Дж. Т. Лерой

СЕРДЦЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ОМЕРЗИТЕЛЬНО

(рассказы)

Пропажи

Длинные белые зубы высунулись из пасти, точно волчьи клыки. Глаза его были пустыми и неестественно возбужденными, как у психа. Женщина склонилась надо мной с этим чудовищем, сжимающим в лапах морковку, и тоже скалилась, широко и неестественно улыбаясь. Она была похожа на мою приходящую няню, только у этой не было скобок на зубах. Зато та же светлая коса, заплетенная у самого затылка. Она тыкала Багсом Банни мне в нос, суча этой проклятой морковкой, зажатой у него в лапах, точно разделочным ножом. Я ждал, когда же наконец кто-нибудь из социальных работников скажет ей, что Багс Банни мне противопоказан.

— Посмотри, что принесла тебе мамочка.

«Мамочка».

Я произносил это слово как заклинание, выручавшее, когда совсем невмоготу.

— Держи его, крошка, — лезла эта женщина со своим кроликом. Она скалилась все шире, поглядывая при этом на окруживших мою кроватку трех работников службы социального обеспечения, кивая им и поддакивая. Они так же трясли головами и скалились в ответ. И тогда она снова совала мне кролика — казалось, этой пытке не будет конца.

— Я твоя ма-ма. — Глядя на ее красные губы, лоснящиеся помадой, можно было явственно ощутить привкус этого слова во рту: металлический, кислый. Как же я сейчас мучился без нее, без той, что бросила меня им на растерзание.

И пока я глядел в эти пустые лица, склонившиеся над кроваткой, во мне поднимался бесконечный протестующий крик. Там, где-то глубоко внутри, я кричал и взывал к Ее потерянному имени.

В первый день, когда мы приехали в этот дом, я закатил истерику: бросился на пол, крича, чтобы мне вернули мою настоящую маму.

Не обращая внимания, она пошла готовить обед.

— Смотри, «СпагеттиОс».

Я даже не шелохнулся. Заснул прямо на полу. Проснулся в узкой детской кроватке и, увидев перед собой Багса Банни, устроил скандал.

Мне было продемонстрировано еще несколько новых игрушек. Дома они были лучше и в куда большем количестве. Поэтому я повыкидывал все ее подарки за окно.

Когда ко мне подошла одна из социальных работниц, я стал орать так, что меня в конце концов вырвало — прямо на ее темно-синие вышитые туфли.

— Привыкнет, Сара, — сказала она моей новой маме. — Держитесь, милочка, — и похлопала ее по плечу.

На ланч Сара мазала мне бутерброд арахисовым маслом и потемневшим желе. Моя настоящая мама всегда снимала корочку. Я сбросил пластиковую тарелку с Мики-Маусом на пол.

Она развернулась, и рука ее замерла в воздухе, уже готовая отвесить пощечину. Я завопил, она остановилась — рука задрожала, не решаясь ударить и не в силах уступить.

Мы смотрели друг на друга, тяжело дыша. И тут словно что-то пролетело меж нами — и ее лицо стало каменно непроницаемым. Не знаю, что это было, не могу подобрать точного определения.

Стоило мне начать всхлипывать, она хватала джинсовую куртку и уходила. Раньше меня никогда не оставляли одного, даже на пять минут, но я понимал, что в моей жизни произошли перемены, и поэтому истерики не будет.

Добежав до кровати, я зарылся в нее лицом, потом свернулся калачиком и стал ждать, когда же наконец все встанет на свои места.

Пронзительный звонок телефона. В детской темно — ведь у меня теперь нет ночника-динозавра.

— Да, спасибо, слышно хорошо, — услышал я ее спокойный голос. Затем визгливое: — Але? Алле? Да, Джеремая здесь…

Мое сердце учащенно забилось.

— Джеремая, дорогой, ты не спишь? — позвала она, и тень ее метнулась в полуприкрытую дверь.

— Это мама? — заголосил я, путаясь в простынях.

— Да, милый, это твои приемные родители.

Я бросился к телефону.

— Да-да, он здесь.

Я изо всех сил тянулся к телефону.

— Что-о?… — она вдруг нахмурилась.

Я стал прыгать, пытаясь достать до трубки.

— Плохой?.. Ну, не такой уж он… — Она уворачивалась от меня, наматывая на себя черный телефонный шнур.

— Мама! — заорал я, дергая телефонный провод.

— Да… понимаю, — отвечала она, кивая и продолжая отворачиваться. — Ах, вот в чем дело? Ладно, я ему передам.

— Дай мне… мою маму! — завопил я и рванул шнур.

— Так вы не хотите с ним поговорить?

— Папа! — взвыл я и дернул еще сильнее.

Трубка вылетела из ее рук, поскакав по голубому, с искрой, линолеуму, и закатилась под стол. Там она закрутилась как бутылочка, микрофоном кверху. Я прыгнул за ней, скользнув животом по полу, как ушил меня папа, когда мы играли в «брюхобол». Но стоило мне коснуться трубки, как она вылетела из-под стола, увлекаемая за шнур. Сара опять одурачила меня.

— Поймала! Поймала! Але?.. Да! Да! Это он тут чудит. Да, черт возьми, я с ним поговорю.

Я развернулся на животе и шайбой вылетел из-под стола.

— Ладно, спасибо. — Она гадко улыбалась в трубку.

— Нет! — Руки мои взметнулись к ней.

— Все будет в порядке. Вы сделали, что могли. Спасибо за помощь.

— Нет! — В этот момент я запутался в собственных ногах и снова плюхнулся на пол, но теперь уже совершенно бессмысленно — трубка была у нее.

— Пока! — с победной улыбкой она закрутилась на ножке, как балерина, разматывая опутавший ее провод.

— Не-ет!

Рука ее опять застыла в воздухе — сейчас в ней змеился свитый кольцами провод. Она словно дразнила меня. Я махнул рукой, пытаясь достать, — но совершенно напрасно. Она играла со мной в кошки-мышки.

— Ма-мочка! — заорал я, глядя, как трубка опускается в гнездо телефонного аппарата.

Я бросился к телефону, снял трубку и страстно заговорил:

— Мама, мамочка, папа! — кричал я туда, как заклинания, знакомые слова.

— Они уже отключились, — сообщила она, располагаясь на кушетке. Подобрав под себя ноги, она курила сигарету, прижав колени к подбородку и натянув на них большую, не по размеру майку.

Я продолжал звать родителей, хотя единственным ответом оставался телефонный зуммер. Я прижимал трубку к уху, надеясь услышать за гудками, как за воем пурги, их далекие, потерявшиеся голоса.

— Их уже нет, — произнесла она, выпуская дым. — И знаешь, что они сказали?

— Алло? Алло? — продолжал я, несколько потише.

— Они больше не хотят с тобой разговаривать.

Я подул в микрофон, как это делают взрослые, когда плохо слышно. И тут, когда до меня дошел смысл слов, я промычал нечто невразумительное и выронил трубку, которая опять поскакала по полу.

— Не смей бросать мой телефон! — Вскочив, она схватила трубку у меня из-под ног. — И вообще не смей разбрасывать вещи! — продолжала она, разматывая провод.

Я специально обмотался им — пусть знает, что и я могу разговаривать по телефону с собственными родителями, без посторонней помощи. При этом она дергала провод так свирепо, что он щелкал хлыстом по моей «суперменской» пижаме.

Разобравшись с телефоном, она снова залезла на кровать, скрестив под собой ноги, и смерила меня оттуда взглядом.

— Я столько сделала, чтобы вернуть тебя, а ты… неблагодарный засранец.

Это слово ударило меня больнее, чем телефонный шнур или ее рука. У меня перехватило дыхание, и на глазах выступили слезы. Но сил плакать уже не было.

Когда мама с папой уходили, оставляя меня с Кэти, я сначала немного плакал. Иногда бросался в рыданиях на пол перед дверью, за которой скрывались родители. На полу оставался слабый аромат маминых духов. Но вскоре я стихал: хорошие мальчики долго не плачут, а я считался хорошим мальчиком и не желал потерять это звание. Потом мы с Кэти смотрели мультсериал «Rainbow Brite», она читала мне три книжки, а когда я просыпался, папа с мамой снова были дома.

«Мы вернемся», — говорили они — и всегда исполняли свое обещание.

— Так хочешь знать, что они про тебя сказали? — произнесла она, шумно затягиваясь сигаретой.

Вместо ответа я уставился на здоровенного водяного клопа, ползущего под кроватью. Помотав головой, я развернулся и отправился в спальню.

Там я вытащил братца-кролика, спрятанного под кроватью, и, обняв его под одеялом, шептал в мохнатое ухо между приступами икоты:

— Когда ты проснешься, они вернутся… они обязательно вернутся.

В эту ночь я впервые обмочился в постели. Было мокро и сыро, точно под кроватью работал кондиционер. Со мной такое произошло впервые в жизни, но я имел представление, что это: Алекс, мой лучший друг из детского сада, писался постоянно. Когда он ночевал у нас, мама подстилала ему клеенку.

— У него несчастный случай… — повторял я, помогая маме убирать кровать. — А у меня нет, — гордо заявлял я.

— Конечно, ведь ты ходишь в туалет как большой мальчик, — улыбалась она, и я хохотал от восторга.

У меня была специальная приставная лесенка для туалета. Я взбирался по ней, и становился большим-пребольшим, как великан, сам поднимал стульчак, и сам обрушивал с высоты мощный поток. Иногда я запускал туда игрушечные кораблики, устраивая бурю в унитазе, пока мама не объяснила, что это нехорошо, и с тех пор я занимался этим только в ванне, испытывая свои катера и танкеры под натиском стихии, которая была у меня в руках.

Когда мы с Алексом лежали в одной кровати, споря, чья ракета больше и чья быстрее долетит до Луны, я всякий раз испытывал гордость, слыша, как скрипит под ним унизительная клеенка.

— Ничего, — одобрительно трепал я его по плечу всякое утро. — Это же просто несчастный случай. Когда-нибудь и у тебя будет приставная лесенка.

Я осторожно стянул мокрое одеяло и уставился на позорное пятно. Багс Банни ухмылялся, мех на его щеках тоже был влажным и слипшимся.

Вокруг меня расплывались светло-желтые стены детской. Там, дома, стенки были изрисованы динозаврами. Здесь — только плакат с большим глупым клоуном, который сморщился — видимо, собираясь разрыдаться над большим поникшим цветком.

— Посмотри, какой забавный, — твердила моя новая мама.

