошла. Страх тоже. Крысеныш лежал под кустом, прижав колени к груди, и конвульсивно содрогался от плача, который никак не хотел пролиться слезами. Он наконец вспомнил, что произошло с ним в ту ночь, когда он плясал под дождем и грозил тучам своим хилым кулачком. Он вспомнил, что тогда едва не отдал жизнь, чтобы Золотко не досталась Алмазнику.

Глава 12 Первый бой

Вернув дочку матери, Алмазник и Берковский легли спать и проспали до вечера. Они хотели быть свежими и отдохнувшими к той минуте, когда падут каменные стены старого города. Рассчитано все было точно. Ровно в семнадцать тридцать по часам Берковского он сели на коней, а через полчаса уже по-хозяйски осматривали малахитовый зал королевского дворца.

А защитникам крепости в этот день было не до сна. Если ночью выпады неприятеля были единичными и наносящими небольшой ущерб, то к утру стрельба стала плотнее и нескольких солдат Камнелота уже заворачивали в холщовые полотна.

Штаб принял решение перейти в наступление.

Вадим оседлал коня и готовился к бою. Он был, как всегда, деловит и спокоен. Паша не хотел воевать, но не воевать было как-то стыдно. Он нашел возле штабной палатки Александрита и сказал:

— Ваше Высочество, могу ли я тоже быть полезен?..

— А что вы можете делать?

— Вадим готовил меня, я немного уже умею ездить верхом и обращаться с боевым топором…

— Хорошо, я зачислю вас в отряд. Скажите Бирюзе, она выдаст вам коня и топор.

Паша отправился к Бирюзе, стараясь не показать, насколько он напуган таким простым решением вопроса. «Запомнил, как я его тогда», — подумал он, и тут же сам решил, что, наверное, не прав. Разве могло зачисление в отряд быть местью — если он сам об этом попросил?

Выстрелы противника не смолкали. Ближе к полудню у стен города начали рваться снаряды. Паша и Вадим сидели на лошадях среди других кавалеристов. Пытаясь побороть волнение, Паша смотрел по сторонам. Он видел, как строится особняком Кровавый взвод Рубин, смотрел, как чуть поодаль собираются пехотинцы, которые должны будут защищать крепость в случае поражения кавалерии, как натягивают тенты и устанавливают столы для знахарей.

И вот ворота раскрылись. Прядая ушами, шагом тронулась вперед вороная Пашина лошадь. Потом она перешла на рысь и наконец, повинуясь больше стадному инстинкту, чем неумелой руке наездника, пустилась вскачь. В первые минуты Паша смотрел только на ее красивую шею с взлетающей и опадающей гривой. Потом заставил себя поднять голову и посмотреть вперед. Врага он не увидел, не услышал ни выстрелов, ни разрывов гранат. Только топот сотен лошадиных копыт и море разномастных крупов впереди.

Справа скакал Кровавый взвод — отдельно ото всех, будто война у этих женщин была своя, особая. Паше пришло в голову, что если кавалерия во время этой скачки слилась в один единый организм, то этот взвод — копье в руке всадника. И, как положено, копье встретило врага первым. Потом говорили, что на счету этих женщин было уже два десятка врагов, когда остальные даже не успели вступить в бой. Они стреляли из луков прямо на скаку. Наконечники их стрел были сделаны из идеально ограненных, заостренных, прозрачных красных камней.

Паша едва оторвал от них восхищенный взгляд, но, посмотрев вперед, слегка растерялся: всадники, ехавшие перед ним, куда-то делись, рассеялись по полю, и теперь он скакал в первых рядах. Вадим тоже исчез. Но и врага Паша не видел. На полном скаку он врубился в подлесок.

Кусты и молоденькие деревья росли здесь не плотно. То тут, то там редели прогалины. И вот, наконец, на одном из таких открытых мест Паша увидел хоть какие-то признаки боя. Здесь яростно дуэлировали два дворянина. Паша приготовил боевой топор, но не смог разобраться, где свой, где чужой.

Чуть дальше, уже в самом лесу, послышался выстрел. Паша устремился туда. Миновав узкую полосу соснового леса, он оказался на длинной и узкой поляне. Здесь было пусто. С высоты лошадиного роста Паша разглядел внизу целое море начинающей краснеть земляники.

Он поворачивал лошадь влево и вправо, стараясь разглядеть или расслышать хоть что-нибудь, но не ничего замечал. Через пару минут он так закрутился, что, к своему стыду, уже не знал, откуда приехал. «Странная какая-то война», — подумал он со злостью и раздражением, и тут прогремел одиночный выстрел. «Совсем близко», — решил Павел и начал падать вместе с лошадью. Падали строго влево, и нога неминуемо оказалась бы прижатой тяжелым лошадиным трупом, если бы перед самым падением, лошадь не дернулась и не подбросила наездника вверх — совсем немного, но достаточно, чтобы падал он уже отдельно от нее. Паша шлепнулся на землю как куль с мукой. Боли от падения не почувствовал — так резко и тяжело ощущалась раненая правая нога. Пуля прошила ее насквозь и впилась в лошадиный живот. Ошарашенное животное хрипело и било ногами в тщетных попытках подняться. Паша почти ослеп от боли и страха. Периферийное зрение не работало совсем, будто на голову надели шоры. Впереди все застил серый в черную точку туман. И только в самом центре по направлению взгляда оставалось яркое разноцветное пятно, будто Паша смотрел в игольное ушко. Больная нога стала большой и тяжелой, как якорь. Паша, подобно волчку, крутился вокруг нее. Он не видел своего врага, который уже вышел из леса и подходил ближе, целясь из пистолета. Это был мужчина лет тридцати пяти, в камуфляже, с короткой стрижкой и ярким, в красноту, южным загаром. Он не мог добить Пашу с того места, с которого сделал первый выстрел — лошадь заслонила его почти полностью. Теперь он приближался медленно и спокойно — понял, что противник слаб, неопытен и не способен защищаться.

Паша увидел его, когда он был уже совсем рядом и даже не успел сфокусировать на убийце взгляд ослепших от боли глаз. Мелькнула черная молния.

Паша подумал, что это конец, но удивился, почему нет звука у этого странного черного выстрела.

Рубин слетела с дерева так же стремительно, как хищная птица слетает на свою добычу. Быстрое движение головой еще в полете, и тонкие нити, унизанные острогранными рубинами, обвились вокруг шеи врага. Удушить они не могли, но как бритвы распороли кожу в нескольких местах. Обильно потекла кровь. Убийца растерянно поднял руки, ощупывая горло, и потерял драгоценные секунды, начал оборачиваться слишком поздно: точным сильным движением Рубин свернула ему шею. Враг упал на лошадь, которая доживала последние минуты, Рубин тенью исчезла в лесу. Паша остался лежать там, где и лежал, но уже спокойно, не двигаясь.

Потом затрещали под грубыми ботинками ветки.

— Как ты? — Вадим наклонился над другом.

Паша закашлялся и ничего не ответил.

Вадим снял с пояса нож — короткий, с искривленным лезвием и рукояткой из яшмы. Придерживая раненую ногу друга, Вадим разрезал пропитанную кровью штанину. Паша начал слегка постанывать. Нога его ниже колена была красной, и кровь продолжала вытекать из раны, иногда выстреливая крохотным фонтанчиком. Вадим понял, что может не довезти друга до города. Дрожащей рукой он ощупал свой широкий кожаный пояс, сорвал с него первый попавшийся кожаный ремешок, и что-то, что, видимо, висело на этом ремешке, мягко упало в траву. Жгут Вадим пытался наложить несколько минут. Но у него не получалось. В отчаянии швырнув бесполезный шнурок в траву, Вадим просто зажал рану руками. Кровь просачивалась у него между пальцами. Вадим давил на ногу все сильнее, но кровь текла все равно. Он было отчаялся, но странное ощущение начало преследовать его — будто под ладонями уже не скользкая кровь, а колючий сухой песок. Он осторожно отнял руки и поразился: вся пашина нога была перемазана кровавой жижей, но из раны кровь уже не текла. Сам Паша к тому моменту потерял сознание.

Через полчаса Вадим доставил друга к городским воротам. Это стоило ему немалых усилий. Сначала он, крича, ругаясь и хлеща друга по щекам, пытался привести его в чувство. Потом, когда это, наконец, удалось, помогал ему взгромоздиться на лошадь. Потом, усадив в село впереди себя, вез через широкое поле, отделявшее лес от Камнелота. Паша едва держался и все время пытался завалиться вперед или вбок.

Далеко впереди Вадим видел всадников — это другие кавалеристы возвращались в крепость. Бой не то, чтобы кончился, просто в какой-то момент каждый из бойцов понял, что не видит перед собой противника.

Паша лежал на носилках в тени яблони, рядом прямо на траве сидел Вадим. Очередь двигалась очень медленно. Вадим уже четыре раза бегал смотреть, как дела, и каждый раз, приходя, говорил, что врачей там очень мало и что говорят, будто в основном все знахари заняты тяжелоранеными, которых расположили в большой дворцовой приемной.

Пашины носилки довольно долго были последними в этой очереди, но потом принесли еще одни — на них лежала младшая сестра Рубин. Девочка заливисто смеялась и время от времени порывалась встать. Старшая сестра удерживала ее и делала вид, что очень сердита. К ним подошла Бирюза.

— Примите мои соболезнования, — начала она тихим, серьезным голосом. — Лал была хорошей женщиной.

— Да, она была полезным членом команды, — серьезно подтвердила Рубин, — после смерти мужа она хотела погибнуть в бою и погибла, спасая жизни своих подруг. Собственно говоря, мы и взяли ее в отряд, зная о ее желании пожертвовать жизнью.

Они помолчали совсем недолго, ровно столько, сколько было необходимо для соблюдения ритуала, а потом Бирюза продолжила:

— Что там вообще происходило? Раненых довольно много, а боя вроде даже и не было.

— Ранили в первые минуты, когда кавалерия выехала из городских ворот. Пули и гранаты — так это, кажется, называется. Бой они не приняли, сразу отступили в лес. На поле мы с сестрами убили совсем немногих — не больше, чем по три-четыре врага на сестру. Похоже, что они заманивали нас в лес. У них там повсюду были устроены временные убежища: небольшой окоп, сверху деревянная дверца, закрытая дерном. Около пяти крысиных нор я нашла, но было их куда больше.

— Но зачем они заманивали наших солдат в лес?

— Отвлекающий маневр, — пожала плечами Рубин.

— Но от чего, от чего они нас отвлекали? В городе все было спокойно. Ни на эти, ни на южные ворота никто не напал.

— Я не знаю, Бирюза. Это уже не мое дело. Запишите мне на счет девять дохлых крыс и оставьте меня в покое.

С этим Бирюза вынуждена была уйти.

Тем временем подошла и Пашина очередь. Его уложили на широкий дубовый стол и крепкая ладная девка с длинной и толстой русой косой начала осматривать его больную ногу. В какой-то момент она нажала так, что Паша едва не отключился от сильной боли. Ему дали что-то выпить, отчего все вокруг заволокло приятным туманом. Паше показалось, что некоторое время возле него провела Лазурит — и от этого стало легко и приятно, боль ушла — а может быть, это ушел страх перед болью. Потом он вроде бы даже заснул, проснулся на тех же носилках в кружевной тени парковых деревьев посвежевшим и отдохнувшим. Неподалеку на траве сидели Вадим и Лазурит. Она что-то быстро и убежденно говорила ему, а он слушал.

— Эй, вы! — улыбаясь сказал Паша, — хватит шептаться!

Они повернулись к нему, подсели поближе.

— А ты что здесь делаешь? — спросил Паша Лазурит.

— Помогаю знахарям. Я всегда при больнице.

— Я долго спал?

— Да нет, прикорнул на несколько минут. Лазурит только успела узнать у знахарки, как твои дела.

— Да? Ну и как?

— Говорят, тебе здорово повезло, что у Вадима нашелся толченый кремень…

— Да не было у меня толченого кремня! Сколько раз тебе говорить, что не было! — перебил ее Вадим.

— Но рана ведь была обработана кремнем! Ты истек бы кровью, если бы не порошок из кремня, которым кто-то, — при слове «кто-то» Лазурит бросила сердитый взгляд на Вадима, — которым кто-то присыпал рану. Зато теперь, как сказала знахарка, ты сможешь ходить, как только перестанешь чувствовать слабость и боль. Вот, возьми еще парочку моих оберегов. Пойдем, мы с Вадимом отведем тебя в замок — тебе надо отдыхать.

Глава 13 Большой малахитовый зал

Паша, поддерживаемый Вадимом и Лазурит, вошел в замок, но в комнаты ему попасть так и не удалось. Здесь было неспокойно: пропали три патруля, посланные один за другим осмотреть старую часть замка, пустующую уже около двухсот лет.

Сейчас во дворе Бирюза, Авантюрин и принцы собирали отряды для поиска. Разрабатывались планы обхода замка и система сообщения между отрядами. Лазурит пояснила, что иногда особым образом изготовленные камни меняют свой цвет, если хозяин кристалла хочет послать какое-то сообщение.

Раненых и стариков было решено разместить в лазарете, в который превратили кухню.

Паше пришлось тащиться в медленном потоке раненых.

Вадим и Лазурит ушли. Вскоре Паша увидел девушку среди воинов. Всегдашнее голубое платье с кринолином исчезло. Вместо него появился песочного цвета кожаный костюм с широким поясом, на котором крепились легкий боевой меч и несколько ножей. И не одна она была готова поддержать город. Множество юных, обученных фехтованию девиц, сменили свои наряды на одежду для боя. Древний закон, о котором Паша узнал много позже, гласил, что если враг уже в доме, с ним дерется каждый, кто способен драться. Даже девочки воспитывались на том, что защитить свой дом — дело чести.

Уже подходя к дверям госпиталя, Паша увидел в толпе девушку, поразившую его воображение. Она стояла к нему спиной, но ее волосы, заплетенные в несколько кос, и уложенные в причудливую и тяжелую прическу, были прекрасны. Издали, при свете факелов, казалось, что в них вплетены блестящие темные камни. Плечи девушки были гордо расправлены, тонкая спина при всем своем изяществе казалась сильной. Пашка любовался ей, не узнавая ее, и только потом понял, что это была Агат.

Отряды разошлись по множеству темных коридоров, ведших вглубь замка. Самый большой отряд остался охранять раненых. Во дворе и у ворот остались кавалеристы.

Вадим тоже шел по одному из дворцовых коридоров. Рядом с ним, плечом к плечу, шагала Лазурит. Вадим смотрел на ее черные волосы и удивлялся, до чего же она крохотная. Даже он рядом с ней смотрелся рослым.

Коридор был темным и узким. Извиваясь, он вел в старую, малахитовую часть замка. Бойцы были вынуждены убрать в ножны мечи, сабли и шпаги и достать ножи и кортики — проход был тесен настолько, что здесь нечего было и думать о фехтовании.

Отряд возглавляла Бирюза. Впервые она переоделась в мужскую одежду и смотрелась в мешковатых брюках из тонкой кожи еще более нелепо, чем Лазурит в своем военном наряде. Она и еще пара воинов открывали каждую дверь, встречавшуюся им на пути. Изо всех комнатушек доносился запах сырости, пыли и плесени. Часть дверей была заперта, и приходилось сбивать заржавевшие старинные замки и засовы. Вадим заглянул в пару пустующих комнат и понял, почему их покинули: и мастерские, и жилые помещения были по современным меркам чрезвычайно малы.

Ничего не происходило. Вадим почувствовал, как напряжение Лазурит и других шедших рядом бойцов постепенно спадает.

— Сейчас ты увидишь большой малахитовый зал, — шепнула Вадиму на ухо девушка. — Это настоящее чудо света! Мы редко бываем там, только во время больших балов и заседаний дворянского Совета. Там чувствуешь себя… чувствуешь себя… — Лазурит долго не могла подобрать нужное слово и, наконец, сдавшись, сказала: — Чувствуешь себя совершенно необыкновенно. Его построил Великий Малахит.

Вадим увидел впереди тяжелую гардину темно-зеленого цвета, за которой начиналась ведущая в зал галерея. Лазурит сказала ему, что эта галерея гораздо шире старых коридоров. Бирюза взялась рукой за ткань гардины, и вот тут-то все и началось.

Какая-то сила повлекла ее вперед, и в доли секунды женщина скрылась из глаз. Только влажно хлопнула плотная тряпка.

Сразу несколько рук потянулись к гардине и сорвали ее с проржавевших колец. Там, впереди, дворян встречали около полусотни стволов, направленных прямо на них. А между стволами, в руках высокого и тяжеловесного мужчины в камуфляже стояла Бирюза. К виску женщины был приставлен пистолет.

Тут же позади раздался тихий свист и с потолка, как пауки, спустились на тросах вражеские солдаты. Отряд был окружен. Несколько ножей вылетело из рук каменных солдат, им удалось даже легко ранить двух или трех солдат противника, но на этом бой и закончился. Отряд был взят в плен и полностью разоружен.

В те минуты, когда все это происходило, сигнальные камни остальных отрядов поменяли цвет.

Помощь спешила, на помощь шли почти триста человек. Были приведены в боевую готовность ожидавшие во дворе пехота и кавалерия, насторожились люди, охранявшие госпиталь.

Камни изменили цвет, но что именно происходит, никто пока не знал.

Все девять отрядов попали в ту же ловушку, что и первый. В трех отрядах были архитекторы, которые могли бы обрушить свод галереи, но противник умело использовал заложников. Ни один из архитекторов не посчитал себя вправе убить товарищей по оружию.

В замке и в самом деле был потайной ход. Коридор, который вел к нему, отклонялся вправо, немного не доходя до Малахитового зала, и лишь узкая полоска скалы, в которой он был вырублен, отделяла его от великого обрыва, которым начинался каньон Источник камней. Заканчивался коридор винным погребом, на первый взгляд тупиковым, но была там потайная дверца. Человек, открывший ее резким движением, рисковал свалиться вниз метров с двухсот. Только узенькая, разрушаемая ветрами тропинка уходила от двери влево. По каменной полосе шириной едва ли в две ступни нужно было проползти около трех метров. Все, на что можно было опереться — вырубленные в скале углубления для рук. Потом тропа расширялась, уходила еще левее и превращалась в открытую со стороны пропасти галерею, поддерживаемую естественными каменными колоннами. Здесь уже могли пройти в ряд три — четыре человека. И именно этой дорогой за те несколько часов, что прошли с начала сражения, были вынесены практически все самые главные сокровища старой части замка, в том числе и бесценные произведения самого Великого Малахита.

Заканчивался ход в глухом заросшем овражке в лесу, недалеко от Торговцов. Берковский и Алмазник встречали дворян с сундуками здесь и через лабиринт отправляли в Тверь.

Берковский довольно улыбался, даже не осознавая того, что улыбается. Этих драгоценностей, среди которых были не только уникальные камни, но и великие произведения искусства, должно было хватить на безбедную, долгую-долгую жизнь. К тому же делиться с наемниками он не собирался. Они уже получили по несколько камешков после грабежа Изумрудного замка, и их наниматель счел это достаточным. У Берковского была надежная страховка и на тот случай, если камней все-таки окажется недостаточно. В одном из обозов, идущих к лабиринту, под надежной охраной ехала высокая стройная женщина с маленькой девочкой. Девочка обнимала маму крепко-крепко, словно боялась потерять.

Сигнальные камни изменили цвет и у тех, кто находился во дворе. Пехота и конница у северных и южных ворот выстроились в боевые порядки, но никто не мог понять, извне или изнутри ждать нападения.

Все произошло в считанные минуты. Южные ворота взяли первыми. Нападение было более чем неожиданным: враг пришел не со стороны ворот и даже не из замка. Обе калитки, которыми в мирное время охотнее, чем воротами пользовались крестьяне, прорвались солдатами противника как нарыв — гноем. Первые ряды — всадники и лошади — превратились в сплошное кровавое месиво. Секунда, затишье, остальным предложено сдаться. Командовавший этой частью армии Аквамарин первым сдал оружие. Он хотел спасти жизни своих людей.

У северных ворот случилось то же самое. Единственными, кто не попал в плен, были Кровавые сестры. Когда началась стрельба, они как восемь черных паучих стали взбираться по стене. Автоматные очереди прошивали стену то ниже, то выше их. Женщины лезли вверх с потрясающей скоростью. Оказавшись на стене, каждая из них сняла лук, закинутый до того за спину, и сделала по выстрелу. Восемь солдат противника были легко или тяжело ранены. Амазонки пригнулись и прыгнули вниз. Солдаты Берковского обнаружили потом, что с той стороны свисают восемь длинных крепких веревок.

В то время, когда небольшие отряды Берковского брали Северные и Южные ворота, другие его люди — те, что пленили патрули Камней — захватили лазарет и тех, кто его охранял.

Паша впервые увидел великий малахитовый зал вот таким, забитым плененными людьми, с автоматчиками, стоящими на верхней галерее, с грудой металлического и каменного оружия, которое пара солдат, точно уборщики сгребали в ящики и мешки и выволакивали прочь, на улицу, оставляя на камне пола уродливые черные царапины. Он стоял, окруженный ранеными бойцами. Многие из них до сих пор были в одежде, разорванной пулями или осколками гранат, либо разрезанной острыми ножами хирургов. Сам Паша был бос на одну ногу, штанина его была отрезана выше колена. Он оглядывался по сторонам и понимал, что выхода нет. Автоматчики были готовы косить безоружных пленных как траву, и побег одного значил бы смерть для многих. Чуть левее в толпе Паша видел Вадима и Лазурит. Они стояли, взявшись за руки, и переговаривались шепотом. Еще дальше виднелся профиль Агат. Рядом с ней стояли две ее долговязые сестрицы.

Впереди, на королевском возвышении, тоже поместили пленных. Всего несколько человек стояли там плотной угрюмой группой. Аквамарин, Алексадрит, Обсидиан, Бирюза, Авантюрин. На галерее, кроме охранников, появлялись иногда еще какие-то люди. Паша увидел Алмазника, рядом с ним какого-то хлыща в штатском. По разговорам в толпе он понял, что рядом с Алмазником — дворяне, отиравшиеся в гостиной Ломни, те что были под домашним арестом по приказу принцев. Сам регент не появлялся, и это вызывало ехидные смешки. Все знали — его ценят за то, что Ломня начинает болеть, как только надо принять решение, и выздоравливает только тогда, когда все приказы уже отданы.

Паша еще раз посмотрел на Агат — вот уж кто выглядел отлично и в бальном платье и в грубоватом военном костюме.

Пока в малахитовый зал запихивали новых и новых пленных, Вадим стоял, угрюмо и тупо глядя вперед. Он почти даже не чувствовал руки Лазурит, которая вцепилась ему в ладонь своими тонкими пальчиками. Вторую руку Вадим сжал в кулак. Людей в зале прибавлялось, а он все сжимал и сжимал, сжимал и сжимал. Сжимал до того, что в конце концов почувствовал, как по пальцам бежит кровь. В недоумении он перевел взгляд на ладонь и медленно разжал кулак. В его руке лежало каменное бурое лезвие с остро отточенным краем.

Лазурит тоже смотрела на это с удивлением:

— Ты припрятал кременное лезвие?

— Припрятал?

— Ну, откуда оно у тебя?

— Я не знаю. Я не понял, как оно появилось, у меня его не было, — раздраженным шепотом ответил Вадим, и тут же зашипел от боли, потому что рана начала доставлять ему беспокойство.

Чтобы остановить кровь он зажал раненую правую ладонь левой рукой.

— Ты посмотри, — сказал он Лазурит через пару минут. Рана была присыпана кременным порошком.

— Тоже неизвестно откуда? — спросила она, нахмурив брови. — Сдается мне, ты все-таки из наших. Ты не понял? Ты Кремень. Ты камень. И очень сильный камень. Только очень сильные камни могут создавать предметы вот так, за такое небольшое время. Слабым нужно несколько часов, чтобы вызвать камень, и месяц, а то и больше, чтобы его обработать. Сильных немного — принцы, Бирюза, Авантюрин, Агат с сестрами, Рубин и кровавый взвод, я… А теперь вот и ты. Интересно, откуда у тебя это? Но в любом случае, спрячь лезвие — не хватало еще, чтобы тебя из-за этого пристрелили — и постарайся держать все это под контролем. Знаешь, некоторые из сильных камней способны в минуту особого боевого возбуждения создавать каменные лезвия и иглы почти мгновенно и бросать их в цель с огромной силой. Получается похоже на их пули. Но я боюсь, что если кто-то из нас так сделает, они начнут палить по толпе. Так что еще раз говорю: постарайся держать себя в руках.

На королевское возвышение взошли Алмазник и Берковский. Вадим заметил, что они встали так, чтобы большой трон с массивной малахитовой спинкой хотя бы немного защищал их от стоявших левее сильных камней.

— Боятся, — подумал про себя Вадим. — Прикрываются.

Алмазник немного покопался за пазухой своего видавшего виды халата и достал толстый бумажный блокнот. Открыв его посередине и перелистнув еще несколько потрепанных страниц, Алмазник начал читать, и Вадим понял, что он перечисляет самых сильных камней королевства. Кроме знакомых Вадиму и названных Лазурит были выкликнуты еще четыре или пять десятков дворян.

— Всем, кого я назвал — выйти сюда! — крикнул Алмзник и указал на возвышение — туда, где стояли принцы.

Лазурит нехотя выпустила руку Вадима и двинулась вперед, как и другие названные дворяне. Их руки за спиной сковали наручниками.

— Мы знаем о ваших штучках, — сказал Алмазник. — Но будьте уверены — если хотя бы один из вас попробует хоть что-то предпринять, наши солдаты начнут стрелять. Десятки, может быть, сотни жизней будут на вашей совести!

Теперь только один из сильных камней обладал относительной свободой. Но что делать с этой свободой, Вадим не знал, а потому во все глаза смотрел на Лазурит, отчаянно желая, чтобы она подала ему знак.

Тем временем слово взял спутник Алмазника. Тот, кого не знал еще ни один из Камней:

— Можете называть меня господин Берковский — на случай, если кто-то еще не знает, как меня зовут, — представился он. — Это мои люди, — показал он на солдат в камуфляже. — Позвольте мне изложить нашу точку зрения на происходящие события. Думаю, что многие из вас в конечном итоге вынуждены будут согласиться с моими доводами, поскольку факты и логические рассуждения — это то, что является важнейшей вещью для любого развитого и мыслящего человека. Я считаю, что многих из вас долгие годы обманывали.

Толпа встретила эти слова сдержанным сердитым гулом.

— Первое, что хочу отметить, — продолжил Берковский, будто не заметив, — мы не налетчики, не захватчики и не бандиты. Мы прибыли сюда, чтобы навести порядок. Для нас важно сохранить первенство закона в любом государстве.

Вадим отметил, что толпа слушает его внимательно, молча, ловя каждое слово.

— Приведу известные всем факты. После того, как скоропостижно скончался законный правитель государства, а его прямые наследники сбежали (отмечу, что оба эти факта требуют тщательного расследования, и мы его непременно проведем), так вот, после этого, согласно действующему закону, правителем должен был стать брат покойного короля. Но этого не произошло! — Берковский эффектно повысил голос, — Знаете почему?! — спросил он у молчащей толпы. — Да потому что вы поставили врожденный дефект выше закона. Для вас было бы унижением знать, что вами, сильными, искусными мастерами правит человек с ограниченными возможностями!

Дворяне молчали. Алмазник стоял, опустив голову и сложив руки на груди. Сильные камни сердито хмурили брови. Вадим был знаком с новейшей историей Камней, но тут со стыдом признался себе, что начинает верить этому человеку. «Какие у меня есть основания верить Лазурит больше, чем ему»? — думал он, и сам стыдился своих мыслей.

Берковский продолжал:

— Единственное, что все же постеснялись сделать манипулировавшие вами люди — объявить кого-то из самих себя законными наследниками престола. Но вы посмотрите, что они сделали! Вместо этого назначили регента! И это было им хорошим прикрытием. А кто все это время исполнял обязанности главы государства? Асбест не зря заслужил прозвище Ломня! Слабохарактерный, боящийся принять любое мало-мальски значимое решение. Идеальный регент — для того, кто желает им манипулировать! Многие из этих людей, — он указал рукой на группу, стоящую на возвышении, — причастны к преступлениям против государства и народа! Сейчас все они отправятся в тюрьму — на время, пока идет следствие. По мере выяснения обстоятельств мы будем отпускать невиновных. Каждый из вас тоже получит свободу — при условии, что подпишет документ, в котором подтвердит свою верность существующему законному строю. В ближайшие дни будет подготовлена церемония вступления в должность законного наследника престола. У меня все, — несколько устало закончил он и снова отступил назад.

Под полное молчание толпы — ни один шепоток не слетал с плотно сжатых губ — солдаты начали приготовления к подписанию документов. Вносили столы и особые плитки, каждая из которых была набрана из большого числа разных камней, чтобы каждый дворянин мог подписаться. В верху документа была высечена клятва верности Алмазнику — законному наследнику престола.

Паша ничего не знал о силе и слабости камней. Но он ясно видел, что Берковский и Алмазник боятся стоявших на возвышении арестантов, даже эту крохотную птичку Лазурит. Он не знал, как стоящие рядом молчаливые люди отреагируют на слова Берковского, но понимал: этот человек уверен в том, что перебежчики будут. Паша же не сомневался в лживости каждого слова. Он даже почти не слушал Берковского, а все потому, что в грудь Агат был направлен ствол автомата.

Бряцали каменные дощечки. Молчали плененные дворяне — каждый в эти минуты делал свой выбор. «Увести,» — прозвучал в этой тишине, так похожей на экзаменационную, негромкий голос Берковского.

Пленников — ту, особую группу — развернули лицом к выходу, выстроили в колонну по двое, начали сковывать одной цепью. Паша смотрел во все глаза. Он не мог себе представить, куда их отведут, и что будут с ними делать. Ему рисовались крысы, влажный пол, холодные капли с потолка, злобная охрана. Он понимал, что все это — чистый Голливуд, но не мог отогнать мрачных мыслей.

Вот очередь дошла и до девушек. Агат, Лазурит, Оникс, Сардоникс, еще несколько, не знакомых Паше. Они, как и другие дворяне до них, отказались добровольно протянуть охранникам сложенные за спиной руки. Солдаты хватали их своими лапами за нежные запястья, щелкали замками, и, переговариваясь, довольно ухмылялись.

Последнее, что помнил Пашка перед взрывом: один из них провел дулом автомата прямо по плечу Агат.

Черное дуло автомата уперлось в нежное плечо, и верхняя галерея с автоматчиками обрушилась вниз. Некоторые из них по инерции нажали на спусковые крючки, но пули из вздернутых стволов летели в потолок, в малахитовую люстру, и только мелкие осколки камня осыпали стоящих внизу пленников.

Тяжелый малахитовый трон ни с того, ни с сего вдруг стал заваливаться набок. Его массивная спинка развалилась на два увесистых куска. Один из них ударил по ноге Берковского. Паша если не услышал, то почувствовал, как ломаются кости стопы. Алмазник вовремя отпрыгнул.

Паша не ощущал страха, он упивался происходящим. Он видел, что все стоявшие на галерее солдаты мертвы или покалечены, но ни один из обломков не задел плененных дворян, потому что им велено было стоять в центре зала.

Время как будто растянулось для Паши. Казалось, что все вокруг двигается и падает, преодолевая сопротивление вязкого зеленого тумана. Оставшиеся в живых солдаты противника были напуганы. Они озирались по сторонам, один направил автомат на толпу, но тут же был сражен ударом кременного лезвия, впившегося ему в грудь на три четверти длины… Паша видел, что мастера-кузнецы, которые тоже были среди пленных, уже пробираются через толпу, чтобы помочь сильным камням освободиться от наручников. Но тут начала рушиться одна из гигантских малахитовых колонн, украшавших зал. Паша увидел, что она распадается на огромные составные части — трудно было даже представить себе, что в недрах гор может родиться малахитовая глыба таких размеров. Паша знал, что каждый из кубов способен убить пятнадцать-двадцать человек, и еще столько же покалечить. Вокруг него поднялся малахитовый вихрь. Он, не вполне осознавая, что делает, стал собирать падающие глыбы в одно целое — так ребенок пытается удержать неуклюжими руками слишком высокую башню из кубиков. Колонна, уже накренившаяся на пару градусов, замерла. Камни, грозившие упасть первыми, тяжело вздохнули и осыпали стоящих внизу людей малахитовым песком. Эта секундная задержка дала людям возможность бежать. Под колонной остался один окутанный малахитовым туманом Паша. Остальные сбились возле королевского возвышения и лишь немногие выбежали в галерею или в сад.

Паша стоял, вытянув вперед руки с раскрытыми ладонями, и, казалось, бодался с многотонной колонной. Камни скрежетали, сыпался песок. Колонна считала себя сильнее Паши. На ее стороне было земное притяжение. На его стороне было черт знает что. По крайней мере, сам Паша этого не знал, но толкал и стягивал, толкал и стягивал, пока не победил. Дрогнув и заскрежетав, камни вернулись на место.

Колонна вновь стояла на месте, вечная, непоколебимая. Паша облегченно вздохнул, вытер пот со лба и оглянулся. Толпа, молчаливая и сосредоточенная, стояла далеко позади. Секунду он и они смотрели друг на друга в полном молчании, а потом дворяне единовременно преклонили колени и обнажили головы. Пашино сердце бешено застучало и провалилось вниз. Ему стало страшно. Он почти потерял сознание от напряжения. По крайней мере, несколько секунд, может быть минут, Паша не видел и не понимал, что происходит. Когда перед глазами и в голове прояснилось, оказалось, что вокруг уже вовсю кипит обычная военная жизнь. Военачальники делили людей на отряды, из обломков малахита возле каждого из выходов строили баррикады. Сильные камни спешно мастерили клинки, обеспечивая дворян оружием. Вадим показывал Обсидиану автомат и что-то оживленно говорил. «Видимо, учит стрелять, — с завистью подумал Паша, — неужели он и это умеет? Ах, да — он же был в армии…» Трупы стаскивали в дальний угол зала. В противоположном углу вновь развернули лазарет. Помощь оказывали в том числе и покалеченным солдатам противника. Паша поискал глазами Берковского и Алмазника. Их нигде не было. «Смылись под шумок», — мелькнула в голове мысль.

Теперь он окончательно перестал понимать, был ли тот поклон, или ему это только померещилось от напряжения.

Глава 14 Претенденты

Алмазник в оцепенении смотрел, как рушатся стены, колонны, его надежды на престол, на то, что хотя бы так будет восстановлена нарушенная давным-давно справедливость… Он видел грязного, растрепанного, чужого мальчишку, который стоял один под многотонной падающей громадой и не боялся ее. И когда этот щенок выстоял, смог, спас, когда он показал такую малахитовую силу, какой не было еще в королевстве, Алмазник понял, что все проиграно. Казалось, это призрак великого короля, умершего восемьсот лет назад, погрозил всем с того света. Кто теперь поверил бы Берковскому? Кто признал бы за Алмазником право быть королем?