Я хмуро кивал в ответ. Прежняя мама жаловалась, что в детской не хватает места для игрушек. Теперь у меня стояло две голубых коробки из-под молока: в одной одежда, в другой игрушки — и обе не загружены даже наполовину.

Итак, я стоял, обреченно прислонясь к своей кровати, и разглядывал окружающую обстановку: темное пятно на красной пижаме Супермена, оранжевый линолеум, истрескавшийся и вздувшийся пузырями, как будто под ним жили маленькие черепашки, побуревшую побелку по углам потолка, цветом напоминавшую деревенский сыр, книжки-азбуки, которые я уже полгода как перерос, зарытые в коробках из-под молока.

Слезами горю не поможешь. Надо действовать. Торопливо раздеваясь, я твердил себе: «главное — переодеться». Мокрые тряпки я закопал туда же, в молочную коробку: курточка, два рукава, майка, две штанины, два носка — словом, весь наряд Супермена. И старые тапочки. Я выбрал те, что мог надевать сам, на липучке, а не те, что купила она — где приходилось завязывать шнурки, чего я делать не умел.

— Ты сам оделся? — удивлялась мама.

— Я все умею сам, — отвечал я и тут же получал звездочку на карту. Двадцать звезд — и мне покупают автомобильчик размером со спичечную коробку. У меня их была почти сотня.

Я тихо прокрался в гостиную. Она спала на кушетке, свернувшись под мохнатым пледом, на котором был нарисован лев. Банки из-под пива и сигареты разбросаны по полу и кофейному столику. Работал телевизор с выключенным звуком: мультиков не было, одни говорящие головы.

Я прошел на цыпочках мимо, тихо придвинул кресло к двери, забрался на него и бесшумно повернул пимпочку замка. Этот прием был мне знаком — папа научил, на случай пожара и крайней необходимости. Сейчас она как раз наступила — крайняя необходимость.

За дверью мне в глаза сразу ударил яркий свет фонаря. Я зажмурился. Было холодно. «Крайний случай» наступил, время действовать. Мне надо любой ценой выбраться из этого дома. Долгое время я шел вперед, не поднимая глаз. Я смотрел на свои тапочки: они были единственным ориентиром в этом чужом мире. Надеясь только на них, я спешил по растрескавшемуся тротуару, из которого местами выбивалась трава, держась подальше от домов, каждый с прогнившим крыльцом, с облупившейся краской, издалека похожей на присохшую грязь. Меня сопровождал собачий лай и вой. Несколько раз птицы выпархивали из травы рядом с дорогой, иногда я вздрагивал от странных звуков: это хлопали дверцы машин, в которых кто-то приезжал домой или отправлялся на работу.

Впереди грозно высилась громадная серая фабрика. Она была похожа на железную крепость, плывущую в густых клочьях дыма. Я посмотрел на кончики тапок, определяя направление. Старые тапочки были устремлены в сторону, противоположную бунгато. Теперь они, как почтовые голуби, найдут дорогу обратно. Они непременно приведут к родителям.

Я первый раз один переходил дорогу. Я выжидал, прислушиваясь, — и если света фар не появлялось и не было слышно шума мотора, перебегал. Сердце так и выскакивало из груди, каждую секунду ожидая, что меня собьют. Я шел все быстрее, размахивая руками, чтобы не останавливаться, увлекаемый вперед словно паровозной тягой, не дающей остановиться ни на секунду. Иначе бы я неминуемо упал, свернулся калачиком и попытался проснуться.

За грузными воротами фабрики, откуда доносились чавканье и сопение, причем такие громкие, что я не слышал даже собственных шагов, я побежал. Я бежал от железной, испускающей дым драконьей пасти, пытавшейся заглотить меня целиком. А потом я взбегал на холм, по бурой жухлой траве, настолько густой, что в ней исчезли мои тапочки. Но я знал, что, как только доберусь до вершины, увижу свой дом, свой настоящий дом. Я вбегу в двери, и упаду в объятия родителей, и все снова пойдет как надо.

Нога моя уткнулась в торчавшую из земли покрышку, и я кубарем полетел вперед, руками и подбородком зарываясь в красновато-бурую землю.

Так я полежал некоторое время, настолько пораженный этим внезапным падением, что не мог даже двигаться. Подняв голову, я осматривал незнакомый опрокинутый мир. Всюду простиралась темная глина, сверкавшая множеством разноцветных оттенков, словно в ней были захоронены разбитые витражи. Медленно текущая в канавке ржавая вода устремилась по руслам, прорытым руками в момент падения; от боли у меня перехватило дыхание. Я посмотрел на ладони: на них мокли почерневшие ссадины. Белая майка была запачкана кровью с разбитого подбородка.

Ну, теперь они точно пожалеют. Встав, я побежал дальше, вперед, устремляясь к вершине. Слезы струились по лицу, и из груди вырывались стоны, становясь с каждым шагом все громче.

Я знаю, сразу за холмом — дом. Мой, с большой зеленой лужайкой, качелями и детской горкой, и моим замком. Я ворвусь в дверь и буду кричать, пока их как ветром не сдует из кровати, как бывало всегда, стоило мне свалиться с качелей и заработать шишку или ссадину. И я не замолчу, не позволю им, как в былые времена, зацеловать свои раны. Я буду кричать, пока не сорвет крышу с дома, пока не разобьются стекла, пока они сами не взорвутся и не разлетятся на части. Они у меня еще пожалеют.

Я уже почти добрался до вершины. Я уже ощущал эвкалиптовый аромат гостиной и слышал перестук деревянных часов, с выскакивающей каждый час пестрой кукушкой.

С криком я бросился вперед, преодолевая последние метры. Трава на плоской вершине оказалась еще гуще и непроходимей. Мне пришлось продираться сквозь заросли. Впереди уже маячил обрыв, откуда все срывалось и катилось вниз, до самой белой изгороди, окружавшей двор. Я сделал остановку, чтобы отдышаться, сжимая влажные кулачки. Дрожащей рукой я раздвинул последнюю преграду зарослей, отделявших меня от дома.

Я позволю покрыть меня поцелуями. Я разрешу им успокоить меня, укачать в своих объятиях. Дам им напоить меня горячим какао с печеньем, за то, что я такой храбрый мальчик…

Я позволю все, если только там окажется их дом, а не эти тесные бесконечные ряды облезших, прогнивших насквозь коттеджей.

И на самом краю, осмотрев распахнувшуюся панораму: скопище ветхих, неизвестно как еще стоявших полуразрушенных домов, я понял, что мир внезапно стал пугающим, жестоким и убедительным, как мультфильмы для взрослых, которые мне запрещали смотреть.

Когда Сара вошла в полицейский участок, я поднял такой крик, что смолкло все вокруг, кроме уверенного цокота ее острых высоких каблуков, направляющихся ко мне.

Я вцепился в офицера, который души во мне не чаял: показал мне, как пользоваться рацией, купил мне шоколадное мороженое и дал поносить фуражку, после того как я позволил разобраться со своими ссадинами.

— Твоя мамуля пришла за тобой.

Он подтолкнул меня к ней. Все заговорили обо мне. Они разговаривали где-то наверху, как на втором этаже, здесь же, на первом — детском, этаже я ощущал исходящий от нее сильный запах духов, совсем не похожий на аромат чистого белья, окружавший мою маму.

Я вцепился еще крепче в полисмена, прячась за его темно-синие брюки.

— Ты же, наверное, хочешь домой, к мамочке, — сказал он, посмотрев на меня сверху. Я затряс головой «нет, не хочу».

— Он просто стесняется, — пояснила она. — Пойдем к маме.

Я повернулся к ней. Она улыбалась и подмигивала, протягивая мне тонкую загорелую руку с длинными красными ногтями.

Я не сразу отпустил брюки полисмена и протянул залепленную пластырем ладошку, перепачканную шоколадным мороженым, похожим на засохшую кровь.

— Хороший мальчуган. — Офицер погладил меня по головке.

Я позволил отвести себя сквозь залитый неоновым светом полицейский участок, все это время не отрывая взгляда от полисмена, который с улыбкой помахал мне вослед. Я словно предчувствовал, что никогда уже не увижу полицию такой: доброй и выручающей, в этом магическом, оберегающем свете…

Она лишь кивает, выпуская дым из окошка, пока мы выезжаем с территории полицейского участка.

— Отвези меня домой, — твердил я снова и снова. Она только смотрела перед собой. Проводя ладонью по лбу, словно пытаясь разгладить на нем складки.

Скоро дорога стала знакомой. Вдоль нас проплыли потрескавшийся асфальт с двойными полосами разметки и большая металлическая фабрика, чьи сплетенные сверху трубы напоминали ручки серебряного саквояжа. Паника охватила меня, и я развернулся к ней в своем сиденье.

— Ты же обещала отвезти меня домой!

Вместо ответа она закусила губу.

Я завопил в раскрытое окно:

— Выпусти меня! — и так несколько раз.

Машины разъезжались по сторонам, как раз напротив фабричных ворот. Пронзительный визг тормозов напомнил об отце — он так же подъезжал к нашему дому. Я зашмыгал носом. Сигарета вспыхнула, как торшер.

— Курить плохо, — сообщил я ей между всхлипываниями.

Она смерила меня взором.

— Это тебе в участке сказали? — нараспев произнесла она.

— Моя мама… мама так говорила.

— Хорошо, я подумаю над ее словами. Очень хорошо подумаю. — Сильно затянувшись, она выщелкнула пепельницу, смяла в ней окурок и выпустила клуб белого дыма мне прямо в лицо.

— Это все? Или, может быть, тебе еще что-то рассказывали? — Плотно сжав губы, она улыбалась.

Слезы набухли в моих глазах, и все расплылось, как в намокшей вате.

— Ладно. Теперь, пока ты не разревелся, давай побеседуем. — Она повернулась ко мне, уперев колено в подлокотник. Я выморгал остатки слез, и картина стала ясней, хотя я все равно не был готов к атаке.

— Давай поговорим откровенно. Я твоя мать, а ты мой сын. Вот откуда ты взялся, — откатав джинсовую юбку, она похлопала по темной полоске колготок между ног.

Я отвернулся и уставился на расплывающуюся фабрику.

— Нет уж, выслушай до конца, — она развернула меня лицом к себе. Прежде чем я успел расплакаться, она зачастила: — Твои папа с мамой хотят, чтобы ты меня слушался. И, если хочешь вернуться к ним, у тебя нет другого выхода.

Я кивнул, проглотив слезы.

— Так ты будешь слушаться?

— Я хочу домой!

— Будешь слушаться? — Схватив меня за подбородок, она приблизила мое лицо.

Я кивнул и затем потряс головой, чтобы освободиться. На меня напала страшная икота. Громко икнув, я заляпал шоколадным мороженым рот и рубашку.

— О, Господи… — краем рубашки она стала вытирать мне лицо, не так нежно, как это делала мама, хотя и тогда я морщился и отворачивался. Но теперь я не пытался вырваться.

Она терла, вдавливая ткань мне в зубы и приговаривая:

— Ты появился, когда мне было всего четырнадцать. Да, я не хотела, чтобы ты появился на свет, но и не пыталась от тебя избавиться, хотя могла. — Сплюнув мне на подбородок, она затерла еще сильнее, не обращая внимания на то, что там пластырь.

— Если бы не мой отец, тебя бы вообще не было. Я бы тебя давно смыла в унитаз. Понял?

Я кивнул, хотя ничего не понял. И стал тихо ныть, осторожно всхлипывая и кусая губы.

— Потом они забрали тебя, эта чертова социальная служба. — Наконец она выпустила меня и посмотрела на фабрику за спиной. — Теперь мне восемнадцать, — она задержала взгляд и, наконец, кивнула. — И вот мне снова удалось получить тебя обратно. — Она погладила меня по голове. — Понимаешь, ты мой.

— Отвези меня домой, — прошептал я.

— Ты что, не слышишь, что тебе говорят? — завопила она. После чего залезла в джинсовую сумочку и вытащила еще сигарету. Я снова отвернулся в окно.

— Отвези меня домой, — потребовал я громче.

— Ты им не нужен. — Она щелкнула зажигалкой.

— Отвези меня домой! — закричал я и ударил по стеклу.

— Ах ты чертово семя, разбалованный мальчишка… — схватив меня за руку, она вновь развернула лицом к себе. — Не доводи меня до греха. Не то так отлупцую!

В желудке у меня снова екнуло, и новая порция шоколадного пломбира выскочила наружу. Она заломала мне руки за голову, пыхтя сигаретой и изрыгая дым в лицо.

— Они сказали, что устали от тебя, понимаешь? Потому что ты негодный ребенок, ты их совершенно замучил… Понимаешь?

Я попытался вырваться, покраснев от натуги. Она же склонилась ближе и зашептала прямо в ухо:

— Твои опекуны, которых ты называешь мамой и папой… — Другой рукой она ущипнула меня за щеку и повернула лицом к себе, как я ни уворачивался. — сигарета свисала у нее с губы. — Они… просто дерьмо! — Сигарета выпала. — Дерьмо! — отбросила она меня в сторону. — Видишь, до чего ты меня довел? — Она нагнулась за выпавшей сигаретой, а я воспользовался моментом и бросился на дверь, ожесточенно дергая ручку.

— Мамочка с папочкой никогда не показывали тебе, как это открывается? — смеялась она у меня за спиной. — Хочешь домой?.. Прекрасно, сейчас отвезу тебя обратно.

Звякнул брелок на ключе зажигания, и машина зарычала. Только тогда я отстал от двери.

— Домой, домой, — заклинал я.

— Еще бы, а куда же? В твой чертов дом! — Опустив стекло, она выбросила сигарету.

Мы снова выехали на шоссе, мимо фабрики и грязных развалин, в одной из которых жила она.

Я сидел, хмуро вытирая шоколадный рот.

— Я только хотела помочь тебе, — уже другим, спокойным голосом сказала она.

Я глядел на заброшенные коттеджи, заросшие травой и вьюнком, словно на музейную выставку из какого-то другого мира.

— Хочешь знать, что будет дальше? Так вот — они попросту вызовут полицию, когда я привезу тебя обратно.

Мы проехали мимо чумазых детей, игравших у перевернутого фургона рефрижератора.

— И ты со мной сейчас только потому, что они больше не хотят тебя видеть. — Я обернулся к ней вполоборота. — Они сами сказали это, помнишь звонок вчера вечером? — Она поправила зеркало заднего вида. — Сказали, что ты плохой, невоспитанный ребенок, и поэтому они избавились от тебя. Выставили за дверь, понимаешь? Если бы они хоть немного любили тебя, почему тогда выгнали? Ответь мне.

Я хлюпнул носом, подбирая сопли.

— И в полиции все сразу поняли, что ты злой мальчишка. Если бы я не приехала и не упросила их — знаешь, что бы они сделали? Они вытащили бы свои пистолеты и застрелили тебя на месте. — Снова поправив зеркальце, она отерла черные следы туши.

— Они мне купили мороженое, — выдавил я.

— Ты жив только потому, что я уговорила их не убивать тебя. — Она провела по мне взглядом, как бритвой. — Если бы я не успела забрать тебя от приемных родителей, мамы и папы, как ты их называешь, где бы ты, думаешь, был?

Я поперхнулся от икоты. Она похлопала меня по спине сильнее, чем требовалось.

— Они даже не пытались остановить социального работника, который за тобой пришел, разве не так? Они даже не сопротивлялись. Разве свои так поступают? — укоризненно спросила она.

Я смотрел на проплывающие горы, встающие и пропадающие одна за другой, на склонах которых застряли крошечные деревянные лачуги, точно пища между зубов.

Они в самом деле как-то слишком легко расстались со мной. Они даже не провожали. Когда я поднял крик из машины, куда меня посадили, и стал колотить по заднему стеклу, чтобы привлечь их внимание, папа просто прижал маму к себе — она уткнулась ему в грудь, и оба ушли, даже не оборачиваясь.

— А помнишь, сколько раз ты закатывал истерику, когда что-то было не по-твоему?

Я смотрел на облака: слишком серые и тяжелые, чтобы плыть над горными вершинами. «Будь хорошим мальчиком и не плачь, когда мама уходит», — много раз говорила она. Тогда я обычно смолкал.

— Почему, ты думаешь, полиция вызвала меня, а не твоих приемных родителей, не «маму с папой», а? — язвительно спросила она.

Я смотрел на желтую собаку, которая гнала зверька, похожего на длиннохвостую лисицу, сквозь пылающие оранжевые кусты у дороги.

— Мне пришлось упрашивать копа, чтобы он не брал длинных острых ножей и не выкалывал тебе глаза… Знаешь, они лопаются тогда, как виноградины. — Она снова залезла в сумку, достав и прикурив новую сигарету. — И потом, я же им заплатила. Смотри, видишь, бумажник… посмотри туда, сколько денег осталось. — Она похлопала меня по плечу, уронив сигаретный пепел, скатившийся по майке. — Бумажник с красным сердечком, открой его, посмотри, — Я с треском оторвал клапан кошелька на «липучке». Она извлекла оттуда деньги. — Видел когда-нибудь стодолларовую бумажку? — Я кивнул в ответ на ее вопросительный взгляд — папа мне показывал. — Знаешь, где портрет Бенджамена Франклина? — Она выдохнула облако дыма. — Видишь там хоть одну бумажку, на которой нарисованы «палка-два кольца»? Видишь? — переспросила она, с болтающейся во рту сигаретой.

Я помотал головой и проглотил икоту.

— Там ведь нет ни одной, правда? Ну? Ответь, малыш.

— Нет, — пробормотал я. — Ни одной…

Рука с красными ногтями сгребла купюры и сунула обратно в бумажник.

— Вот так-то, мой мальчик, ни одной «палки-два-кольца», ты сам видел. Вот тебе и доказательство. И знаешь, кому она досталась? Не догадываешься?

Она отвернулась от дороги и требовательно посмотрела на меня, защелкивая розовый кошелек. Я втянул воздух, вспоминая запах папиного бумажника. Я потрогал ее кошелек — он был совсем не тот, гладкий и теплый. Оттого что тот всегда лежал у него в заднем кармане.

— А ну! — одернула она меня. — Куда полез, ворюга! Смотри у меня.

Я растерянно заморгал, не понимая, что происходит, ошарашенный настолько, что не мог даже заплакать. Она бросила бумажник в сумку у ног.

— Сам видел — ни одной чертовой «палки-два-кольца». И как ты думаешь, кто их забрал? — Она пихнула меня локтем. Я снова отвернулся в окно. — Копы и забрали. Тот полисмен, мне пришлось отдать ему все, все «палки с колесами», чтобы тебя не… — Она снова растормошила меня. — Ты слушаешь?.. Я заплатила, чтобы тебя не посадили на электрический стул.

Я видел, что такое электрический стул, в мультиках для взрослых. Там на него посадили кота, пристегнули ремнями и повернули выключатель. У него внутри засветился скелет, глаза повылазили, а потом осталась только кучка пепла.

— Я же тебя спасла, дурашка. Скажи спасибо, что успела вытащить… не то бы конец, ты еще не знаешь, что такое полицейский участок. Впрочем, хочешь — вернемся в полицию. Запросто. Ведь тебя все равно туда привезут опекуны. Если я им тебя отдам, они просто вызовут полицию, и на тебя наденут наручники.

У меня заныло в желудке. Все казалось странно освещенным и слишком ярким под зеленоватым заплесневелым небом. Грузные облака тяжко осели на лысые пики гор.

— Не забери я тебя оттуда, висеть бы тебе на кресте. Слышал про Иисуса?

Я робко кивнул. Когда мы оставались одни в доме с Кэти, я рассматривал картинку на стене. Христос был совсем без одежды, и в него были забиты гвозди. Стоило пошевелить головой, картинка переливалась, текла кровь, голова чуть шевелилась, глаза открывались и смотрели укоризненно.

— Если бы не было электричества для стула, полиция приколотила бы тебя к кресту.

Она поплевала на сигарету, заткнула ее за ухо и, подвинувшись, открыла мою ладошку. Я с ужасом смотрел, как она тычет длинным наманикюренным ногтем в пластырь:

— Вот сюда, смотри, они загнали бы тебе гвоздь, — нажимая все сильнее, говорила она.

Я пытался выдернуть руку, но оказался словно в капкане.

— А потом твои «мама с папой» забили бы второй гвоздь вот куда, — выпустив руку, она залезла под майку и ткнула мне в ребра. И еще покрутила ногтем. — И вот сюда, — скользнув выше, ноготь уперся в горло.

Я затрясся, когда она расстегнула воротник и нажала сильнее.

Кровь из Его ран мигом захлестнула все вокруг и, сорвав с места, затопила и унесла большой белый дом моих приемных родителей.