Бывший принц обернулся к Берковскому, но его уже не было рядом. Смылся. Сбежал.

Алмазник тоже решил не ждать. Он выскользнул из зала через двери, выходившие в сад, и свистнул коня. Рыжий кинессийский жеребец ждал его в парке. Алмазник положил руку на мощную, крепкую шею коня. Он был таким сильным, таким надежным, этот конь. Он ни разу его не подводил, он спасал хозяину жизнь. Алмазнику хотелось верить, что конь любит его… И принц прижался щекой к широкой шее коня, почувствовал, как нежна и шелковиста короткая рыжая шерсть, как трепетно подрагивает шкура, как бьется там, под кожей пульс живого существа, того единственного существа, которое было способно любить и не предать.

Рука Алмазника уже тянулась к поводьям, когда резкий шепот заставил его оглянуться.

— Эй! — майор Веселов, командующий армией Берковского, подошел к нему сзади. — Что там произошло? Что это был за шум?

— Там все в порядке, — соврал Алмазник. — Пришлось показать им, кто хозяин, и они присмирели.

— А где Юрий Палыч?

— Там.

— А ты куда?

— У меня еще дела…

— Нет, ты погоди-ка. Что-то мне все это не нравится. Пойдем-ка сходим внутрь, спросим Палыча…

— Мне надо ехать, — Алмазника охватил ужас. Он даже не мог представить себе, что произойдет, когда Веселов увидит, что его кинули. Будет бойня, и он окажется в самом ее центре, значит, надо успеть убраться до того, как боевики сообразят, что произошло. Но Веселов не отпустит. Алмазник нащупал в складках халата короткий нож.

Веселов заметил это движение сразу. Он дал Алмазнику достать оружие и заученным, почти рефлекторным движением вывернул ему руку. Принц вскрикнул от боли.

Боевой конь, почуяв угрозу, встал на дыбы и пошел на врага. Но конь не знал, что такое пистолет. Что-то глухо хлопнуло над ухом Алмазника — будто откупорили шампанское — и кровь потекла из шеи животного, из того самого места, где несколько минут назад принц прислушивался к биению пульса. Лошадь захрипела и упала. Трава под ней окрасилась алым, а кровь все текла и текла, и Алмазник не мог отвести глаз от темной струи, толчками вырывающейся из раны.

Веселов защелкнул на его руках наручники. Теперь он был абсолютно уверен, что там, внутри, все пошло не так. Он швырнул принца на землю и направил на него пистолет:

— Говори, скотина!

И Алмазник рассказал ему все.

Веселов скомандовал отступление.

В малахитовом зале было не больше ста солдат Берковского. Остальные расположились перед дворцом, готовые отразить возможное нападение. Впрочем, бои в их планы не входили. Предполагалось, что после захвата замка Алмазник становится королем, они объявляются королевской гвардией, потом он потихоньку чистит королевскую казну, и через месяц-два все счастливые и довольные возвращаются домой.

Теперь армия отступала в Торговцы. Веселов понимал, что им остается только вернуться домой. Жить в чужой стране, день за днем теряя в схватках людей… Зачем? Они и так взяли здесь достаточно.

Но вернуться домой не получалось. Что-то случилось с порталом, и он не пускал их обратно. Сундуков с камнями в усадьбе тоже не было. Оставался один только выход — путь через лабиринт.

Веселов был в ярости. Он пришел к Алмазнику за ответом на вопросы.

— Как попасть в лабиринт?

— Нужен амулет из амазонита, — сказал Алмазник. — Иначе взрослый не пройдет. Сначала стошнит, потом начнет болеть голова, а потом откажет сердце. Но если будут амулеты, тогда все в порядке.

— Давай, — к Алмазнику протянулась широкая ладонь.

— Легко сказать — давай. У меня их нет.

— Как — нет?

— Было точно по счету. Но торговцы мои смылись, вы их всех тут распугали. А мой амулет выпросил Берковский. Тоже смылся.

— А проблема в чем? Редкие камни?

— Да не то, чтобы редкие. Во дворце есть столько, сколько может понадобиться, но во дворец нам не войти.

— А! — озверевший Веселов свалил Алмазника на пол резким ударом. — Делай, что хочешь, но достань мне камни!

Алмазник лежал на роскошном своем ковре, свернувшись, как раковина улитки. Голова гудела, воздух казался серым, тело было онемевшим и непослушным. Он, конечно, мог отдать Веселову единственный бывший у него камень амазонита, но сделанный из него амулет не только помогал пройти через Малышневку, но и давал вечную молодость. Кроме того, Алмазник хотел еще раз сыграть в эту игру и получить от Веселова то, что не смог получить от Берковского.

— Для этого мне нужно попасть во дворец, — сказал он, — и, кажется, я знаю, что должен для этого сделать.

— И что же?

— Думаю, лучший вариант — все-таки стать королем.

Проснулся Паша рано. В окно было видно небо настолько яркое, что временами казалось, будто и нет у него никакого цвета. Громко щебетали маленькие птички.

Паша полежал минут десять, но понял, что уже не уснет. Встал, оделся.

Он не пошел на улицу, а отправился гулять по замку. Скоро понял, что идет к малахитовому залу. Он слышал, что на десять назначена его большая уборка. Зал должны были освобождать от обломков верхней галереи. Для этого туда снесли все носилки, на которых вчера переносили раненых. В королевстве вот уже несколько сотен лет не рождалось ни одного Малахита, а потому приходилось прибегать к непривычной форме работы с камнями, к тяжелому физическому труду. Паша не совсем понимал, почему не попросили помочь его, и в который раз усомнился, что правильно помнит все, что происходило в день сражения.

Зал был пуст. Из дверей, выходящих на улицу, дул свежий ветерок. Куски малахита лежали на полу, словно валуны на морском берегу. Паша поднял голову и посмотрел на торчащие из стены обломки. Ему было жаль прекрасного зала, как было бы жаль смертельно больного человека. Он хотел помочь. Над обломками поднялся туман из малахитовой пыли.

Паша не мог восстановить разрушенное и расстрелянное вчера. Как ни было ему грустно, он понимал, что нельзя склеить каменные глыбы. Но зато он отреставрировал, что было возможно и отделил малахит от других камней. А главное, он высек из большого куска зеленого камня скульптуру — в память о тех, кто погиб во вчерашнем сражении и установил ее на уцелевшем участке галереи, попасть на который теперь было невозможно.

В половине десятого Паша покинул зал.

Вечером этого же дня он шел полутемным и на удивление безжизненным для этого времени суток коридором. Шел мимо больших и малых гостиных, но ни из одной из них не доносились ни звуки музыки, ни приглушенный портьерами женский смех. Замок был в трауре.

Однако Розовая гостиная не была пуста. Паша едва успел миновать ее, как в дверном проеме появилась женская фигура.

— Павел, — прошептала Бирюза чуть слышно, — пойдемте, надо поговорить.

Он пошел за ней, ожидая увидеть заполненную людьми гостиную, но там кроме Бирюзы было всего два человека. В мягком кресле, вытянув ноги в пыльных сапогах и положив их на изящный наборный столик, сидел Авантюрин. Чуть дальше у камина виднелась нескладная фигура старого Кремня. Он поправлял и без того идеально сложенные бревна и что-то бормотал.

Бирюза перехватила изумленный пашин взгляд и сказала совсем тихо:

— Ему бесполезно говорить, что огонь сегодня никому не нужен. Он все равно обойдет все камины, которые привык обходить каждый вечер. Но не беспокойся, старик нам не помешает, — и Бирюза тихонько подтолкнула его к креслу рядом с креслом Авантюрина. Тот лениво убрал ноги со стола и наклонился к пашиному лицу, обдав его табачным перегаром:

— Вам понятно, что произошло с вами вчера?

— Нет, непонятно, — ответил Паша, пытаясь унять сердцебиение.

Авантюрин встал и принялся ходить за спинкой своего кресла.

— Вы, наверное, знаете, что Малахита в королевстве не рождалось со времен Великого Малахита. Он был первым и последним.

— Да, я слышал об этом. Что-то.

— В таком случае Вы можете представить, какое впечатление на дворян произвело то, что произошло вчера?

— Честно говоря, я не понял, что произошло.

Авантюрин и Бирюза переглянулись.

— Так это с Вами впервые? — наклонившись к Паше и испытующе глядя на него, спросила Бирюза.

— Да, впервые, — Паша выдержал этот взгляд.

— Вообще это выдало в Вас Камня со значительными, если не с уникальными, природными данными. Малахит, да еще такой силы — под влиянием момента большинство дворян готовы были признать в Вас законного наследника Малахита Великого.

Паша выглядел испуганным. Ему казалось, что он невольно сделал что-то очень плохое, и он не мог справиться с этим ужасным ощущением.

— Это может и не значить ничего, — продолжала Бирюза. — Но, видите ли, есть легенда, которая говорит, что у Малахита были не только сын и дочь. Рассказывают, что был еще и старший наследник. Пока род был непрерывен, легенда так и оставалась легендой. Но сейчас время смутное…

— Куда же делся этот наследник?

— Легенда говорит, что он скрылся в Малышневке. А о том, что происходит в Малышневке, не знает никто. Может быть, он и поныне там, а может быть, и нет.

— Там только совсем крохотные малыши и Пират, который ничего не умеет.

— Откуда вы… Ах да, вы же были в Малышневке! — взволновано произнесла Бирюза. Авантюрин подался вперед.

— Ну да. Пират сказал, что большинство мальчишек ушли оттуда несколько сот лет назад.

— Ушли? Куда ушли?

— Видимо, к нам. В наш мир. Через Столб Живой Жизни.

— То есть, теоретически есть вероятность, что вы можете быть потомком Малахита? — заговорил Авантюрин.

— Тихо ты! — одернула его Бирюза.

— Конечно, может быть что угодно, — осторожно ответил Авантюрину Паша. — Но какое это может иметь значение? Я не претендую на престол. — Его уже раздражал этот бессмысленный разговор.

— А может быть, есть смысл претендовать? — спросила Бирюза мягко, будто у душевнобольного.

— Собственно, об этом мы и хотели говорить с Вами, — поддержал ее Авантюрин.

— Но почему? Зачем? Неужели мало претендентов?

— В том-то и дело, что претендентов много. Но все не те.

— Как не те? Как же принцы? А потом Обсидиан, я так понимаю, что он тоже имеет отношение к малахитовому роду?

— Обсидиан-то имеет, но уж очень отдаленное и его претензии на престол могут быть легко оспорены.

— А принцы?

— Принцы? Дело в том, что они действительно продолжают род Малахита, но только по женской линии, от дочери правителя.

— Ну и что? Линия-то прямая.

— Но принцы слишком щепетильны! Престол ни разу в истории королевства не передавался наследникам по женской линии. И вот когда умер Смарагд, а принцы-наследники бежали, Александрит и Аквамарин отказались от претензий на престол, говоря, что в противном случае дворяне разобьются на два лагеря — согласных и не согласных, начнут интриговать — в общем, они испугались смуты… И я боюсь, что сейчас история повторится вновь. А если трон не займет ни один из них, я даже не рискну предположить, кто заявит на него свои права.

— Но я-то, я чем могу помочь вам?

— Если бы мы доказали Ваше прямое происхождение от Малахита, и Вы заняли бы престол, это помогло бы нам выиграть время. Если же претендентом будет Алмазник — а он принц, и ни одно из его преступлений пока не доказано, — королевство будет просто разворовано.

— Нет, — твердо ответил Паша. — Мой окончательный ответ — нет. Я просто не считаю себя наследником.

— Уважаю Ваше решение, но прошу Вас быть завтра на заседании большого королевского совета. Считайте, что Вы получили официальное приглашение, — с легким поклоном Авантюрин покинул комнату. Бирюза вышла за ним.

— Я приду, — неуклюже поклонившись ответил Паша, но когда поднял голову, увидел, что разговаривает только с портьерой, закрывшей вход.

Кремень подошел к нему сзади и погладил его по голове.

Тем же вечером, доставая из рюкзака смену белья, Паша наткнулся рукой на что-то маленькое и твердое. Это был перстень с малахитом. Когда-то давно дед подарил ему безделушку, чтобы играть в пиратские сокровища, а собираясь пройти через портал, он захватил перстень с собой в качестве вещицы, которую можно продать хотя бы за маленькие деньги или обменять на кусок хлеба. Украшение никогда не казалось Паше красивым — тусклый металл, невзрачный камень. Но теперь он видел его другими глазами. Надетый на средний палец правой руки, перстень излучал теплый неяркий свет. На зеленом камне проступали контуры королевской короны.

Глава 15 Выборы короля

Следующим вечером Паша входил в малахитовый зал.

За колоннами среди приглашенных уже стоял Вадим. Вся центральная часть зала, вплоть до королевского возвышения была уставлена невысокими каменными табуретами, на которых сидели члены Совета.

Агат была там вместе с сестрами, были и Бирюза с Авантюрином, и старый Кремень, и кровавые сестры — все, кроме Рубин, и Брилле Берилл со своим многочисленным семейством. Принцы и Обсидиан сидели на королевском возвышении в правой его части. Малахитовый трон, трехногий, с подпоркой из какого-то темного камня и с ущербной спинкой, пустовал.

Паша ожидал, что сейчас возьмет слово кто-то из принцев. Но они сидели неподвижно, а на возвышение вышла Бирюза. Она начала говорить что-то длинное и торжественно скучное и Паша сказал Вадиму:

— Интересно — кухарка, а ведет большой королевский совет. И, главное, никто не возмущается.

— Мне Лазурит рассказывала, — шепотом начал Вадим, — что род Бирюзы древнее даже рода Малахита, и только этот род единственный ведется по женской линии. Еще до того, как великий Малахит взошел на престол, во дворце главной кухаркой была Бирюза. И с тех пор у каждой Бирюзы рождались только дочери. Старшая — тоже Бирюза. Обязательно. А младшие уже кто попало. Кстати, в этом роду женщины редко выходят замуж — им это позволяется почему-то. А наследницы все равно считаются законными. В общем, Бирюза всегда делает, что хочет.

— А на этой Бирюзе, — Паша кивнул в сторону возвышения, — род, видимо прервется.

— Почему прервется? Ты что, не видел никогда ее дочек? Такие мелкие, вечно носятся по кухне?

— Не обращал внимания.

— Ну и зря. Старшая, как положено, Бирюза. Две младшие — Авантюрин.

— А… — начал было Паша, но тут он уловил в зале едва заметное волнение. Бирюза покончила с церемониальной частью и начала говорить своим привычным, немного резким тоном:

— Уважаемые члены большого королевского совета, господа архитекторы и прочие приглашенные. Прежде чем приступить к обсуждению главного вопроса, хочу еще раз сказать вам о том, что стало известно по окончании боя. Я хочу подчеркнуть, что среди живущих в замке дворян есть предатель. Предатель, который провел наших врагов в цитадель и позволил им нанести удар в спину. Предатель, из-за которого погибли более полутора сотен наших товарищей.

Паша знал о предательстве, но все же и он вздрогнул, когда Бирюза выкрикнула эти слова в зал. Зал ответил тихим тревожным гудением.

— Имя предателя пока неизвестно.

Тяжелая пауза.

— Теперь о главном. Впервые в истории государства нам предстоит принять непростое решение — выбрать правителя. Выбрать нового короля.

Гул в зале. Еще чуть-чуть и он перейдет в возмущенный рев, подумал Паша.

— Неслыханно! Незаконно! Неприемлемо! — эти слова выкрикивались громче прочих.

— А если вернется наследник? А что, собственно, с регентом? Не стоит ли подождать? — вопросы были более тихими, чем возмущенные выкрики, но вполне отчетливыми.

Бирюза стояла, слегка наклонив голову, и скорее прислушивалась, чем ждала момента, когда все закончится само собой.

— Мы не можем, — она продолжила говорить, и возмущенный гул стих, будто умолкло, испугавшись, большое животное, — позволить себе нового регента. Ни для кого не секрет, кем и как управлялась страна в последние годы, и каков результат. — Царственным жестом Бирюза указала на свободные табуреты в центре зала. — Где теперь наш правитель? Где верные ему люди?

Снова шепоток, но на сей раз испуганный и неуверенный, будто двоечники спрашивают у отличников, что написать в контрольной.

— И если мы не решим, кто достоин занять королевский трон, как будем мы жить?

Недоумение. Молчание. Страх в глазах.

— Так что же? Кто готов высказаться? Кто?

Полное, абсолютное молчание. И вдруг — Паша вздрогнул — резко выброшенная вперед рука. Кулак сжат, на нем ярко сияет именное кольцо.

Бирюза отнеслась к этому жесту спокойно, видимо, он был тут в порядке вещей:

— Я слушаю Вас, Жемчуг.

Из середины зала поднялся среднего роста опрятный и ухоженный крепкий старик с бородкой клинышком и неестественно белыми большими зубами.

— То, что мы здесь обсуждаем, — твердым, уверенным голосом проговорил он, — неслыханно. Это приведет к большим осложнениям как во внешней, так и во внутренней политике. Кто признает избранного — я подчеркиваю это слово — избранного короля? Как нам быть, если его не признают государства-соседи?

— Если мы изберем короля, то мы и будем отвечать за него. А так же поддерживать его всей нашей военной мощью, — парировала Бирюза. — Я думаю, для любого из королей, с которым мы ведем дела, это будет вполне весомым аргументом.

— А для народа?

— Для какого народа? Вы думаете, что кому-то кроме нас с вами есть дело до короля? Людям главное мир, спокойствие, возможность купить еду и одежду, крыша над головой.

— Все это словоблудие! — Жемчуг был готов перейти на крик. — Наша задача — избрать нового регента и дождаться возвращения наследника.

Звенящая пауза.

— Я не буду, — говорит Бирюза спокойно, потому что в такой тишине не было нужды повышать голос, — утверждать, что наследник престола не вернется. Но я буду утверждать, что за прошедшие годы он потерял право на этот престол. Он поступил низко, покинув государство в день смерти отца. Но еще большей трусостью было не вернуться позднее, когда стало ясно, что все перемены здесь только к худшему.

Последние слова она выкрикнула, потому что в зале поднялся несусветный шум.

На то, чтобы все успокоились, потребовалось немало времени. Осторожно, чтобы не нарушить шаткое равновесие, Бирюза продолжила:

— Итак, я должна спросить зал, что он думает об отказе Опалу в праве на престол Камнелота? Перстни или голоса?

Последняя фраза была непонятна, но Вадим пояснил: это значит, будут ли обсуждать или проголосуют без обсуждения. «Перстни,» — практически единодушно ответил зал.

— Отлучаем? — спросила Бирюза.

В воздух поднялись кулаки. Была уже поздняя ночь, считали долго, Паша никак не мог понять, на чьей стороне перевес.

Голоса разделились почти поровну. Разница всего в четыре голоса.

Все эти дворяне воевали под началом Бирюзы и принцев. Почему же они голосуют так?

В середине ночи совет заново начал обсуждение.

— Что ж, господа, — язвительно говорила Бирюза, — триста пятнадцать против трехсот девятнадцати. Это хороший результат. Так как вы видите судьбу нашего королевства, господа «против», могу я спросить?

И, не давая господам «против» ответить, она продолжила:

— Вы думаете, что можно вновь выбрать регента и спокойно ожидать возвращения законного наследника? А что, если Опал мертв? Или жив, но никогда не вернется? Вы понимаете, что в таком случае Камни останутся без государя навсегда? Сколько лет его уже нет? Сколько лет никто ничего о нем не слышал? У кого есть уверенность, что он вернется?

Начался долгий, мучительный спор. Дворяне кричали разные слова, но выходило у них в сущности одно и то же: у последнего короля нет больше достаточно близких родственников. У них нет права лишать наследника права наследования. Регент правил много лет, и может править еще столько же, только регента надо переизбрать. И так далее, и так далее…

Опала лишили права занимать престол на рассвете, с минимальным перевесом в сорок голосов. Паше показалось, что Бирюза вытерла лоб рукавом, словно вспотела после тяжелой физической работы.

Пока в очередной раз считали голоса, Паша, подняв голову, рассматривал тот памятник, что создал двое суток назад. Он стоял на уцелевшем фрагменте галереи как раз напротив него. Памятник изображал совсем молоденького мальчика, который бежал вперед, но упал, смертельно раненый, на руки такого же юного товарища. Убитый едва коснулся его рук, но товарищ уже смотрит вперед гневно и отчаянно — ищет убийцу, хочет отомстить. Паша словно увидел скульптуру впервые — теперь он и сам не понимал, как смог изваять ее. Для этого надо было не только быть талантливым скульптором, но и видеть камень насквозь, и вовсе не в метафорическом смысле. Концентрические круги на малахите подчеркивали естественную игру света и тени. Темные маленькие кружки стали зрачками в глазах разгневанного юноши. Светло-зеленые, почти белые, круги окрасили глаз вокруг радужки. И так везде: блики и тени, подчеркнутые естественными тонами камня.

Нереальное дело.

Считать окончили. Страна лишилась правителя.

Через распахнутые двери можно было видеть часть сада, туман на лужайке, крупные капли росы на листьях боярышника. Паша хотел спать.

Облегчение и некая растерянность царили в зале. Они поставили точку, но написали только первую страницу большого романа.

Кто?

На этот раз Бирюза начала разговор осторожно.

— Я предлагаю претендентам вызваться самим, а дворянам рассмотреть достоинства и недостатки каждого. Считаю, что кровная близость роду Малахита должна иметь решающее значение.

Она слегка, почти незаметно, сделала движение в сторону принцев и Обсидиана, но они сидели в своих креслах как каменные изваяния.

Паше показалась, что Бирюза близка к панике. Она явно не ожидала такого поворота событий. Все, на что она могла сейчас рассчитывать — это три кандидатуры, из которых дворяне выберут государя, тем более что только три этих человека могли заявить права на наследование престола. Но они молчали. Черт знает почему — молчали.

Тишину нарушил Обсидиан. Тяжело подняв свое грузное тело из кресла и расправив на груди белоснежную перевязь, он заявил:

— Я прошу о чести занять престол Каменного государства.

Зал ответил взволнованным выдохом.

Вновь поднялся с места Жемчуг:

— Позвольте сказать. Обсидиан нравится мне. Он королевского рода, пусть и далековат от прямых наследников Малахита, но все же… Он честен, смел и прям, и никто из нас, я думаю, ни разу не усомнился в этих его качествах. Но я хочу спросить его, готов ли он отречься от жены и детей ради блага государства, ибо — и это ни для кого не секрет — его жена другого племени, а дети — метисы. Я повторяю свой вопрос: готов ли ты отречься от них?

— Нет, не готов. — Обсидиан отвечал громко, уверенно, не раздумывая.

Жемчуг развел руками. «Что и требовалось доказать», — говорил его жест.

— Тогда, — произнес он вслух, — тогда мы пришли к тому же, с чего и начали. Король у нас будет, возможно даже много лет. Ведь Обсидиан силен и молод. Но унаследовать престол будет некому, потому что разве может не камень править камнями? Разве он поймет мысли, чаяния и надежды нашего великого народа? Я так не думаю. — И, довольный собой, Жемчуг сел на место.

— Одумайтесь! Что вы говорите, господа? — разгневанная Бирюза едва смогла взять себя в руки и сохранять спокойствие хотя бы в рамках приличий. — Что вы говорите?! Во-первых, вся эта история с метисами и Выселками — все это плод больного воображения людей, стоящих за Ломней и его приближенными. — (Паша отметил, что она не произнесла вслух имени Алмазника). — Во-вторых, господа камни, я чрезвычайно уважаю вас, ваши взгляды на жизнь. Я сама далеко не последний камень в этом государстве, но позволю себе заметить, что сейчас это уже не только наша страна. Крестьян и кузнецов в Камнях живет больше, чем нас. Мы только охраняем их, да и то из рук вон плохо, смею заметить. Так не лучше ли, чтобы будущий правитель был сыном двух народов?

Никто не возразил, но Паша понимал, что отнеслись к этому замечанию скептически.

К завтраку проголосовали: за Обсидиана едва набралась сотня голосов.

В полной растерянности отправились завтракать и отсыпаться. К ночи собрались вновь.

Возможно, Паше и показалось, но народу в зале будто прибавилось. По крайней мере, появилась Рубин, и, кажется, кто-то из гостиной бывшего регента. Обсидиан почему-то пересел в зал. «Из гордости, что ли?» — подумал Паша.

Снова Бирюза повторила свои слова о кандидатах, и снова никто не ответил ей. В зале поднялся шум, будто бурчал огромный, голодный, недовольный желудок. Бирюза молча слушала этот гул и хмурилась все больше и больше. Наконец она сделала шаг вперед и, тряхнув головой так, что прядь волос выбилась из идеальной прически, сказала:

— Я на правах наследницы древнейшего рода прошу вас о чести занять престол государства.

Зал застыл в изумлении и кто-то, видимо, неожиданно даже для себя, громко сказал:

— Баба?! Баба и наследницы-байстрючки?!

Бирюза покраснела, вскочил с места и схватился за эфес шпаги Авантюрин. Паша с ужасом подумал о кровавой драке. Но ее не случилось.

За спиной Авантюрина на возвышении встал во весь рост Александрит. Он вышел вперед, слегка отстранив растерянную и униженную Бирюзу, и вытянул руку ладонью вниз. Шум стих. Пашино сердце забилось в радостном предвкушении развязки. Он увидел будущего короля Камней. Похожие чувства, видимо, овладели всем залом. С надеждой люди смотрели вперед. Но Александрит молчал и начал говорить, лишь когда удивленный шепоток змейкой заструился по рядам.

— Я прошу, — сказал он так тихо, что задние ряды почти не услышали его слов, — я прошу вас о чести быть назначенным регентом государства, пока не найдется более достойный претендент.

Сначала Паша подумал, что ослышался, и видимо, подумал так не только он один. На осознание потребовалось время, но через пару минут в зале поднялась настоящая буря. Это было похоже на землетрясение, на подвижку земных пластов, на горный обвал.

В этой буре никто не заметил маленького мальчика, который вбежал в зал и направился к окаменевшей Бирюзе. Он что-то говорил ей, а она, все еще оскорбленная и раздавленная, стояла и не слышала.

Люди начали оборачиваться лишь тогда, когда Алмазник прошел половину зала. За ним, трусливо кося глазами на членов большого совета, двигалась свита Ломни.

Отдав свой посох первому следовавшему за ним дворянину, Алмазник взошел на королевское возвышение легкой, упругой походкой. Обернувшись к залу и приняв царственную позу, он четко и громко, хорошо поставленным голосом произнес:

— Я не прошу вас о чести. Я прошу признать мое законное право на престол. Я наследник по крови и наследник по закону о наследовании. Ибо сказано: после смерти правителя престол должен занять старший сын его, или брат, следующий по старшинству.

Он не стал ничего пояснять. Он просто замер, ожидая ответа.

Зал онемел, будто пораженный параличом. Но не Бирюза. Она, напротив, ожила от этих слов и стояла, гневно сжимая в руке длинную бирюзовую иглу.

— По какому праву ты являешься сюда, преступник? По какому праву ты, вор и убийца, смеешь заявлять права на этот престол?

— А по какому праву ты, женщина-кухарка, называешь меня всеми этими дурными словами? Что ты, шлюха древнего рода, можешь предъявить мне, наследнику великих королей? Сколько лет я живу здесь, сколько лет свободно хожу по этой земле, и никто никогда не обвинил меня в грехах, о которых ты говоришь. Так что же? Я жду.

— Однако не ты ли три дня назад начал войну против собственного народа? Не ты ли привел врагов в собственный дом?

— Нет, не я. Не я. Эти люди действовали по собственному усмотрению и пришли ко мне, лишь когда столица была захвачена. Я не одобрял их, но выслушав, почему они начали эту войну, я признал, что намерения их были благими, и принял их предложение занять престол. Впрочем, большинство из сидящих здесь слышали все собственными ушами. И кто поспорит, что все сказанное их предводителем — правда? Теперь же я подумал, что мне и впрямь отказывают в праве на престол незаконно, и вот я перед вами. Я повторяю, что здесь и сейчас заявляю о своих правах. А если кто-нибудь желает обвинить меня в преступлениях и предъявить веские тому доказательства — что ж, сейчас самое время.

— В любом случае, у вас нет больше ни одного претендента, — сказал Алмазник, убедившись, что все молчат.

— Нет, есть!

Паша взошел по ступеням, встал впереди Алмазника и произнес так же, как и тот несколькими минутами раньше:

— Я не прошу вас выбрать меня, я заявляю о своем праве на этот престол!

В этот момент он чувствовал себя так, будто душа его уже отделилась от тела и парит высоко под сводами зала, наблюдая, как бездушное это тело движется и что-то говорит.

— А что дает тебе такое право? — насмешливо спросил Алмазник.

— Я наследник по праву крови и законам этого государства. Я потомок старшего сына Великого Малахита.

— Старшего? Того, который пропал? — Алмазник едва мог скрыть удивление и легкий страх.

— Да, старшего. Вы — потомок младшей ветви, я — старшей. У меня прав на престол больше, чем у вас. Больше, чем у любого человека в этом мире.

У Паши звенело в ушах. Он не понимал, откуда берется у него этот уверенный, даже самоуверенный тон, как находятся слова, почему так легко рождаются фразы. Он не видел почти ничего — серое пятно вместо зала, расплывчатый контур соперника и то, что пугало его больше всего — глаза Агат.

— У тебя нет доказательств, — выкрикнул в ярости Алмазник, и по его тону Паша понял, что тот поверил и боится.

— А кто поставил на место малахитовую колонну?! И все это видели!

Снова началась суматоха. Кто-то что-то кричал, кто-то просто орал и ругался. Паша устал и вымотался. Он жаждал избавления. Он видел звезды за распахнутыми дверями и всем сердцем стремился к черному прямоугольнику неба, к тишине и прохладе сада. Что-то жгло его руку. Это был перстень. Он ухватился за этот перстень, как утопающий за соломинку, и крикнул в ватный гул зала:

— Может быть, это убедит вас?! — и вскинул руку, озарив всех умиротворяющим светом королевского камня.

Сердце колотилось, дыхание перехватывало, он никак не мог унять дрожь в левой ноге. Еще несколько секунд, и они объявят голосование. Они вскинут вверх правые руки, кулаки их будут сжаты — так лучше всего видны именные перстни. И снова, в который раз за сегодня, раздался резкий крик:

— Стойте!

С места поднялась Рубин. Она прошла по проходу и встала на ступени.

— Слушай меня, Алмазник, — сказала она. — Слушайте меня все. Я, Рубин, заявляю, что Алмазник виновен во многих преступлениях. И я, Рубин, здесь и сейчас берусь доказать его вину.

— Я заявляю, что именно ты привел врагов в наше государство. Я заявляю, что именно ты подкупил одного из дворян, и потому он предал нас. Я заявляю, что именно из-за этого вашего предательства погибли и были ранены многие наши воины.

Многие в зале опустили головы. Кто-то, сдерживая слезы, поднес ладонь к глазам. Громко всхлипнула девушка в дальнем ряду. Эта рана была слишком свежа.

— Как смеешь ты обвинять меня в этом? Чем ты можешь это доказать?

— Первое, что я сделаю — назову имя предателя.

— И кто же он?

Рубин обвела взглядом зал.

У Паши по спине побежали мурашки. В этот момент он был уверен, что она не знает имени. Она смотрела на беззащитное лицо Брилле Берилла. Потом повернула голову и долго рассматривала прислонившегося к колонне и как всегда хмельного Халцедона. Потом стремительно развернулась и указала пальцем в третий ряд. Паша не сразу понял, на кого направлен этот длинный, с кроваво-красным хищным ногтем палец.

— Иди сюда, сморчок, красная отрыжка, иди сюда, — медленно проговорила Рубин.

Паша посмотрел на Алмазника. Лицо принца было абсолютно спокойно. Сложив руки на груди, он безмятежно наблюдал, как поднялся с табурета и заковылял по проходу красный Балин. Он хватал воздух ртом, щурил слезливые глазки и хромал больше обычного. «Наверное, виноват, — решил про себя Паша, — невиновный не пошел бы, если бы его так оскорбили».

Рубин не стала дожидаться, пока медлительный старик достигнет возвышения. Она схватила его за шкирку и потащила, будто кошка — котенка. Он даже не стал вырываться. Поджал лапки и закрыл глаза, отдавая себя во власть стихии, называемой Рубин. Она втащила его на ступеньки, но ворота его широкой рясы не отпустила, так что старику приходилось подниматься на цыпочки, когда женщина начинала жестикулировать.

— Вы хотите доказательств? Так вот они. Когда замок был захвачен, и люди Алмазника стали развлекаться здесь, я решила развлечься в другом месте. Я решила, что коль скоро они пришли к нам, я пойду к ним. Мы с сестрами славно поохотились на торговцев. Они такие жирненькие, такие неуклюжие, непроворные, такие слабые и трусливые, что никакого удовольствия от охоты я не получила бы, если бы не то, что некоторые из них знали. Один из них рассказал, что Алмазник и начальник захвативших город солдат были вместе с самого начала. Что они жили в одном доме, развлекались и готовились к штурму. И был у них сигнальный камень, на который они время от времени посматривали. Торговец камня не узнал, но показал, что камень был непрозрачным и цвета мягко-красного. Торговец сейчас в моих покоях, под охраной моих сестер и может быть вызван сюда в любую минуту.

— Мало ли красных камней, — фыркнул Алмазник, пользуясь тем, что Балин замер в руке Рубин и онемел от ужаса.

— Камней много, но ты-то один. И ты был с тем человеком еще до начала боев. А я напомню тебе, что как раз это ты бессовестно отрицал. Далее. Когда кончилась эта заварушка, я, конечно, сунула нос — свой длинный, любопытный нос — в пару заброшенных коридорчиков и нашла дыру, в которую заползли эти крысы. Бродила по замку не одна — взяла парочку архитекторов, чтобы не тыкаться в пыльные углы вслепую. И, что интересно, обнаружили мы не только этот тайный забытый ход, но и одну занятную дверцу. Мы открыли ее и что же обнаружили? Мертвую старуху. И умерла она не своей смертью. Оглянитесь, посмотрите, кого не хватает? Чьего отсутствия мы так и не заметили? Кто пропал несколько дней назад, в момент общей суматохи и растерянности?

— Ксилолит! — ахнула молодая женщина, рядом с которой пустовал инкрустированный ксилолитом табурет.

— Да, Ксилолит, — мрачно подтвердила Рубин. — Ксилолит.

— Но почему ты решила, что ее убили, и при чем здесь этот человечек? — Алмазник брезгливо ткнул пальцем в Балина.

— Женщину душили, но умерла она не от этого. Ее отравили, видимо, уже после того, как Ксилолит потеряла сознание. Отравили тем же веществом, что и нашего государя Смарагда. Что это могло быть? — спросила я лекарей. Они снова, как и пятнадцать лет назад, лишь пожали плечами. Но я не сдалась. Я была уверена, что предатель и есть убийца. Иначе зачем кому-то убивать безобидную старуху, если не затем, чтобы помешать рассказать о том, что она увидела? Вы знаете, что яды в нашем королевстве не в ходу. Так почему ее именно отравили? Почему не продолжили душить? Да потому что руки убийцы оказались слишком слабы для этого, потому что он был стариком. А раз яд был при нем, думала я, то ядовитым должно быть само то вещество, чье имя он носит. Красный камень, яд, слабые руки… Кто же это может быть, как не Балин! Его камень отчасти состоит из ртути…

Рубин разжала пальцы, и Балин упал на пол неряшливой кучей, будто и не держала Рубин в руках ничего, кроме свертка плотной ткани, да бутафорской старческой головы. Она наклонилась над ним так низко, что унизанные рубинами нити, раскачиваясь, задевали его лицо, и крикнула:

— Кто приказал тебе отравить Смарагда?!

Такого не ожидал никто.

Балин едва смог шевельнуться.

— Алм… — чуть слышно пролепетал он.

— Кто? Не слышу!

— Алмазник! — ответил старик хриплым, чужим голосом и закрыл глаза, готовясь принять неизбежное.

— Он признался! — выкрикнула Рубин, поднимаясь во весь рост.

— Братоубийца и предатель, — презрительно бросила она, всходя на королевское возвышение. — Тебя ждет суд. Стража!

И пока охранники торопились к ним, Рубин зашла Алмазнику за спину и, нажав на сильные, красивые плечи, поставила его на колени.

Так Павел стал королем.

Глава 16 Смерть Ксилолит

Ксилолит осталась в розовой гостиной, когда прогремел взрыв, и когда все вышли в открытую галерею. Ксилолит уже давно не могла ходить, ни за что не держась. В гостиную она пробиралась еще днем, чтобы никто не видел, каких мучений ей стоит занять кресло у камина.

Одна мысль терзала ее. Ксилолит думала, уж не сказала ли она чего-то лишнего, говоря о картах. Может быть, здесь, в гостиной, и сидел этот вор? Может быть, он ничего не знал о старом плане замка? Может быть, взрыв прогремел сразу после ее слов не случайно?

В крайнем случае, решила Ксилолит, разберусь с этим сама. Теперь дворянам некогда заниматься старыми картами. Теперь война началась всерьез.

Темный и сырой, давно заброшенный коридор замка вел влево и вниз. По центру ногами патрулей Авантюрина была протоптана в пыли темная дорожка. У стены росла какая-то дрянь — то ли спрессованная влажным воздухом пыль, то ли плесень, разросшаяся до невероятных размеров. Тусклый рассеянный свет проникал в коридор из отверстий, едва различимых в стене.

Старческие ноги в черных туфлях из мягкой кожи протаптывали здесь новую тропу. Скрюченные от артрита руки, которые так естественно смотрелись на круглых набалдашниках кресла, судорожно скользили по осклизлой стене. Ноги загребали мягкую волглую дрянь, покрывающую пол, и аристократичная до мозга костей старуха морщилась от отвращения каждый раз, когда очередной клок забивался ей в туфлю. Она выглядела беспомощно и жалко. Где-то впереди ее дальнозоркие глаза различали силуэт в широких темных одеждах, а может быть, эту картинку ей услужливо подкидывало старческое воображение. Позвякивала тяжелая связка ключей — или звенело от напряжения в ушах, они уже начинали ее подводить.

Ксилолит поняла, что была права в своих подозрениях, но понимала так же, что у нее не остается сил вернуться обратно — теперь только вперед. Через минуту оказалось, что и вперед идти она не может — вниз, в подвал, вела темная лестница с ущербными перилами. Она смотрела вниз с отчаянием и даже попыталась опустить ногу на первую ступеньку, но едва не потеряла равновесие. Поразмыслив, решила остаться здесь — отдохнуть, а потом вернуться назад, во дворец, где ходят вооруженные патрули.

Ксилолит не могла себе позволить опуститься на холодный пол — ее артрит и так уже давал о себе знать. Но и ноги отказывались держать ее. Давая себе отдых, старуха прислонилась к стене, огляделась и тут увидела что-то необычное. Некий железный предмет — крюк, скоба, или кольцо — был вделан в противоположную стену. Она подошла к нему — , и поняла, что это дверная ручка и дверь, облицованная каменной плиткой и оттого слившаяся со стеной. Это не была потайная дверь, просто чувствовалось, что по замыслу она должна была выглядеть как можно скромнее. Ксилолит потянула, потом толкнула, навалилась всем весом, изо всех сил. Что-то хрустнуло, щелкнуло, и дверь подалась, открывшись примерно на треть. Иссохшее тело Ксилолит протиснулось в эту щель, и она увидела странную комнату с прорубленным в стене маленьким окном в форме луковицы и стрельчатым потолком, с каменным лежаком, грубо высеченным из камня табуретом и высоко расположенной в стене нишей, которая могла служить хозяину комнаты рабочим и обеденным столом. Окно находилось на уровне земли и выходило на задворки.

Старуха стянула с плеч сложенный в несколько раз платок из овечьей шерсти, в который куталась тогда, когда никто не мог ее увидеть, расстелила на лежаке, легла, укрылась другим его краем. Ее удивляла эта комната. Насколько Ксилолит знала, среди камней никто и никогда не мог отказаться от законных излишеств. Борясь со старческим сном, она так и сяк прикидывала — для кого могли выстроить такую странную комнату. И вдруг память подсказала — однажды она видела человека, который добровольно отказался от всего лишнего кроме небольшого золотого украшения на груди, мало того, не признавал даже некоторых необходимых человеку вещей. Он был одет в темные одежды, он шел по двору, а зеваки — Ксилолит среди них, ведь она была тогда маленькой девочкой — приникли к окнам и вышли на открытую галерею. Как же его называли? Ксилолит силилась вспомнить: све… све… светильник? Нет: светильщик. Да, вроде бы, так. Шептались, что он пришел из другого мира и будет говорить о лучшей жизни. Многие ходили потом к нему, говорили с ним, даже участвовали в каких-то обрядах. Но развлечение наскучило быстро. Ксилолит помнила, как мама пришла однажды, раздраженно бросила в угол свою шаль и сказала, обращаясь почему-то к ней, пятилетней крохе:

— Я считаю, что лучше пойти поработать.

И они с подругами сели к рабочему столику за брошь из белого золота, изумрудов и бриллиантов. Ксилолит помнила, как дробился в камнях и отражался в маминых зеленых глазах свет десятков свечей. Чем старше она становилась, тем больше вспоминала таких вот моментов из детства, и это делало ее немного счастливее. Она вспоминала еще и еще и, успокоенная, уснула крепким сном. Она могла бы обратиться за помощью к патрулю, который проходил совсем близко, но не услышала его приближения.

Ксилолит не случайно оказалась в старой части замка. Когда-то именно эта часть была основной и парадной но за последние сто лет королевская резиденция была значительно расширена. Появилась традиция селить в замке всех самых именитых или особенно угодивших королю дворян. Расширили кухню и другие хозяйственные постройки, и селиться в Старом крыле стало немодно — к нему примыкали все службы. Потом и парадные залы крыла начали считаться слишком далекими от входа и потому непригодными для торжеств. Мастерские, малый тронный, большая оружейная палата, некоторые из королевских покоев опустели. Сюда заходили, но редко — больше на экскурсию, чем по делу. За некоторыми залами ухаживали слуги, но лишь за теми, что строил сам основатель королевства Малахит. И только большой малахитовый зал до сих пор считался самым красивым залом дворца, и в нем все еще устраивали балы и заседания Совета.

Ксилолит тихонько шла к малому тронному залу. Вот и он. Дверь оказалась слишком тяжела для старухи, но на ее счастье кто-то уже приоткрыл дубовую створку.

Ксилолит подошла к трону Малахита. Кресло с высокой спинкой из цельной каменной глыбы, за ним — такие знакомые темно-синие занавеси. Она очень волновалась, когда отодвигала их в сторону. Золотые круги поплыли у нее перед глазами. И вот та самая малахитовая плита. Ксилолит всмотрелась в рябь темных и светлых малахитовых разводов, попыталась настроить давно ослабевшее зрение. Но когда картинка сложилась в единое целое, старуха испугано ахнула. Кто-то отшлифовал камень так, что от плана замка не осталось почти ничего, кроме центральной, и ныне жилой, части. Она была уверена, что сделали это сегодня ночью.

Старые, высохшие, узловатые пальцы медленно провели по зеленому камню. Подумать только, здесь есть даже ее нынешняя комната. Интересно, сколько веков назад ее построили? Она стояла у этой стены и вспоминала, как ребенком она прибегала сюда в дни, свободные от торжественных приемов. Ей было лет десять, она обожала тайны и при помощи карты играла в замок со страшными лабиринтами, тем более что старая часть замка и в самом деле навевала такие мысли: комнаты здесь были маленькими, коридоры узкими и запутанными. Иногда надо было повернуть раз пять, чтобы оказаться всего лишь в соседней комнате. У Ксилолит тогда было две фигурки из ее камня — мальчик и девочка с испуганными лицами. Она сама их сделала и играла, будто эти дети заблудились в замке страшного людоеда, водила фигурками по бесконечным коридорам. Начинала всегда из центра, вот отсюда. Пальцы без труда нашли нужные насечки. Странное дело, участок карты был стерт, но Ксилолит будто видела, какой стена была тогда, шестьдесят лет назад. Ни на что не надеясь, она стала вспоминать: вот здесь был коридор, и вот тут…

Через полчаса она отошла от стены. На лбу выступил липкий пот, руки дрожали от напряжения, но она вспомнила все четыре коридора, ведущие из замка. Три коридора были известны. Четвертый скрывался вот здесь, в старом крыле. Насколько могла вспомнить Ксилолит, вел он в королевские винные погреба, а там, может быть скрытая бочками, а может быть, и нет, должна была быть прочная деревянная дверь. Куда бы вот только она могла вести? — задумалась старуха. Восточная стена возвышается над обрывом. Вдоль него идет лишь одна тропинка, та, что подходит к самой кухне. Но никакая иная дверь на нее не выходит. Да и судя по тому, что погреба спрятаны в полуподвале, винный выход должен открываться гораздо ниже кухонного.

Все это Ксилолит не нравилось. Она могла неверно вспомнить план. Она могла забыть еще о каком-то из выходов. Медленно, держась за стену, старая древесная лягушка выползла в коридор. Судя по солнцу, было где-то в районе полудня. Из открытого в коридоре окна доносились невнятные далекие звуки: то ли удары, то ли выстрелы из оружия пришлых людей. Старуха была гордой, ей невыносимо было думать о том, как она сейчас придет к любому из принцев, как будет излагать свои подозрения, и как от нее отмахнуться, словно от мухи, приставшей в самый неподходящий момент. Или напротив, как ласково отведут в комнату, проверят этот проход, а потом за спиной станут шептать, что старость, конечно, не радость, что старуха так захотела участвовать в войне, что начала бредить…

Ксилолит решила все проверить сама.

Она проснулась, осторожно встала, укуталась в шаль и вышла за дверь.

Там стоял Балин.

Убийца задушил Ксилолит легко, от страха и неожиданности она почти не сопротивлялась. Только, пожалуй, успела подумать, что зря она была такой гордой — иногда полезно, чтобы над тобой посмеялись, и что зря она судила о людях так поверхностно. Предатель толкнут труп внутрь кельи, закрыл тяжелую, облицованную камнем дверь, и сорвал старую дверную ручку. Это была единственная вещь, которая позволяла обнаружить вырубленную в скале комнату. Он подождал, пока пройдет четырехчасовой патруль, и вернулся на свое обычное место — в розовую гостиную, где впервые за долгие годы в кресле не восседала Ксилолит.

Глава 17 Невеста

— Вам надо жениться.

Ни поздравлений, ни праздника по случаю избрания. Только суета, беспокойство, да еще вот эти совершенно дикие слова.

— Вам надо жениться, — Бирюза слегка повысила голос, и Паша наконец понял, что слова эти относятся именно к нему.

— На ком? Зачем? — спросил он.

— Да затем, что положение наше все еще шатко. Поэтому необходимо, чтобы вы взошли на престол по всем правилам. Чтобы ни у кого не возникло сомнений в законности вашего правления. А по закону в церемонии коронации должна участвовать жена будущего короля.

Бирюза стояла напротив Паши, уперев руки в бока, и ждала ответа.

— Но неужели ни один неженатый принц не всходил на этот престол? А как же те, что были слишком малы для женитьбы? Мне ведь всего шестнадцать…

— Если человек слишком мал для женитьбы, то он слишком мал и для управления государством и за него правит регент. Но регента мы сейчас себе позволить не можем. Нервы у всех и так на пределе. Так что придется жениться.

— И когда? — Паша нервно сглотнул.

— Коронация через десять дней. Я думаю, на выбор невесты можно отвести дней шесть. На седьмой день — свадьба. Теперь отдыхайте. Мы с Авантюрином подготовим все, что необходимо. Выспитесь. Вечером начинаем.

И Бирюза ушла.

Паша сел на кровать. Светало. Завершалась та ночь, в которую он стал королем.

Несколько часов тревожного сна измучили его окончательно. Он проснулся совершенно разбитым. На стуле возле кровати обнаружил новый наряд: высокие кожаные сапоги, черные бархатные штаны, больше похожие на плотные колготки, и расшитый небольшими малахитами камзол с белой нижней сорочкой.

Он влез во все это и стал ждать, не выходя из комнаты, — пусть уж лучше сами позовут, решил Паша.

Когда Бирюза и Авантюрин, разряженные в пух и прах, вошли, Паша понял, как сильно они его раздражают.

— Мы все обдумали, — заявила Бирюза, подсаживаясь на край пашиной кровати. — Только что окончилось заседание брачного совета.

Слова «брачный совет» показались Паше унижающими, но он смолчал.

Бирюза продолжила:

— Мы решили, что не стоит ограничивать ваш выбор. Жена государя должна быть подругой и соратницей, так что неважно, какого она будет рода. Главное, чтобы она нравилась вам. Мы решили устроить балы, на которые пригласили всех незамужних и не связанных брачными обязательствами девушек. Обдумайте это, может быть, у вас уже появились собственные предпочтения. Через час ждем вас в парке возле входа в малахитовый зал. Нам необходимо все обсудить. В десять вечера состоится первый бал, на котором вы сможете ближе познакомиться с девушками.

Паша вновь остался один. Хоть бы Вадим пришел, и где его только носит?

Он спустился в парк и принялся, слегка прихрамывая, прогуливаться по одной из уединенных аллей, пытаясь представить себя в роли принца для Золушки. Ради него устраивали бал, и всем незамужним девушкам королевства велели присутствовать. Будто так уж каждая и мечтает выйти за него замуж. Бред. Бред!

В глубине души Паша наслаждался осознанием того, что он может выбрать любую, самую красивую девушку. Но комплексы были сильнее. Он не отдавал себе отчета в том, как сильно изменился за последнее время. Жирок с живота исчез после долгих конных поездок и тренировок с оружием. Руки окрепли и стали мускулистыми. Четко обозначились скулы. А главное, изменились глаза. В них появилось то уверенное выражение, которое отличает мужчину от мальчика — сказался бой, сказалось ранение, но главное, сыграло роль осознание собственных сил и тяжесть принятого этой ночью непростого решения. Он не замечал за собой всего этого, а потому все еще боялся насмешливых или равнодушных взглядов.

Кроме того — и тут Паше окончательно стало плохо — сегодня бал, а танцевать он не умеет. Но от этой мысли он отмахнулся, как от мухи. Сначала стоило подумать о другом. Кто должен стать его женой?

Паше очень хотелось, чтобы это была Агат. Он даже представил их свидание, но знал, что никогда не назовет ее имени вслух. Она была слишком хороша для него.

Тогда кто? Может быть, просто выбрать симпатичную девушку, с которой не надо будет так много думать и сомневаться? Какую-нибудь не слишком умную и достаточно добрую для того, чтобы не смеялась над ним? С которой можно будет просто дружить.

И вдруг оказалось, что он знает одну такую девушку. Лазурит. Конечно, Лазурит. Он даже остановился и улыбнулся. Вот и решение проблемы. Он достаточно хорошо знает ее для того, чтобы между ними не возникло недоразумений, с ней все всегда можно обсудить. Она сильный камень, она хорошо к нему относится и можно сказать, что они успели подружиться…

Все, проблема решена. Он решил, что сейчас же найдет Бирюзу и все это ей объявит. В конце концов, не нужен будет этот дурацкий бал. В том, что Лазурит согласится, он даже не сомневался — она всегда молчаливо, безотказно и с ласковой улыбкой делала то, о чем ее просили.

Быстрым шагом Паша отправился на кухню, тем более что оттуда доносился аромат густого куриного бульона и свежевыпеченного хлеба.

Место Авантюрина пустовало. Бирюзы тоже не было. Только три их дочки носились между разделочными столами, да хлопотала по хозяйству толстушка Яшма.

— Яшма, вы меня не покормите? — застенчиво спросил Паша.

— Конечно, конечно, принц, — она улыбнулась, и на щеках ее появились привлекательные ямочки.

Находящийся в состоянии легкой эйфории Паша подумал, что вот и она тоже хорошая кандидатура. Всегда хорошо к нему относится, только толстовата. Нет, определенно толстовата.

Он принял из рук Яшмы тарелку супа, а когда она принесла теплый, почти горячий хлеб, едва сдержался, чтобы не погладить ее по руке. Но это было бы уже чересчур.

— Ешьте, ешьте, — улыбнулась она в ответ на его довольную улыбку, — а то скоро поварята набегут, будет суматошно.

— Поварята?

— Да, сегодня же бал, перед ним — торжественный ужин.

— Ах, да! А вы там будете?

— Да куда… — сказала она, смутилась, покраснела и побежала ставить чайник.

Паша уже доедал суп, когда на кухне появился голодный Вадим. Он чмокнул Яшму в щеку и уселся напротив Паши. Яшма тут же принесла ему тарелку бульона.

— Привет, — радостно сказал он.

— Ты слышал, что мне предстоит?

— Да-а, ты, мужик, почти женат.

— Это точно.

— Решил, кого осчастливишь?

— Представь себе, решил.

— Ну?! И кто? Ну, кто?

— Я думаю, что Лазурит вполне подойдет.

Вадим встал и так резко отодвинул от себя тарелку, что бульон расплескался по великолепной столешнице. Белоснежная льняная салфетка полетела прямо в лужу. Он вышел, оставив Пашу в полном недоумении.

Лазурит подошла к нему через четверть часа. Щеки ее пылали румянцем, черные глаза блестели слезами.

— Я нашла вас, — и Паша вздрогнул от неожиданного «вы», — потому что Вадим передал мне содержание вашего разговора. Я нашла возможным поговорить с вами прямо сейчас, поскольку уважаю вас и не хочу недоразумений. Наш с вами брак невозможен.

— Да я… — Паша не знал, что сказать, и она ушла, не дождавшись ответа. А он снова вернулся в прежнее уныло-депрессивное состояние.

«Ну хорошо, — размышлял он, разгуливая по парковым дорожкам и с тоской ощущая, как уходит время, и как каждый шаг приближает его к вечернему унижению, — хорошо. Допустим, Бирюза подберет девушек. Но их наверняка будет много. Даже если больше десяти — уже бред. А если к сотне? Кто знает, как они расстараются… И что же мне делать? Как выбирать?»

Паша представил, как он тянет жребий и приглашает претендентку на танец. Даже если бы он умел танцевать, это не решило бы ничего. В танце можно разве что рассмотреть, не ряба ли или не крива, да учуять, хорошо ли пахнет. Но разве можно потанцевать с сотней девушек и выбрать лучшую?

И воображение тут же подбросило следующую картинку: Бирюза по очереди отводит всех в отдельный кабинет (или за ширму) для личного разговора, или просто приглашает девушку на это дурацкое королевское возвышение за пашин столик. И вот они сидят, время идет, а Паша не знает, с чего начать. Ну с чего тут начнешь?

Или вот. Девушек приводят партиями и усаживают с ним за один обеденный стол. Они чего-то жуют, отрывают своими тонкими пальчиками виноградинки от веточек и раскусывают их белыми острыми зубками, хихикают, переговариваются между собой и все стараются как-то там выглядеть.

Бред. Ну не автосалон же это, в конце концов.

И Паша почувствовал, как в нем поднимается злость.

Он принял решение и с легким сердцем отправился к Бирюзе.

Паша зашел в малахитовый зал. На сцене уже стояли музыкальные инструменты, на столиках королевского возвышения поблескивали матовые бокалы. Последний уборщик собирал свои ведра и тряпки. Бирюза была здесь. Она встретила Пашу неглубоким вежливым реверансом и склонила голову набок, показывая, что готова слушать.

— Бирюза, я благодарю вас за заботу, — начал Паша и опять удивился, почему не дрожит у него голос, и откуда берутся слова, — но прежде, чем вы расскажете мне о планах брачного комитета, я хотел бы задать вам один вопрос.

— Слушаю вас.

— Скажите, у вас, лично у вас, а не у комитета, есть на примете девушка, которую вы хотели бы видеть моей женой, и которая была бы на это согласна?

— Да, есть, — ответила Бирюза, немного помедлив.

— Хорошо. Я прошу вас не называть мне ее имени сейчас. Так же я прошу не устраивать эти смотрины, — он едва сдержался, чтобы не сказать «дурацкие», и Бирюза, кажется, поняла это, — и просто подарить мне эти шесть дней. Если на исходе шестого дня я не сделаю предложения, моей женой станет ваша избранница. И мне все равно, кто это будет.

Паша кусал губы от напряжения. Это было страшнее, чем идти в бой.

Он направлялся в мастерские.

Агат сидела в маленькой светлой комнате за рабочим столиком. Рядом с ней сидела Сардоникс. Обе они смотрели на будущего короля с изумлением.

В эту минуту Паша ненавидел Сардоникс. Зачем она здесь? И что он должен теперь говорить? И не нарушил ли он правил приличия, войдя в их мастерскую вот так, без предупреждения?

Теперь задавать себе вопросы было поздно. Надо было либо разворачиваться, уходить и жениться через неделю неизвестно на ком, либо…

И Паша протянул Агат тонкую розу, купленную специально для нее:

— Все, конечно, в курсе того, что мне ищут жену. Что я ищу жену… И было бы глупо говорить, что этот визит и эта роза не имеют никакого отношения… — Он замолчал, поняв, что не знает, как закончить фразу. — Да, было бы глупо.

Паша со стыдом почувствовал, что вспотел. Мало того, ему показалось, что пот пахнет резко и едко. Но он все-таки собрался с силами и продолжил:

— Так вот, я не определил, кто будет моя… Да и бал сегодня будет просто праздничный по случаю избрания. А с вами я просто хотел бы познакомиться поближе.

Главное было сказано.

Агат внимательно посмотрела на него. Во взгляде, обычно твердом, чувствовалось смущение, и Паша никак не мог понять, приятно или неприятно было ей это слышать.

— Да… Я — да…

— Если вы не против… — обернулся Паша к Сардоникс.

— Конечно, — она заспешила к двери. — Конечно, я не против… Тем более, что имя Агат было в списке невест… — И Сардоникс вышла.

— Ее имя тоже там было, — Агат лукаво глянула Паше в лицо, и оба они рассмеялись.

Паша молча смотрел на нее и думал о том, что она сейчас совсем другая. Куда-то делись ее резкость и решительность. Взгляд стал мягче. Она смотрела снизу вверх, заглядывала в его глаза, улыбалась, и Паша понимал, что он подчинил ее каким-то непостижимым образом. И мысль о том, что такая она только с ним, наполняла его гордостью.

И еще он думал о том, что если она подойдет вплотную, то макушка ее окажется точно у него под подбородком. И он сможет окружить ее собой со всех сторон.

И она подошла — робко и несмело, будто прочитав его мысли, и он почувствовал ее теплое дыхание в ямке между ключиц.

— Я люблю тебя, — сказал Паша. А она вздохнула и прижалась щекой к его груди.

Он хотел поцеловать ее волосы, но не смел этого сделать…

Все было волнующе и страшно: это происходило с ним первый раз в жизни.

— Ваше Высочество! — из-за двери донесся резкий голос Бирюзы. Паша резко шагнул назад, а Агат осталась стоять так, будто все еще к нему прижималась.

— Ваше Высочество! Я повсюду вас ищу. Пора одеваться к балу, — деловито объявила Бирюза, входя в комнату.

В большой малахитовый зал Паша вошел последним. На нем были короткие бархатные штаны, подвязанные чуть выше колена, сапоги, камзол, в прорези которого виден был тонкий шелк рубашки и короткий, наброшенный на одно плечо плащ.

Толпа почтительно расступилась, освобождая дорогу к королевскому возвышению. Пока он шел, люди перешептывались. Паша едва слышал этот шепот, он скорее ощущал его, словно в темноте, в пустой комнате, его коснулось чье-то дыхание.

Паша взошел по ступеням и остановился, не зная, куда себя девать, что говорить, что делать, как убежать от этих пристальных вопросительных взглядов.

Но все оказалось не так страшно. Бирюза представила его и объявила начало бала. Заиграла музыка, пары закружились в медленном вальсе. Многие вышли в сад, где были накрыты столы с закусками и вином. Паше тоже налили вина, Аквамарин подошел к нему и начал неспешный рассказ об эпохе Великого Малахита.

Паша слушал принца, а сам то и дело посматривал в зал, и никак не мог увидеть там Агат. А потом вдруг увидел. Она стояла совсем близко и смотрела на него. Сердце защемило от этого взгляда. Там была надежда, была грусть, было желание быть сейчас рядом с ним… Он мог бы, конечно, сойти по ступеням, протянуть руку и отвести ее на возвышение, за свой столик. Но это было равноценно тому, чтобы объявить ее будущей женой. Но Паша стеснялся. Он не хотел, чтобы их обсуждали. Он хотел, чтобы любовь его оставалась в тайне хотя бы несколько следующих дней.

И было страшно, что Агат сейчас не понимает причину его отстраненности и толкует ее самым страшным образом.

Спустилась ночь, во дворе зажгли факелы. Большая часть гостей вышла на улицу, под звездное небо, а вскоре кончился бал.

Паша стоял на возвышении долго, много дольше других членов королевской семьи: все надеялся увидеть ее в толпе, которая мерно текла мимо.

Потом он шел к своей комнате в покоях Лазурит и думал о том, как хорошо было бы выйти с Агат в сад, пройти по дорожке, ощущая, как она опирается на его руку. Он даже хотел зайти к ней прямо сейчас, но побоялся возможного скандала.

В приемной перед покоями Лазурит кто-то был. Возле камина клубилась непонятная, бесформенная тень. Паша чуть было не испугался, как вдруг понял, что это просто целующаяся пара.

Вадим?

И в следующую секунду они почувствовали его присутствие, девушка обернулась, и в лунном свете блеснули испуганные глаза Лазурит.

Паша сбежал. Он бежал по крытой галерее, опоясывающей дворец и ругал себя последними словами. «Идиот, — говорил он себе, — едва не сделал предложение девушке друга, а потом удивился, почему они так разозлились! Придурок!»

И вдруг внизу, во дворе он увидел Агат.

Там еще догорали факелы, многие светили уже совсем тускло, и в этом неверном, изменчивом свете она казалась прекрасной выдумкой. Ее темное коричневое платье мерцало золотыми бликами, словно пробивалась на поверхность из земли золотая жила. Широкий и длинный шарф, наброшенный на спину и плечи мерцал сотнями огненных искр. Ее волос будто коснулось солнце…

— Агат! — крикнул Паша. Испугавшись, что она сейчас исчезнет, он не подумал, каким громким будет этот крик. Протяжное ааа повисло над двором, раскатистое ттт запрыгало от стены к стене.

Агат остановилась. Не соображая, что делает, думая только о том, чтобы поскорее оказаться возле нее, Паша едва не прыгнул прямо вниз, но она замахала руками; жестами пообещала, что останется на месте и будет ждать. Он побежал по коридорам к выходу. Свернул не туда, заметался, едва не заблудился, но выскочил наконец в сад.

Агат снова смотрела на него серьезно и немного насмешливо, и он не решился подойти к ней совсем близко. «Я все-таки ее обидел», — подумал Паша.

— Прогуляемся? — спросил он, и она согласно кивнула.

Они пошли в сад, постепенно удаляясь от догорающих факелов. Белели в темноте парковые скульптуры. Где-то за кустами с тихим плеском разбивались о воду струи фонтана. Едва потемневшее июньское небо уже опять становилось белесым.

Паша, отставший на полшага от своей молчаливой спутницы, вдруг заметил, что подол ее длинного бального платья волочится по земле и по траве, мокрой от росы.

— Вы запачкаете платье, — сказал он. Агат не ответила, а Паша вдруг с ужасом обнаружил, что опять перешел на вы. Как будто не было той трогательной сцены в мастерской… И получалось, что надо все начинать сначала.

— Что вы делали так поздно в саду? — спросил он.

— Гуляла.

— Таким стремительным шагом?

— Да, мне хотелось пройтись. Я люблю ходить быстро.

— Вы злитесь на меня?

— Я? Нет.

— Да.

— Нет, Ваше Высочество… — Агат слегка наклонила голову, изображая вежливый поклон.

— Будьте моей женой! — выкрикнул Паша в отчаянии.

— Как вам будет угодно, — вежливо и жестоко ответила она.

От бессилия, страха и неконтролируемой злобы Паша едва не заплакал.

— Черт тебя подери, — сказал он Агат, потому что не знал, что еще сказать. — Перестань надо мной издеваться.

А она повернулась к нему и тихо спросила:

— Почему ты никому ничего не сказал?

И большая луна отразилась в ее глазах, а маленькая луна скатилась по щеке, пойманная слезой, как сачком.

— Я?.. Я… — Никогда еще слова не приходилось подбирать с таким трудом. — Я… не знаю. Мне было неловко… Я не хотел говорить сразу.

— Сразу?

— Я просто хотел побыть с тобой один на один. Хотя бы недолго. Чтобы никто не знал, чтобы не обсуждали нас за спиной, чтобы не спорили, подходящая ты кандидатура, или нет. Я хотел взять тебя за руку так, чтобы это осталось самой сокровенной тайной на земле. Я хотел бы поцеловать тебя, и спросить, хочешь ли ты, чтобы я целовал тебя до конца твоих дней…

— Я боялась, что ты передумал, — сказала она, и задрожала, и снова стала маленькой девочкой, обиженной — им и ждущей утешения — от него. Ее ладонь утонула в его руке — доверчиво нырнула туда и уютно свернулась там, как сворачивается калачиком в своей норке маленький зверек. И Паша держал эту ладонь сильно и нежно, как держал бы маленького зверька или птичку. Нежно — чтобы не раздавить, сильно — чтобы не упустить.

Агат плакала от облегчения. Ее лицо было опущено, и слезы падали ей на платье, разбиваясь о ткань на десятки крохотных бриллиантов.

Паша осторожно взял ее за подбородок и поднял лицо кверху. Она сопротивлялась недолго, какую-то долю секунды, а потом он увидел ее губы и поцеловал их нежно и ласково, едва тронул, слегка прижался, а Агат, испуганная, стояла, не зная, как ответить на поцелуй, и губы ее были плотно сжаты.

Так взорванная стена один миг после взрыва кажется неподвижной.

Глава 18 Свадьба

Агат проснулась на рассвете совершенно счастливой. С радостной улыбкой взглянула она на грязный и истрепанный подол бального платья, которое небрежно было переброшено через ширму.

Сестер не было в покоях, и Агат пошла к ним в мастерские.

Стоило ей выйти в коридоры замка, как с ней начало происходить что-то непонятное. Сначала три почти незнакомых девушки из нижней гостиной присели в почтительном реверансе. Потом поклонился совсем незнакомый дворянин. И всю дорогу до мастерских Агат с изумлением встречала непонятные ей знаки внимания и к концу пути почти бежала.

Она открыла дверь мастерской и не поняла, куда попала. Сначала ей показалось, что комната залита ослепительным светом, а столы ожили и медленно двигаются в этом ярком сиянии.

Но потом она начала понимать, что движется не мебель, что мебель вообще исчезла: движутся люди, и людей гораздо больше, чем бывает здесь обычно. И движутся эти незнакомые, непонятные люди меж белых полотен ткани, растянутых от стены до стены.

Ткачихи…

Сестры пригласили мастериц из Ткацкой слободы!

Он объявил о свадьбе!

Волшебство белых тканей, атлас и крепдешин, шелк и кружева, жемчуга и алмазы — все это сделало Агат едва ли не более счастливой, чем поцелуй вчера ночью в саду. Она хотела бежать к Паше, она хотела сказать ему спасибо за сказку и умопомрачительное счастье, за все, что он сделал для нее.

Но бежать не получилось. Оказалось, что вечером — официальное оглашение свадьбы, и надо готовиться.

И вот снова малахитовый зал, заполненный нарядной публикой, и снова надо всеми — он, Павел, будущий король. Только теперь ей не надо стоять в толпе, не надо жадно и жалко заглядывать ему в глаза, не зная, как выразить взглядом свой вопрос: подойдет ли он, возьмет ли за руку, пригласит ли на танец. Или все, что было — только показалось, было его минутной слабостью, а на самом деле избранница не она?

Нет, теперь она гордо идет по проходу в роскошном дымчато-сером платье, с дымчатыми агатами, вплетенными в высокую прическу. Она поднимается к нему на возвышение.

Между ними — расстояние. Они еще не должны стоять вместе. Между ними — Бирюза. Она делает вид, что читает по малахитовой табличке, хотя на самом деле знает свой текст наизусть.

— Сегодня утром Павел Малахит, наследный принц свободного государства Камней, объявил о своем желании вступить в брак с девицей Агат, благороднорожденной во втором поколении. Все ли согласны с выбором наследника?

Бирюза сделала короткую паузу и несколько секунд с довольным видом прислушивалась к тишине.

— Теперь я прошу Малахита и Агат выразить свое согласие поцелуем.