— Лучше я останусь с тобой, — прошептал я.

— Вообще-то полицейский участок рядом… они будут очень довольны.

Я судорожно всхлипнул:

— Я хочу остаться с тобой.

— Что-что? К кому ты обращаешься, сынок? — Она поскребла ногтем у меня под подбородком, точно металлическим жалом.

Когда я спросил Кэти, почему Бог позволил распять себя на кресте, она сказала, что Он любит меня и умер, чтобы искупить мои грехи.

— Не надо полисмена.

— Ты уже не хочешь назад, к приемным родителям?

Я робко покачал головой.

— Тогда научись вести себя как следует, дитятко… если не желаешь, чтобы я отвезла тебя обратно. — Она вздернула мой подбородок. — Мадам, понял? Ты должен обращаться ко мне «мадам», а также говорить «сэр», «спасибо», «пожалуйста»… Ведь ты грубил опекунам, и они быстро избавились от тебя. Будешь мне хамить — и отправимся прямиком в полицию, понял?

Стараясь не встречаться с ней взглядом, я смотрел на темные облака, громоздившиеся впереди.

— Мадам, — повторил я, совсем как девушка с кожей кофейного цвета, когда разговаривала с мамой.

— «Да, мадам, пожалуйста, позвольте мне остаться с вами, спасибо». Ты ведь это хотел сказать?

Мое горло сковал паралич, я уставился, вытянув шею, точно змея, заглотившая крысу.

— Мадам… — просипел я надтреснутым голосом. — Спасибо, пожалуйста, не надо полицию…

Она убрала ноготь, и моя голова безвольно качнулась, лишенная опоры.

— Так знай, заканючишь про своих опекунов — и мы сразу едем в участок, понял?

Я кивнул, бессмысленно глядя на деревья, начинающие склоняться и трепетать на ветру.

Ее рука быстро взлетела и хлопнула меня по макушке, метнув обратно в сиденье.

— Были бы у меня время и силы, ты бы уже давно научился вежливости и обходительности.

Я не понял ее, так что просто кивнул в ответ, поджав трясущиеся губы: из носу у меня потекла соленая струйка.

Ее кулак вонзился мне в плечо.

— Будешь отвечать, когда тебе говорят! — властно произнесла она.

Вжатый в сиденье, я чувствовал овладевающий мной страх. Я поднял рев на весь салон.

— Не сметь! — Она вцепилась мне в волосы. — Я по гроб жизни сыта твоими слезами. Будешь отвечать, когда тебе говорят! — В глазах ее сверкала голубая эмаль.

Я замер, чувствуя в животе знакомую дрожь. И опять захлюпал носом.

— Еще раз пикнешь — убью. Или отвезу обратно. — Она методично дергала меня за волосы. — И тогда посмотрим, что с тобой будет. Пусть они вызовут полисменов, которые приколотят тебя как миленького гвоздями к кресту, а потом поджарят пятки над костром — а все вокруг будут потешаться и плевать в тебя, понял?

Сзади протрубил сигнал: она выпустила мои волосы и свернула к обочине. Мимо проехал, презрительно гудя, какой-то автомобиль.

Выругавшись, она выдернула сигарету из-за уха.

Зажигалка щелкнула в полной тишине.

Сколько раз я домогался слезами желаемого, сколько пытался ими привлечь внимание к своим ссадинам, синякам — и когда меня пытались утешить, все равно ревел — чтобы они знали, как мне больно, и что они сами в этом виноваты.

Но сейчас никто не прибежит, никто не утешит, а если они и появятся — теперь я это понял точно — вдруг до меня дошло, то просто перейдут на другую сторону дороги, как в тот раз, и будут смотреть оттуда, как меня забирают и увозят, на пытки и казнь. И все звезды, и все карты, заработанные «хорошим мальчиком», теперь сорваны и выброшены на ветер.

У меня снова хлынули слезы, тут же с опаской остановившись где-то в горле.

— Так мы не едем к ним? — Она пыхнула несколько раз сигаретой, не выпуская ее изо рта.

Я стал кивать, но остановил себя.

— Да, пожалуйста, мадам. Спасибо, благодарю вас.

— Очень хорошо! — Она похлопала меня по затылку. — Теперь мы сделаем из тебя образцового мальчика… сделаем с тобой такое, чего ни одна полиция бы не смогла до сих пор.

Она закрутила рукоятку подъемника, закрыв окно. Несколько тяжелых капель дождя ударили в стекло. Автомобиль наполнился табачным дымом, и она потрепала меня по колену.

— Так вот, теперь мы в одной команде. Я на твоей стороне. А ты на моей — понял? Я — все, что у тебя есть.

Она улыбнулась.

И я представил большой двор с белым домом с комнатами в динозаврах и кровать в виде гоночного автомобиля, и полки с игрушками, и карты, полные звезд, и как я улыбаюсь маме и папе, и все это сворачивалось передо мной — навсегда, я зарыл их в памяти точно карту острова сокровищ.

Машина остановилась, скрипнули колеса, когда она выворачивала на дорогу.

Я посмотрел в штормовое небо, исполосованное синими и черными разводами, неотступно следующее за нами.

Нужно было срочно собираться и уезжать. Часы со светящимся циферблатом показывали 3:47. Я стоял перед ней и тер глаза. Она повесила трубку телефона: снова звонили мои приемные родители. Звонили они почти каждый вечер, всю последнюю неделю, с тех пор как я уехал. Я больше не плакал и не тянулся к телефону. Не кидался из кровати на звонок, только неспешно выбрался оттуда, когда она подозвала меня к трубке. Стоял и ждал, запустив палец в рот, прижимая Багса Банни, пока она кивала, повторяя список моих прегрешений, и говорила о том, что меня ждет тюрьма, куда они непременно меня отправят, как только она отвезет меня обратно, к опекунам. Больше я не просил поговорить с ними. Я ждал, пока она повесит трубку и решит, что будет дальше.

— Они в самом деле хотят, чтобы я вернула тебя! — грохнула она трубкой. Я вжался лицом в набивную игрушку — от шерсти зайца пахло моими обмоченными за ночь простынями. — Но мы же одна команда, верно?

Она отхлебнула пиво из банки, стоявшей рядом с телефонным аппаратом. В ожидании я переминался с ноги на ногу.

— Пока я была на работе, ты делал все, что я сказала, не так ли? — Она стянула черную сетку с волос и сняла значок с именем «Сара» и какой-то смешной рожицей с короткого розового платьица.

Я кивнул. За день я проделал немало, стараясь угодить ей. Послушный мальчик сделал себе сэндвич с арахисовым маслом и джемом, помыл тарелки, поставив стул к раковине, как она показала. Он никого не пускал в дом и лег в кровать ровно в восемь, в точности соблюдая ее указания.

— Свет повсюду включен, — сказала она, прикуривая. — А мне, между прочим, приходится платить за электричество. Какой добрый папочка будет за него платить? — Она обвела взором комнату, затем присела на кушетку, закинув ногу на ногу на кофейный столик. — Думаешь, приятно ночь напролет общаться с наигравшимися водилами? Отдавать им задницу на растерзание за их паршивые никели и медяки? — Она сбросила пустую банку со столика, глубоко затянулась и носом выпустила дым. — Вот так ты, значит, прожигаешь мои денежки?

Я потряс головой и уставился на ее кроссовки грязно-белого цвета, с серебристыми шнурками.

— И не пускать никаких социальных работников — понятно?

— Никаких, — пробормотал я.

— Забыл?! — она грозно подалась вперед.

— Никаких, мадам.

— И по телефону не отвечал, правильно?

Я снова потряс головой, затем быстро добавил:

— Нет, мадам.

— Когда они снова придут, что ты должен будешь сказать? — Она выжидательно постукивала ногой.

— Когда вы на работе, со мной сидит нянька-бебиситтер. — Я вспомнил о Кэти, как засыпал под ее болтовню и смех по телефону.

— Потому что они просто проверяют тебя. Один неправильный ответ — и загремишь в тюрьму. Слышишь, что тебе говорят? — Она сбросила ногой вторую пустую банку.

— Да’м-м, — произнес я в одно слово.

— Ты испорченный ребенок, и не знаешь этого. Ну все, хватит с тебя, скверный мальчишка. — Она сунула руку в карман платья и вытащила несколько скомканных долларов. — Пятнадцать вонючих долларов, нормально? Пятнадцать! И как я прокормлю тебя с таким дерьмом? — Она сбросила деньги со стола. — Чертов сопляк, щенок избалованный. — Она уткнулась лицом в колени. Спина ее тряслась от рыданий — по ней как будто прокатывалась рябь. Наконец она подняла голову: глаза ее затекли черной тушью. — Марш в постель! — взвизгнула она.

— Надо срочно… срочно отсюда сматывать.

Мешки с барахлом занимали полкухни. Отстегнув браслет, она бросила свои часы в один из мусорных пакетов с нашими пожитками.

— Одевайся… быстрее! — махнула она рукой.

Я пошел в свою спальню, зажег свет и стал вытягивать одежду из молочных коробок. Собственно говоря, эта одежда предназначалась на выброс. Мне даже некуда было это все сложить. Когда я говорил, что у меня нет чистой одежды, и показывал ей кучу этого хлама, она отвечала, что сама носит одежду, пока та с нее не свалится, так что и я как-нибудь обойдусь. Приятный запашок старой, ношеной одежды вселял уверенность и покой, пока я ее натягивал.

— Чертовы социальные работники, будут меня учить, что мне делать, — донеслось до меня ее бормотание. — Суки, мать их… давай, живее, сюда, шевелись!

Она зашла в комнату с большим черным мусорным пакетом.

— Пихай все сюда. — Открыв пакет, она сунула туда одежду и затем всучила его мне. Потом стала стягивать простыни с кровати. — Черт возьми, опять обмочился! — Простыни были сорваны и полетели туже же. — Я тебя предупреждала — будешь спать на вонючих пеленках, пока не научишься ходить в туалет! Нет, это ж надо. — Она выскочила с пакетом из комнаты. До меня донесся шум: она чертыхалась, швыряя и запихивая вещи в пакеты, пока я складывал одежду поверх одеял.

— Мы здорово развлечемся! — кричала она. — Возьму тебя в Диснейленд. Устроюсь туда работать — добрую принцессу играть или еще что-нибудь. И ты все время сможешь там быть со мной, тебе же нравится Мики Маус?! Там нам будет лучше, вот увидишь… Я тебе игрушек надарю, сколько твоим опекунам в жизни не купить, придуркам несчастным.