И тут Агат с ужасом увидела приближающееся к ней лицо будущего мужа. Никакого сладкого предвкушения, никакой радости от предстоящего поцелуя. Только стыд и ужас — от того, что это сейчас увидят все, что нет времени подготовиться, пережить этот сладкий и страшный момент, унять бешено застучавшее сердце. Вернуть бы ночь, сад, тайну… Но нет, уже поздно. Его губы совсем рядом, толпа одобрительно гудит, а она чувствует только стыд и тепло чужого дыхания.

Не будет больше тайны и предвкушения. Все поцелуи строго прилюдно и по протоколу. Теперь она поняла, о чем он говорил, и готова была променять утреннее свое счастье на шесть оставшихся до свадьбы дней абсолютной тайны. Но было поздно.

Утро дня, на который была назначена свадьба, было пасмурным. Собирался дождик, но невозможно было понять, идет он уже, или нет: просто висела в воздухе водяная пыль. Павла разбудили еще засветло, и, облачаясь в свадебный костюм, он стучал зубами от сырости и недосыпа.

Ему страшно хотелось увидеть Агат. Он думал, что она, наверное, волнуется, пытается представить, что он сейчас чувствует. И, наверное, она снова напридумывала себе всяких глупостей… Может быть, она плачет сейчас, подумав, что он женился на ней только потому, что жену надо было выбирать срочно. Павел хотел бы быть сейчас рядом с ней, утешать, говорить о любви и тихонько целовать ее руки, он хотел бы защитить ее от сомнений и страхов. Но он был далеко. Между ними лежала долгая и трудная свадебная церемония.

Павел долго шел по бесконечным коридорам, все больше и больше удивляясь, насколько велик дворец. Он даже подумал, что это не совсем дворец: честнее было бы назвать его районом города, покрытым крышей. В конце концов коридоры закончились широким балконом. Павел подошел к балконной ограде, и оказалось, что он стоит над широкой городской площадью, целиком заполненной народом. Толпа приветствовала его сдержанным гулом. Павел видел, как многие люди, стараясь разглядеть жениха, прикрывают ладонями поднятые вверх лица — чтобы глаза не заливало дождем.

Потом спустились на балкон ниже. Толпа заметно оживилась. Здесь они уже могли разглядеть его лицо, и Павлу показалось, что кто-то сказал: «Да Алмазник — вылитый!». А еще он почему-то не мог отвести взгляда от бородатого рыжего мужика в серой рваной рубахе. Мужик улыбался и время от времени подмигивал.

Потом был балкон первого этажа. Он располагался так низко, что казалось, будто он лежит на земле. Павел вышел на него и отпрянул: в просветы между каменными колоннами, поддерживающими парапет, к нему тянулись десятки рук. Он не знал, как следует поступить. Возможно, Бирюза и говорила ему об этом, но он все забыл. И тогда Павел протянул руки вперед и начал дотрагиваться до ладоней, стараясь не пропустить никого, а потом выпрямился и взмахнул рукой в приветственном жесте. Толпа восторженно взревела. Рев все нарастал и нарастал, пока не достиг критической точки, в которой стал почти невыносим. И только тогда Павел понял, что приветствуют уже не его. Там, в вышине, на балконе под самой крышей появилась невеста: белая, словно облачко, и какая-то нереально воздушная. Ветер приподнимал кружева и воланы, и казалось, будто Агат сейчас взлетит и растворится в молочно-сером дождливом небе.

Павел видел ее хорошо: она вышла не на тот балкон, где он стоял несколько минут назад, а на соседний. Она тоже спускалась все ниже и ниже и вот оказалась вровень с ним. Она смотрела вперед, на толпу, а он мог смотреть только на нее. К ней тоже потянулись руки — но робко, несмело, словно люди боялись разрушить ее прикосновением, а может быть, просто не хотели порвать и запачкать ее чистое белое платье.

И опять раздражающее бесконечное путешествие по дворцовым коридорам и переходам, мимо парадных залов, через анфилады комнат. И все время пути Павел осторожно поворачивал голову, стараясь определить, идет ли за ними Агат со своей свитой. Но похоже было, что Агат вели другим путем, потому что перед самым входом в большой малахитовый зал она внезапно вынырнула из бокового коридора и встала по правую руку от будущего мужа, едва касаясь его краем широкого платья.

Павел знал, что сейчас надо стоять, глядя только вперед, и поэтому старательно смотрел на высокие створки дверей, ведущих в зал. Двери были дубовыми, украшенными причудливой медной вязью, а между завитками крепились камни — огромные невиданные алмазы, изумруды величиной с куриное яйцо, фиолетовые рубины, превращавшие отблески факелов в яркие звезды, и многие, многие другие камни. И агаты там тоже, конечно, были. Павел отыскивал их глазами среди медных веток и других ярких каменных плодов, и, найдя, каждый раз восхищался их красотой. Вот дымчато-голубой камень, похожий на туман ранним утром. Вот коричневый, на котором темные прожилки сложились в очертания крепости. Вот ярко-синий с белыми полосками — как первое нарядное девичье платье…

Она такая разная, моя Агат — подумал Павел, и в этот момент двери распахнулись.

Он уже привык к этому залу, заполненному парадно одетыми дворянами. Он слишком часто за последние две недели занимал свое место на королевском возвышении. Так что здесь Павел почувствовал облегчение.

Жених и невеста встали на ступенях лестницы. Бирюза поднялась на самый верх.

— Сегодня великий день! — торжественно произнесла она. Сегодня все вы присутствуете при заключении брака между наследным принцем Малахитом и девицей Агат, благороднорожденной во втором поколении. Каждый из вас должен поклясться, что он с честью выполнит все обязанности свидетеля на свадьбе королевского Дома. Отныне, кто бы ни спросил вас, вы должны отвечать, что брак заключен на сороковой день от начала лета в году восемьсот восьмом от начала царствования Великого Малахита, и вы должны заверять всех и каждого, что брак был заключен принцем и девицею добровольно, без принуждения, а равно, что нет и не было причин, по которым брак этот не мог быть заключен. Если же кто-то не может поклясться, пусть объявит об этом сейчас.

Никто не вышел.

Никто даже не шелохнулся.

И тогда, выдержав минутную паузу, Бирюза спросила:

— Клянетесь?

— Клянемся, — тихо и сдержанно, подняв вверх руки с перстнями, ответили дворяне.

Бирюза спустилась на ступень ниже и снова встала между Павлом и его невестой.

— Сегодня, — она говорила, обращаясь только к нему, — мы вручаем тебе Агат. Думаешь ли ты, что она будет тебе доброй женой?

— Да, — ответил он.

— Хочешь ли ты взять ее в жены?

— Да.

— Берешь ли ты ее в жены?

— Да.

— Она твоя, — Бирюза отошла в сторону, и Павел оказался лицом к лицу со своей невестой. Теперь ему надо было только взять ее за руку. Это означало окончательное согласие. С поцелуями было покончено. Теперь они стали мужем и женой и обязаны были на людях скрывать свои чувства.

Они долго стояли на ступенях, взявшись за руки и глядя перед собой — словно скульптуры в музее восковых фигур. Дворяне неторопливо шли мимо, и каждый говорил слова поздравления. Потом они снова вышли на балкон и приветствовали толпу уже как муж и жена, а вечером, когда солнце висело уже совсем низко над землей, их провезли в открытой карете по всему Камнелоту и люди восторженно кричали, видя жениха и невесту.

В сумерках, когда старый Кремень, не считаясь ни с какими торжествами, растапливал в замке камины и зажигал свечи, состоялся Королевский брачный ужин.

Павла и Агат привели в королевские покои. Сначала они оказались в широкой комнате, где по стенам стояли диваны и кресла Это была приемная. Из этой комнаты вели две двери: в спальни будущих короля и королевы. А в центре комнаты стоял маленький круглый стол, накрытый на двоих.

Около получаса они ели в абсолютном молчании, а самые именитые и уважаемые дворяне смотрели, как они едят.

Наконец все закончилось. Павел и Агат разошлись по своим спальням. Около получаса будущий король сидел в темноте, не раздеваясь, не зажигая свечей. Он ждал. Вскоре послышались три торжественных удара в дверь, и в спальню короля вошел Авантюрин. Он нес в руках круглый серебряный поднос, на котором лежал ключ с агатовым брелоком. Павел знал, что он получил ключ от Бирюзы, а та — от служанки, которая помогала Агат готовится ко сну.

Павел вышел из своей спальни и, пройдя через приемную на глазах у именитых и уважаемых дворян, отпер дверь в комнату невесты. Он вошел, дверь закрылась, свадебная церемония была окончена.

Глава 19 Раскрытое окно

Агат сидела на краю кровати и смотрела на него. На ней была длинная белая ночная рубашка и тонкий пеньюар, и ее трясло, как будто от холода, хотя в комнате было душно. Горели свечи, пылал огонь в камине, дрожали оранжевые отблески на пурпуре балдахина, дрожала тонкая рука, которой Агат опиралась о ложе.

— Привет, — сказал Павел. — Ну, как ты? Мерзнешь?

— Нет. Здесь весь день топили камин.

— Тогда давай откроем окно?

— Давай.

Павел обошел кровать и отодвинул щеколду на высоком окне. Рама нехотя подалась и распахнулась с легким хрустом. Жалобно звякнули небольшие стекла. В лицо Павлу ударил холодный свежий ветер.

— Как же здесь хорошо! — Агат встала с кровати и тоже подошла к окну.

Огромная луна освещала давно отцветший яблоневый сад. Темные листья деревьев под ветром иногда поворачивались к небу светлой своей стороной и одаривали луну серебром. Клокастые легкие облака были разбросаны по небу, словно спутанные котенком мотки шерсти. Павел поднял голову и посмотрел вверх: из-за дворца наползала на небо огромная черная туча. Ударил ветер. Он бил раз за разом, будто хотел принудить деревья поклонится ее величеству туче. Деревья сердились. Они отвечали ветру ропотом, похожим на шум от пересыпаемой из банки в банку крупы.

Агат стояла у окна, потрясенная этим зрелищем, оглушенная шумом ветра, опьяненная предгрозовым воздухом. Она подняла руки, словно собираясь взлететь, и хотела что-то сказать, но захлебнулась порывом ветра.

Туча закрыла небо, закрыла луну, прибрала к рукам своих клочковатых неопрятных родственников. Блеснули молнии. Не одна, а пять молний! Четыре из них рванулись от неба к земле, а пятая улеглась на них, как ложились восточные государи на плечи своих рабов. Агат вскрикнула от страха, и крик ее был заглушен ревом грома. Гром ревел так, словно был огромным смертельно раненым зверем. Агат спрятала лицо на груди у Павла. Он обнял ее за плечи и понял, как же сильно она замерзла в тонкой рубашке у открытого окна. Павел захлопнул раму, задернул штору, и в комнате стало темно. Свечи задул ветер, дрова в камине уже едва тлели, и молнии сквозь бархат штор казались лишь слабыми отблесками.

Он отнес ее на кровать и завернул в одеяло, так что виднелся в белых складках лишь кончик носа, да торчал наружу локон волос.

Он лег рядом, приподнялся на локте и сказал:

— Ну, рассказывай! — Паша пытался выглядеть спокойным, но его все равно немного трясло от волнения.

— О чем? — не поняла она.

— Как прошел сегодня твой день? Я же почти ничего не знаю о том, что ты пережила. Я всю голову сломал: что ты еще там выдумала?

Агат рассмеялась:

— Вот уж не думала, что ты собираешься со мной разговаривать.

— А почему нет? Мне ведь интересно.

— Ну слушай, — Агат завозилась в своем коконе, пытаясь устроиться поудобнее. — Я вчера так и не смогла уснуть. Лежала, смотрела в окно, потом встало солнце и стали вопить птицы. Знаешь, я думала, что они по утрам поют, а оказалось — вопят. Громко-громко. А ты спал?

— А я спал.

— Ну надо же! Потом меня подняли, стали одевать, и тут мне захотелось спать. Меня причесывают, пудрят, а я зеваю…

Голос Агат становился все тише, она зевала, недоговаривая слова, потом начала бормотать что-то тихо и бессвязно и, наконец, уснула сладким и спокойным сном. Павел долго смотрел на нее, а потом, когда и угли в камине погасли, и нельзя было ничего уже разглядеть, он уснул тоже.

Павел проснулся, когда Агат еще спала. Он отодвинул шторы, раскрыл окно, и в комнату робко и несмело втекло раннее летнее утро.

Будущий король смотрел на сад. Там, за садом и чуть в стороне от него лежал каньон Источник камней. Ветер уже истратил все свои силы, но по-прежнему был влажным и прохладным. Небо было блеклым, словно дождь смыл с него краски. Ничто не отвлекало Павла от мыслей, и только каньон манил, тянул к себе, словно огромный магнит. Павел остался на месте, и тогда каньон пришел к нему. Что-то раздвигалось и переворачивалось, что-то пело и смеялось, и Павел жил обещанием чего-то доброго и волшебного. Он впервые притягивал себе камень, и был удивлен и восхищен, когда увидел перед собой на подоконнике малахит. Камень был неширок, а в высоту был равен расстоянию от кончиков пальцев до локтя. Прекрасная женщина жила в этом камне. Павел видел: вот она выходит из воды, вот наклоняет набок голову, отжимая руками воду из промокших волос. И одна ее нога опирается только на носок, и малахитовые темные и светлые волны текут по ее волосам…

И ее лицо — лицо Агат.

И ее лицо — лицо Азурит, жены первого, Великого Малахита.

Смарагд узнал бы в ней Малахитовую Купальщицу, разбитую Алмазником. Но Смарагд был мертв…

Глава 20 Коронация

Темное облако, похожее на ватное одеяло, лежало над землей. Между облаком и горизонтом небо было золотым. Садилось солнце.

Павел был один.

Он провел с Агат два чудесных дня, а теперь ее снова увели — жену наследника готовили к его коронации.

Павел смотрел на небо, на закат, на темные листья сада, на малахитовую Купальщицу, и снова на сад. В руках он вертел тот самый перстень, благодаря которому стал наследником престола. Перстень был странным. Крупный, красивый, идеально отполированный малахит с высеченной на нем королевской короной был помещен в оправу из дешевенького сплава. Откуда здесь взялся дешевый сплав? Малахиту проще было бы обратиться к мастерам Златограда за золотом или платиной. Да что там проще? Здесь все всегда именно так и делали. И потом, сколько помнил себя маленький Павел, перстень этот выглядел совсем не так. Камень был тусклым, со множеством мелких царапин, и короны на нем не было. Рисунок не мог прятаться внутри камня — это фантастика и бред. Это ведь не водяной знак, не молоком написанное письмо. Камень это камень, у него своя природа, у него свои законы.

Так может, это он сам, пользуясь открывшейся у него силой, стараясь убедить дворян в своем праве на престол и не задумываясь об этом, машинально создал из старого, никуда не годного перстня вот этот новый?

Но тогда откуда появился на перстне рисунок, в точности совпадающий с рисунком, высеченном на перстне Великого Малахита, который Авантюрин показал Павлу только вчера? И вообще, кто сказал, что перстней было два?

Да и черт с ним! — со злостью решил Павел и надел перстень на палец, твердо решив после коронации заказать для него новую оправу.

Следующий день был невыносимо жарок. На ясном, выцветшем небе сияло огромное солнце. Одуряюще пахли травы. Жужжали, стрекотали и звенели в воздухе тысячи насекомых. Птицы умолкли, прячась от зноя в ветвях деревьев.

Высокие сапоги и бархатный костюм сводили Павла с ума. От жары и волнения он был близок к обмороку и все время просил слуг принести ему воды.

Окруженный толпой придворных будущий король спустился вниз по парадной лестнице. Во дворе его ждал главный конюший — крепкий рыжий бородач с Кинесса. Огромная в ярких веснушках лапа держала под уздцы высокого тонконогого жеребца. Конь был ослепительно бел, так что солнце, отражаясь от его шкуры, больно било в глаза. Окруженный множеством людей, конь нервно перебирал ногами и несколько десятков золоченых нитей, привязанных к седлу, постукивали его по брюху. Нити были унизаны благородными камнями, каждый из которых напоминал о старинном дворянском роде.

Павел вскочил в инкрустированное малахитами седло, взялся рукой за узду, украшенную агатами, похлопал коня по шее и прошептал ему: «Ты умница, Эксцельсиор».

Медленно и степенно наследник престола выехал со двора. Глухо постукивали копыта по раскаленному солнцем камню мостовой, слегка позвякивала упряжь, бились друг о друга небольшие камешки. За воротами дворца вдоль дороги теснились толпы народа.

Павел знал, что они пришли сюда не только посмотреть на него. По древней традиции за наследником и свитой шли слуги с подносами, на которых лежали камни будущего короля и его жены. Слуги кидали камни горстями направо и налево, и люди бросались поднимать их, устраивая драки: камней на всех не хватало. Павлу показался варварским этот обычай, но Бирюза уверила его, что простолюдины любят подраться и любят потом хвастать своими трофеями и увечьями, полученными в схватке.

Павел знал, что ему нельзя сейчас оборачиваться назад. Он мог только слушать, и с ужасом отмечал, что шум и крики позади процессии становятся все сильнее. Люди, стоящие впереди, тоже начали волноваться. Видимо, по рядам прошел слух, что камней осталось мало, и на всех их не хватит.

Старая бабка, стоящая в первом ряду, глянула Павлу прямо в глаза и крикнула:

— Что это за король?! Даже в кранасию и то прибыли от него нет.

Павел нахмурил брови. Ему стало так обидно, а ведь он сделал ровно столько малахитовых шариков, сколько просили у него придворные. И тогда Малахит сделал то, чего не делал до него ни один правитель. Он слегка наклонился вправо и махнул рукой. Оторопевшие люди, не поняв сразу, что он делает, даже отшатнулись назад. Бабка, кричавшая ему обидные слова, взвизгнула и замахнулась на Павла клюкой. Но потом вдруг все поняли, что и он тоже разбрасывает камни. Зеленые шарики малахита текли из его перчатки нескончаемым потоком и ложились к ногам людей, как ложится на землю первый снег. Павел переменил руку и начал сыпать камни слева. Люди опешили. Широко открыв глаза, они смотрели на это чудо. Драки больше не было. Те, кто стоял в первом ряду, почтительно опускались на колени и, зачерпнув горсть камней, раздавали по камешку людям, стоящим сзади. Камней было так много, что хватило каждому, и даже после коронации мальчишки находили в пыли и меж камнями мостовой зеленые шарики малахита.

Весть о небывалой щедрости короля обогнала медлительную процессию, и когда Павел выехал на площадь Источника камней, толпа встретила его восторженным ревом.

Будущий король поднялся по ступеням старинного каменного помоста, устеленного коврами. Там, на помосте, стояла Агат.

Площадь Источника камней лежала на окраине города. Домов за ней уже не было. Только скалы и узкая расселина, ведущая к каньону.

На фоне бурых скал и багровых ковров Агат казалась солнечным лучом. Затянутая в узкое платье из золотой парчи, неподвижная, она была похожа не на женщину, а на статую. Павел подошел к жене, и статуя ожила. С поклоном она протянула ему тонкий золотой обруч, украшенный зеленым камнем.

— Я признала тебя мужем. Я обещала слушаться тебя во всем, как главного в семье. Теперь я первая признаю тебя королем и обещаю слушаться тебя, как главного в государстве, — сказала она громко, и замершая в ожидании площадь услышала каждое слово Агат.

Тонкий обруч опустился на голову Павла. Он повернулся к толпе, увидел тысячи глаз и понял, что они ждут чуда, они ждут праздника, они ждут чего-то такого, о чем можно будет говорить и спорить долгие месяцы, и о чем можно будет рассказать детям и внукам. Он мог дать им это чудо.

Зеленый туман спустился на землю. Солнце, такое яркое и безжалостное минуту назад, померкло. Земля задрожала под ногами у людей. Павел чувствовал, что взлетает. Он брал энергию у этих ждущих чуда людей и отдавал ее камню. Кто-то вскрикнул, испугавшись, но Павел Малахит простер руки и крикнул:

— Не бойтесь! Смотрите!

И медленно, одна за другой, словно из-под земли, поднялись под ногами у людей, стоявших ближе всего к помосту, десять малахитовых плит. И следы их ног остались впечатаны в плоть зеленого камня.

Ахнула свита, стоявшая по бокам помоста. А люди на площади взорвались ликующим ревом.

Они все еще шумели, все еще обсуждали увиденное, когда Агат сказала:

— Ты коронован людьми, теперь тебя должны принять камни. Я благословляю тебя на путь к Источнику.

Обеими руками она взяла его за голову и поцеловала в лоб, и от ее дыхания запотела зеленая звезда, сияющая в короне Малахита.

Глава 21 Источник камней

В день, когда Павла короновали, с Аделаидой случилось чудо. Почти целый месяц прошел после того, как ее с инфарктом доставили в больницу, и уже две недели, как ее перевели из интенсивной терапии в обычную палату.

Женщина на соседней кровати все время что-то говорила — долго и громко. Скорее всего, ругала правительство. Но Аделаида ее не слышала. Положив руку под голову, она думала, глядя на больничный потолок, покрытый трещинами и желтыми подтеками. Аделаиде было очень стыдно перед Ириной. Племянница бегала к ней в больницу каждый день, носила в термосе домашний суп и в тарелках, замотанных полотенцем, — котлеты. Она сильно постарела и осунулась, перестала следить за собой и часто плакала, но в душе не желала смириться с окончательной потерей сына.

Сначала Ирина смотрела на Аделаиду с надеждой — думала, что та очнется и скажет, где ее мальчик. Но придя в себя, Аделаида ответила, что ничего не знает, кроме того, что уже говорила.

«Если я скажу о Столбе, — думала она сейчас, — меня повезут в психушку. Что ж — дело ясное. Старая бабка, да после инфаркта — крыша уехала… Никто ведь не поедет в самом деле на кладбище. Да без меня они все равно ничего не найдут.» И она решила, что дождется выписки, а уже потом попросит Ирину съездить с ней на могилку матери. А там все объяснит, и тут же покажет.

Обычно после таких рассуждений она, успокоенная, тут же засыпала, но в этот раз нахлынули воспоминания…

Она вспомнила маму. Сначала такой, какой показывал ее шар, а потом донесся откуда-то запах вкусной еды, послышалось шуршание юбки и позвякивание украшений, и вспомнилось вдруг мамино лицо — настоящее, не такое, каким оно казалось сквозь хрусталь. Тоска по маме захватило все существо Аделаиды, она всхлипнула, захлебнувшись нечаянными слезами, и вдруг почувствовала себя плохо. Закружилась, погружаясь в туман, больничная палата, все потемнело вокруг и Аделаида оказалась в сумрачном коридоре. Коридор был узким, его стены были сложены из бурых больших камней. Испуганная, она обернулась по сторонам, и увидела за собой такой же столб, какой был на кладбище, только цвет столба был другим.

«Неужели?» — спросила она себя и заторопилась вперед — скорее выйти из этих стен и увидеть над собой родное небо. Но первый же шаг дался Аделаиде с трудом. Сердце будто сжала холодная рука. Со вторым шагом стало еще хуже. Аделаида сделала третий и поняла, что четвертый станет последним. Она не понимала, почему так происходит, но столб не хотел отпускать ее от себя. Получалось, что она может побывать на родине только так — не выходя из темного непонятного коридора. Надо было возвращаться домой, как ни тяжело далось ей это решение. Она шагнула в красное мерцание Столба Живой Жизни.

Аделаида с трудом выбралась из пещерки под корнями сосны и поплелась к шоссе, потом пошла по обочине. Сердце болело, и она держалась рукой за грудь. Фуры проезжали мимо Аделаиды, обдавая горячим ветром. Один раз она упала и встала только потому, что увидела впереди пост ГАИ. Инспектор вызвал скорую, едва увидел ее — пожилую, плачущую, грязную, одетую в одну только рваную ночнушку.

Когда Ирина приехала в больницу, Аделаида жалобно сказала ей:

— Ты только не отдавай меня в психушку…

И ей самой было ясно, что никому она ничего не скажет — так страшно было в конце жизни было угодить в тоскливые, изъеденные грибком корпуса психиатрической лечебницы.

Жара достигла своего апогея. Павел смотрел на скалы и темную полосу ущелья между ними, и ему казалось, что камни колышутся, поднимаемые от земли потоками горячего воздуха. Он дошел до расщелины и с минуту простоял меж двух высоких скал неподвижно: здесь было прохладно и немного сыро, и король, облаченный в кожу и бархат, почувствовал облегчение.

Высокие скалы поднимались по обеим сторонам двумя отвесными стенами, и Павлу казалось, что они смыкаются там, в вышине. Почему-то вдруг подумалось, что сейчас они начнут сдвигаться, подобно Сцилле и Харибде, и король пошел вперед. Сначала дорога была ровной, потом Павел начал спотыкаться о мелкие камешки, а потом путь ему перегородил небольшой завал. Он начал перебираться по камням, и они угрожающе зашатались под его весом. Он хватался за неровные острые края и ломал ногти, пытаясь удержать в равновесии всю эту шаткую конструкцию. Наконец завал кончился, а вместе с ним кончилась и расщелина.

Павел вышел на край обрыва.

Перед ним в окружении скал лежала широкая долина. День уже близился к вечеру и солнце заливало ее мягким светом. Казалось, будто в большую чашу налит крепкий красно-коричневый чай. Вся долина была усыпана скалами и валунами. Горы, обрамлявшие ее, зияли многочисленными пещерами. На одной из скал слева от себя король увидел отвесную стену цитадели Камнелота.

Павел долго смотрел вниз, пытаясь определить, куда он должен идти, и что должен делать в этой долине.

Спуск, ведущий туда, оказался довольно крутым. Павел бежал, и маленькие камешки скользили у него под ногами.

Если сверху долина казалась просторной, то спустившись, он попал в лабиринт из валунов: песчаник, известняк, мрамор, гранит. И только потом Павел понял, что валуны обозначают едва заметную тропу, которая ведет вглубь каньона. Он пошел по тропе, то теряя ее, то находя вновь. Наконец он оказался на неширокой площадке, устланной тонким слоем мягкой желтой пыли. Прямо перед ними возвышалась глыба песчаника. Казалось, когда-то давно кто-то вырубил в ней ступени и — на небольшом расстоянии от земли — сиденье. За этим валуном возвышался камень побольше. Он был высоким, покатым, вытянутым в длину и был увенчан крупными широкими зубцами.

Глыба песчаника была похожа на примитивный и древний трон, и Павел решил сесть на него.

Камень был теплым, почти горячим, спинка трона оказалась неудобной, острый выступ на сиденье мешал сидеть, и король хотел уже встать, но тут затряслась земля. Сначала он подумал, что вместе с троном опускается вниз, но оказалось, что огромный валун позади него поднимался вверх. Каждое движение валуна сопровождалось грохотом камней. Павлу показалось, что где-то далеко сошла лавина. Камень медленно плыл вокруг трона из песчаника, и наконец остановился. Грохот замер, осталось только эхо, похожее на раскат далекого грома, да ссыпались откуда-то время от времени небольшие камешки. Павел увидел, что прямо на него смотрят красивые черные глаза. Валун был живым существом.

Покатый, словно холм, камень стоял на четырех коротких ногах, похожих на слоновьи. С одной стороны у него плавно, как у крокодила, начинался хвост, с другой тело так же плавно переходило в небольшую плоскую голову. На спине в два ряда шли плоские пятиугольные пластины.

Плечо чудовища было совсем близко. Черные, желтые и светло-серые штрихи складывались, слегка поблескивая, в сотни узоров. Павел не смог побороть искушение и потрогал каменное плечо. Оно было гладким и теплым. Но это не было тепло камня, раскаленного солнцем. И Павел представил что там, под каменной шкурой, бьется сердце, и разгоняет что-то, похожее на кровь, и стремясь проникнуть в каждую клеточку организма, эта странная кровь дает телу тепло.

— Здравствуй, новый король, — медленно проговорило чудовище. Для Павла звуки не сразу сложились в слова — когда существо говорило, во рту его будто перекатывались камни.

— Добрый вечер, — ответил Павел.

— Что ж, поговорим? — спросил Камень.

— Поговорим.

— Сначала я расскажу.

— Да, конечно.

— Давным-давно кто-то создал землю и все, что ни есть на земле. Мы, камни-ящеры, змеи-металлы, деревья, звери, птицы и прочие заселяли ее. Огромные стада моих собратьев ходили по этой стране. Но мы не были бессмертны. Сестры мои и братья умирали, а я жил. И я стал чувствовать груз на своей спине. Сначала я подумал, что обрастаю камнями и в один прекрасный момент не смогу встать из-за их веса. Но моя прекрасная жена — она была умнее меня — сказала, что это не тот груз. Это ответственность за равновесие вещей, говорила она. Смотри, наши собратья — деревья, звери, вода, металлы, травы, огонь — все умирают, но из каждого племени остаются пары, и это неспроста. Именно мы, последние живые, должны держать этот мир, оставить его таким, как есть, неповторимым, оставить жизнь не только зверю и птице, но и камню.

А потом откуда-то появились люди — голые и тонкие, словно ужи, со слабыми руками и бессмысленными глазами. Ни речь не отличала их, ни умение обезопасить себя от зверей более сильных. Что ж, подумал я, может быть, в этом и есть смысл моей жизни — взять что-то столь бесполезное, как человек, и вдохнуть в него силу и рассудок, и умение работать, и способность понимать красоту. Кто-то создал меня, что-то создам я, нечто создаст человек. А без этого мир разрушится.

Ты будешь созидать?

— Да, — ответил Павел.

— Хорошо. Вот с этим я создал человека-камня. Человека, в котором желание творчества и возможность творчества слиты воедино. Ты видел, они создают не только полезные вещи. Они любят вещи красивые. Они любуются камнями…

Я люблю их, и хочу, чтобы ты знал об этом и любил их тоже. Я говорю об этом каждому из королей, быть может, уподобляясь тем самым суетливому родителю, который хочет, чтобы дочь его, выходя замуж, была счастлива. Но наставлениями или угрозами никогда ничего нельзя добиться. Свадьба сыграна и ты уже ни за что не отвечаешь… Но, может быть, когда-нибудь, раз или два, ты вспомнишь мои слова.

Вот и все, что я хотел тебе сказать. Теперь пойдем, я провожу тебя к замку. И знай, ты можешь приходить ко мне за помощью или советом в любое время.

Они шли по тропе, Павел был серьезен и сосредоточен. Он обдумывал то, что услышал, а потом вдруг вспомнил об одной важной вещи и сказал:

— Мне кажется, что я недавно видел камни, очень похожие на пластины на вашей спине — плоские и пятиугольные, только другого цвета. Может быть, открылась могила одного из ваших братьев? Может быть, нужно что-то сделать?

Камень остановился.

— Что? — спросил он, — Где? Когда? Как?

Павел начал рассказывать про Малышневку и про камни, которым в ней поклонялись.

— Нет, — ответил его спутник печально, и прозрачный зеленый изумруд выкатился из черного гагатового глаза, — это не мертвый камень. Теперь я знаю, куда она пропала — моя жена. А ты, король, теперь будешь знать тайну этой деревни. Живой амазонит останавливает время. Значит, они заманили ее в яму и закопали ее.

— Кто закопал? — Павел почувствовал ужас от того, что кого-то можно было закопать живьем.

— Дети. А она пошла. Она была доброй и всегда очень любила человеческих детей. Вот куда она пропала.

— Я попытаюсь ее освободить. Ведь она жива?

— Да, она жива.

— Так я попробую?

— Мне бы очень хотелось на это надеяться. Но я не смогу тебе помочь — разве только советом. Видишь ли, за последние несколько сотен лет люди брали из этого источника слишком много камней. Стены стали такими крутыми, что мне теперь не выбраться отсюда. Да и она вряд ли сможет спуститься… Ничего не обещай мне, но, если хочешь, попробуй. Я буду тебе благодарен, молодой король.

Павел поднимался по склону уже в сумерках, и ущелье показалось ему еще более мрачным. Серый свет еще проникал сюда, когда он перебирался через завал, а потом стемнело совсем. Павел благодарил бога за то, что здесь всего одна дорога. Он вел рукой по стене, чтобы не потерять направление, не закрутиться и не выйти опять к долине Источника камней. Путь показался ему бесконечным, он ободрал ладонь, и чувствовал, как из нее сочится кровь. И вдруг вдали в непроглядной темноте он увидел золотой штрих. Он не понял сначала, что это: рисунок на скале или странное пламя, которое не колышется и не мерцает. Павел оторвал руку от стены и пошел к этому странному свету, к золотому лепестку, к горящему клинку. А потом вдруг оказалось, что это платье из золотой парчи, что это она, его Агат, ждет его у выхода из ущелья и в руках у нее горит, мерцая и потрескивая, факел.

Павел вышел на площадь и, ослепленный светом факелов, поднялся на помост. Что-то гудело и волновалось у него под ногами. «Это люди, они не разошлись, ждут меня», — с удивлением подумал король.

— Камни приняли короля! — прозвенел слева громкий голос Агат, и толпа разразилась восторженными криками. К помосту подвели коня, Павел сел в седло, протянул руку жене и усадил ее впереди.

Когда они отъехали от площади, и подданные не могли больше видеть их в темноте, Агат прижалась к нему, поцеловала и сказала:

— Я так рада, что ты вернулся. Я очень за тебя боялась…

— А что, были случаи, когда короли не возвращались?

— Нет, но были случаи, когда они предпочитали туда не ходить.

Часть третья Правление Павла Малахита

Глава 1 Крысеныш-Веточка

Ноябрь. По стеклу, оставляя грязные разводы, стекают капли дождя. Краска на оконной раме растрескалась, а на внешней ее стороне и вовсе слезает клоками, так что рама кажется гнилой и серой, как этот короткий день. Окна выходят на широкую людную улицу, но боже, как тут грязно! Даже первые снежинки спускаются с небес уже покрытые серым налетом. Под окном на газоне рассыпана всякая полусгнившая дрянь. Каждое утро появляется на улице дворничиха. Она средних лет, в изношенных высоких ботинках, тянучках, облегающих ее тонкие костлявые ноги, старой кожаной коричневой куртке с отсутствующими на рукавах пуговицами и такой широкой меховой шапке, что в дождь она может служить зонтом для трех таких дворничих. Каждое утро Золотко видит, как женщина стоит под окном, опершись на метлу с длинной деревянной ручкой, и болтает с разными тетками, а мусора не становится меньше. Он растет на этом газоне вместо цветов.

Золотко поворачивается и смотрит в комнату. Серый цвет преследует ее и здесь. Серые обои, покрывала и занавески. Обивка дивана тоже серая. Ее, конечно, спрашивают, чего бы она хотела, но каждый раз Золотко упрямо говорит, что ее все устраивает. В конце концов, здесь мама.

Маме часто бывает очень грустно, но она старается не подавать виду. Ради меня, думает Золотко.

Они не могут вернуться домой. Вернувшись, они попадут в Малышневку. Маме станет плохо, возможно, она умрет, а для Золотко Малышневка станет такой же тюрьмой, как и эта. Она боится потерять маму и поэтому каждый день делает что-то для Берковского: брошку, браслет, цепочку, кулон или серьги. Иногда статуэтку.

Золотко боится, каждую минуту боится, потому что любит маму особой, щемящей любовью. Такой, от которой перехватывает дыхание. Такой, при которой мысль о потере невозможна.

Берковский поддерживает в ней тревогу и делает это с удовольствием. Золотко и сама понимает, что грусть и страх взрослят ее, и работы ее становятся более взрослыми, более зрелыми. Они притягивают, как притягивает людей все, что связано с человеческой болью, страхом, страданием. Люди охотно платят за них.

Золотко опять смотрит в окно. Через дорогу, уворачиваясь от машин, перебегают мальчишки. Их четверо, на том, что бежит последним, куртка грязна и изорвана, а шапка надета криво — на одно ухо. Сначала ей кажется, что это Крысеныш. Но откуда ему тут взяться? Она долго смотрит вслед убегающим мальчишкам, а потом скрывается в комнате. Садится на диван, принимается за работу. Негромко и медленно, почти по складам, Анис читает ей вслух сказки. Золотко любит слушать сказки и не любит смотреть телевизор, к которому мама начинает привязываться, как к другу. Сегодня девочка чувствует в себе силы вытянуть из Источника металлов достаточно золота и создать небольшую скульптуру. Она слушает знакомую историю и пытается придумать счастливую Золушку: одна туфелька уже на ноге, вторая наполовину вынута из кармана фартука. Но перед глазами совсем другая девушка: плечи опущены, спина уставшая, платок сполз на глаза, прядь спутанных волос выбилась из-под него, в руках — недочищенная картофелина, между коленями зажат котелок.

Грустно. Серо.

Дома из кирпичей, а кирпичи — это каменные выкидыши.

Грустно. Холодно и душно.

Золотко не знала, что мальчика зовут не Крысеныш. Он вспомнил свое имя в тот день, когда предал ее.

Когда закончились слезы, когда закончились силы, когда отболела самая резкая боль, он открыл глаза и увидел в траве тяжелую, крупную, загустевшую уже каплю крови. Веки опухли, заплаканные глаза видели нечетко, и Веточка протянул вперед дрожащую руку — он хотел убедиться, что кровь не мерещится ему. Рука тоже была перепачкана густым, ярко-красным. Мальчик почувствовал ужас. Он вскочил, стал стряхивать с руки красную засохшую корку и тут вдруг понял, что это просто земляника. Холмик между кустами, за которыми он прятался, был усыпан переспелой земляникой. Чтобы убедиться окончательно, он лизнул ладонь и почувствовал на губах знакомый горьковато-сладкий вкус. Сердце успокоилось и замерло в груди, утих шум в ушах, стало слышно, как поднимающийся ветер треплет высокие кроны сосен. Порывы его становились все сильнее, заволновались кусты, за которыми сидел мальчишка, приникла к земле трава перед землянкой. В траве лежала перевернутая корзинка, ручка ее, отломленная и раздавленная в щепы тяжелой ногой, валялась чуть поодаль. Рядом с корзинкой сидела Липа. Она ритмично покачивалась и держалась за горло. Настоящая, не земляничная кровь застыла на ее пальцах. Чуть дальше лежала Бронза. Крысенышу уже приходилось видеть мертвых, а Веточке было страшно, но он все же пошел посмотреть.

Бронза показалась мальчику очень худой. Ее крупный, мясистый нос стал вдруг острым и тонким, лицо побледнело, обозначились скулы. Подхваченная ветром прядь седых волос била старуху по глазам. Голова бессильно перекатилась на бок, и прямо под щекой на плече растекалась, пропитывая рубаху, кровь.

Крови было много, и Веточка застыл от испуга над распростертым телом.

Сзади подошла Липа, но он был так заворожен видом безжизненного тела, что вздрогнул от испуга, когда она дотронулась рукой до его плеча.

Липа была очень слаба. Рука ее, которой она опиралась на клюку, дрожала от напряжения, ноги едва держали, и для того чтобы опуститься на колени рядом с Бронзой, знахарке пришлось вцепиться в рукав Веточкиной куртки.

Она приложила ухо к груди старухи, провела пальцами по ее шее, подняла веки и вгляделась в глаза. Потом зачем-то пошелестела в воздухе мешочком, набитым сухими травами, и только после этого расстегнула рубаху и осмотрела рану. Веточка с отвращением смотрел, как она запускает палец в отверстие, оставленное оружием чужаков, и чувствовал тупую боль в собственной груди, будто это его рану тревожат скрюченные старческие пальцы.

— Жива, — сказала Липа наконец. — Но очень слаба. Кусочек железа попал в плечо и остался внутри. Надо развести здесь костер и нагреть воды. Может быть, я смогу ей помочь.

Веточка принес дрова. Он сбегал за котелком и набрал в ручье воды. Потом сотни раз — вниз-вверх по ступеням — мальчишка бегал в землянку за травами, за ножами, за мисками и чистыми тряпицами. Он весь отдался этому сладостному занятию — тупому исполнению чужих приказов, ни о чем не думал и начал чувствовать себя лучше.

Близко к Бронзе Липа его не подпускала. Он видел, как знахарка деловито колдует над телом старухи, как греет в огне костра нож. Потом услышал слабый крик, который сменился тихим, непрерывным стоном. Окровавленный нож полетел в траву, Липа забормотала заговоры, принялась втирать в рану мазь, лила Бронзе в рот отвар, и бормотала все громче и ритмичней. Веточка смотрел на это из-за куста. Он волновался и от волнения одну за другой запихивал в рот крупные земляничины. Мальчишка ел неряшливо, не обращая внимания на то, как он ест, и в уголках его рта коркой застывал багрово-красный земляничный сок.

Стих ветер. Солнце, готовясь спать, расстелило на верхушках сосен золотую перину. Умолкли насекомые, и только трели птиц отчетливо и ярко звенели над вечерним лесом.

Липа укрыла Бронзу овечьей шкурой, сама легла рядом на спину, вытянула руки вдоль тела и лежала так, не шевелясь.

Веточка подождал немного, потом подошел посмотреть. Обе женщины спали. Они дышали ровно и глубоко. Пламя костра лизало днище котелка, в котором кипел отвар. Густой белый пар поднимался над бурлящей водой и, отлетев от костра и еще не успев рассеяться, окутывал старух. Веточка принюхался и счастливо улыбнулся. Пар пах счастьем, покоем, тишиной. Мальчику захотелось спать, но он знал, что должен сделать очень важное дело. Веточка пошел прочь от землянки.

Он направлялся к усадьбе Алмазника. Небо впереди было еще светлым и застенчиво-розовым, а за спиной уже всходила первая бледная звезда. Каждый звук слышался теперь отчетливо, и еще издалека Веточка услышал беспокойное ржание коней и скрип тяжело груженых телег.

Из леса мальчишка следил за тем, как пять повозок медленно выезжали из Торговцов. По десяти небольших сундуков стояло на каждой телеге. А на первой с замиранием сердца Веточка увидел Золотко. Она показалась ему совсем маленькой и хрупкой. Может быть, все дело было в том, как сильно, по-детски, прижималась она к женщине, сидящей рядом, и светлые тонкие волосы девочки на темной ткани плаща казались светом, исходившим из материнской груди.

Сердце Веточки радостно забилось: значит все-таки они не во всем наврали, значит мама Золотко на самом деле была у них. И теперь, в плену, девочка казалась такой счастливой, что Веточка едва не заплакал. Но он все равно чувствовал себя обязанным выручить ее.

Телеги медленно двигались по дороге. Кони тащили их с трудом. Охраняли телеги только торговцы, из чужих здесь был один Берковский. Алмазник широко шагал рядом с ним. Оба глаз не спускали с Золотка. А она не смотрела ни на кого, кроме матери. Глядела ей прямо в глаза, проводила рукой по щеке, а потом прижималась к ней лицом и крепко-крепко обнимала, так что белые тонкие ручки белели еще сильнее.

Вскоре из-за деревьев показались вековые дубы и страшные стены Малышневки. Мокрая трава хлестала по высоким деревянным колесам телег, роса смывала с них пыль, собранную на дороге. Веточка со страхом смотрел, как обоз исчезает за высокими воротами. Но ему некуда было больше идти, и он пошел следом.

Он никогда не видел пальм, и эти странные деревья пугали его причудливыми, растворенными во тьме силуэтами. Он принял корабль за спящее чудовище и едва не закричал от страха. Потом лес поредел, и Веточка увидел странное, не похожее на свет факелов сияние. Торговцы снимали сундуки с телег и ставили их на площадку возле Малышки, пыль клубами вздымалась вверх и окутывала фигуры туманными облаками. Люди двигались медленно, их восточные халаты колебались в такт неторопливым движениям. Золотко здесь не было, не было и ее матери. Веточка подбирался все ближе и ближе. Его худенькую фигурку уже можно было различить за кустами, а он все тянул и тянул вверх шею, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. За его спиной хрустнула ветка, и кровь от страха стукнула в голову, оглушив и ослепив мальчишку.

— Ты кто? — тихо спросил его кто-то тонким голоском.

Веточка обернулся и увидел желтолицую девочку с узкими черными глазами.

— Меня зовут Ветка Дуба. А кто ты?

— Я Огонек. Я здесь живу. А откуда взялся ты?

— Я ищу девочку. Ты не видела здесь девочку? Ее привезли на этих телегах.

— Я не видела. Я только сейчас проснулась. Но они часто привозят сюда детей.

— И что они с ними делают?

— Я не знаю. Их уводят в лабиринт — вот туда, за дверь.

— А почему…

Тут девочка вздрогнула, крепко схватила его за руку и потянула в лес. Он послушно побежал за ней, спотыкаясь, пытаясь рассмотреть в сгустившейся тьме хоть что-то кроме белого пятна ее длинной, до пят, рубахи.

В гуще леса дети сели на землю. Во тьме вокруг них что-то шуршало, посвистывало и щелкало. Кто-то застонал, потом засмеялся тихим нервным смехом. По спине Веточки побежали мурашки.

— Ты боишься? Не бойся, — сказала ему Огонек. На ее протянутой ладони расцвел маленький лепесток огня. Крысеныш увидел, что она сидит, подтянув колени к груди. Ее балахон был порван, и в прорехе виднелся бок, на котором даже в полутьме можно было пересчитать все косточки.

— Так что ты хотел спросить?

— Почему все так боятся Малышневки?

— Так ты ничего не знаешь? — по голосу девочки было ясно, что она расстроилась.

— Нет.

— Теперь ты будешь жить здесь. Если, конечно, не уйдешь через ту дверь.

— Почему?

— Ты умрешь у дубов. Тот, кто пробыл здесь долго, умирает там от боли.

— А что там, за дверью?

— Говорят, там другой мир, другая земля, другая страна. Я не знаю точно. Мало кто возвращался оттуда обратно. Но туда уходили многие мои друзья. Там не опаснее, чем здесь.

— А почему ты не ушла?

— Я не хочу туда. Я хочу домой.

Огонь взметнулся вверх и погас, и только потом Веточка понял, что она плачет, прижав к лицу ладони. Было слышно, как она всхлипывает и сморкается, потом в темноте блеснули ее глаза. Они были яркими, словно окна дома, в которых горит по свече. Этот свет разгорался, и вскоре ее глаза казались ему не окнами далекого дома, а двумя черными, глубокими колодцами, в которых отражаются огромные луны. Веточка боялся упасть на дно, утонуть в черноте, так, чтобы слегка поколебавшись над его головой, серебристая рябь вновь сложилась в холодную Луну. Он вскочил, и рука его взметнулась вверх, словно там должен был быть тяжелый ворот, или цепь с бадьей… Тревожно заохав, вылетела из ветвей птица.

— У тебя все будет хорошо, — сказал Веточка, и колодцы отпустили его, луны в них погасли. — Мне надо идти.

— Иди, — безучастно сказала Огонек, и осталась сидеть. Этот человечек оказался не тем, кто способен ее спасти. И тот красивый и взрослый, что приходил до него, тоже не спас…

Площадь у Малышки была пуста. Телеги стояли порожними, распряженные кони были привязаны к коновязи, громкие голоса слышались из двух ближних хижин. Фонарь над дверью горел неправильным, нетрепетным светом.

Веточка вошел в дверь и оказался в странном доме, в котором не было ничего, кроме коридоров. Потолок был низким и тяжелым. Впереди был хорошо освещенный проход, вбок уходили темные ответвления, из которых тянуло сыростью. Туда давно уже никто не ходил: на земле не было ни единого следа, и была навалена там сопревшая, подгнившая и слежавшаяся дрянь.

Столб Живой Жизни восхитил Веточку. Он шагнул в него без страха и оказался в другом мире. Из норки под корнями мертвой сосны мальчишка смотрел, как уносят последние сундуки, привезенные в Малышневку. Он пошел за торговцами, но те донесли сундуки до большой, закрытой со всех сторон повозки на черных колесах и исчезли. Дверь повозки распахнулась, внутри загорелся свет, и Веточка увидел там Золотко и ее маму. Алмазник и Берковский внесли сундуки внутрь, дверь захлопнулась, свет погас, и повозка умчалась прочь по черной дороге. Веточка остался один.

Глава 2 Окровавленный топор

Малышневка не казалась Веточке прекрасным местом. Он с тревогой смотрел на пиратский корабль, никогда не лазал на холм с его пещерами, вздрагивал от резких криков попугайчиков. Ему совсем не хотелось играть.

Поняв, что не сможет найти Золотко в том мире, он вернулся домой, в райскую тюрьму.

Жизнь на болотах многому научила Веточку. Он умел выполнять любую работу и добровольно взялся вести хозяйство. Мальчишка перестирал все белье, убрался в домах, где жили малыши, починил немногочисленные сломанные вещи. Он выпросил у Пирата иголку и нитку и зашил прореху на рубахе Огонек.

Сейчас он мел двор вокруг Малышки и в голове его медленно вертелись надоевшие за последние месяцы мысли.

Веточка вспоминал тот день, когда появился тут.

Стоя по ту сторону Столба Живой Жизни, по колено в холодной воде, он снял шапку — попрощался с Золотком навсегда. Ему хотелось лечь ничком в эту воду и утонуть… Но в следующий момент раздался слева нарастающий гул, что-то грохнуло, задребезжало, мимо пронеслась белая стена. Веточка не знал, что это было, но выглядело это точно как живая, колышущаяся, запачканная грязью белая стена. Он отшатнулся назад, споткнулся, начал падать, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и упал — в лабиринт.

Он вышел под небо Малышневки, и оно показалось ему таким же каменным потолком, как и то — возле Столба. Большая туча низко нависала над тропическим лесом, была серой, шершавой и близкой. Пруд отражал ее и казался серым камнем, поймавшим в плен корабль.

Веточка уснул у пруда, а утром увидел в нем свое отражение и отшатнулся. Он никогда не думал, что выглядит так. Сальные волосы облепили маленький острый череп. Лицо похудело и казалось серпом, потому что выдвинулись вперед лоб и острый подбородок, а глаза совсем не были видны. Он был чумазым, оборванным. От него дурно пахло.

Это был не Веточка, а Крысеныш, и даже мама, наверное, отказалась бы узнать в нем сына.

Мальчишка становился прежним постепенно. Мылся, чистился, чинил и стирал одежду.

Он смыл с себя Крысеныша, его запах, грязь, его мысли. Но даже работа не могла стереть крысенышевы воспоминания. Так стыдно, так стыдно было помнить… Но зато он теперь знал, как умер его отец. Крысеныш видел это в то время, когда работал в трактире Солода.

Днем он никому не был нужен, а потому время от времени уходил подальше, бежал через поля, перепрыгивал ручейки, только народившиеся и недолговечные, с жизнью, отпущенной лишь до лета. В лицо бил свежий воздух, пахнущий растаявшим уже снегом и, прочему-то, земляникой.

Однажды Крысеныш бежал долго-долго, так что увидел перед собой широкую реку и длинный мост. Он забежал на мост, постоял там немного, глядя на льдины, неторопливо проплывающие внизу, и бросая в них камешки. За мостом чернел лес. Крысеныш помнил его, он знал, что там должны быть брусника и клюква — крепкие, сладкие, из-под снега… Он почувствовал на губах горьковатый привкус и облизнулся, предвкушая.

Он был на болоте и щипал с кочки оставшуюся там ягоду, когда вдруг раздался сильный удар, и земля задрожала.

Тихо и осторожно Крысеныш пробрался в ту сторону, откуда послышался звук. На поляне рядом с поваленным деревом стоял с усталым видом человек средних лет. Крепкий, кряжистый, слегка сутулый и не очень высокий. Смутно знакомый. Он немного отдохнул, а потом взглянул на лежащее на земле дерево, и ветки стали отделяться от ствола сами собой. Затем ствол пополз по просеке, оставляя на земле еще одну уродливую борозду. Крысеныш заметил, что на опушке, прислоненный к пеньку, стоит топор и удивился: зачем топор Лесорубу?

Видимо, поваленное дерево было последним на сегодня. Проводив его до места, Лесоруб облегченно выдохнул и расправил плечи. Затем он взял топор и зашагал прочь, а лезвие ловило блики яркого, клонящегося к закату весеннего солнца.

Крысеныш тихонько пошел следом, хотя знал, что Солод скоро может его хватиться. Лес был таким тихим в этот час. Только шуршал подмерзший мох под сапогами, да чавкала грязь, когда Лесоруб наступал в лужи. Щеки горели от прохлады и свежего ветра, а телу было тепло, и Крысеныш чувствовал себя хорошо, как никогда.

Вскоре в лесу раздался топот копыт. Звук был удивительно громким, он отражался от голых стволов, от чистого неба, от льдинок, спрятавшихся от солнца под низкими ветками елей. Лесоруб замер, насторожился. Топот копыт слышался со стороны дороги, потом оттуда же послышались шаги и голоса. Мужчина осторожно двинулся вперед. Дорога была близко. Уже и Крысеныш видел открытое место и три расплывчатых силуэта. Конного не было — видимо, проехал мимо. Лесоруб притаился за кустом. Крысеныш видел его темную, широкую спину, лезвие топора. Видел и людей на дороге. Это были три пеших человека со шпагами и черными повязками на красных рукавах камзолов. Милиционеры. Они медленно шли по дороге, болтали и весело смеялись.

Зачем Лесорубу следить за ними?

А дальше произошло невероятное. Мужчина взревел, и рев его разнесся по лесу. Милиционеры вздрогнули от неожиданности, замерли, растерянно озираясь по сторонам, а он уже несся на них, вращая топором над головой, потом взмахнул, и темная кровь брызнула на лезвие. Первый был мертв. Второй махал руками, словно мечущиеся перед лицом ладони могли остановить железную махину топора. Третий пытался выдернуть из ножен шпагу, но она запуталась, застряла. Лесоруб медлил. Мальчику казалось, что он наслаждается этим страхом. Но вот он снова занес топор.

И тут же в воздухе свистнул нож. Короткий клинок лишь слегка вспорол рукав лесорубовой куртки, но тот вздрогнул и от неожиданности промахнулся. Топор пошел левее и отхватил кусок мяса с руки третьего милиционера. Кровь била из нее фонтаном, а тот все пытался вытащить из ножен шпагу.

Лесоруб обернулся. К нему на всем скаку приближался всадник. Конь хрипел, выпуская из ноздрей клубы пара. Грудь его казалась темным камнем, выпущенным из катапульты. Всадник целил в Лесоруба острием шпаги. И издалека тоже слышался топот копыт. К милиционерам на помощь спешил кто-то еще.

Глухо вскрикнув, Лесоруб бросился в лес. Всадник спрыгнул с коня и побежал за ним. К всаднику присоединился тот милиционер, что остался цел после нападения, а из-за поворота показались еще двое конных.

— Стоять! — закричал один из милиционеров, и Лесоруб бросил тяжелый, мешающий бежать топор. Крысеныш, испуганный и ошарашенный, скользящим, невидящим взглядом смотрел на все вокруг. Едва не коснувшись его, пронеслись мимо вооруженные люди. Страшный, с головой, похожей на расколотую бочку, лежал на дороге труп. Раненый лежал рядом и тело его сводила мучительная судорога. Деревья кололи угасающее небо деревянными иглами голых ветвей. Страшно и плотоядно храпели боевые кони. В двух шагах впереди лежал окровавленный топор. Кровь, такая живая и яркая сначала, темнела и густела на широком лезвии.

Крысенышу показалось, что раньше он уже видел такой топор, и даже часто — каждый день. Но тогда он не хотел верить, что темные пятна на нем — кровь. Он не хотел верить, потому что топор принадлежал его отцу!

Всплеснув руками, Веточка бросился в лес. Погоня была слышна издалека: и лесоруб, и преследователи ломились через кусты и бурелом, не разбирая дороги.

— Папа! Отец! — Веточка кричал изо всех сил, не понимая, что делает, но, к счастью для него, его не слышали ослепленные страхом и возбужденные азартом погони люди.

Они загнали Лесоруба в топь. Слепому было видно, что дальше дороги нет, но деваться ему было некуда. Он зашел в болото по пояс и начал тонуть. Наемники смотрели, как он погружается глубже и глубже. Но Лесоруб был упрямым человеком. Он нащупал рукой твердую кочку и стал подтягиваться вверх.

Веточка подбежал к болотцу в тот момент, когда отец уже опирался на колено. Но тут опять свистнул нож. Лезвие вошло точно в шею. Дернувшись от резкой боли Лесоруб качнулся назад, упал навзничь, болото приняло его мертвое тело и поглотило с довольным утробным звуком…

Все потемнело. Веточка сам будто погрузился в болото. Вокруг была только серо-зеленая жижа и холодные синие огни. Мимо него проплывали мертвецы. Они силились что-то сказать, но рты их были залеплены грязью. Они размыкали губы, но исторгали из ртов только грязные пузыри.

Мертвецы получили отца. Теперь они хотели получить сына. И Веточка побежал от них прочь. Он был маленьким и юрким, и ловко перелезал через поваленные деревья, а они были мертвы, и болото держало их — он сумел уйти.

— Вот щенок, зараза, — ругался милиционер, садясь на лошадь. — Ушел, сукин сын.

— Да ладно, — отвечал его товарищ. — Что тебе с того? Просто мальчишка.

Болотный туман понемногу рассеивался, и вместе с ним исчезал испуганный, истерзанный Веточка.

Крысеныш даже успел вернуться к хозяину вовремя.

Лицо отца — вот что мучило его теперь. Бессмысленные, жестокие глаза, рот, открытый так, будто Лесоруб собирался съесть что-нибудь особенно вкусное… Веточка видел его таким всего мгновение, и не знал — правдиво ли это ужасное воспоминание. Память говорила — да. Сердце отказывалось верить. Сердце помнило его другим. Ведь когда-то это был сильный человек, который помогал людям строить дома, брался за любую работу, и на праздниках плясал так, что в ужасе вздрагивали растущие за деревней сосны. Веточка оплакивал этого человека и ненавидел другого — того, кто научил его ненавидеть. От этих мыслей голова его раскалывалась пополам — ему казалось, еще немного, и он снова станет Крысенышем. Крысенышу было проще. Он жил сегодняшним днем, выше всего ценил собственную жизнь и с легкостью отказывался от любви.

Но Веточка держался изо всех сил. Он все еще ждал Золотко, и не мог представить, чтобы ее в день возвращения встретил тот, другой.

И поэтому он мёл, стирал, готовил, пел малышам песенки, укладывал их спать и старался не думать о страшном.

Глава 5 Гать

Не думать о страшном не получалось, потому что Веточка был убийцей. Веточка — не Крысёныш. Он теперь хорошо помнил тот день, о котором так надолго забыл.

В тот день он возвращался домой с покупками.

Покупок было немного — два каравая хлеба да мешочек сушеных яблок. Пустой бидон из-под молока болтался на боку. С неба валил мокрый мартовский снег. Веточка шел, время от времени сбегая с тропы поиграть. Сначала скатился с пригорка на куске коры. Потом влез на свое любимое дерево, ствол которого делился на три толстых сука, а между ними получалась широкая площадка, где очень удобно было сидеть. Мальчишка собрал снег, налипший на ветки, и стал играть в высельчанина, которого окружили милиционеры. Снежки, превратившиеся в тяжелые камни, летели в головы врагов. Врагами были кусты, и они тряслись от боли и страха, когда в них удавалось попасть. Конечно, мама сильно ругала его за такие игры, если он случайно о них проговаривался. Он и сам понимал, насколько опасны болота, и как важно здесь следовать тропе, но Веточка привык жить в окружении топи и не бояться. Пару раз случалось так, что он мог и не выбраться, но он почему-то всегда выбирался.

Снежки кончились, и мальчик достал из сумки краюху хлеба, которую Курочка дала ему с собой в дорогу. Он поел и уже собирался спуститься с дерева, когда увидел, что к тропе, прячась за кустами, подкрадывается мужчина. По рукаву, перехваченному черными лентами, Веточка узнал в нем милиционера.

Он замер у самой тропы, и мальчишке стало интересно, кого он ждёт. С дерева тропа была видна ему хорошо. Он раньше наемника заметил двух взрослых и ребенка, которые шли по ней. Снег медленно падал с неба крупными хлопьями. Снежинки оседали на золотых волосах, выбившихся из-под капюшона девочки. Она показалась Веточке удивительно красивой. Ей было страшно — она испугано смотрела по сторонам, и чуть что хватала за руку мужчину. Но он высвобождал свою ладонь: Веточка заметил, что за поясом у мужчины — длинный нож и латунная колотушка. Обеспокоенная женщина, которая шла сзади, придерживала девочку за плечи.

Милиционер заметил людей. Из-за куста, вжавшись в снег, он смотрел, как они идут по тропе, ведущей вглубь болот.

Наконец люди скрылись из глаз. Наемник встал и начал отряхивать от снега полушубок. В этот момент он увидел Веточку.

— Э! А ну-ка слезай с дерева! — крикнул милиционер. — Ты что тут делаешь?

Веточка послушно спрыгнул в снег. Наемник схватил его за шиворот и, ни о чем не спрашивая, поволок в лес — прочь от болота.

Они остановились на заснеженной поляне. Здесь было пусто, только снегири сидели на ветках рябины и время от времени роняли в снег яркие гроздья ягод. Потом послышался топот копыт и из-за деревьев на громадном рыжем жеребце выехал богато одетый человек. За ним скакали еще пятнадцать наемников — на лошадях похуже.

— Ну? — спросил главный.

— Они. Были здесь. Прошли по тропе. В болото, — в голосе милиционера были страх и неуверенность. Он боялся этого человека.

Главный натянул удила, конь под ним нервно заплясал. Тяжелый посох описал в воздухе дугу и опустился на плечо говорившего. Видимо, удар был сильным, но подчиненный не рискнул издать ни единого звука и всем своим видом выражал униженную покорность.

— Я что приказывал?! — крик эхом раздался в лесу. — Что я приказывал?!

— Задержать…

— А ты?

— Но я был один, господин Алмазник. А он — вооружен. Я послал к вам гонца! Я ждал что вы вот-вот прибудете!

— А-а! — Алмазник досадливо взмахнул рукой. — Куда они пошли? Да, и кто — это? — он указал на Веточку.

— Они пошли по тропе. Я покажу, куда. А этот… Болтался там, пока я следил за девчонкой. Зачем — не знаю. Я решил, что вы сами разберетесь.

— Ты кто? — спросил Алмазник, подъехав к Веточке так близко, что конь нависал над ним скалой.

— Так я, это, Веточка. Выселковский.

— Что делал в лесу?

— Так играл. — Веточка старательно прикидывался туповатым и радовался тому, что сумка с хлебом и бидон остались на дереве. Их трудно было бы объяснить.

— Потом сморю, — продолжал он, — дядька за кустом залег. Я притаился — высматриваю, чего это он. А там еще трое. Прям в болото пошли. Я замер — напугался чуть. Сижу на дереве — сморю. А потом дядька этот ваш меня усёк. Велел с ним идти, я и пошёл.

Веточка боялся. Он понимал, что все эти люди собираются идти по той тропе, и не мог этого допустить, потому что единственным местом, куда она вела, был его дом.

— Болота хорошо знаешь?

— Да, порядочно. Меня мамка по осени за клюквой гоняла. Брусники тоже набрать, грибов…

— Куда ведет та тропа?

— Так через болото. Дорогой-то кругом. Кто пеший — день хода. А через гать — полдня.

— Деревня там есть?

— Где? В болоте? В болоте только Выселки, — Веточка шмыгнул носом.

— Дурак! За болотом есть деревня?

— Не… Там только знахари живут. Травники.

— Травники… — задумался Алмазник. — Так, — сказал он. — Провести нас можешь?

— А чё ж. И могу! Только лошади не пройдут — ноги переломают, да потопнут.

Без малейших возражений Алмазник спешился и привязал своего тонконогого скакуна прямо здесь, к стволу дерева. Его наемники сделали то же самое.

— Пойдем через Старую гать, — пояснил Веточка, сворачивая на тропу чуть западнее той, которой пошли Золотко и ее родители.

— А что же та тропа?

— Так вам надо тех догнать — с девчушкой? Они далеко ушли. А гать короче. Мы их тут живо обгоним. Да и надёжнее гать. На тропе утопнуть можно.

— Так зима. Болото подмерзло.

— И чего? Оттепели-то были весь февраль. Лед-то тонкий. А под ним — топь. Не, надо гатью идти. Гать шире…

Веточка поднял голову и долго смотрел Алмазнику в глаза. Тот чувствовал подвох, но за разговорами слишком много было потеряно времени.

— Веди, — сказал он вновь и вцепился мальчику в плечо так, что тот все время чувствовал, будто на плече сидит хищная птица.

Он и правда повел милицию через гать. Старая гать — название безобидное, если не знать, насколько она старая. Не бревна, а одна видимость, труха. Гати было уже лет двести, если не больше, а под ней была самая что ни на есть топь. Сам-то Веточка рассчитывал выбраться, потому что был легкий, потому что лед, хоть и тонкий, еще держался, и потому что шел он первым. Но по мере того, как отряд углублялся в болота, Веточку начинали мучить сомнения.

Он боялся, что гать может выдержать.

Думая так, он замедлил шаг и сделал вид, что вспоминает дорогу, прощупывает скрытую подтаявшим снегом тропу, но на гать все-таки вышел. Место было открытое, снега здесь было не так много, как в лесу, кое-где даже виднелись грязные лужи — достаточно большие для того, чтобы утренний снег не мог скрыть их целиком. Судя по нервному шепотку, милиционерам стало жутко. Веточка и сам испугался. Дрожа и потея, он ступил на старую дорогу. Первое бревно выдержало его мальчишеский вес. Веточка сделал второй шаг и немного расслабился — держит. Следом за ним осторожно шел Алмазник. Ему казалось, что почва под ногами проседает и пружинит, но это могли быть просто нервы.

Шли медленно. Гать держала, и Веточка с ужасом думал, что с ним будет, когда милиционеры поймут, что гать никуда не ведёт. По каким-то необъяснимым причинам она просто заканчивалась посреди топи.

Короткий мартовский день уже готовился умереть, когда краем глаза Веточка заметил черную тучу, которая мягко подкрадывалась сзади. Подул сильный ветер. Милиционеры вновь тревожно зашептали, но Алмазник зло цыкнул через плечо, и шепоток умолк.

Веточка прибавил шаг и тут почувствовал, как под ногой с хрустом умерли остатки древнего, обласканного и убитого болотом бревна. Он давно ждал этого звука, этого ощущения, но никак не ожидал от себя такого сильного чувства, такой тревожной радости. Он ждал опасности и хотел испытать это ощущение даже больше, чем избавить свой дом от непрошеных гостей.

— Что это? — обеспокоено спросил Алмазник, и тут же получил по губам грубым языком ветра.

— Видать, бревнуха хрустит, — философски заметил Веточка, едва сдерживая радость.

— И что это значит?

— Да ничё не значит. Пройдем, — Веточка косил под дурачка, а сам поглядывал на тучу. Она была темной, жирной, наполненной и выглядела довольной, как беременная женщина. Снежная — решил Веточка. Если пойдет снег, ему будет легче скрыться.

Первая капля упала со светлого еще неба (должен был пойти снег, но Веточка готов был поручиться, что это была крупная дождевая капля). Едва только мальчишка почувствовал ее на своей щеке — холодную, больше похожую на укол — как вновь хрустнуло бревно под его ногой, и тут же ещё более сильный хруст раздался сзади. Алмазник резко развернулся и подтянул мальчишку к себе, вцепился в него, оставляя синяки на тонком плече.

Один из милиционеров по пояс ушел в болото, под бревна старой гати.

— Кто ж знал? — шмыгнул носом Веточка, предвосхищая гневный вопрос Алмазника. — А топтаться нечего всем по одному месту. Старая гать-то.

— Этого вытащить, идти, растянувшись в цепь! — приказал Алмазник.

Бедолагу вытащили, затравленно озираясь по сторонам и прислушиваясь к зловещему треску бревенчатой дороги. Растянулись в цепь, многие даже взялись за руки. Алмазник ускорил шаг и стал толкать Веточку в спину, чтобы тот пошевеливался — спешил быстрее покинуть опасное место.

Напряженное спокойствие витало над отрядом еще минут пять — пока капли, срывавшиеся с небес, были крупными, но одинокими. Но потом туча догнала, наползла на них своим тяжелым брюхом, подмяла и вылила на них все, что тяготило ее. Сплошная стена дождя рухнула с неба. С ужасом и восторгом смотрел Веточка на то, как ливень стирает старый пейзаж и рисует новый. Снег оседал и исчезал, смываемый сильными струями. Ледяную корку, такую уже тонкую, капли пробивали, будто были не каплями, а гвоздями. Под ногами стало скользко, и Веточка наконец увидел темные и блестящие бревна гати. Болото оживало и булькало, будто откашливался пришедший в себя тяжелый больной. Дождь шумел, заливал глаза и уши.

Прогремел гром — так показалось испуганному и пораженному мальчику. Бревна под ногами наемников начали расползаться в разные стороны. Кто-то испугался и побежал, расталкивая остальных, роняя их в холодную и липкую грязь. Люди стали тонуть. Те же, кому повезло остаться на крепких бревнах, лежали, вцепившись в них и даже не пытались помочь тонущим. Веточка с ужасом смотрел на трагедию, которой он так ждал. Он рванулся вперед, хотел протянуть руку мужчине, который тонул совсем близко. Но цепкие пальцы Алмазника держали мальчишку за воротник. И Веточка почувствовал, что его тянут куда-то в сторону.

— Куда идти, щенок?! — заревел Алмазник. — Утоплю!