Говоря все это, она расшвыривала вещи по комнате.

— Я сама позабочусь о своем ребенке, мать вашу, скоты! — Что-то ударилось в стену и разбилось. — Будьте вы прокляты!

Наконец все было загружено в машину: пластиковые пакеты в багажнике, на заднем сиденье и у меня под ногами.

— Здорово? — спросила она, открывая банку пива.

— Да, м-м, — все так же в одно слово пробубнил я и зевнул, задирая голову в небо, затянутое густыми непроницаемыми тучами. Машина съехала задом с потрескавшегося тротуара. Насекомые и пыль клубились в свете фар точно сталкивающиеся метеориты.

— Ты мой — и только мой. И катись они все в задницу, будут меня учить, как жить. — Желтые огни дежурных фонарей прощально подмигнули с веранды. — Платить чертовой бебиситтерше по четыре доллара в час — да мне в жизни не заработать таких чаевых в этом сраном городишке. Пошли они к черту.

Она ударила кулаком по панели управления, и я вздрогнул.

— Зато нам пришел почтовый перевод на двести долларов. — Она ухмылялась, уставившись в ветровое стекло, затем повернулась ко мне с загадочным выражением. — И знаешь от кого? — Я промолчал. — Ты просто не поверишь — кто мог выслать нам эти две сотни, — рассмеялась она. — Единственная вещь на свете, которую твой дед ненавидит больше, чем нераскаявшуюся грешницу вроде меня… — она ударила себя в грудь, — это чертово правительство, которое все время учит людей, что им делать со своей жизнью, деньгами и детьми. И самые назойливые учителя — это соцработники. Господь внушил ему к ним особую ненависть.

Небо сгущало краски, в нем не было ни проблеска — а, может, его просто заслонили горы, обступившие нас по сторонам.

— Один пытался пробраться к нему в дом, кто-то, видите ли, настучал на него: видели, как он порол Ноа, моего братца… а после этого выступает перед народом с проповедями, ему жертвуют деньги на храм и все прочее… — Она тряхнула рукой, будто обожглась. — После этого служанку уволили и больше никого из посторонних, особенно чиновников, на порог не пускали. — Она расхохоталась так, что от смеха на несколько секунд уткнулась в баранку.

Тонкое бледно-голубое свечение прорезалось в небе перед нами. Мои дедушка с бабушкой — то есть папа и мама моих приемных родителей, жившие далеко на севере, накупили мне на Рождество столько сластей, что маме — моей приемной маме — пришлось их припрятать.

— Как, думаешь, мне удалось забрать тебя от них, малыш? — Она взъерошила мои волосы. — Социальные работники вызвали его, чтобы он подписал бумаги. Как на собаку в приемнике. Одна подпись — и тебя забирают к каким-то неисправимым грешникам, и усыновляют, украв у меня навсегда.

Она порылась в нагрудном кармане джинсовой куртки, выудив оттуда зажигалку.

— Да разрази его гром — чтобы он дал правительству украсть своего единокровного… — Сигарета гневно задрожала в ее рту. — Он тут же нанял адвоката, купил одежду и выложил, сколько надо, чтобы забрать тебя — а до этого не раскошелился даже на пеленку, чертов сукин сын! — Она сунула сигарету за ухо. — И катись они все — сами как-нибудь справимся. — Она снова стала скрести пальцами у меня в затылке. — Мы же одна команда… ты да я… и никто у меня моего не отнимет.

Я вдруг зевнул. Она полезла в другой карман.

— Устал? Не спи, мне без тебя будет скучно. — Она сунула мне комочек фольги. — Разверни, только осторожно. — Я раскатал плотный шарик, внутри которого оказались маленькие синие таблетки. — Возьми одну… нет, тебе будет многовато, откуси половинку.

— Это лекарство? — Я катал таблетки по серебряной фольге. Совсем как те, которые запирали в шкафчик над холодильником в моем прежнем доме, и непохожие на большие жевательные таблетки, которыми меня угощали взрослые.

— Да, это такое лекарство… делай, что мама говорит — кусай половину.

Я раскусил. Таблетка хрустнула, наполнив рот меловой горечью. Язык тут же высунулся наружу.

— Глотай, свинья! — Она зажала мне рот ладонью. — Ну же, чертов ребенок!

Я попытался вытолкнуть горькие крошки и невольно сглотнул.

— Все?

Я кивнул.

— Остальные сюда — я тоже закинусь. — Она забрала таблетки, попутно забросив одну себе в рот и сунув остаток в карман. — Сейчас увидишь, как будет здорово. — Ухмыляясь, она погладила меня по голове. — Видишь, я же забочусь о тебе — что бы они тебе про меня не говорили. Мне ведь было всего четырнадцать, и я, может, где и недоглядела, но с тобой же невозможно было сладить — орал, как безумный. — Она выдернула сигарету из-за уха и воткнула в губы. — Ты был просто одержимый… — она потрепала меня по плечу и странно улыбнулась.

В небе забрезжил розовый цвет, точно глаз призрака.

— А что мне оставалось делать с тобой? Ты же посреди ночи вставал и заводил этим сатанинским голосом… Господи, да тебя же надо было лечить. Но не в его церкви — тогда он для тебя палец о палец не ударил. Какой же ты после всего этого ему внук, а?

Я снова зевнул, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Жаль, что Багса Банни заперли в багажнике.

— Ну, нормально?

Я кивнул.

— Таблетку проглотил, спрашиваю?

— Да, мадам. — И снова безудержно зевнул.

— Ну, значит, все в порядке. — Она встряхнула меня, схватив за плечо: — Держись, держись, уже скоро! — прокричала она в ухо.

Я еще различал силуэты деревьев, выстроившихся по горному хребту на фоне сверкающих темносиних небес. Глаза мои начинали слипаться.

— Прекрати! — выдернула она мой палец изо рта.

Я вот уж год как отучился от этой привычки, чем заработал большую звезду на карту. Но как-то раз застал ее утром, свернувшуюся на кушетке, со сбившимися в ногах покрывалами, посасывающую палец во сне. Это было очень смешно, хотя я ничего ей не рассказывал.

— Сейчас, уже скоро… — я встрепенулся: небо было густо фиолетового цвета и кровь стучала в ушах. — Ну что, усталости как не бывало? А, малыш?

Я оглянулся вокруг, все никак не в силах сообразить, где я, и ощутив нарастающую панику, как бывало, когда меня оставляли одного.

— А глаза как у кролика. Говорила же тебе: не больше полтаблетки. Кстати, ты мне напомнил… — Ее слова доносились откуда-то издалека, сквозь звенящую в ушах пустоту. — Скоро мы получим большие деньжищи… можешь не беспокоиться, твой дедуля не даст тебя на растерзание этим подонкам… опекунам. И соцработникам, это уж как пить дать, выродкам, которые все учат меня… — И она изобразила плаксивым голоском: «Может быть, его лучше забрать, мисс». Черта с два. Пускай теперь только попробуют, и твой дедушка не оставит от них мокрого места!

— Они хотят, чтобы меня вернули? — воскликнул я, дрожа от ужаса.

— Что? Да черта с два! — Она ударила по рулю. — Помнишь звонок по телефону, несколько часов назад? — Я закивал, не в силах остановиться. — Ну так вот — это был звонок с того света — потому что они умерли. Все твои опекуны, приемные родители, — они мертвы на все сто процентов. — Она снова ободрительно потрепала меня по затылку. — Полицейские их прикончили. Они приехали на их квартиру за тобой и всех перестреляли… поэтому нам пришлось уехать так срочно. Так что, если где увидишь полицейского или соцработника, — лучше с ними не заговаривать, понял? А то нас… — и она выразительно чиркнула пальцем по горлу. — Чики-брыки, понял?

Я в ужасе вжался в кресло, чувствуя как загорелись свежим огнем все мои ссадины. Я стискивал себя, охватив руками: я уже чувствовал, как начинаю вылазить из кожи.

— Что с тобой?

И я прокричал сквозь оглушительный шум в голове:

— Я… прячусь! — и увидел как пронзительно чистые холодные стержни солнечных лучей вонзились в мою плоть.

Тонкая ниточка молнии просверкнула в огромном черном небе. Я сидел на груде одеял, не сводя глаз с большой стеклянной двери. Стоянка возле бара была забита грузовиками-пикапами. Дождя не было, но отдаленные грозовые раскаты врывались в стрекот кузнечиков и шум из музыкального автомата.

Помню, как подбегал к их кровати: она устраивала шалашик из одеяла, а я забирался к ним — переползал по ней, теплой и мягкой, точно тесто, проваливаясь в пространство меж ними обоими, и гром гремел откуда-то сверху. Мои опекуны, чертовы опекуны, как Сара их называла.

Стеклянная дверь распахнулась, и мужчина в ковбойской шляпе на заплетающихся ногах, навалившись на маленькую желтушную женщину, выбрел на придорожную грязь перед клубом.

— Где эта чертова тачка? — заорал он, отталкивая спутницу в сторону, и зашатался, теряя равновесие.

Я снова смотрю на дверь. Сара затпла туда, как она сказала, в туалет. Уже заметно смеркалось.

— Ни с места, — предупредила она, и я за все это время ни разу не шелохнулся. Только смотрел на дверь, выжидая ее и попутно высматривая на дороге полицейских.

— Смотри, не показывайся никому на глаза — и прячься, если что.

Полицейские уже чуть было не засекли меня. Тогда мы остановились на обочине, и я заснул на заднем сиденье, а она впереди, откинув спинку кресла.

— Мадам, с вами все в порядке?

Она встрепенулась. Луч фонаря скользнул по одеялу. Я затаил дыхание — словно нырнул в глубокое озеро.

— Все в порядке, сэр, все в полном порядке.

— Прошу прощения, вынужден предупредить — стоянки на обочине воспрещены, и в машине отдых не рекомендуется. Может, вам нужна помощь, мадам? — Голос у него был вкрадчиво-услужлив, точно у мальчишек, прибегавших стричь газон перед домом «этих чертовых опекунов».

— Нет, нет, я просто остановилась по пути во Флориду… — Она побренчала ключами в зажигании.

— Мадам, впереди есть недорогой мотель…

— О, благодарю вас. Надеюсь, я его не пропущу. — Машина тронулась с места. — Спасибо, благодарю вас, сэр.

— Счастливого пути, мэм. Желаю благополучной поездки.

Автомобиль выехал на дорогу.