Веточка оглянулся по сторонам и увидел хилую березку, росшую на невысокой кочке. Дальше — еще одно деревце. И череду кочек — за ними. Видимо, это был гребень лежащего под болотом холма.

— Туда, — сказал он.

Алмазник толкнул его вперед, и мальчишка прыгнул. Принц, убедившись, что кочка может выдержать, шагнул следом. В этот момент Веточка вдруг понял, что должен бежать. Но едва он собрался прыгнуть дальше, как цепкая рука снова схватила его за шкирку, и мальчишка едва не задохнулся.

Веточка практически висел в воздухе. Лишь одна его нога упиралась в почву островка. Дождь заливал глаза, уши и рот, так что он почти не видел и не слышал своего противника. Алмазник сильно дернул мальчика на себя и чуть в сторону, рассчитывая ударить об березу. Но мокрая рука соскользнула с ворота, нога поехала по грязи, и они упали по разные стороны от деревца. Впрочем, Алмазник тут же кинулся вперед и успел схватить Веточку за ногу, вторая рука его потянулась к поясу мальчишки, глаза сверкнули жгучей ненавистью. Веточка затравленно оглянулся в поисках чего-нибудь, чем можно обороняться. Увидел посох, который Алмазник отбросил, чтобы ухватиться за березу. Мальчишка схватил его и ткнул вперед — наугад, как попало. Тяжелый набалдашник угодил прямо в лицо, рассек правую бровь и щеку, глаз тут же залило кровью, смешанной с грязной дождевой водой. От этого, да еще от боли и неожиданности, Алмазник на время ослеп. Тогда Веточка ткнул еще раз — уже прицелившись, и попал в живот. Пальцы мужчины разжались, он качнулся вперед, мальчишка вскочил и, напоследок, прямо перед тем, как отшвырнуть палку, ударил ей Алмазника поперек спины.

Собрав последние силы, Веточка прыгнул на следующий островок. Потом еще на один. Потом он вдруг услышал громкий всплеск, и обернулся. Оказалось, что Алмазник прыгнул за ним, но поскользнулся и упал в болото. Веточка, забыв обо всем, смотрел, как упорно он карабкается на островок, обрывая тонкие плети клюквы, выдирая мох, ломая ногти о мерзлую землю. Наконец ему удалось уцепиться за корень березки и вылезти на сушу. Веточка опомнился и помчался вперед, птицей перелетая с кочки на кочку. Твердая, едва различимая в сумерках дорога вела прямо к сизому, плотному лесу.

Но чем ближе был край болота, тем реже стали попадаться островки. Один раз Веточка едва смог допрыгнуть до следующей кочки, второй… третий… И вот перед самым лесом островки закончились. Близкий берег дразнил мальчишку, но до него было расстояние в два веточкиных роста.

Сзади приближался Алмазник. Веточке показалось, что преследователь уже на соседнем островке, и мальчишка прыгнул вперед. Он упал животом в холодную жижу и услышал под собой влажный чмокающий звук. Он пытался плыть, но плыть не получалось. Веточка руками и всем телом тянулся вперед, к берегу, задирал голову и изо всех сил поднимал над водой худой подбородок. И наконец рука его наткнулась на маленькую кочку. Жалкий кустик высохшей травы торчал из нее, как волосы торчат из бородавки. Мальчишка схватился за эту траву и медленно, осторожно подтянулся. Получилось. Потом удалось схватиться за кочку обеими руками, подтянуться, лечь животом. С громким недовольным звуком болото отпустило веточкины ноги. Дальше, за кочкой, было уже совсем мелко.

Веточка выбрался на берег, и тут страшной силы удар посоха настиг его. Алмазник, догнавший мальчишку, без труда перемахнул через болото, отделявшее лес от последнего островка.

Он приземлился в грязь, но тут болото едва доходило ему до лодыжек. В последних лучах солнца, которое скрылось уже за лесом, Алмазник увидел обессиленного мальчишку и вложил в удар всю свою ненависть.

Жизнь Веточке спас задравшийся и промокший воротник — он смягчил удар. Но вместо Веточки в худеньком мальчишеском теле появился юркий и ловкий Крысеныш. Отброшенный ударом посоха в кусты, скрытый ночной темнотой, он бросился бежать. Удрав от Алмазника, не слыша за собой погони, Крысеныш остановился, содрал с себя мокрую одежду и растерся докрасна снегом. Снег был уже подталым, он слежался в плотные, колючие кристаллы, которые царапали нежную мальчишескую кожу.

Всходила луна. Крысеныш поднял к небу свой тонкий нос, навострил уши и услышал, как ржет вдалеке испуганная лошадь. Он побежал туда, бежал что есть сил, рискуя поломать ноги и провалиться в овраг в ночном лесу. Но иначе он мог замерзнуть… И вот он бежал, и кровь бежала по его жилам, и становилось тепло, но силы были на исходе, и болели израненные ноги.

К счастью, оставленные наемниками лошади были близко. Обходя стороной страшного рыжего коня, Крысеныш обшарил седельные сумки. Нашел скатанный халат, суконные штаны, разорвал попону на обмотки для ног.

Невысокая серая лошадь протянула морду, и ее теплые губы ткнулись в самое ухо мальчика. Он ласково похлопал ее по шее. Потом отвязал от дерева, вскочил в седло и ускакал…

Отпустил лошадь в поля, когда впереди показались огни засыпающего села.

Веточка мёл двор, стараясь не думать. Но думал: что все-таки стало с теми людьми, которых он и Алмазник бросили умирать на гати?

И даже мысль о том, что отец одобрил бы его поступок, Веточку не утешала.

Глава 6 Изумруды и топазы

— Детей воруют! — Павел сгреб с парапета горсть свежего снега и мял его в руке, пока комок не стал твердым, как лед. Король размахнулся и запустил им со стены в поле, где искрился под солнцем свежевыпавший снег. — Крестьяне опять приходили жаловаться.

— И что ты думаешь делать?

— Я не знаю, Вадь, — взмах рукой, и в пропасть полетел, распадаясь на синие и золотые блестки, небольшой сугроб. — Они сидят в Торговцах плотно — не подступишься. Оборона организована хорошо, боеприпасы есть. Бог знает, сколько мы потеряем людей, если пойдем в наступление! А если вообще проиграем?

— Но ведь нельзя совсем ничего не делать. Они начали разбойничать. Теперь они воруют детей. Зачем им дети?..

— Я ничего не знаю! Но я должен что-то делать! Народ меня больше не любит. Ты помнишь, как они вопили от восторга на коронации? И где теперь эта любовь? Я король уже полгода, а что я сделал?

— Ты разрешил людям уйти из Выселок. Они вернулись домой и стали жить нормальной жизнью. Неужели этого мало? Их дети больше не умирают от болотной лихорадки. У них достаточно еды. Мы научим их жить и без особых способностей. Наши же все живут так!

— Этого мало, Вадим.

— Ты хочешь защитить крестьян от разбойников, я понимаю…

— Я хочу, чтобы они опять любили меня и верили мне. Без этого я никто. Я должен сделать что-то, чего они от меня ждут, пусть это даже будет что-то неправильное. Я…

— Это неправда.

— Это правда!

— Ты должен думать о них, и тогда они будут думать о тебе. Ты не обязан восхищать или поражать их чем-то. Ты должен потихоньку, очень медленно и осторожно изменять их жизнь к лучшему.

— Не знаю…

— Паш…

— Не знаю, я сказал! — Павел пнул каменный парапет так, что застонал от боли в ноге. Лицо его побагровело, на шее проступили жилы.

Длинный дубовый стол занимал едва ли не половину королевского кабинета. Обитые красным бархатом кривоногие кресла были отодвинуты к окну. Хмурые, задумчивые люди стояли вдоль стола, иногда переходили с места на место, разглядывая фортификационные агаты и карты, нарисованные Павлом на шелковых, натянутых на рамы, тканях.

— У пришлых заканчивается еда, — докладывал Авантюрин. — Они уже разграбили Яблоновку, Картофельное, Ельню… Вчера приходили жаловаться из Кузнецово. Но там напали только на два дома на окраине.

— А что же наши патрули? — Павел старался скрыть свое отчаяние, но чувствовал, что это у него не выходит.

— Людей у нас немного. Мы не можем предсказать, куда они направятся в следующий раз. Патрули ходят почти бестолку. Да и куда камни против их оружия — в открытом поле, с топорами, без защиты родных стен? Крестьяне прячутся, едва увидят бандитов. Кузнецы могут дать отпор — но с кузнецами пришлые особо и не связываются…

— Так, ладно, — Павел потер лоб. — А что с детьми?

— Раньше мы считали, что люди Алмазника тут не при чем. Ну, посудите сами, приходят ремесленники из предместья, говорят, что украли их ребенка десяти лет. Зовут ребенка Бриллиант, первый благородный камень в семье. Потом с такой же жалобой появляется обедневший дворянчик. Следом еще несколько. Всего-то человек двенадцать и было. Но сами знаете: это бывает, убегают дети из дома. Они могут уйти в Малышневку, могут заблудиться в лесу, пропасть в болоте. А теперь… Теперь приходится поверить, что эти исчезновения не случайны, — и Авантюрин развел руками.

— Значит, правда то, о чем мне докладывал Вадим?

— К сожалению, правда.

— Сколько? Ну, сколько?!

— Двести крестьянских семей за последние два дня.

Первые пленники появились в усадьбе Алмазника еще летом, в тот день, когда армия Берковского высадилась в Камнях. Небольшой отряд ее направился в Торговцы. Это были разведчики во главе с Веселовым, которые должны были посмотреть, с какой стороны лучше подступиться к городу.

Они шли лесом, обходя деревни, и внезапно наткнулись на странный фургон, одиноко стоящий в лесу. Веселов послал двоих солдат посмотреть, что это такое. Фургон выглядел жилым: паслась невдалеке лошадь, на оглоблях висели недавно выстиранные рубашка и панталоны. Послышались детские голоса, и через минуту на полянку между фургоном и теми кустами, за которыми прятались разведчики, выбежали мальчик и девочка. Здесь было не так жарко, и здесь они могли долго не попасться на глаза матери, которая так и норовила дать им какие-нибудь поручения.

Изумруд и Топаз играли в игру, придуманную ими самими. Для нее нужны были камешки, ограненные особым образом.

Солдаты, наблюдавшие за детьми, не верили своим глазам. Осторожно отойдя обратно в лес, один из них доложил Веселову:

— Нищенский фургон. Похоже, бродяги путешествуют. Вот только… Показалось мне… Не изумрудами ли у них дети играют?

Веселов пошел смотреть на детей сам.

— Мне надоело, — сказал Изуруд, и Топаз заныла:

— Ну братик, давай еще поиграем! Давай!

— Пошли лучше на реку.

— Я уже купаться не могу…

— Ну ладно, плакса, не реви. Давай играть. Только знаешь что? Давай теперь у каждого будет по четыре камня?

Девочка обрадовалась и смахнула с глаз набежавшие было слезинки.

Брат и сестра сосредоточились, склонили головы, сложили ладони лодочками, прикрыв одной другую, и замерли.

Веселов тоже застыл, боясь даже выдохнуть, и ему показалось, что птицы перестали петь, прислушиваясь к тому, что происходит в этих детских ладошках.

Почти одновременно Изумруд и Топаз раскрыли ладони. Два камня — нежно-голубой, прозрачный, как озерная вода, и ярко-зеленый, блестящий, как лист, просвеченный солнцем — лежали у них в руках. Каждый из камней был размером с перепелиное яйцо. Веселов захлебнулся слюной.

Он отошел от фургона в лес, и один из солдат доложил ему, что в фургоне никого нет, а двое взрослых замечены у ручья метрах в пятистах от этого места.

Веселов прихватил чудесных детей с собой.

Нефрит шагал к реке. Он собирался перейти через мост и войти в Камнелот. Принц хотел взять ответственность на себя и попытаться исправить то, что случилось из-за трусости его брата. Он бил рукой по высоким травам, ломая тонкие, наполненные влагой стебельки, и срывал хрупкие былинки. Солнце светило, и уже чувствовалось впереди свежее дыхание реки, как вдруг Карат остановился и обернулся. Встал в стойку, напряженно и настороженно вглядываясь. Потом тихонько гавкнул, словно позвал.

— Куда? Обратно? — Нефрит растерялся.

Но пес гавкнул чуть громче и сделал пару шагов.

— Нет, — повторил Нефрит, шагнул вслед за ним, желая ухватить за загривок, и в следующую секунду понял, что уже бежит за хромающей собакой, бежит обратно к брату и его желтоватой, высохшей жене.

— Что случилось? — пытался выяснить он на бегу, — Опал? Нет? Тогда что? Дети? Дети?!

Карат гавкнул, будто хотел подтвердить, что дело в детях, и сердце Нефрита грохнуло, будто взорвавшись в груди. До фургона им добежать не пришлось — примерно на полпути, на лугу, Нефрит услышал знакомый плач и увидел вдалеке силуэты детей и их похитителей, крепких мужчин в темно-зеленой одинаковой одежде.

Нефрит побежал вперед, размахивая длинными руками и крича:

— Отпустите! Что вы делаете?!

Веселов поднял пистолет и ждал, не зная, стоит ли стрелять. Нападавший казался сумасшедшим и безвредным. Его длинные руки взлетали вверх подобно крыльям ветряной мельницы, ноги — тощие, аистиные — цеплялись за траву и кочки, так что он едва не падал. За этим гигантским мальчишкой тяжело опуская лапы на землю бежал большой черный пес.

Карат увидел направленный на хозяина пистолет и почувствовал в нем угрозу. Он напряг последние силы и прыгнул вперед, пытаясь прокусить руку врага. Но отталкиваясь от земли, он вдруг понял, что совсем не чувствует задней лапы. Пса занесло, он неуклюже завалился набок, начал падать, но не успела еще его голова коснуться земли, как Веселов выстрелил, и Карат умер.

Дети отчаянно закричали, Нефрит остановился, пораженный.

— Дядя, дядя! — всхлипывала Топаз. Изумруд извивался в руках державшего его солдата и пытался лягнуть или укусить его.

— С этим что будем делать? — спросил у Веселова один из подчиненных.

— Берем с собой, — ответил тот, и на руках принца защелкнулись наручники. Веселов рассудил, что знакомый человек легче уговорит детей делать то, что нужно.

— Дернешься, — сказал майор Нефриту, — выстрелю в ребенка.

И тот, опустив голову, покорно пошел, как ходят обычно старые водовозные клячи.

— А вы, — пробасил Веселов, обращаясь к солдатам, — тоже языки не распускайте. Сейчас придем в Торговцы, запрем их в каком-нибудь сарае, и пусть себе камешки делают. Мы эти камешки между собой и поделим. Алмазник с Берковским и без этого себя не обидят…

Веселов стоял у окна и смотрел во двор. Двое солдат, одетых в крестьянские тулупы поверх камуфляжной формы, тащили по сугробам зеленый ящик с боеприпасами. Часовые, стоящие по периметру, напряженно вглядывались вдаль. Люди с озабоченными, деловыми лицами сновали туда и сюда. В лагере царило оживление. Наконец-то его люди снова стали похожи на солдат, а не на разбойников с большой дороги. Веселов поздравил себя с этим.

Всю осень они устраивали набеги на крестьян. Майор не мешал и даже руководил некоторыми операциями: надо было пополнять запасы продовольствия. Но потом одни привели с собой мальчишку, другие, третьи… Он не успел вмешаться — солдаты считали, что имеют право хотя бы на такую компенсацию. И если бы он возразил, то живо перестал бы быть их начальником — он чувствовал всю серьезность их настроений.

Детей размещали в парадном зале усадьбы Алмазника. Здесь все ещё висели шёлковые занавеси, на полу пестрели яркие ковры и подушки.

Потрескивали, сгорая, поленья в изразцовой печи. Яркое зимнее солнце било в окно. Его лучи, проходя сквозь стекла витражей, цветными пятнами ложились на детские личики. Детей было много — около двухсот. Они сидели на полу, и их испуганные глазенки были направлены на Нефрита. Принц сидел напротив них и спокойно, размеренно, не повышая голоса рассказывал старую сказку:

— Пришли братья Алмаз и Рубин к скале. Смотрят и видят: сидит на скале птица Гроу. Хорошо, что старик предупредил их, когда подойти надо. Спит птица. Залезли братья на скалу. И старший — Алмаз — схватил птицу за клюв, чтобы не могла она убить их своим криком. А младший — Рубин — разрезал ей брюхо и вытащил камень такой большой и прекрасный, какого никто никогда не видел. И сказал тогда Алмаз: «Вот бы, братец, и камень себе оставить, и принцессу у старого короля забрать…»

Дверь открылась, и в зал впихнули еще четверых испуганных мальчишек, старшему из которых было лет двенадцать, и одну маленькую девочку лет восьми.

По одежде Нефрит понял, что это дети крестьян. За детьми вошел Веселов — принц знал, что он здесь главный. Нефрит вскочил на ноги и подошел к Веселову:

— Зачем вам эти дети? Зачем? — зашептал он, от волнения размахивая своими длинными руками. — Они же ничего не умеют. Отпустите их, мы постараемся сделать для вас ещё больше камней… Мы ведь никогда не отказывались. Смотрите: дети камней даже сейчас работают…

— Сядь! — взревел Веселов и толкнул Нефрита в грудь, так что тот едва не упал на детей. — Не твоего ума дело! Кого посадим, с теми и будешь нянчиться!

Нефрит послушно уселся на место. Он готов был не жалеть себя, но боялся, что гнев Веселова обратится на детей.

В зал начали входить солдаты. Нефрит испугался — солдат было слишком много, и у каждого поперёк груди висело это странное, чёрное оружие, которого так боялись дети. Солдаты встали у стен. Потом в зал внесли зеленые ящики. Детей оттеснили в угол, они сгрудились там возле Нефрита, и каждый старался пробраться поближе к нему, обнять или хотя бы дотронуться рукой. И только старшие молча стояли с краю, потому что хотели защитить малышей, и потому что стеснялись просить Нефрита о жалости и утешении.

В центре зала двое солдат напряженно перебирали какие-то странные предметы: блестящие нити, цилиндры и коробки из тусклого металла.

Маленькая темноглазая девочка подняла на Нефрита свои блестящие глаза.

— Что это, дядя Нефрит? — шёпотом спросила она.

— Не знаю, милая. Ничего страшного, я думаю. Смотри, — принц показал на солдат, — они же не боятся…

— Иди-ка сюда, — Веселов подозвал Нефрита небрежным движением руки. Он отвел принца в угол, пригнул вниз его голову и зашептал в самое ухо:

— Видишь это? Это взрывчатка. Знаешь, что такое?

— Нет.

— Считай, что здесь спрятан огонь. Будете плохо себя вести, будет шум, гам, слёзы, будете бегать, прыгать, бросаться на солдат — сгорите к чёртовой бабушке. Это ты понял?

— Да… Понял, да… А как же дети?..

Но Веселов не ответил.

Глава 7 Заложники

Над лесом покореженной патефонной пластинкой кружила воронья стая. Под хрип и скрежет серого граммофона Веселов сочинял послание дворянам Камнелота.

Один за другим летели в угол смятые листки, вырванные из блокнота.

«Мы, освободительная и миротворческая армия, не признаем установленного в государстве порядка и предъявляем Малахиту, незаконному правителю, следующие требования:

— освободить из заключения принца Алмазника и признать за ним право на законном основании занять престол королевства Камни;

— обеспечить меня и моих людей амулетами, необходимыми для прохода к Столбу Живой жизни через деревню Малышневка;

— обеспечить меня и моих людей лошадьми и телегами (или иным транспортом) для проезда к деревне.

После того, как эти требования будут выполнены, мы проследуем к Малышневке и покинем территорию вашего государства. Гарантией соблюдения договоренностей станут граждане Камней, которые проследуют по всему маршруту вместе с нами.

В случае нарушения договорённостей граждане могут серьёзно пострадать».

Так выглядело послание, которое наконец удовлетворило майора. Этот листок декабрьским утром и получил Павел Малахит.

Он читал его в своем огромном кабинете в полном одиночестве. Сначала сидел в кресле, потом вскочил, подошёл к окну: показалось, что буквы сливаются в сплошные черные линии. Прочел и замер. Листок выпал из его руки, но Павел не заметил. Он смотрел на стол и ему казалось, что темная, длинная, блестящая поверхность надвигается на него, грозя раздавить, расплющить, сровнять с землёй. Потом сознание зацепилось за слово «граждане». «Граждане… граждане… О чем это — граждане?…» — думал Павел, глядя в окно, едва различая предметы среди молочно-серого пейзажа. «Ах, да — граждане!» Павел вспомнил и разозлился. «Совести не хватило написать: дети. Или — заложники. Ну что ж, теперь хотя бы понятно, в чём дело.

Так, что теперь? Во-первых, послать дворян к Торговцам — пусть следят за обстановкой и никого туда не подпускают. Не хватало ещё, чтобы крестьяне пошли на них с вилами. Там оружие, взрывчатка.

Потом. Можем ли мы выполнить их требования? Алмазник. Это не проблема. Алмазника можно и отдать.

Амазонит. Запас камней в королевской казне должен быть. Но ювелиров-амазонитов мало. Всего двое, и те очень слабые. Одни они не справятся. Ничего, можно привлечь остальных, будем работать руками. Но уйдёт на это несколько дней.

Но, чёрт, как же хочется их просто растоптать!»

Широкие зарешеченные окна пропускали в комнату много света. В комнате был камин, сложенный из белого камня, два кресла со светлой обивкой, столик из светлого мрамора, тёмная, тяжёлая дубовая дверь. Комната казалась чистой, но любому зашедшему сюда с улицы человеку ударил бы в нос тяжёлый запах болезни — сладковатый и навязчивый. Запах исходил от человека, сидящего на кровати. Он был плохо выбрит и одет в мятый, давно не стиранный халат. Он плакал, держа в руках выпавший зуб. Щёки его ввалились, и было ясно, что этот зуб был одним из последних. На вид этому человеку можно было дать лет восемьдесят и даже родной брат не сразу признал бы в нём блистательного Алмазника.

— Мы убиваем его, — сказал Павел Авантюрину.

— Ну и что? — возразил тот. — Сколько ему лет на самом деле? Больше ста, это точно. Столько не живут, ему и без нас пора скончаться.

— Ну хорошо, может быть, ты и прав, — нехотя согласился Павел.

Этот разговор состоялся давно, после того, как стало ясно, что Алмазник начал стремительно стареть — Авантюрин снял с него все амулеты, в том числе и тот, что был сделан из пластинок амазонита.

Теперь у Павла было два амазонитовых амулета, и они с Вадимом могли вернуться домой. Через несколько дней после коронации Павел пришёл к другу и протянул бело-зелёные камни:

— Вот, держи.

— Что это? — Вадим смотрел на амулет с раздражением и возмущением.

— Как что? Пройдёшь через Малышнёвку и попадёшь домой.

— А ты?

— Я? Я ведь теперь король. Я обязан остаться. И потом — у меня Агат. Вряд ли она согласится уйти со мной.

— Я без тебя не пойду…

Зимний лес, окружавший Торговцы, встретил короля и свиту неприветливо. Здесь было сумрачно и сыро. Сугробы начали подтаивать и оседать, ветки деревьев были мокры и оттого казались еще более черными. Но здесь не было тихо. Скрип снега под ногами, топот лошадиных копыт — все тонуло в монотонном людском гуле. Торговцы были окружены крестьянами. С лошади людские головы казались Павлу темными водами зимней реки. Зеленым островом посреди реки возвышалась королевская палатка.

Павел ехал сквозь толпу, его хватали за ноги, за стремена, за край плаща.

— Ты, Величество, только позволь, уж мы их!… - кричал, потрясая железным ломом здоровенный детина.

— Батюшка, отец родной, двое у меня там, двое! Мальчик да девочка, а девочка-то совсем махонькая! — стонала женщина, и ее побелевшие пальцы цепко держали Павла за плащ.

Павел не выдержал и остановился. С высоты коня, который нетерпеливо перебирал ногами, готовый двинуться в любую минуту, он осмотрел притихших людей и крикнул:

— Люди! Отцы и матери! Жизнью ваших детей заклинаю вас: позвольте нам спасать ваших детей! Эти люди в отчаянии, они готовы на все, чтобы попасть домой! Они не отпустят детей, пока мы не дадим им амулеты! И мы готовы выполнить их условия! Но если хотя бы один из вас решит пойти туда сам, дети могут пострадать! Многие из вас стали жертвами грабежей! Вы знаете, как опасны эти люди, как сильно их оружие, как жестоко они им пользуются! Ради всего святого, просто ждите и не делайте ничего! Сейчас я пойду в усадьбу Алмазника! Я посмотрю, как там ваши дети, приду и расскажу вам все, без утайки!

И Павел поехал к палатке.

Едва зеленая материя опустилась за его спиной, Вадим и Авантюрин, перебивая друг друга, заговорили:

— Паш…

— Ваше Величество…

— Это безумие…

— Неужели ты серьезно…

— Вам нельзя туда идти самому…

— Я обещал людям, — серьезно ответил король. — Люди не поверят мне, пока я не начну что-то делать. Иначе они пойдут туда сами, толпой. У солдат полно оружия и боеприпасов, они начнут стрелять. Вы представляете, что тогда произойдет, сколько погибнет людей? И дети погибнут в первую очередь. Во-вторых, необходимо понять, что там и как, обговорить требования. Возможно, придется принимать решения на месте, а таких полномочий я не дам никому, поскольку я взял на себя ответственность за этих людей. Вот и все. Да, еще…

Павел прикрыл глаза и сложил ладони. Через минуту он опустил на стол перед министрами тонкую малахитовую дощечку с высеченным на ней текстом.

— Что это? — спросила Бирюза.

— Это королевский указ, — ответил Павел, — бог знает, что мне там придется им наобещать, но я заранее объявляю, что любое мое обещание, данное им в условиях, когда у них в заложниках находятся дети — недействительно. В общем, это моя индульгенция, мое право на подлость.

В палатке наступила тишина. Только по-комариному назойливо пищал в дальнем углу полусумасшедший Алмазник.

В этот момент неясный уличный шум превратился в громкие крики, и Павел вдруг понял, что эти крики — радостные и даже экстатически-восторженные. «Отпустили». — была его первая мысль. Но разве могло все разрешиться так просто?

Он вышел на улицу.

Глава 8 Переговорщик

Народ расступился, и к палатке теперь вела широкая дорога. Никто не роптал, несмотря на то, что многим пришлось сойти с утоптанных мест в глубокий, мокрый и липкий снег. Люди проваливались, падали, но все равно махали над собой шапками и выкрикивали приветствия. К палатке шли обнявшись и взмахивая в приветствии руками мужчина и женщина, одетые в старые, клокастые шубы. Народ был близок к неистовству:

— Надежа! Государь! Наш! Настоящий! Уж он-то!.. Уж этот-то — не чета тому!.. Избавитель!

Люди говорили громко, захлебываясь от радости и словно не замечая, что «тот» стоит за их спинами. Старая обида вскипела в Пашином сердце. Неужели они так и не смогли не то что полюбить — просто принять его?

Опал и Бриллиант подошли к Павлу.

— Прошу, — сказал Павел, и, откинув полог палатки, выжидательно посмотрел на гостей. Они вошли внутрь.

— Позвольте представить, — Бирюза взяла на себя смелость заговорить первой, — Его величество король Малахит. Его высочество принц Опал и Ее высочество принцесса Бриллиант.

— Наследный принц, — поправил Бирюзу среднего роста обрюзгший, неопрятный, лысеющий мужчина.

Отставив жирную ножку в сторону, он с царственной важностью приподнял свое круглое лицо и заявил:

— Я прибыл для того, чтобы восстановить справедливость и занять престол, принадлежащий мне по праву. Я нужен стране в это опасное время. Я обязан спасти детей. Тем более, — голос Опала театрально дрогнул, — там и мои дети. — Эта беда — общая для меня и моего народа. Люди верят мне и поддерживают меня…

— Нет, — голос Павла прозвучал так резко, что все, кто был в палатке, вздрогнули.

— Что нет? — Опал захлопал глазами.

— Нет, я не признаю законности ваших претензий на престол. Я был поддержан большим королевским советом и взошел на престол по всем правилам. Я говорю: нет.

Павел старался не смотреть на то, как реагируют придворные. Он боялся, что большинство из них не на его стороне.

— Но я, — продолжил он, стараясь, чтобы голос его не выражал никаких эмоций, — готов признать за вами право быть переговорщиком, поскольку вы особа королевского рода и, главное, поскольку там, как вы уверяете, находятся и ваши дети. Вы имеете право пойти в усадьбу и собственными глазами убедиться в том, что с детьми все в порядке.

Он говорил это, а сам не отрываясь смотрел в глаза соперника. Опал отвел взгляд.

— Нет, — сказал принц, справившись с собой. — Я не считаю это возможным. Я не буду прямо сейчас спорить с вами о моих и ваших правах, это неуместно перед лицом грозящей детям опасности. Но я уверен, когда кошмар закончится, народ признает меня законным правителем. А значит, я являюсь им и сейчас. А значит, много чести этим собакам, этим преступникам, покусившимся на самое святое, — говорить с ними лично. К тому же, моя случайная гибель может повести за собой крах всего государства, поскольку доверять правление такому мальчишке, как вы, и к тому же — чужеродцу, не только безответственно, но крайне опасно. Вы весь во власти чувств…

— Аудиенция окончена, — резко бросил Павел и указал Опалу и Бриллиант на кресла возле бормочущего, слюнявого Алмазника. Те нехотя подчинились. Усевшись в кресло, крон-принц с брезгливостью отстранился от старика, но вдруг, приглядевшись, узнал в нем самого страшного своего врага.

— Дядя?! — спросил он испуганно.

Алмазник в ответ только заскулил. К принцам подошел Авантюрин. Тихо, вполголоса начал объяснять Опалу, как обстоят дела. Бирюза направилась к Павлу.

— Ваше величество, — начала говорить она, — в чем-то принц Опал, безусловно, прав. Ну что будет с государством, если вы погибнете? Что?

— Да ничего с ним не будет, — взвился Павел. — Что с ним было, когда умер Смарагд? Что было, когда заперся у себя в гостиной Ломня? Все потихоньку, все своим чередом, пока не придет кто-нибудь, способный управлять. Я не признаю за собой монополии на правильные решения. Не один я такой умный. Вот вам.

Как фокусник в цирке он извлек из воздуха очередную зеленую дощечку.

— Здесь, — он потряс документом перед носами своих мучителей, — говорится, что в случае моей смерти я завещаю государство Обсидиану. Он же будет принимать решения, пока я буду там. Больше я на эти темы разговаривать не желаю.

Павел выскочил из палатки даже не простившись с Вадимом, и зашагал вперед, туда, где возвышались стены усадьбы, где не стояли люди, и где снег изредка вспарывали пули солдат Веселова, посылаемые для острастки.

Нога тут же провалилась под наст, холодные крупинки посыпались в сапог. Стало мокро. За спиной воцарилась поразительная тишина. Если не оборачиваться, можно было подумать, будто там, позади, только спящий зимний лес. Хрипло каркали вороны, да голые ветки деревьев шумели от порывов ветра. Больше ничего.

Впереди тоже напряжение, тоже тишина.

Усадьба Алмазника. Темные окна. Синие, зеленые, желтые, красные стеклышки витражей. В декоративных башенках, возвышающихся над зданием — темные силуэты часовых.

Павел дернул дверную ручку, и дверь легко открылась. Он прошел вперед, в зал, и только там увидел не тени — живых пока еще людей.

Солдаты по периметру. Много. Боеприпасы, сложенные в центре и несколько человек, готовых все это взорвать. Дети. Много. Большие и маленькие. В центре — высокий и худой молодой человек. Смотрит внимательно и тревожно.

Кто-то положил руку Павлу на плечо, и он повернулся, обливаясь потом от внезапно подступившего страха. Перед ним стоял военный в камуфляже.

— Майор Веселов, — сказал он. — Я здесь главный.

— Король Малахит, правитель государства, — Павел благодаря своему росту смотрел на майора сверху вниз. — Я пришел для того, чтобы лично услышать ваши требования, обговорить детали и убедиться, что с детьми все в порядке.

— Как видите, — Веселов указал рукой на испуганную толпу.

Павел смотрел и видел испуганные детские глаза. Он едва заставил себя вновь повернуться к ним спиной и продолжить:

— Алмазника мы вам вернем. Что же касается признания его законным правителем, то вам стоит посмотреть на него, прежде чем настаивать на этом.

— А что с ним такое?

— Он слегка повредился умом. Не знаю, что послужило тому причиной, но он явно ущербен и интересуется сейчас только своим ускользающим здоровьем. Впрочем, я понимаю, что вам — без лукавства — его назначение было необходимо лишь для того, чтобы обеспечить гарантии безопасности. Я и сам могу дать вам такие гарантии. Я был неправ, не дав вам амулетов раньше, вы ушли бы домой и избавили бы нас от многих неприятностей. У нас уже есть необходимое количество амазонита и в данный момент ювелиры работают над тем, чтобы придать ему нужную форму. Я думаю, что несколько сотен амулетов мы сможем изготовить за день — два.

Павел остановился и выжидательно посмотрел на Веселова. Тот в задумчивости потер подбородок и ответил:

— Ну хорошо. Мы подождем. Но мы все же хотели бы видеть Алмазника.

— Без проблем, я пришлю его вам сейчас же.

— И я хотел бы еще раз указать вам на то, что мы доверяем вам, но в случае попытки нарушить обещания, дети пострадают.

— Я понял. Я хотел бы попросить отпустить со мной самых маленьких заложников. Во-первых, люди там, на улице, взволнованы, они могут не выдержать и натворить бед, а если вы отпустите нескольких детей, это докажет, что вы не хотите ничего плохого. А во-вторых, посмотрите, как устали малыши. Они будут капризничать, плакать, доставят вам множество неудобств.

— Договорились. В обмен на письменные гарантии нашей безопасности.

Малахитовая табличка осталась у Веселова. Павел вышел из усадьбы, обвешанный малышами как лоза — виноградом. Двое самых маленьких на руках, еще десяти было велено крепко-крепко держаться за плащ, и, идя к лесу, король думал только о том, как бы не поддаться желанию побежать или хотя бы сделать широкий шаг. Он шел медленно и спокойно, чтобы не опрокинуть малышей.

Его не сразу увидели — или не сразу поняли, что это он. Толпа волновалась еще какое-то время, потом затихла. А когда он подошел, взорвалась надсадным всхлипом. Что-то закричали, начали оборачиваться, звать, пытались пропустить, но потом подняли над головами и передали вперед одну, двух, трех женщин… Матери — понял Павел. Они обнимали и целовали своих малышей, стоя на коленях перед ними, они целовали и его — руки, край плаща, носок сапога. Он не знал, куда деть себя и тоже встал на колени, обнял за шею одну женщину, погладил по голове ребенка, поцеловал кого-то в пахнущие пряными травами волосы.