— Все в порядке, — махнула она рукой на прощанье, пробормотав сквозь зубы: — Скотина!

— Не спишь? — дернула она меня. — Я не сплю, и тебе нечего разлеживаться, — заявила она, стягивая одеяло.

Я осторожно поднял голову.

— Молодец, что не стал высовываться, а то бы они быстро тебя сцапали.

Дверца машины открылась, и я встрепенулся от громкого хохота.

— Что, не можешь подождать, пока доберемся?

— Такой расчудесный цветочек, как ты, надо поливать вовремя, а то завянет.

Я так и замер на заднем сиденье.

Когда они расселись, я чуть поднял голову. На водительском месте, где должна была сидеть она, торчала широкая ковбойская шляпа. В салоне разило привычным запахом дыма и пива.

— До тебя не так просто было добраться.

— Они как зайцы разбежались, когда ты купил мне «Джека»[1] и имбирное пиво.

— Еще бы, — хмыкнул он.

Темнота несущейся перед нами дороги затопила машину.

— Дай-ка заглянуть сюда, девонька.

— Для того ты и здесь.

Под их смех я заснул.

Дверной звонок на маленьком сером домишке засиял оранжевым маячком, точно глаз тыквы, с зажженной свечой внутри на подоконнике в Хэллоуин. В ответ раздался надрывно писклявый звонок.

— Проклятье, — громыхнул мужской голос за дверью.

Сверчки оборвали свою песнь, стоило мне выбраться из машины, но тут же, словно не видя с моей стороны никакой угрозы, подхватили еще громче. Я подошел к двери и позвонил еще раз.

— Кто там шастает! — рявкнул он без вопросительных интонаций.

— Я, — шепнул я, не совсем уверенно. Она ведь запретила называть свое имя.

— Сельма?

— Я.

Цикады снова замерли, вслушиваясь. Видимо, голос за дверью пугал их больше, чем мое присутствие.

— Да кто там, черт раздери?! «Я» дома сидит, а не шастает по ночам.

Я поскреб дверь, как это делала моя собачка, когда просилась домой.

Дверь резко распахнулась, и предо мной предстал совершенно голый человек — если не считать ковбойской шляпы, которой он прикрывал свое мужское достоинство. Из глубины дома смутно подмигивал телевизор.

— Ну что ты там застрял, Лютер… — лениво позвала она.

— Здесь какой-то ребенок, — бросил он за плечо. — Эй, ты мальчик или девочка? — Он потрепал меня по затылку. Я онемело уставился в дырку на макушке ковбойской шляпы, не издавая ни звука.

— Ребенок? А, черт! — услышал я ее голос и за ним шорох отброшенного одеяла.

— В чем дело? — спросил он, отступая, однако, в комнату.

Она просунулась в дверной проем, замотанная в простыню, точно привидение. Сердце у меня екнуло.

— Мама, — заговорил я, но осекся.

«Сара» — вот как она велела себя называть. «Я еще не настолько старая кляча, чтобы считаться мамашей, — вот разве что перед социальными работниками… тогда я мама. Уяснил?»

Но с тех пор как мы в бегах, преследуемые неумолимой рукой закона, устроившего на меня охоту, я не могу быть самим собой, и, значит, ее имени называть тоже нельзя — так что я, в конце концов, запутался, кто мы такие.

— Черт, совсем из головы вон!

— Какого хре… — Он уставился на нее.

— Перестань, Лютер, а то на всю жизнь с такой рожей останешься. — Она протиснулась за него и, схватив меня за руку, утянула в комнату. Почти все помещение занимала кровать со смятыми простынями и скатанными матрасами, задравшими свои полосатые арестантские бока.

— Это мой брат… Сижу с ним, нянчусь.

— Он что, все это время торчал в машине?

Комната пропахла потом и желудочными газами так, что щипало глаза.

— Нет, просто кто-то его забросил…

— Кто бы это мог быть? — Он хлопнул дверью. Всколыхнулся язычок пламени свечи. Он зажег свет в комнате. — Ну даешь, детка. Теперь еще какой-то ребенок… — Шляпа переместилась на голову, и теперь, совершенно голый, он отправился в ванную.

Я уставился взглядом в пол, застланный какой-то зеленой дерюгой. Дверь ванной захлопнулась.

— Он не будет обузой, — крикнула она ему вслед.

В ответ зашумела вода в унитазе. Она зашла в ванную, закрыв за собой дверь.

— Не беспокойся — я могу уехать отсюда с любым ковбоем. А ты… тоже мне — четырехлетний пацан отпугнул тебя от лучшей телки, какая тебе попадалась в жизни!

Я уставился на постер, приклеенный к двери в ванную: на нем девушка на коленях прильнула к животу мужчины. К тому, что я увидел под ковбойской шляпой.

Перебранка за дверью продолжалась. Я обвел взглядом комнату: на стенах оказались и другие постеры, у всех девушек были русые, как у Сары, волосы, и все они были раздеты догола.

Наконец она вышла, по-прежнему в простыне; он следовал сзади, накрутив на себя полотенце. В полном молчании он направился в крошечную кухоньку и распахнул дверцу холодильника. Она же, захватив с кровати несколько подушек и одеяло, отправилась в ванную.

Я наблюдал, как он разворачивает цыпленка.

— Есть хочешь? — крикнул он, открывая микроволновку.

У меня потекли слюнки.

— До сих пор твой хот-дог с чили в желудке кувыркается.

— Как хочешь. — Он захлопнул дверцу микроволновки и нажал несколько пискнувших кнопок.

Я безмолвствовал.

Меня учили, что не надо быть жадиной. Что нельзя есть сандвич, который она сделала себе. Вот консервированный колбасный фарш на вчерашней зачерствевшей булке — пожалуйста. Чтобы поесть, мы останавливались на обочине. Она вдавливала сандвич в мой плотно зажатый рот.

В обед она перехватывала где-нибудь на заправке, не покидая машины, гамбургер и жареную картошку.

— Вот теперь можешь есть свой сандвич.

Я смотрел, как она ест, даже не прикоснувшись к сандвичу, лежавшему на подлокотнике. Как только она заснула, я открыл пакет шоколадных булочек и съел все до последней крошки.

Она проснулась и увидела пустой пакет у меня под ногами. Открыв дверь, она всунула мне палец в горло и держала его там, пока все булочки не вышли наружу.

— Это мои булочки, свин прожорливый. Еще раз украдешь, и увидишь, что тогда тебе будет.

— Джонни, иди сюда! — закричала она из ванной.

Меня никто не звал — и я замер, как вкопанный, посреди комнаты.

— Сюда, тебе говорят!

Запах жареной курицы дразнил ноздри. Она вышла из ванной.

— Эй, — поманила она пальцем. — Оглох?.. Сюда иди.

Я проследовал в ванную. Она закрыла дверь.

— Теперь ты Джонни, понял? Я Моника.

Я кивнул, разглядывая стены ванной, тоже залепленные журнальными постерами. У одной девушки были каштановые волосы.

— Спать будешь здесь, — ткнула она пальцем в ванну. Дно прикрывали подушки, поверху застеленные одеялом.

— Лезь туда.

Я перебрался через край ванны — поскольку она была неглубокая, сделать это оказалось нетрудно. Я стоял на подушках и выжидательно смотрел на нее.

На ней по-прежнему была простыня, облегавшая ее складками, точно платье. Я знал, что под платьем у нее все точно так же, как у девушек с постеров. Я подглядел, когда она меняла трусы в машине.

— Ботинки сними. Или хочешь отсюда под зад коленом? — Я затряс головой и стал стягивать тапочки, присев на подушки. Хотелось писать, но я не мог при девушках, глазевших с каждого плаката, замерших с пустыми бессмысленными улыбками в своих змеиных позах.

— Итак, Джонни, запомни: я — Моника, ты — Джонни, — поочередно ткнула она пальцем в себя и меня.

Затем выключила свет.

— Спокойной ночи.

И закрыла за собой дверь. Я осмотрелся. Глаза понемногу привыкали к темноте. Под дверью просвечивала узкая желтая полоска, и до меня доносился смех и разговор из комнаты. Вскоре полоска погасла, а их голоса растворились в пыхтении и стонах.

Я попытался спрятаться от этих звуков под одеялом. Я знал, что он с ней делает, знал все, что он может сотворить с ней, и ничего не говорил. Я не предупреждал ее.

Я лежал в ванной, зажмурившись изо всех сил, чтобы не видеть этих блестевших со стен, пялившихся отовсюду пустых и бессмысленных голубых глаз.

До меня донесся ее крик. Надо выйти, надо что-то предпринять. Я еще плотнее зажал ухни одеялом.

Когда я проснусь, ее уже не будет, а только появится новый постер у него на стене — все, что от нее останется.

Она вновь завопила — и я знал, что это он прикалывает ее к стенке, как и всех остальных, навечно распластанных с бессмысленными улыбками, обреченных навсегда пялиться со стен. Там я увижу ее, презирающую, ненавидящую меня за мое долготерпение.

— Твоего братца надо отучить мочиться под себя. Выпороть как следует, чтобы навсегда запомнил.

Подушки, на которых я спал, были сброшены на пол, рядом с кроватью, с позорными мокрыми пятнами. Поутру она застигла меня врасплох, обнаружив, что со мной произошел очередной «несчастный случай».

Она достала коричневый кожаный ремень из маленького шкафчика возле кухни, а он сложил его пополам.

— Лютер, я не знаю, что у тебя на уме, так что помягче, знаешь, отцовской рукой…

Она была в одной майке: большой не по размеру, с пожелтевшими подмышками, очевидно, принадлежавшей ему.

Когда она впервые заявилась в ванную ни свет ни заря и присела на унитаз, я с недоумением уставился на нее.

— Эй, ты что выпучился!

— Ты не такая, как на постерах! — заявил я.

Она сложила туалетную бумагу и невидимо подтерлась за краем унитаза.

— Ты где грубить научился? Ну, погоди, — выйдешь отсюда, будут тебе новости! — И бросила в меня комком туалетной бумаги.

— Сюда! — меня толкнули на кровать. — Его никогда еще не шлепали, Лютер. Родители совсем разбаловали его. — Обняв сзади голый мужской торс, она улыбалась. Лютер подтянул резинку трусов. — Его еще шлепать и шлепать.

Он хлопнул ремнем по кровати. Я подскочил.

— Тогда приступим!

— Слушай, а из тебя получится образцовый папашка, — прильнула она к нему, лаская грудь. Скудный утренний свет пробивался сквозь опущенные жалюзи, расчерчивая пол на полоски.

Он схватил меня за руку и потащил на скатанный матрас. Я застучал зубами — от страха и волнения одновременно. Сейчас в моей жизни должно было произойти нечто необычайное, чего еще никогда не случалось. Уткнувшись лицом в скомканные простыни, я забарахтался, пытаясь слезть, но меня бросили обратно.

— Снимай портки, — распорядился он.

Сара принялась расстегивать мои джинсы.

— Опять мокрые! Ну, я его последний раз предупреждала… — Я почувствовал, как с меня стягивают трусы.

— Твои родители совсем его испортили… он загадил мне подушки — из чистейшего гусиного пуха. — Ремень снова врезал по матрасу. — Проклятье, да он провонял мочой, как парковая дорожка.

Она стянула трусы до самых лодыжек, вместе с джинсами.

— Ну и будешь ходить, в чем обоссался. И мыться не смей, пока не отучишься от этой привычки. — Она брезгливо отошла в сторону. — А теперь, сынок, я проучу тебя ремешком, чтоб не писался, как малышня. Понятно, за что тебя лупят?

Я сдержанно кивнул. Я хотел, чтобы мои трусы пахли, как у Сары. Однажды она отправила меня за чипсами на заправке, пока заливала бак, и какая-то девочка в очереди тронула меня за плечо.

— А от тебя воняет! — заявила она с чувством превосходства. Стоявший рядом мужчина шикнул на нее, но она только показала язык и, сморщив нос, убралась в машину вместе со своими родителями.

— Дорогуша, где твои сигареты?

— На столе… ты уверена, что хочешь остаться?

Под ней скрипнул стол, и донесся шорох распечатываемой сигаретной пачки.

— А, я уже такого от своего папочки натерпелась, что спокойно могу спать под это дело. — Она щелкнула зажигалкой.

— Так, думаешь, они… еще ни разу не устраивали ему взбучку?

— Что? — она поперхнулась дымом. — Нет-нет, я же говорю — совсем разбаловали.

— Учти — мне начать — и уже не остановиться, пока не доведу дело до конца, поняла?

— Ну… я же верю, что прошлой ночью сделала правильный выбор.

Он отступил. Я услышал, как в воздухе свистнул ремень, обрушиваясь в этот раз на мое тело, но прежде чем боль дала знать о себе, ремень успел еще раз резануть по живому. Я завопил.

— Чертов неженка. Разбалованный сопляк… — он склонился, оттягивая мне голову назад и зажимая рот ладонью. — Я не собираюсь с ним цацкаться, Моника.

— Заткни ему рот простыней, — посоветовала она, выдыхая дым.

— Себе же делаешь хуже — будь мужиком.

Он убрал пальцы с моего рта. Я втянул воздух и заорал что было мочи. И тут же получил удар по губам: он стал разжимать мне зубы и впихивать в рот кляп из скомканной простыни. Как только я попытался перевести дыхание, мне в рот попала простыня: мокрая и вонючая. Я тщетно пытался вытолкнуть ее языком.

— Проклятье! — Он стал выкручивать руки за спину. — Не доводи до греха!

Ремень терзал мою задницу, как бешеная собака, и я замычал сквозь простыни. Солоноватая влага заполнила рот, и меня стало тошнить — а ремень жалил все больнее.

Сердце человеческое — омерзительно

Сердце человеческое — омерзительно, хуже всех вещей; кто познает его?

Мер. 17:9[2]

Те, что покупали мне сладости, не задерживались надолго. Те же, что били ее — подольше, но дольше всего те, что били нас обоих: ее — кулаками и меня — ремнем.

Мы жили в машине, переезжая с одного места на другое, до встречи с очередным кавалером. Иногда она выдавала меня за своего братишку. Иногда я был за сестренку. «Мужикам нравятся девочки, — объясняла она. — Ты же не хочешь жить на улице?»

Так что временами приходилось скрываться в машине, пока он не уходил на работу. Я ложился под заднее сиденье и так исчезал. Меня как будто и не было. Я прятался.

Временами она приносила по моей просьбе половинки таблеток. Несмотря на то, что они были белыми, как мел, от них темнело в глазах. Но это был не сон — потому что я бежал, отталкиваясь всеми конечностями, по хрустящей как разбитые стекла дороге, пока вороны с красными крыльями не спускались ко мне с белого солнца, растягивая меня по рукам и ногам — пока, наконец, я с воплем не просыпался, извиваясь в судорогах.

Иногда мы отправлялись в поход по магазинам, и я таскал то, что она велела. В трусы под пальто прекрасно влезали пакеты с болонской копченой колбасой. Холодные бутылки с пивом проскальзывали в рукава, которые стягивались резинками, так что к тому времени, как я добирался до машины, кисти рук у меня ныли и затекали до белизны. Когда я делал все как надо, мы быстро сматывались, со смехом набивая рот болонской колбасой и прихлебывая мутный и кисловатый бутылочный сидр. Когда же я допускал промашку — бутылка выскальзывала из-под резинки, или же я застревал в разъезжающихся дверях, которые отчего-то не раскрывались передо мной — тогда мир начинал двигаться резкими толчками, точно в старинных причудливо-злобных мультиках. Стены срывались с мест и начинали наступать, смыкаясь со всех сторон. Все синхронно приходило в движение. Она срывала с меня штаны, и рука ее несколько раз беспощадно взлетала над моим задом. Мне было сказано, что это для отвода глаз. Обычно ее тормозили на выходе, а потом говорили, что все в порядке, и отпускали. Ее успокаивали, угощали кофе или чем-нибудь еще. Она плакала и рассказывала всем, что у меня проблемы в воспитании, что я трудный ребенок. Меня разглядывали, трясли головами и сокрушенно цокали языками. Временами отделаться от них было не так просто — они алкали возмездия. И при слове «порка» у них сладко чесались руки. Несколько раз экзекуция совершалась даже у всех на виду, а не в приватных комнатах. Зато это срабатывало, потому что полицию ни разу так и не вызвали. Когда мы возвращались в машину, ею овладевал нервный смех, так что она еще долго не могла ехать. Порой она по нескольку дней не разговаривала со мной, не делилась покупками, держала меня на заднем сиденье и даже не желала смотреть в мою сторону. Я знал, что это понарошку, ведь она же просто дурачила их, ведь они могли наблюдать за машиной. «Глаза на затылке» — так это она называла, вспоминая своего отца.

Иногда она тормозила у бара, выходила и лезла в какой-нибудь грузовик. «Мужик, что машину не гонит, и дома хрен не загонит», — напевал я ее присказку, пока они отъезжали. Зато теперь я мог выбраться с фонариком, когда все ушли, и спокойно, так же в точности, как мы делали вместе, порыться в мусорных мешках, отыскивая еду. «Малая крошка, да не выплюнута из окошка». Действуя же в одиночку, я перешептывался с ней, как будто мы были вместе: словно она рядом и прикрывает тыл. Я даже шепотом сообщал ей про свои находки.

— Пакет сухих соленых крендельков.

— То, что надо. Что ты еще там нарыл, малыш? — отвечал я, подражая ее голосу.

Потом появился жених — тот, за которого она вышла замуж. Я жил в его комнате, пока они ездили в Атлантик-Сити отмечать свой медовый месяц. Они рассчитывали провести там две ночи. Дверь была заперта на два замка — внутри и снаружи, чтобы я чувствовал себя в безопасности. Но когда минуло несколько ночей и мои крекеры закончились, и не было ни корочки хлеба, я сидел у темного окна и смотрел на вожделенные мешки, которые еще не увезли мусорщики. Теперь мне до них было не добраться.

Ночами я не гасил света и спал весь день после моих любимых мультиков про Багса Банни. На пятые сутки я рассчитывал, что они вот-вот вернутся, и просидел ночь напролет на стуле, рисуя ее портреты на белой стене черным маркером. В этом занятии я прокоротал ночь, пока первый фиалковый расплыв утра не прокрался в комнату, напомнив, что рука онемела, а стены вокруг уже исписаны до неузнаваемости.

После шести ночей, проведенных в полном одиночестве, он вернулся, но без нее.

— Выскочила замуж, а потом сбежала, как только деньги промотали, — сообщил он, мрачно подперев руками голову. Насчет стен он ничего не сказал, хотя я уже стоял с ремнем наготове. Он только плакал, разглядывая мои рисунки на стенах, где в нелепых и неузнаваемых формах изображалась она. Пока он плакал, я стянул целлофан с последнего ломтика сыра, доел его и отправился спать, хотя луна еще желтела шрамом посреди черного неба.

Проснулся в слезах: вороны с красными крыльями порхали у меня перед глазами, раздирая мои ноги в разные стороны, его дыхание обжигало мне шею, когти вцепились в лицо, вжимая в подушку. И тогда впервые вороны принялись клевать меня, и это оказалось даже хуже, чем можно было вообразить. Их клювы входили в меня как клинки, как пилы, как сверла. Пронизывающая насквозь боль вывернула меня наизнанку, а он с плачем повторял ее имя, снова и снова, пока у меня не потекла кровь из уха.

Я замер, оставив всякие попытки выползти из-под него. Я воспарил с маркером в воздухе и рисовал на потолке ее, как только вороны снова настигали и набрасывались на меня.

Полотенце подо мной стало алым от крови и хлюпало, как будто там была разлита томатная похлебка.

— Пошли, — сказал он, едва наступила следующая ночь, и одел меня, завернув в новое полотенце и засунув его мне в трусы. Он отнес меня к машине, где я привалился к дверце, выжидая, пока он запрет дом. Он повез меня в нашей машине, которую оставила она, а не в своем фургоне.

Мы ехали долго и свернули на какую-то грязную дорогу, где нельзя было пройти, чтобы не увязнуть. Вдруг машина затормозила.

— Прости, — сказал он, достал фонарик из-под сиденья и ушел.

Я поднялся и увидел удаляющийся луч света, скользивший меж деревьев. Я смотрел, пока свет окончательно не растаял в темноте и лишь одинокая луна просвечивала сквозь сумрачную толпу деревьев.

Огонь, вспыхнувший ярким светом прямо в глаза, ослепил меня, но я отчетливо услышал голоса.

— Держите его, сестра!

Снова вспышка. Я извивался, но хватка была прочной.

— Теперь переверните.