Через несколько минут выбрался из этой толпы, и никто уже не заметил его исчезновения. Слезы на глазах высохли, в палатку Павел вошел хмурым и повзрослевшим лет на десять. Здесь было пусто, только сидел в одном углу бормочущий какую-то ерунду Алмазник, да настороженно прислушивались к дядиному бреду Опал и его жена.

Следом за Павлом вошли в штабную палатку члены совета, возбужденные и взволнованные увиденным.

— Поставить десять палаток, — начал отдавать приказания Павел, — привезти из города весь имеющийся в наличии амазонит, немедленно начать работу по изготовлению амулетов.

— Так мы их все-таки отпускаем? — осторожно спросила Бирюза.

— Нет, — ответил Павел и, пытаясь унять дрожь в руках, опустился на табурет.

Справившись с собой, он встал и сказал, пытаясь быть по-королевски официальным:

— Уважаемые члены королевского военного совета, господа. Как вы знаете, мы рассмотрели требования вражеской армии и нашли, что они вполне выполнимы. Но, по законам нашей страны, каждый из этих солдат — преступник и каждого должно судить и наказать. Они убивали наших братьев, они грабили наши дома, они украли наших детей и должны ответить за это. Они обещают отпустить всех до одного и не причинять никому более вреда, но за прошлые преступления они ответить обязаны. Эти ублюдки направили на детей оружие. Они обложили их взрывчаткой в надежде, что мы не пойдем на штурм. Дети напуганы. Их страх и наши слезы нуждаются в искуплении.

Павел замолчал. Он почувствовал, что волнение прошло, и он способен принимать решения.

— Прошу вас, господа, — произнес он уже обычным, без пафоса, тоном и первым уселся за совещательный стол.

— Первым делом хочу попросить вас, Авантюрин, переправьте в Торговцы Выродка. Пусть развлекаются. Смотрите, чтобы он со страху не сбежал — они бояться подвоха. Амулеты будем делать по-настоящему — пусть думают, что мы готовы их отпустить. В крайнем случае, отпустим на самом деле — дети важнее. Теперь о том, как будем действовать. Обрушить дом нельзя — там все вперемешку, и дети, и солдаты, плюс взрывчатка. Стрелять нельзя тоже — кто-нибудь успеет все взорвать. Какие будут предложения?

Предложений почти не было, разве что самые фантастические. Через час Павел встал и сказал:

— Отдыхайте пока. У нас есть два дня, чтобы подумать. Но видимо, придется отпускать.

Ему было гадко. От ненависти тошнило. Он не хотел отпускать солдат, но не видел иного выхода. Павел вышел из палатки, и, знаком отпустив назначенных Авантюрином телохранителей, пошел в лес по протоптанной крестьянами тропе. Он шагал широко, смотрел, как вырывается изо рта пар. Глаза болели — то ли от подступающих время от времени слез, то ли от белизны снега, на фоне которого тусклая зелень еловых ветвей казалась черной. Спускались ранние декабрьские сумерки и Павел хотел уже идти обратно, когда заметил, что уже не один. Кто-то маленький семенил рядом. Павел опустил глаза и увидел Кабошона. Не удивительно, что, занятый своими мыслями, он не заметил его сразу — старик лысиной едва доставал ему до локтя.

— Ты выслушаешь меня? — спросил Кабошон.

Павел подошел к стоящим в ожидании людям — они стояли уже целый день и продолжали стоять в темноте, не разжигая костров, не требуя еды — и заговорил. Говорил он так тихо, что слышать его могли лишь несколько человек, но слушая, они серьезнели, их настроение передавалось дальше, слова Павла тоже передавались дальше, толпа затихала.

Теперь никто уже не галдел и не возмущался. Теперь у каждого было дело. Время от времени один-два человека отделялись от толпы и шли в город. Возвращались с одеялами, с едой и котелками, разводили костры, устраивались на ночь и берегли туго набитые карманы. То тут, то там мелькал Кабошон. Сидел у костров, угощался. Сочувственно кивал головой, выслушивая тех, у кого в Торговцах были дети.

Со стороны казалось, что люди наконец смирились с мыслью о том, что придется подождать детей до той поры, пока не будут готовы амулеты и преступники не покинут страну. Но люди со страхом и надеждой ждали рассвета. Они не верили солдатам, а Павлу они верили — теперь, после того, как он выручил малышей.

Начали с рассветом.

Веселов был уверен в успехе. «Парень, конечно, самоуверенный, — думал он, отправляя в рот куски сочной зажаренной курицы, — но что ему остается делать? Не рисковать же детьми? Все он даст. Вот Алмазника отпустил». — Правда, толку от него не было никакого, и убого старика просто выгнали в лес, едва увидели, в каком он состоянии. — «А амулеты делают… Разведчики доложили, что палатки с ювелирами не бутафорские.»

Веселов с сожалением посмотрел на обглоданные куриные косточки, вытер о занавеску жирные пальцы и рот и улегся спать на широкой и мягкой кровати Алмазника.

Ночь он провел спокойно. Никаких посторонних звуков. Детей Нефрит успокоил, и они уснули, набив животы пшенной кашей. Даже ветер не шумел в лесу, со стороны каменного лагеря не доносилось никаких звуков: ни криков, ни встревоженного гула. Только мышь назойливо скреблась где-то между перекрытиями первого и второго этажа. Или несколько мышей, или несколько десятков мышей… Засыпающий уже Веселов вскочил, испуганно прислушался. Все было тихо, все было в порядке. Приснилось.

Последняя, совсем бледная звезда осталась на небе. День обещал быть солнечным. «Поехали», — скомандовал Павел.

Глава 9 Скарабеи

Было очень рано, дети спали, расположившись вокруг Нефрита, как птенцы вокруг перепелки. Прислонившись к подоконникам дремали часовые. Сержант, охранявший взрывчатку, сидел, уставившись в одну точку, и шевелил губами — то ли считал что-то, то ли репетировал какую-то важную речь.

— Эй! — резкий крик разбудил сразу всех. Девочки заплакали, солдаты вскочили с мест и нервно схватились за оружие.

— Эй, смотрите! — один из солдат указывал дрожащим пальцем на то место, где еще ночью была взрывчатка. Теперь это было что-то совсем другое. Какой-то безобразный, бесформенный камень, скорее даже нарост, торчал посреди зала. Как он возник здесь, и была ли взрывчатка все еще внутри — было неизвестно. Послали за Веселовым.

Тот пришел, заспанный и хмурый, осмотрел нарост, поковырял его пальцем. Решение принял быстро и сказал, обращаясь к своим людям:

— Орехов, Решетов, несите еще взрывчатки со склада. Это, видимо, мелкие камешки. Пока вы спали, эти деятели засыпали всю взрывчатку. Камешки между собой спаяны крепко, разбивать эту кучу небезопасно, так что и бог с ней. Не спать, следить в оба. Кириллов, Машуков — возьмите двух мальчишек постарше и расстреляйте во дворе. Надо показать им, что мы тут не в бирюльки играем, и что наши требования надо уважать. Мегафон мне. Сделаете дело — буду говорить. Пусть запомнят, с кем имеют дело.

Нефрит слушал все это со все возрастающим ужасом. Он поднялся со своего одеяла и, подойдя к Веселову, сказал:

— Расстреляйте меня. Детей не трогайте.

— Да что толку, если мы тебя расстреляем? Кто ты такой есть? Кто о тебе заплачет?

— Я - принц Нефрит…

— Еще один? Да видел я тут этих принцев пачками. Никуда вы не годитесь. Пшел вон. Выполняйте приказ.

Кириллов и Машуков неуверенными шагами двинулись к детям. В это же время в дверях показались Орехов и Решетов с тяжелым зеленым армейским ящиком.

Тут-то все и началось. Что началось, Веселов понять так и не успел, только слышал, как кто-то кричит слово «скарабеи». Ноги его вдруг налились свинцом, он хотел посмотреть вниз, но тут что-то поползло по голой шее, навалилось на позвоночник, противно зашевелилось в волосах. Он взмахнул руками, будто хотел отогнать неизвестных насекомых, но рука едва пошла вверх, отягощенная каким-то непонятным грузом. Лапки заскребли по уху, по щеке, и вот уже невозможно смотреть, вот уже нечем дышать… Несколькими секундами позже Веселов умер.

Нефрит смотрел на все это с надеждой и страхом. Он проснулся ночью и понял, что происходит какое-то движение камней — каждый Камень мог бы почувствовать это. Глаза с трудом привыкали к рассеянному тусклому свету единственной масляной лампы. Сначала он увидел, как постепенно зарастает маленькими кабошонами взрывчатка в центре зала. Он смотрел и не верил своим глазам, потому что никогда не верил в сказки. «Такого не может быть», — думал Нефрит про себя. Потом он понял, что кабошоны скапливаются повсюду, где могут остаться незаметными. Он чувствовал слабое движение под досками пола, в углах, на потолке. Нефрит не знал, хорошо это или плохо, но его успокаивало то, что солдаты потеряли возможность взорвать детей мгновенно.

Утром, после команды Веселова, принц забыл о кабошонах. Он думал только о двух мальчишках, которые сейчас потеряют жизнь, потеряют в том числе и потому, что он, Нефрит, не устроил вовремя побег, не вернулся в столицу и не настоял на том, чтобы в село вошли войска.

Теперь он смотрел, как гибнут солдаты, как кабошоны из разных камней покрывают их ровным слоем, как кто-то пытается стрелять, но жуки уже повсюду и самые маленькие вывели оружие из строя, намертво сковали пальцы. Нефрит вытягивал руки, словно пытаясь обнять детей, но их было слишком много, и каждый из них во все глаза смотрел туда, куда смотреть им было нельзя.

Нефрит понимал, что не все еще кончено. Здесь, в зале, находилось солдат пятьдесят — шестьдесят. Жуки покрыли их всех, но поток кабошонов стремительно иссякал, они застывали на трупах, будто ракушки, облепившие затонувший корабль, и дальше уже не двигались. А там, на улице, ждали снайперы, разведчики, патрули и просто солдаты, расквартированные в селе.

Жуки остановились, вот и последний из них перестал шевелиться, и дети будто очнулись, смогли, наконец, отвести взгляд от чудовищного зрелища. Кто-то завизжал, попытался бежать. Нефрит закричал, начал приказывать, в конце концов, просто ловить детей за полы одежды и рукава. Страх, что выбежавших детей застрелят снайперы, придал ему энергии и убедительности, и он смог остановить и успокоить всех.

— Нам надо оставаться на месте и ждать, — говорил он детям тем же тоном, каким рассказывал сказки. — Нас уже спасают. На улице опасно, бежать туда нельзя ни в коем случае.

Дети снова уселись на ковры и подушки.

В середине прошедшей ночи большой стол из палатки совета перекочевал в лес. Его установили на четырех плоских камнях за елями, так, чтобы, встав на него, Кабошон мог видеть усадьбу, оставаясь незамеченным. Он стоял на широкой дубовой крышке и что-то тихонько бормотал, раскидывая время от времени руки. К утру лицо его стало серым от напряжения, на лбу выступили капли пота, руки, возведенные вверх, заметно дрожали. Потом Кабошон упал, и сначала Павел решил, что его настигла снайперская пуля. Старика подхватили на руки, он повернул голову к королю и прошептал:

— Я… что мог… спешите…

Кабошон потерял сознание. Обморок был так глубок, что все пять лекарей, прибывших в лагерь, только качали головами: на старика не действовали никакие лекарства.

После того, как Кабошон прошептал «спешите», Павел очнулся. Он не закричал — заорал:

— По коням! Вперед! За мной!

Сам вскочил на чудесного белого коня, привязанного у палатки, и только краем глаза увидел, как из леса, будто горох из прохудившегося мешка, высыпаются всадники.

Павел первым влетел в пустынное село. Поводья натянул так резко, что конь встал на дыбы. Очнулись часовые в башенках усадьбы. Они не поняли, что происходит, только изумились внезапной атаке и теперь со страхом ожидали взрыва. Но взрыва не было, а сумасшедший на белом коне влетел прямо в широкие двери усадьбы.

Павел и сам не понял, что хочет делать. Он спешился прямо в зале и мимо ошарашенных детей помчался наверх. Две малахитовые иглы пронзили насквозь двух солдат, выскочивших в коридор второго этажа. Дверь, ведущая в первую башенку, была заперта, но огромный кусок малахита выбил ее и, ударив по спинам, вышвырнул наружу всех троих стрелявших оттуда солдат. Удар был так силен, что, немного поколебавшись, вниз свалилась и сама башенка. Оставалось еще три, и с ними было покончено так же быстро.

Пот заливал Павлу глаза, дыхание из груди вырывалось с хрипом, он закашлялся, и ему показалось, что пара острых ножей вонзается в легкие. Немного отдышавшись, Павел выглянул в окно. То, что там творилось, было ужасно. Это был какой-то человеческий винегрет. Метались по двору обезумевшие от страха солдаты. Стреляли те, кто смог организовать оборону. Всадники на лошадях, пешие крестьяне с вилами и кузнецы с железными страшными пиками — кололи, крушили, резали. Дети покинули дом и теперь, беззащитные, они метались среди всего этого безумия. Мальчишка, обмотанный красным шарфом, испуганно скорчился в сугробе под подоконником. Рядом с ним ожесточенно дрались на ножах кузнец и пришлый солдат. Мальчишка вскрикивал от страха: вот нож мелькнул прямо перед его носом, вот кузнец упал прямо на него, едва не раздавив… Павел попытался встать, прийти на помощь этому мальчику, но не смог: все его силы ушли на то, чтобы уничтожить снайперов.

Но вдруг огромная черная фигура привлекла его внимание. Это был Обсидиан. Будто огромные ножницы вспарывал он живую ткань толпы. Черный его обсидиановый топор болтался на поясе. Обсидиан высмотрел в толпе девочку лет двенадцати, разглядел испуганного мальчонку, рядом с которым лежал ничком убитый кузнец, опасно накренившись в седле, схватил одну, потом второго, закинул их на лошадь и поскакал к лесу. Там, у кромки, чернели три женские фигуры. Может быть, там была и Агат?

Обсидиан отвез им детей и вернулся, как пожарный возвращается в огонь в надежде спасти еще одну жизнь.

Руки и ноги у Павла тряслись противной болезненной дрожью. Он чувствовал себя ослабевшим и недееспособным. Все, что ему оставалось — смотреть, навалившись грудью на подоконник.

И он увидел, что помимо обезумевших крестьян и кузнецов, есть в этом котле и люди, которые не дерутся, обезумев, а спасают детские жизни. Вот тот юноша, что был в зале с детьми, бежит, уводя к лесу двух подростков. Сзади них вдруг оказывается солдат с окровавленным ножом. Он еще не успевает решить, ударить ли в спину юноше или ребенку, как из его горла уже торчит стрела — Рубин всадила ее туда рукой. Павел видит всех кровавых сестер, и каждая прикрывает кого-то из спасателей. Он не может понять, как можно так четко и слаженно работать в этом хаосе, как они смогли, как успели договориться…

Он видит Александрита и Аквамарина. Они в поле, за пределами боя, топчутся на месте на кинессийских жеребцах, тонконогих и таких быстрых, что догнать их не сможет и ветер. Но это не трусость: Павел понимает это, когда видит, как две крохотные детские фигурки, вдруг оказавшись там, где не стреляют, не колют и не рубят, в панике бегут к лесу, к болотам, туда, где можно заблудиться, утонуть, где на километры нет человеческого жилья, кроме разбитых Выселок. Александрит и Аквамарин ловят их, передают Авантюрину и начинают высматривать новых беглецов.

А прямо под окном разворачивается трагедия. Три ребенка стоят, прижавшись друг к другу, а к ним направляется один из солдат. Дуло его пистолета направлено прямо на них. Он хочет убивать или хочет использовать их, как живой щит… Вдруг перед ним возникает длинная фигура старого сумасшедшего Кремня. Он закрывает детей собой и получает пулю в грудь. Сделав последнее в жизни усилие, он падает не назад, а вперед, протягивает руку и вот уже из головы солдата торчит тонкое кременное лезвие.

Брилле Берилл, как всегда рассеянный и подслеповатый, стоит посреди двора и смотрит по сторонам. Он видит маленького мальчика, которому нужна помощь, но подойти к нему не успевает — оказывается на пути у бегущего к лесу солдата и получает сильнейший удар рукояткой пистолета в висок. Крохотные очки, сделанные из лучших в мире бериллов, падают в снег и остаются лежать там самым гордым и самым правильным надгробьем.

Минуты через три во дворе нет уже ни детей, ни вражеских солдат. Вадим бьет по лицу какого-то крестьянина, собирающегося поджечь усадьбу.

Павла находят и, пока несут на носилках в лагерь, докладывают: все дети живы, некоторые ранены, почти все до смерти перепуганы. Пленных двадцать пять человек, остальные убиты. Возможно, пять — десять человек смогли бежать.

Паша еле дышит — ответственность не по нему. Он не знает, правильно ли поступил, послушавшись Кабошона. Он винит себя за то, как все было неорганизованно. Он обвиняет себя за этот безмерный детский испуг. И чувства эти почти невыносимы.

К ночи ударил мороз. Мокрый снег, сотнями ног перемешанный с грязью и кровью, застыл, превратившись в глыбы красно-серого льда. И могло показаться, что это горная порода, в которой спрятаны до времени кристаллы прекрасных лалов…

Глава 10 Порванная цепочка

Из золотого ромба устремлялись вверх тонкие золотые пружинки. Они свивались в две струи, в два жгута, в два потока. От малейшего колебания воздуха пружинки начинали подрагивать, и казалось, будто золотые воды текут вверх и вниз…

Эту работу Золотка Берковский оставил себе — в память о том, как в последний раз проходил через портал. Правда, это был Речной Столб. Он не любил себе в этом признаваться, но в тот момент, когда начал рушиться малахитовый зал, он так перепугался, что переместился машинально. Юрий Палыч вылетел из Столба с такой силой, что едва не упал. Но мгновенно взял себя в руки. Перед ним лениво шумел, покачиваясь от летнего ветерка, ельник. Солдаты, стоящие на часах, смотрели недоуменно и вопросительно.

«А что? — подумал Юрий Палыч, — может быть, и не стоит возвращаться и смотреть, чем кончится вся эта заварушка? Может статься, что и ничем хорошим. Тогда я теряю почти все. А так у меня есть достаточное количество камней, плюс Золотко, минус солдаты, с которыми не надо будет делиться, если запереть их там…»

— Что уставились? — приподняв бровь, спросил он часовых. — У нас там каждый человек на счету. Я — в город, за подкреплением. Приказываю вам оставить пост и присоединиться к людям майора Веселова. Исполняйте. Портал сейчас нафиг никому не нужен. Там такое твориться…

Едва солдаты шагнули в портал, Берковский раздвинул лапы широкой ели и, пошарив рукой в густом слое хвои, нащупал ручку, за которую вытащил плоский армейский ящик. Пистолет и короткоствольный автомат оставил там, и взял третью лежащую там вещь, а точнее — устройство.

Прогремел взрыв, и Речной Столб исчез. Юрий Палыч походил среди каменных осколков, потопал ногой, словно пробовал землю на прочность, отодвинул в сторону обломки алтаря и, наконец, убедился в том, что нигде не осталось ни частички жемчужно-голубого сияния…

Теперь он каждый раз с трудом отрывал взгляд от золотой статуэтки. Еще труднее это было сделать сейчас, когда закатное солнце светило в незашторенное окно, и золотые струи казались красными и еще более живыми…

Солнце садилось за лес. Из окна кабинета Берковский видел высокие сосны и низкие мохнатые ели, густые кусты перед ними, а еще ближе — широкий заснеженный двор его усадьбы, где лежали пышные сугробы, залитые красноватым закатным светом.

Послышался детский смех, и Берковский увидел, как, утопая в сугробах, идут к лесу Анис и Золотко. Они всегда почему-то гуляли там, где не было тропинок. Почему?

Юрий Палыч перевез их в свой загородный дом недавно. В городе они казались несчастными, были скучны, быстро теряли интерес к жизни.

Казалось, серый слякотный ноябрь отражается на их лицах. Анис полнела, и ее красивое лицо становилось расплывчатым, черты его стирались. Она мало смеялась, почти не играла с дочерью и читала ей все реже и реже, много смотрела телевизор и ела, глядя в экран, а не в тарелку.

Золотко слонялась по квартире, изредка подсаживалась к матери и обнимала ее, но телевизор никогда не занимал ее внимания больше, чем на десять минут. Если еще месяц, даже две недели назад она создавала прекрасные печальные произведения, то сейчас это были просто золотые безделушки. Она старалась угодить Берковскому, поскольку он каждый раз напоминал, что иначе разлучит ее с матерью, но тоска и безразличие овладевали ей, как смертельно опасная болезнь.

В конце декабря Юрий Палыч перевез их на новое место. Анис вышла во двор, кутаясь в широкий пуховый платок, и долго смотрела на лес, на укрытые снегом верхушки елей. Подступили слезы, и она заплакала: место было похоже на то, где они с Латунью жили в первые, счастливые годы после свадьбы. Золотко испугано жалась к ней. Поместье Берковского поражало своими размерами, и отсюда, от крыльца, забор не был бы виден, даже если бы его не закрывали деревья. Дом тоже был очень красив, настоящая барская белокаменная усадьба, построенная по канонам архитектуры восемнадцатого века. Золотко начала оживать только от этого, здесь она чувствовала живую силу камня, дерева, металла — хотя ажурные решетки и кованные скульптуры, украшавшие дом, и казались ей грубоватыми.

Два сада — вишневый и яблоневый — старые, еще дореволюционные, вернули жизнь Анис. Она проводила здесь много времени, несмотря на то что ударили морозы.

В первый же день на новом месте Золотко создала удивительную хрупкую яблоньку из белого золота. Ее ветки были укрыты пышным, только что выпавшим снегом.

Анис вновь похорошела. О пережитом напоминали теперь только две широкие седые пряди в темных волосах. Пряди эти, как ни уговаривала ее добродушная горничная Галя, она категорически отказывалась закрасить.

Берковский вел себя с ними по-дружески и даже как-то по-семейному. Как оказалось, Галя и другая прислуга думали, что между ними и вправду есть родственная связь и что, возможно, Берковский и Анис — брат и сестра, так естественны стали их отношения.

Берковский начал привыкать к роли доброго, но не слишком нежного дяди и к тому, что Анис и Золотко едят с ним за одним столом и иногда составляют ему компанию вечерами. Он приходил к ним, в их маленькую гостиную, и сидел, развалившись в кресле перед камином в роли созерцателя. Ему нравилось чувствовать себя хозяином этой красоты: той, что создает Золотко и той, что от природы обладает Анис.

В остальные вечера он пил: один или в компании, все равно. Он был сказочно богат, но делать ему было нечего. Из ФСБ он давно уволился по выслуге лет. Старые проверенные схемы по легализации доходов исправно работали. Его ювелирная империя создавала ценности, сидя у него дома перед камином, почти не требовала заботы о себе и выглядела, как маленькая золотоволосая девочка.

Жить с размахом — то есть устраивать по-настоящему шумные развлечения, или тратить безумные деньги на предметы роскоши — Берковскому вроде и не хотелось. Но, может быть, все дело здесь было в многолетней привычке не высовываться.

Золотко с раздражением отодвинула от себя небольшой слиток золота. Какие только формы не принимал он за последние полчаса, и не один образ ее не устроил.

Анис, которая сидела у камина с книгой в руках, подняла голову и спросила:

— Что, не выходит?

— Нет, мама, все не то. А помнишь, я тебе дома показывала поваленное дерево? Ну, у него еще ветки так чудно переплелись… Я подумала: сделать бы такое дерево, а между ветвями у него — маленькую птичку. Как будто дерево упало, а она оказалась словно в клетке. Только я никак не могу вспомнить, как сплетались ветки… Вот бы на него еще раз посмотреть.

Анис посерьезнела. Она закрыла книгу и осторожно положила ее на скамеечку для ног.

— Иди, вернись домой, — еле слышным шепотом сказала она. — Тот мальчик, Крысеныш — он ведь говорил тебе, что это просто, стоит только захотеть!

— Я не хочу захотеть.

— Почему?

— Нет, это ты ответь, почему? Почему ты каждый раз затеваешь этот бессмысленный разговор? Я тебе говорила, что не пойду туда без тебя. Он тебя убьет.

— Я пойду с тобой…

— Ты умрешь там. Я же рассказывала тебе: взрослые без амулета не могут там жить! Берковский сколько раз об этом говорил! Ну пусть он врет, пусть он только пугает. Но Крысеныш говорил мне то же самое! Он видел, как один взрослый надел себе на шею амазонит и прошел, а другого вырвало, и он едва не потерял сознание, и не смог идти дальше — а ведь даже не переступил черту. Мама, мамочка, — на глазах девочки выступили слезы, она почти рыдала. — Я так боюсь за тебя. Ты живи, пожалуйста, живи долго. А я буду рядом с тобой. Мне больше ничего не нужно!..

Анис закусила губу, чтобы не заплакать, и вытянула вперед руки. Рыдающая Золотко побежала к ней и обняла так сильно, что подбородок девочки больно уперся матери в грудь. Они сидели так, обнявшись, в полной тишине, пока за окном не блеснул свет фар. К подъезду с легким шорохом подъезжала машина.

Золотко подскочила к окну посмотреть.

— Уезжает? — спросила, подходя к ней, Анис.

— Ага.

— С шофером?

— По-моему, да. Опять вернется поздно и пьяный…

Они еще немного постояли у окна, глядя, как Берковский отправляется в город.

— Знаешь что? — спросила Золотко, когда затих шум мотора.

— Что? — улыбнулась в ответ на ее игривый тон Анис.

— Давай я буду тебя наряжать.

Мама и дочь взяли косметику, которую подарила Анис Галя, достали припрятанные Золотком для себя золотые украшения. Юбки, платки, драпировки из ткани… Золотко работала над маминым обликом с вдохновением истинного художника. И без того похорошевшая в последнее время Анис просто расцвела. Глаза заблестели, губы сложились в очаровательную улыбку. Каждую минуту Анис взрывалась счастливым смехом. Потом Золотко нарядила себя, и они уселись перед камином читать про Винни-Пуха. Поблескивали тяжелые серьги в ушах. Монисто на шее нежно звенели в такт заливистому смеху.

Когда Берковский вернулся домой, был только час ночи. Он напился сегодня очень быстро.

Девочка, по-прежнему наряженная и накрашенная, дремала на коленях у матери. Анис встревожено повернула голову, услышав звук открываемой двери и неровных, шаркающих шагов. Золотко даже не пошевелилась. Слава богу, спит, подумала мать. Берковский часто приходил домой пьяным, но сегодня его вид почему-то встревожил ее. Женщина посмотрела в бессмысленные, с красными прожилками, глаза и умоляюще поднесла палец к губам — только бы не разбудил девочку.

Берковский посмотрел на палец — тонкий и изящный. Он посмотрел на прядь волос — черные, естественные, ни разу не крашенные… А потом Берковский ухмыльнулся. Анис давно нравилась ему.

Быстрым и нежным движением Анис сняла с колен голову дочери, встала с дивана и пошла ему навстречу. Берковский стоял в дверном проеме. Она даже прошла мимо него — прочь, вперед по темному коридору, но он поймал ее за локоть. Она молчала — лишь бы не разбудить дочь — и изо всех сил упиралась ладонями в его плечи.

Золотко всегда спала очень крепко, но сейчас проснулась. Что-то очень сильно испугало ее. От происходящего изменился сам воздух. Девочка подняла с диванной подушки сонную голову со спутанными волосами и огляделась. Маму она не увидела, но услышала легкий шорох ткани и другие, непонятные, звуки.

— Мама, — позвала девочка.

Она встала с дивана и крадучись вышла в коридор. И закричала, как только увидела, что происходит. Испуг за маму был так силен, что она набросилась на Берковского и начала колотить его по пояснице. Зацепилась за какой-то хлястик и рванула на себя. Затрещала ткань. Берковский пнул ее ногой, ни на секунду не отрываясь от Анис. Золотко взвизгнула — скорее от неожиданности, чем от боли.

Анис, готовая сражаться за ребенка, царапнула Берковского ногтями по лицу. Берковский вцепился руками в плечи Анис и тряхнул ее так, что женщина ударилась головой о стену и тяжело осела на пол. Потом обернулся к ребенку.

Он наступал, он тянул к ней руки, сам не зная, что собирается сделать. Глаза его были совершенно бессмысленными. Резким движением Золотко выставила перед собой левую ладонь. Правую, отступая назад, она прятала в складках одежды. Девочка попятилась на несколько шагов, почувствовала, что уперлась в стену, и в ту же секунду метнула в Берковского золотой нож. Она метила в горло, но попала только в воротник. Лезвие, сделанное из мягкого металла и брошенное слабой детской рукой, ударилось о плотную ткань и упало на пол. Берковский схватил девочку. Золотко царапалась и кусалась, а он прижимал ее к себе как можно сильнее. Потом закинул на плечо и потащил в свою спальню по темным и пустым коридорам.

В отчаянии девочка била его по спине, но Берковский только ухмылялся. Чуть выше своей щеки Золотко видела бледную полоску голой шеи. Она изо всех сил старалась дотянуться до кожи, царапнуть ее ногтями, и если не победить противника, но хотя бы заставить его почувствовать боль. Наконец она изогнулась и потянула на себя белый воротник рубашки. Под ним вдруг блеснул металл. На шее Берковский носил тонкую платиновую цепочку. Задушу — подумала Золотко. Она схватила цепочку и потянула вперед изо всех сил. Берковский остановился, поднял руку, и тут цепочка оборвалась. Скользнув под выправленной из брюк рубашкой, камни упали на пол. Берковский с жалобным стоном опустился на колени, и Золотко соскользнула с его плеча. Она увидела, как он ползает по зеленому ковру, пытаясь собрать тонкие каменные пластинки, и не находит их в тусклом свете ночного светильника. Но Золотко видела все отлично. Одним движением она сгребла все пять пластинок и бросилась к лестнице и вниз по ступенькам — будить Галю. Берковский побежал за ней, но быстро потерял девочку из вида, споткнулся о край ковра, ударился головой о стену и остановился, потирая рукой больное место. Он помнил, что должен сделать что-то важное, но был слишком пьян, чтобы сообразить — что. Его сильно тошнило.

Плачущая Золотко разбудила Галю, та подняла на ноги остальную прислугу.

Они нашли Анис, перенесли ее в Галину комнату, вызвали врача, и только потом, позвав охранника, отправились в спальню Берковского.

Хозяин дома громко храпел, лежа поперек кровати. Его брюки были мокры, и чем-то неприятным была запачкана грудь. Галя поморщилась от вони, стоящей в комнате.

Когда через полчаса приехал врач, и Юрия Палыча решено было разбудить, оказалось, что он не просто пьян, но совершенно невменяем. Пока врач осматривал его, изо рта Берковского выпала пара зубов.

Его еще успели довезти до больницы, но помочь уже ничем не смогли — к вечеру миллиардер был мертв. Не будучи камнем по рождению, он продержался гораздо меньше Алмазника.

Уехала, забрав Юрия Палыча, скорая. Тяжело вздохнув, ушла наверх Галина — убирать хозяйскую спальню.

Золотко выключила свет и легла под бочок к Анис, которая после укола успокоительного сладко спала на узкой Галиной кровати. Девочка тесно прижалась к маме, как могла обхватила ее руками, нежно дотронулась губами до ее щеки и тоже уснула.

Когда утром Анис открыла глаза, Золотко сразу сказала:

— Ты даже не представляешь, что у меня есть!

Ее взгляд был таким хитрым и озорным, что мама невольно улыбнулась:

— И что же?

— Смотри!

И девочка достала из кармана золотую цепочку, на которой висели соединенные золотыми звеньями пять бело-зеленых лепестков.

— Мы можем пойти домой, и найти папу, — сказала Золотко и засмеялась. Анис тоже смеялась — сквозь слезы. Дочка надела на маму амулет.

Золотко и Анис вышли из Столба Живой жизни и замерли, пораженные: ни каменных стен лабиринта, ни Малышневки здесь больше не было. Ровное снежное поле расстилалось впереди. Лес окружал его сзади, слева и справа. Ровная шеренга дубов виднелась впереди, у линии горизонта.

И только один силуэт темнел среди ослепительной белизны зимнего утра. Это был кто-то маленький и очень худой. Он приплясывал от холода, бил себя по бокам руками в огромных рукавицах и смеялся счастливым смехом.

— Крысеныш! — крикнула Золотко, бросаясь ему навстречу.

— Я тебя ждал, — ответил он. — Только зови меня, пожалуйста, Веточка.

Глава 11 Отречение

Гулким эхом отдавался в голове цокот копыт. Звенела сбруя. Кричали дети.

Павел метался на кровати и никак не мог проснуться, схваченный цепкими лапами дурного сна. Наконец он сумел вырваться и, открыв глаза, сел на постели, силясь понять: было ли сном вчерашнее освобождение. А если нет, почему дети все еще кричат?

Наконец в голове прояснилось. Оказалось, что детские голоса действительно раздаются за окном. Павел выглянул во двор: утро было пасмурным и ветреным, но несмотря на плохую погоду, на улице гуляли мальчик и девочка. Мальчик сидел на высоком сером пони. Он еще плохо держался в седле и ехал очень медленно. Оттепель кончилась и копыта пони звонко цокали по ледяной корке. Иногда лошадка оскальзывалась, и тогда мальчишка испугано вздрагивал, а девочка взвизгивала, а потом смеялась. С ней вместе смеялся и юноша, вместе с детьми бывший пленником Веселова. Вчера его представили Павлу. Король еще немного посмотрел на спасенных детей, а потом вышел из комнаты. У него было запланировано на сегодня одно нелегкое дело.

Охранник мирно спал в прихожей, Павел прошел мимо него. Было позднее утро, но дворец будто вымер. Все спали — смертельно уставшие от вчерашнего штурма, утомленные радостными и горькими слезами, измученные тысячами проблем, которые надо было решать сразу. Эхо от шагов короля звенело под высокими каменными сводами. Он вышел на крытую галерею и подставил лицо обжигающе холодному ветру. Ветер был так резок, что слезы выступили у Павла на глазах.

С трудом припоминая дорогу, король направился к покоям Бирюзы. Разбудил служанку и она, протирая сонные глаза, побежала докладывать. Бирюза вышла к нему, кутаясь в теплый платок, наброшенный прямо на ночную рубашку. Ноги ее были босыми, сонные глаза щурились, русые волосы с одной стороны висели безжизненными прядями, с другой стороны болталась полурасплетенная коса.

— Мне нужен Большой королевский совет, — сказал Павел. — К вечеру все должно быть готово.

Он повернулся и вышел, уверенный, что все будет сделано надлежащим образом.

Большой парадный зал опять шумел. Снова появились в нем каменные табуреты. Снова собирался приглашенный народ под колоннами. Королевское возвышение было почти заполнено, когда Павел вошел в зал. Слева вновь сидели принцы и Обсидиан. Чуть ближе к центру расположился Нефрит. Королевский трон был, естественно, пуст, и Павел знал, что должен сесть туда. Но не решился сесть и остался стоять. Так и простоял до начала совета, как плохой артист, не зная, куда деть руки.

Последними в зал вошли Опал и Бриллиант. Она сразу заняла одно из двух пустующих кресел рядом с Нефритом, ее муж встал рядом с троном и по-хозяйски положил руку на высокую спинку. Павла так раздражила его наглость, что в течение нескольких минут он всерьез подумывал о том, чтобы разбить спинку трона так, чтобы Опалу хорошенько попало обломками.

Но на ступени встала серьезная и суровая Бирюза.

— Ваше высочество, — тихо и строго сказала она Опалу, и тот отошел к своему креслу.

— Ваше величество, — обратилась она к Павлу, и тот послушно уселся на холодный камень королевского трона.

Снова потекли неторопливые церемониальные речи. Павел слушал, сердце стучало, руки тряслись. Он уже почти и не помнил, что собирался говорить. Он уже не был уверен, что говорить это и вправду стоит.

— Король Малахит! — громко объявила, наконец, Бирюза, и он вышел вперед.

— Господа, — начал Павел и удивился силе и уверенности своего голоса. — Я собрал вас сегодня… — (Тут он запнулся, выгоняя из головы навязшего в зубах Гоголя) — я собрал вас сегодня, чтобы объявить о своей готовности отречься от престола.

Зал загудел: встревожено и насторожено, но не возмущенно. «Не смогли они ко мне привыкнуть», — с горечью подумал Павел.

— Причин тому две, — продолжил он и с трудом подавил в себе желание начать расхаживать взад и вперед, как лектор перед аудиторией. — Во-первых, стало известно о том, что живы законные наследники престола. Сказал и спиной почувствовал, как заерзал и выпрямился в кресле Опал.

— Во-вторых, дело еще и во вчерашних событиях. Я не знаю, прав я был или нет, принимая вчера решения. Я не могу судить себя сам и не позволю судить другим, потому что все, что сделано было вчера, сделано было только ради спасения детей. Я считаю, что сделал все возможное. Но такое бремя не для меня. Ни один человек в этом зале не знает, чего стоит принятие решений в ситуации, когда каждая смерть — на твоей совести. А потому я с радостью передам ответственность за жизни и благополучие людей этого государства законному правителю.

За спиной Павла вскочил с места, не утерпев, Опал. В зале уже не просто шумели — надрывали голоса, перекрикивая друг друга.

— Тихо! Тихо! — дважды выкрикнул Павел, выставив вперед длинную руку. — С вами пока еще говорит король, и будьте любезны уважать королевское величество!

Волнение улеглось.

— Я еще не закончил, — проговорил Павел, обводя собравшихся суровым взглядом. — Судя по всему, вы довольны моим предложением. Тем более что со времени последнего совета круг кандидатов на престол значительно расширился. Однако так просто я не уйду. У меня есть одно условие…

Зал слушал его, затаив дыхание.

— Я категорически против того, чтобы государство возглавил Опал, и готов возложить венец только на голову Нефрита. Корону должен носить достойный. После вчерашних событий если что-то я и понял, то только то, что Опал не достоин править государством.

Зал взорвался дикими криками. Шум был такой, что казалось, будто рушится и падает в пропасть весь королевский дворец. Павел понял, что больше ему не дадут сказать ни слова.

Грохот выстрела и громкий злобный женский визг, переходящий в ультразвук — вот что заставило их замолчать. Черная тень упала на ступени возвышения. «Опять Рубин», — с нежностью и даже с любовью подумал Павел, хотя ему самому было непонятно, как можно относится к этой женщине иначе, чем со страхом.

— Молчать, ублюдки, — завопила она, пользуясь мгновенным затишьем. Павел увидел в ее руке пистолет. — Молчать! Первому же, кто откроет свой поганый рот, я всажу пулю в глотку!

В зале стало очень тихо, и Павел смог продолжить:

— Вспомните, господа, просто вспомните. Ведь едва ли не все из вас были там вчера. Вот принцы. Вы видели их вчера в Торговцах?

Он сделал паузу. Дворяне закивали головами, многие из них молча — все еще под впечатлением от слов Рубин, кто-то со сдержанным «да».

— Вот Рубин, — Павел сделал шаг вперед и с благодарностью положил ей руку на плечо. — Была она там?

— Была, — спокойно ответили из зала.

— Теперь посмотрите на своих соседей. И я уверен, вы вспомните, что и они там были. А теперь позвольте спросить, где был принц Опал, претендующий сейчас на престол? Он сидел в королевской палатке и ждал, пока все закончится. Он не пошел вместо меня на переговоры, хотя там, в усадьбе Алмазника, были и его дети. Он объяснил это тем, что должен сохранить свою персону в целости и сохранности ради стабильности в государстве. Он считал, что без него Камни не смогут пережить трудные времена, не справятся. Однако спросите себя: справились ли мы без него там, в Торговцах? Я считаю, что справились. Сможем мы пережить трудные времена без труса? Сможем. А теперь смотрите вот сюда. Вот сидит человек, который ни на что не претендует. Однако именно он, рискуя собой, сохранил жизни вашим детям. Он доказал, что может быть хладнокровным, что может принимать решения и думать не о себе, а о своем народе. О каждом человеке, а не о каком-то непонятном мне, эфемерном всеобщем благе. Черт с ними, с условиями, — Павел тяжело опустился на ступень, — я отрекаюсь от престола безо всяких условий. Выбирайте сами. Если вы выберете Опала, значит, вы того заслуживаете. Как король — пока еще король — ставлю вопрос так: кто считает, что Опал не достоин претендовать на этот престол и готов признать Нефрита первым и пока единственным законным его наследником?

Рубин все еще держала пистолет нацеленным в зал, и потому (а может, по иной причине) кольца поднимали молча.

Единогласно. Почти единогласно. Только несколько упрямых стариков сидели ровно и неподвижно, всем своим видом выражая презрение.

Нефрит, опешивший от такого поворота событий, встал со своего кресла. Павел оказался сидящим у его ног. Если не считать соблюдения формальностей, с этой минуты он не был больше правителем Камней.

Рубин опустила пистолет.

Глава 12 Гнев Малышки

— Мы не будем помогать вам, — кричал разозленный Пират. — Разве вы не понимаете, что для нас это чистой воды самоубийство?

— Для вас это шанс…

— Шанс, шанс… Не желаю и слышать о подобных шансах! По-моему, в прошлый раз я ясно сказал, что не могу рисковать детьми!

— Тогда мы сами, — в голосе Вадима послышалась угроза.

— Мы будем вынуждены защищаться.

— Да стойте же вы! — Павел встал между Вадимом и Пиратом и вытер пот со лба. Здесь, в Малышневке, по-прежнему царило вечное лето. Солнце нещадно пекло, и даже в полутемной хижине жара казалась невыносимой.

— Вы все прожили здесь по десять обычных человеческих жизней, — сказал бывший король. — Ты сам говорил, что такая жизнь мучительна. А мы хотим дать вам шанс повзрослеть, родить собственных детей, а потом умереть, как все люди. Жить среди людей! Узнавать что-то новое, завести новых друзей, влюбиться! Ты же сам говорил, что хотел этого, только струсил. Это первое. А второе — ты отвечаешь и еще за одну жизнь. Жизнь существа, которое несколько сотен лет не видит солнечного света в тесной земляной клетке. Она не выбирала себе такой судьбы. Ее обманули, и только благодаря этому чудовищному по жестокости обману ты и прожил так долго. Не пора ли платить по счетам?

Пират молчал.

— Мне не нужна эта жизнь, и не нужна ее свобода. Я могу ходить туда и обратно просто пользуясь талисманами. Но разве это справедливо? Подумай! — настаивал Павел.

— О ком вы? — в окне появилась черная голова Огонек. — О ком вы тут говорите?

— Да так, у нас тут свои разговоры, — Пират попытался захлопнуть ставень, но Вадим опередил его. Он придержал доску и пригласил девочку:

— Войди!

Та робко вошла, остановилась у порога.

— Понимаешь, — начал говорить Павел, старательно подбирая слова, — Малышневка появилась здесь не просто так. Много лет назад мальчишки устроили на этом месте ловушку — вырыли огромную яму. А потом привели сюда древнее существо. Таких было только два, и оба обладали огромной силой. Ее муж до сих пор жив и ждет свою жену, а она — пленница здесь, под землей.

— Под землей?

— Да. Ты обращала когда-нибудь внимание на камни там, на площадке? Это ее гребень.

— Гребень…

— Она все еще жива.

— Жива! — глаза девочки расширились от ужаса. — Так давайте отпустим ее!

— Об этом мы и пришли просить вас.

— Да, — вмешался Пират, — только они не говорят тебе, что она, скорее всего, в ярости и просто разнесет здесь все, как только почувствует себя свободной.

Павел хотел произнести слово «искупление», но сдержался.

— И к тому же она поспешит уйти, а значит все мы умрем мучительной смертью от мгновенной старости. Ты этого хочешь? Ты хочешь, чтобы погибли все наши малыши? Они умрут. Все. Сагилит, Корунд, Чароит, Оникс, Сердолик… Тебе не жалко их?

Огонек перевела полные слез глаза на Павла.

— Я не знаю, что выбрать, Малахит, — сказала она прямо.

— Я думаю, у нас есть шанс спасти вас всех. Перед тем, как отправиться сюда, я долго говорил с ее мужем. Он сказал: она добра и отходчива и может вернуть вам всем обычную человеческую жизнь, будь на то ее воля, — отозвался Павел.

— Но скорее всего, она просто разбушуется и убежит отсюда, куда глаза глядят, — упрямо повторил Пират.

— Пойдемте туда, — попросила девочка.

Все так же возвышались бело-зеленые камни над желтой пылью вытоптанной площадки, все так же волновало и тревожило это место.

Маленькая Огонек подошла к одному из лепестков гребня, прижалась к нему, погладила. Ее желтое личико стало совсем бледным.

— Теперь я чувствую, что она живая. Она дрожит, ей страшно.

— Глупости! — возразил Пират.

— Потрогай сам.

Но мальчишка отказался идти.

— Я помогу вам освободить ее, — Огонек утерла слезу.

— Ты уверена? — Павлу и самому уже было страшно.

— Уверена, — шепнула девочка, а потом робко спросила: — как вы думаете, она поможет мне найти маму? Я не помню свою маму почти совсем, но только помню, что когда она была рядом, мне было так хорошо, как никогда не было здесь.

— Я не знаю, милая, я правда не знаю…

— Я думаю, она мне поможет, — девочка решительно кивнула головой и снова погладила пыльную пластину гребня.

— Хрен с вами, делайте, что хотите, — сказал Пират и ушел.

Он вернулся через десять минут. Вернулся не один — со старшими мальчиками, и в руках они несли лопаты.

Начали копать у центральных лепестков гребня. Земля под верхним слоем пыли оказалась тяжелая, сухая, слежавшаяся. Приходилось сначала разбивать ее лопатами. Павел размахнулся слишком широко, и железо чиркнуло по камню, высекая искры. Страшная дрожь пронизала землю. Мальчишки помладше упали, Огонек испугано вскрикнула и начала гладить теплый от солнца камень. Малышка успокоилась не сразу. Камень долго-долго дрожал мелкой дрожью, будто испуганная лошадь. Они продолжили копать. Чем глубже копали, тем более влажной становилась почва. И вот, наконец, показалась спина древнего чудовища — мокрый, почти черный амазонит. Было странно видеть, как мелкие волны пробегают по твердому камню — так кошка, потягиваясь, трясет спиной. Глухие удары стали слышны из-под земли, словно Малышка начала бить головой или хвостом снизу вверх.

К ночи все так устали, что готовы были повалиться спать прямо здесь, и повалились бы, если бы не надо было кормить малышей.

Утром они снова пришли к Малышке, и увидели, что земля над чудовищем пошла трещинами. К полудню Павел, Вадим и Пират приняли решение копать только втроем — они кожей чувствовали силу и гнев Малышки и не хотели подвергать младших опасности.

Они забрались уже довольно глубоко, сильно устали и копали в полном молчании, как вдруг Павел почувствовал сильнейший удар снизу. Он отлетел в сторону, перевернувшись ударился плечом о камень, торчащий из земли и почувствовал, как что-то хрустнуло. Боль электрическим разрядом прошла от сломанной ключицы через все тело.

Толстая, гигантская черепашья голова показалась из ямы. Над поверхностью появились каменные ноздри и два блестящих, ослепительно зеленых глаза. Где-то в земле открылась невидимая пока узкая пасть, и дикий рев раздался над деревней.

Вадим и Пират подскочили к Паше, чтобы вытащить его из ямы, но он рванулся вперед, к ней, поскользнулся и съехал к самому черепашьему клюву. Тяжелые каменные челюсти щелкнули и прихватили край его камзола. Изумрудные глаза уставились на Павла с ненавистью.

— Я только вчера видел вашего мужа, — заторопился сказать Павел, — и он умолял вас о милосердии. Они же только дети, глупые и немного злые дети. А эти, — он показал рукой наверх, — и вовсе не имеют отношения к совершенному против вас предательству.

Малышка раздраженно тряхнула головой и сказала:

— Мне нет никакого дела до того, о чем ты говоришь.

И острый каменный клюв, чуть приподнявшись, прочертил косую сверху вниз и справа налево. Темная кровь смешалась с темной тканью одежды. Павел почувствовал жжение и, опустив глаза, увидел рваную рану, пересекавшую всю его грудь. Тут же он почувствовал себя плохо. Амулет! Шнурок, на котором висели амазониты, был перерезан, и амулет лежал чуть в стороне. Павел потянул руку, но удар мощного клюва едва не лишил его пальцев.

— Постойте, ну послушайте же! — задыхаясь, закричал он. — Я понимаю, сотни лет под землей сведут с ума кого угодно, но все же послушайте! Дайте нам хотя бы шанс помочь вам. Вы же не выберетесь отсюда без помощи! Яма слишком глубока и земли вокруг еще слишком много!

— Маленький паршивец, — эти слова Малышка произнесла почти ласково, — и ты еще будешь торговаться? Моя свобода в обмен на твою жизнь — как неравноценен обмен! Конечно, я могу пожертвовать свободой, особенно после того, как столько лет мечтала о мести.

— Ну так почему не прикончить меня? Зачем эти игры? И дело-то всего в одном ударе клювом! Кроме того, ты можешь разрушить амулет, и само твое присутствие убьет меня. Ты же не умеешь и не любишь убивать. Ты зла сейчас, ты была зла на протяжении сотен лет, тем более что предателями оказались дети, которым ты так доверяла. Но спасли тебя тоже дети. Вот эта девочка тебя спасла, — Павел показал на Огонек, перегнувшуюся через край раскопа. Она копала, она освобождала тебя из плена, несмотря на то, что отлично понимала, как зла ты будешь. Все эти дети знали, что если тебе удастся выбраться, ты убежишь прочь, сметая все на своем пути, и тем самым подпишешь им смертный приговор. Но я объяснил им, и они поняли, что нельзя жить за счет других…

Малышка молчала, но Павел без слов понял, что может забрать свой талисман. Он протянул руку, собрал камни и принялся завязывать разорванный шнурок.

Малышка смотрела на него в упор. Она думала, и Павел видел, как уходит гнев. Глаза ее больше не были такими яркими. Свет в них теперь стал мягким, они светились, как лампы, прикрытые зелеными абажурами.

— Ты прав, — сказала она наконец. — Я не могу убивать даже тогда, когда очень хочу. И знаешь, что самое смешное? Ни разу в жизни — ни разу! — я об этом не пожалела. Ну, где вы там?! — Малышка подняла голову. — Кто-нибудь будет меня выкапывать?

Глава 13 Чудо для Веточки

Павел сидел, привалясь к шершавому пальмовому стволу и, изнывая от зноя, смотрел, как выкапывают Малышку. Его рука была прибинтована к корпусу чистыми льняными лоскутами. За прошедшие сутки Павел успел побывать у Липы, подлечившей его сломанное плечо, и в Камнелоте, откуда привел отряд ремесленников, которые и выкапывали теперь древнее чудовище.

К удивлению Павла, никто из ремесленников не удивился и не испугался Малышки. Они работали споро, и передние ноги чудовища были уже видны. К ним вел пологий спуск.

Рабочие стали осторожно освобождать из земли бока и хвост.

Огонек неожиданно появилась рядом с Павлом.

— Очень болит? — спросила она, с состраданием поглядывая на забинтованную руку.

— Нет, не очень, — улыбнувшись, ответил он. — Почти совсем не болит.

Она помолчала немного, а потом, набравшись смелости, спросила о другом:

— Можно мне туда, к ней?

Павел внимательно посмотрел в ее темные, наполненные слезами глаза, и понял, что какое-то важное дело не дает покоя этой маленькой одинокой девочке.

— Конечно, можно, — сказал он. — Знаешь, я даже думаю, что ей будет приятно, если ты поговоришь с ней.

— Почему ты так думаешь?

— Когда разговариваешь, время бежит быстрее. А ей так хочется, чтобы ее поскорее освободили…

От жары немного подташнивало, плечо болело пульсирующей болью, перед глазами плыли темные круги, и там, за этими темными кругами, уходила вперед и вниз широкая дорога, и девочка в длинной белой рубахе смело шагала к ногам каменного чудовища. Огонек дошла до Малышки и полезла вверх по земляной стене, цепко хватаясь за камни и корни растений. Девочка устроилась на выступе напротив ее головы и, раскинув руки широко, как могла, обняла эту тяжелую каменную голову. Павлу показалось, что Огонек плачет. Потом, отстранившись и утерев слезы, девочка начала тихо и с жаром что-то говорить. Малышка слушала молча, и лишь изредка кивала — медленно и задумчиво.

Она была свободна уже на следующее утро.

Тяжело сгибая и разгибая ноги, Малышка осторожно пошла вперед. Огонек стояла на краю ямы и переживала за каждое движение огромного камня так, что едва не плакала.

— Что ты? — Павел подошел и положил руку ей на плечо. — Успокойся, все хорошо. Смотри, она почти свободна.

Огонек с благодарностью пожала лежащую на плече руку.

— Знаешь, — сказала она Павлу, — она сказала, что обязательно найдет мне настоящую маму. Это точно.

И девочка разрыдалась.

Наконец все было кончено. Малышка стояла посреди деревни в окружении тепло укутанных детей.

— Не беспокойтесь за них, — сказала она Павлу, Вадиму и рабочим, тоже готовым отправиться по домам. — Я отпущу их, только делать это надо медленно. Мы потихоньку дойдем до Камнелота, и я попрошу людей помочь этим детям… Все будет хорошо.

— А ты сама? — спросил Вадим.

— Мне помогут спуститься в источник, к мужу.

И Малышка, окруженная детьми, пошла к выходу из деревни.

Только один мальчик не пошел вслед за ней. Она сразу заметила это.

— А ты что, Веточка? — спросила Малышка.

— Мне лучше остаться здесь. Я пробыл в Малышневке недолго. Отпусти меня сразу.

— Что же ты будешь здесь делать? Здесь же совсем скоро не останется ни одного дома…

— Я дал себе обещание, что дождусь тут одного человека. Даже если придется ждать всю жизнь. А замерзну — что ж… значит, у меня будет короткая жизнь.

Малышка пристально посмотрела на него.

— А хочешь, — спросила она, — я дам тебе силу камня. Я ведь знаю, что ты — дитя двух народов, и ничего не умеешь. Ты можешь выбрать любой камень, и я могу сделать тебя очень сильным. Это будет мой тебе подарок. Ну, как?

Веточка надолго задумался.

— Знаешь, — сказал он наконец, — Крысеныш бы принял такой подарок. А Веточка слишком часто становился кем-то другим, он очень хочет побыть собой.

— Хорошо, — кивнула Малышка. — Но не отягощай мою душу мыслью о том, что ты погиб, когда я могла помочь тебе. Давай условимся, что я провожу тебя до первой деревни, и попрошу приюта для тебя. А ты сможешь приходить сюда, когда захочешь. Ладно?

— Ладно, — немного поколебавшись ответил Веточка, и Павлу показалось, что он согласился с облегчением и радостью.

Малышка снова тронулась в путь. Они отошли на несколько шагов, и Павел услышал, как Пират, осмелев немного, спросил Малышку:

— А мне… ты не могла бы мне… дать немного спо…

Малышка повернула голову и ответила:

— А почему нет? Кем бы ты хотел быть?

— Я хотел бы строить дома…

Это была последняя фраза, которую слышали Вадим и Павел. Малышка и дети уходили из деревни.

Они еще не скрылись из вида, а в деревне пошел снег. Он падал на воду, намокал и тонул, и Павел увидел, что на озере больше нет корабля, только самый кончик мачты виднелся над поверхностью. Сзади них с грохотом обрушился дом. Листья пальм потемнели, и сами пальмы стали складываться под тяжестью снега, словно декорации, сделанные из плохой бумаги. Вадим и Павел не заметили, как минут за двадцать оказались в чистом поле: гниль и труху, в которую превратилась Малышневка, мгновенно замело чистым белым снегом.

Они подняли воротники и направились к темно-коричневой стене лабиринта.

Внутри было тепло, темно и сыро. Вперед, к порталу, вела плотно утоптанная тропинка, но Павел из любопытства заглядывал в боковые ходы, наполненные когда-то древней магией. Магия эта чувствовалась и сейчас, касалась лица, путалась в волосах, неприятная и безвредная, как густая паутина в осеннем лесу. Вадим наступил ногой в полуистлевшие подушки и перед ним мелькнул образ соблазнительной девушки. В другом месте призрачное чудовище полыхнуло в Павла несуществующим огнем. Что-то хрустнуло под ногой, и бывший король увидел, что раздавил огромную, выбеленную временем кость.

А потом они подошли к Столбу Живой Жизни.

Под Новый год, покрытый боевыми шрамами, придерживающий сломанную руку, Павел Малахит появился дома.

Белые сугробы, серое небо, черный лес — вьюга крутила и перемешивала их, они летели и сталкивались, точно кости в стакане игрока. Белый кружевной шлейф взметнулся, гонимый сильным порывом ветра, и закрыл серое небо. На земле потемнело, и показалось, что небо опрокинулось вниз, лес вовсе исчез, потом мелькнул на горизонте и пропал снова.

И только маленькая черная точка оставалась неподвижной посреди этого сумасшедшего кружения.

Это был испуганный мальчик, который стоял, обхватив себя руками, в поле, среди сугробов. Он переждал сильный порыв ветра, вздохнул, нагнул голову, как молодой бычок, и, боднув упругий, наполненный снегом воздух, пошел дальше.

Веточке на самом деле было страшно. Он приходил к Столбу уже не первый день, но сразу после гибели Малышневки ему не было так одиноко, как сегодня: Нефрит прислал сюда каменщиков, и они медленно и осторожно разбирали стены древнего лабиринта. Когда работа была окончена, Веточка увидел, что на месте лабиринта осталась лишь грязная, усыпанная битым камнем и полусгнившей дрянью поляна, мысом вдающаяся в лес. А посреди нее пульсировал двумя струями крови прозрачный красный столб, подножьем упирающийся в полукруглый прозрачный красный камень.

Теперь рабочие ушли, забрав с собой каменные глыбы. Начиналась метель. Она заметала дорожки, протоптанные в снегу каменщиками, она уже прикрыла черные пятна, оставшиеся от разведенных ими костров, она запорошила грязь, оскверняющую Столб Живой Жизни и намела прямо перед ним огромный сугроб, словно желала поскорее скрыть его от случайного взгляда.

Веточка был совсем один. Он знал, что как только замерзнет совсем, он уснет, и вьюга прикроет его белым одеялом — до весны.

«Что я должен делать? — думал Веточка. — Я уже был героем, и отец, наверное, гордился бы мной за то, что я сделал с людьми Алмазника на гати. Но я ведь не смог этого выдержать. То, что я сделал с людьми было так мерзко и страшно, что я стал Крысенышем. Хорошо. Но ведь и Крысенышем мне быть не понравилось тоже. Он бы ушел сейчас в деревню — греться у печки с чашкой похлебки в руках. Он все время спасал себя. И это почему-то тоже было противно. Так что же делать мне?» Он не знал.

И в этот момент сияние Столба стало ярче. Струи раздвинулись, потеряли свой кровавый оттенок, превратившись в мерцающий рубиновый занавес, и маленький силуэт возник над утопающим в снегу красным камнем. Из столба вышла Золотко, а мгновение спустя — ее мать.

Они бросились к Веточке, обняли его, как родного и, спрятавшись в лесу от холодного дыхания вьюги, стали спрашивать его и рассказывать сами.

Растерянный и испуганный, он говорил долго и сбивчиво, и, пристально посмотрев в прекрасные глаза Анис, спросил у нее наконец:

— Что же мне теперь делать?

— Я думаю, — ответила она, ласково обняв его за плечи, — нам всем сейчас надо идти в Камнелот. Мы должны найти Латунь, а ты — маму и братьев. Знаешь, мне почему-то кажется, что это будет неплохим делом — для начала.

И Анис улыбнулась.

Глава 14 Агат

Аделаида толкнула незапертую входную дверь и оказалась в полутемной прихожей. Было слышно, как на кухне кипит вода в кастрюлях, шипит масло на сковородке, и звякает о край миски ложка, которой Ирина мешает салат. На кухню Аделаида не пошла, а открыла другую дверь — в комнату Паши.

Павел оглянулся, кивнул ей в знак приветствия и сказал:

— Ада, ты потрясающе выглядишь!

Она и правда выглядела хорошо: была по-прежнему элегантна и подтянута, волосы, выкрашенные в нежно-сиреневый цвет, были уложены крупными волнами, волосок к волоску. Она уже вполне оправилась после инфаркта, а если сердце и побаливало когда-нибудь, то Аделаида никому об этом не говорила.

— Ты тоже ничего! — задорно ответила она и, понизив голос до шепота, спросила, — что маме будешь дарить?

Паша улыбнулся и, открыв ящик стола, бережно достал оттуда малахитовый бокал. Он был похож на тонкий и изящный розовый бутон на длинном стебле, а подставкой ему служили полукруглые, прижавшиеся друг к другу листья. Взяв бокал в руку, Аделаида почувствовала, что камень так тонок, что кажется невесомым. Лепестки пропускали солнечный свет, и выточенная из светло-зеленого малахита роза казалась золотистой.

— Это что-то потрясающее! — Аделаида осторожно поставила подарок на стол.

— А ты?

— Я?

— Ты, ты… Только не говори, что не пыталась работать с хрусталем! — Паша хитро прищурился.

— Я? Вот…

Аделаида достала из кармана бархатный футляр для ювелирных украшений и открыла его. Там лежали серьги. На двух серебряных крючочках крепились небольшие хрустальные подвески. Полукруглые, со множеством граней, они блистали как свежевыпавший снег.

Паша с восхищением смотрел на серьги, потом поднял глаза на Аделаиду:

— Ты хочешь домой?

Аделаида вздрогнула от неожиданности.

— Пойдем, посмотрим, что там с порталом, — попросил Паша, не дожидаясь ответа.

День был солнечным, но ветреным. Аделаида зябко куталась в пальто, Паша заботливо поддерживал ее под руку. Здесь, на Старом кладбище, ветер казался особенно пронизывающим. Холодный и влажный, он говорил о том, что где-то на юге наступила весна. Снега почти уже не было, и аллеи наполнял шорох прошлогодней травы, которую ветер перебирал своими тонкими бесплотными пальцами.

Они дошли до могилки, нырнули в ельник и вышли наконец к Речному столбу. Алтарь по-прежнему был разрушен, жалкие осколки его, окруженные слежавшимся снегом, виднелись тут и там. В центре зияла воронка.

Тяжело вздохнув, Павел принялся за работу. Небольшой саперной лопатой, которую они принесли с собой, он очистил воронку от снега. Потом, морщась от боли в недавно зажившем плече, он стал сваливать в воронку каменные осколки, а сверху засыпал все землей — заледеневшая, твердая, она отказывалась подчиняться, но Павел, вытирая пот со лба, колол и колол ее неудобной лопатой.

Аделаида смотрела на него, прихлебывая чай с коньяком из принесенного с собой термоса, и густой аромат смешивался с хмельным запахом еловой хвои.

Наконец площадка стала ровной. Закрыв глаза, Паша протянул вперед руки. Через мгновение большой зеленый камень возвышался на месте прежнего алтаря, в точности повторяя его форму.

— Теперь ты, — Паша отошел в сторону и, отдав ему термос, Аделаида начала свое колдовство.

Они с Пашей договорились, что не будут ничего ждать от этой попытки, но все получилось. Едва последний кристалл хрусталя занял свое место возле зеленой плиты малахита, воздух над алтарем всколыхнулся, словно ветром качнуло невидимый занавес. Нежное свечение поднялось вверх. Сначала оно показалось жемчужно-серым, но потом Паша увидел, как оттенок его меняется, становится нежнее и ярче, и вскоре маленький островок весны парил перед ними. Столб теперь выглядел так, словно состоял из сотен молодых, только что проклюнувшихся зеленых листочков, сквозь которые светит нежное утреннее солнце.

Аделаида собрала вещи, и мама Вадима собрала вещи тоже. Они переезжали в Камнелот.

Ранним мартовским утром, сопровождаемые Ириной, которая вызвалась их провожать, они вышли на поле у речки Каменка. Здесь их уже ждала коляска, на козлах которой сидел Вадим. Вадим тоже собирался жениться, и свадьба должна была состояться через несколько дней. Вадим категорически отказывался вернуться домой даже на несколько дней — он теперь считал себя камнем.

Паша ждал их во дворце Камнелота.

Женщины смотрели по сторонам, поражаясь величественной красоте каменных цитаделей и изяществу усадеб. Дворец Камнелота вызвал восхищение, и, рассматривая его готическую крышу, его башни и балконы, они не сразу заметили людей, вышедших их встречать.

Аделаида первой опустила глаза и слово «мама» едва не сорвалось с ее губ. Женщина, так похожая на Бирюзу из ее видений, смотрела на нее со ступеней, ведущих к массивным дубовым дверям.

— Меня зовут Бирюза, — сказала женщина и ласково улыбнулась. — Здравствуйте, тетушка…

А Ирина смотрела на своего до времени повзрослевшего сына, и на ту, кого он ласково обнимал за плечи…

Павел прибыл в Камнелот еще в феврале, на следующий день после того, как восстановил алтарь. Он вышел на пригорок, продуваемый всеми ветрами, сбежал с него к Каменке, перепрыгнул замерзшую речушку, и ледок захрустел у него под ногой, когда он приземлился на той стороне. Он шагал в город пешком, пока не послышался впереди топот копыт, и белый его кинессийский конь не показался из-за поворота. Животное подошло к хозяину и, положив голову ему на плечо, прижалось щекой к щеке, словно сильно соскучилось. Паша запрыгнул на незаседланную спину, и конь пошел так осторожно, что казалось, не уронил бы и маленького ребенка.

В Камнелоте все было спокойно теперь. Городские ворота были открыты, а сторожки заколочены. Павел отпустил коня и прошел в замок через неприметную дверь рядом с королевской кухней.

Агат жила в своих прежних, девичьих покоях. Служанка испугано ойкнула, увидев, что в переднюю входит мужчина, но узнала в нем мужа хозяйки и поклонилась.

Павел отодвинул тяжелую штору, отворил легкую, застекленную дверь и зашел в прохладную, остывшую за ночь спальню.

Агат еще спала. Она дышала так тихо, что ни звука, ни движения не было заметно при беглом взгляде. Павел сел в кресло рядом с камином и, сидя так, долго смотрел на свою спящую жену.

Агат зашевелилась, потянулась и тут, окончательно проснувшись, увидела его. Удивление и еще какое-то неясное чувство мелькнули в ее глазах.

— Ты? — спросила она.

— Я, — кивнул Павел.

— Ты пришел… Я думала, что ты ушел домой навсегда…

— Нет, разве я мог тебя бросить? Я ведь сказал, что обязательно вернусь. Неужели ты не поверила?

— Я поверила. Но я боялась.

— Глупая, — ласково сказал Паша и поцеловал ее.

— И что мы будем делать теперь? — спросила она. — Ты больше не король.

— Да что угодно. Что ты хочешь? Хочешь, поедем жить ко мне. Мама с папой будут счастливы. А хочешь — останемся здесь. Или нет: мы будем жить то там, то тут. В конце концов, хорошие ювелиры нигде не пропадут…

Content

Наталья Лебедева
Малахит

Часть первая

Глава 1 Черный пес

Глава 2 Аделаида

Глава 3 Речной столб

Глава 4 Крысеныш и Золотко

Глава 5 Найденыши

Глава 6 Кузнецово

Глава 7 Пивные бочки

Глава 8 История одного принца

Глава 9 Берковский

Глава 10 Конь и пес

Глава 11 В погоне за детьми

Глава 12 Вечные мальчики

Глава 13 Липовый чай

Глава 14 Жуки-кабошоны

Глава 15 Камнелот

Часть вторая Коронация

Глава 1 Девушки

Глава 2 Палаточный лагерь

Глава 3 Изумрудный замок Обсидиана

Глава 4 Розовая гостиная

Глава 5 Стена

Глава 6 Пьяный учитель

Глава 7 Вор

Глава 8 Наследники престола

Глава 9 Серые тени

Глава 10 Дом на болотах

Глава 11 Усадьба

Глава 12 Первый бой

Глава 13 Большой малахитовый зал

Глава 14 Претенденты

Глава 15 Выборы короля

Глава 16 Смерть Ксилолит

Глава 17 Невеста

Глава 18 Свадьба

Глава 19 Раскрытое окно

Глава 20 Коронация

Глава 21 Источник камней

Часть третья Правление Павла Малахита

Глава 1 Крысеныш-Веточка

Глава 2 Окровавленный топор

Глава 5 Гать

Глава 6 Изумруды и топазы

Глава 7 Заложники

Глава 8 Переговорщик

Глава 9 Скарабеи

Глава 10 Порванная цепочка

Глава 11 Отречение

Глава 12 Гнев Малышки

Глава 13 Чудо для Веточки

Глава 14 Агат