Меня перекатили на живот, раздвинув ноги в стороны. Еще одна вспышка — и я опять слепну, но изворачиваюсь и за плывущими пятнами вижу двух полисменов напротив: они стоят, хмурятся и попивают из бумажных стаканчиков, над которыми поднимается пар.

Я с воплем пинаюсь, пытаясь вырваться.

— Вы не поможете, офицер, если вам не трудно. Один из них подходит, ставит стаканчик и наваливается мне на спину. Еще одна вспышка. — Чуть вбок, поверните его.

Меня снова вертят, как хотят, и перекладывают на белую бумагу, расстеленную снизу, подо мной.

— Как тебя зовут? — спрашивает коп, его спертое дыхание обволакивает мне лицо. Я пинаюсь изо всех сил. — Проклятье! Он разобьет камеру! Держите крепче!

Руки сдавливают меня со всех сторон, вжимают в пористую пластиковую столешницу, бумага рвется и намокает от моей слюны.

— Имя как? — снова спрашивает полицейский. — Нашли в машине какие-нибудь документы?

Новая вспышка озаряет меня сверху. Я вижу в углу свою скомканную одежду, полотенце, забрызганное кровью, торчит из мусорной корзины. Я совершенно голый.

— Надо наложить швы, готовы?

Новая вспышка. Коп прикрывает дверь, блокируя отступление, снова пьет из стаканчика, не снимая руки с рукояти пистолета, торчащего из кобуры. Я снова кричу.

— Сестра, нитки!

— Еще один снимок! Раздвиньте ноги пошире… еще, отлично, о’кей, великолепно! Спасибо, ребята. Надеюсь, вы найдете подонка, который сотворил с ним это. До встречи, пока.

— Затягиваем шов.

Я лежал на животе, растянутый по рукам и ногам, пристегнутый к столу и распластанный. Что-то мягко скользнуло подо мной, поднимая бедра, ремни сдавили мне ноги, спину и голову. Вокруг рокотали голоса:

— Имя, имя твое как? — требовал нависший коп.

— А сейчас будет немножко больно, — предупредил доктор.

И откуда-то издалека донеслись удары.

— Отлично, еще один стежок…

их крыльев…

— И последний…

И по комнате разлетелись, расплылись их алые, кровавые перья.

— Ну вот, пошли…

и острый как бритва клюв, в котором торчали.

— Сейчас пристроим тебя.

куски моего тела.

Пленные игрушки

Женщина держала две куклы. Волосы ее были туго стянуты желтым пучком на затылке, отчего глаза растягивались в щелочки. Она то приветливо улыбалась мне, то хмурилась, переводя недоуменный взгляд на кукол. Одна из них, изображавшая взрослого мужчину, была со спущенными штанами — точнее, женщина это сделала за него. Оттуда выпирал его аппарат, окруженный черным нитяным газончиком.

— А маленький мальчик — блондинчик, как и ты.

Комната, где мы сидели, была в розовых тонах, с развешанными по стенам фотографиями улыбающихся детей. В углу был кукольный домик, в котором проживала резиновая семья. Я сидел на коврике с алфавитом, скрестив под собой ноги, как и она.

У куклы-мальчика на месте рта была круглая дырка «и веснушки совсем как у тебя», — не преминула заметить она, щелкнув меня легонько по носу.

Кукла-мужик сунула свой аппарат мальчику в рот, точно в хорошо подогнанном «паззле»-головоломке. Она помогала ему делать это. Ее туфли с острыми носками впивались в кожу, оставляя полосы на лодыжках.

— Обрати внимание, — многозначительно прокашлялась она. — Так делать плохо. — Она погрозила куколке кулаком: — Плохой, плохой человек.

Ногти у нее были красные, совсем как у Сары. Кукольными руками мужчины — со сросшимися пальцами — она стянула с мальчика штанишки. Я запустил пальцы в сверкающий мех алфавитного коврика, расправил и стер буквы.

— Следишь? Теперь посмотри, чем они занимаются, наши куклы.

Она потрясла два маленьких манекена в воздухе. Причиндалы у взрослого мужчины запрыгали. Маленький член мальчика задрожал. Он не был оторочен мехом, как у взрослого.

— Ой-ей-ей, — запричитала она и сунулась розовой штукой мужчины в другую дырочку, проделанную у мальчика в попке. Она затрясла куклами в воздухе, и ноги у них затрепыхались, как у повешенных. — Ой-ей-ей, — повторяла она, сжимая и разводя их снова и снова. Они хлопали друг о друга, производя звуки сталкивающихся подушек.

— И каково сейчас маленькому мальчику? — спросила она, не прерывая своих манипуляцшг.

За ней стояла большая коробка, разрисованная точно игрушечный барабан, синий, с белыми крестами по бокам. С краю свешивалась коса с красным бантом.

— Теперь смотрим сюда, внимательно. — Она потрясла их жестче. — Что сейчас чувствует мальчик? А? Можешь говорить, не бойся. Здесь тебя никто не тронет, — подчеркнула она.

Натянуто улыбаясь, она протянула мне обе куклы. Я заметил на ее блузке бурое неряшливое пятнышко. Я всегда следил за тем, чтобы пятен на одежде не было. «Нас могут принять за какое-нибудь отребье», — говорила Сара.

— Как только заметят пятно, сразу запишут в бродяги, — объясняла она, пока мы рылись в ее сумке в поисках бутылочки пятновыводителя «Хлорокс». — Мой отец богат и образован, он проповедник. Понимаешь, из какой ты семьи? — Промокнув салфетку, прихваченную в «Макдоналдсе», она стала затирать пятно от кетчупа на моей майке. От запаха хлорки резало глаза. — Ты должен выглядеть опрятным и хорошо пахнуть.

Иногда мы заходили в женскую уборную. Я забирался к ней в кабинку. Мы снимали с себя все, включая нижнее белье. Я выставлял перед собой два рулона туалетной бумаги: она лила на них очиститель с хлоркой. Один отдавал потом ей.

— Потому что порок смердит. Люди по запаху могут почувствовать его.

И мы терли хлорным пятновыводителем между ног, и она зажимала рот ладонью, чтобы не закричать.

— Так ты обратил внимание? — продолжала допрашивать меня тетка, прижав к себе куколок. — Мальчик не должен позволять дяденьке так поступать… понимаешь? — Она снова проделала у меня перед глазами те же странные манипуляции, визгливо охая, как будто ей было нестерпимо больно. — Плохой, очень плохой дяденька, — заключила она низким рычащим голосом. — Повторяй за мной, — предложила она. — Ну, давай, ты же хочешь, чтобы снова разрешили смотреть мультики?

Во время нашей последней беседы в этом кукольном театре я хранил молчание, и тогда мне было отказано в телевизоре, а также на два дня запрещено посещать игровую комнату. Я сидел у себя в палате и перечитывал старые книжки. Я ни с кем не дружил. Дети там были странные: обритые наголо, в синяках, с распухшими губами, яркими как лак для ногтей. Некоторые передвигались вообще в колясках, на костылях, или в опорах на колесиках. Одному парню все время приходилось колотить по спине — иначе он просто не мог дышать. Он кашлял ночь напролет, когда не плакал — он все время кашлял. Еще меньше мне хотелось встречаться с их родителями. Они приходили с магазинными пакетами, набитыми всякой всячиной. В гостиной пакеты не открывались.

— Пойдем в твою комнатку, милый, — говорили они своим детям, зыркая в мою сторону. Обычно беседа протекала громко, так что при появлении родителей я включал звук телевизора на максимум, пока не прибегала нянечка и не отбирала у меня пульт дистанционного управления.

— Так нельзя… — пробормотал я.

— Что? Да, правильно, говори, продолжай, не стесняйся. Видишь, как просто… — Она постучала куклами по ковру, словно они танцевали. — Малыш здесь не при чем, виноват большой дядя, — снова повторила она.

— Мальчик не… виноват, — пробормотал я. — Он поступил неправильно. Ошибся.

— Отлично. Видишь, как просто… теперь после обеда можешь посмотреть мультфильмы. У тебя уже лучше получается. — Она погладила меня по голове. — Ну, пора.

Она встала, отряхивая ворсинки коврика с бежевых колготок. Куклы полетели в барабанный ларь.

— Идем.

Она распахнула дверь с плакатом какой-то мультяшки, рядом с которой веселились дети. Я прошел мимо коробки с куклами: она казалась колодцем, куда сбрасывали жертвоприношения, полным оторванных голов и конечностей, голых тел, и сверху валялись дяденька с ребенком. Дяденька смотрел на меня, хищно прижимая к себе мальчика. Судя по лицу последнего, я мог определить, что дяденька еще в нем. Я потянулся, чтобы разъединить их.

— Нет, нет, — поспешила сказать она, — оставь игрушки в покое. Сейчас же на второй этаж, в столовую. Поиграешь завтра.

Крышка с грохотом упала.

Дети исчезали в этом странном доме так же внезапно, как и появлялись. Некоторые — даже не покидая комнат, где долгое время лежали, обмотанные щупальцами трубочек и проводов. Просто приходил день — и комнаты вдруг пустели — остался только флуоресцентный свет приборов, падавший на кроватку. Все медицинские диаграммы с койки и стен тоже уносили врачи, а нянечки забирали воздушные шарики.

Некоторых с шумом забирали родители. Рассовав игрушки в пакеты, тиская воздушные шары в руках, они прощались. И нянечки долго обнимались с ними и махали вослед. Но я всех перехитрил: они так и не узнали про моих «чертовых опекунов». Я держал язык за зубами, как учила Сара, чем избежал полицейской расправы.

Оттого мое расставание с этим игрушечным домом было скоротечным и незапоминающимся: ни объятий, ни приветствий, ни пакетов с продуктами… Зато оставался припрятанный медвежонок, который в первый день подарила мне нянечка, встреченная в пустом коридоре.

— Это тебе, — сказала она. Медвежонок был похож на кролика: тот же пожелтевший мех. Я не сказал ни слова, даже не поблагодарил. Просто оставил его на полу в комнате отдыха. Она принесла его и подложила мне в кровать. — Больше ему некуда податься, — сообщила нянечка. — Вот он и пришел к тебе.

Потом, когда я проснулся в эту ночь с внезапно заколотившимся сердцем, в мокрой постели, я схватил медвежонка и зарылся в него лицом, как раньше — в кролика. Потом это место на его меху еще несколько дней оставалось влажным.

Я остался с женщиной, которую сиделка называла моей бабушкой.

— Она позаботится о тебе, — подтвердила воспитательница.

Я кивнул, еще ничего не понимая, но взволнованный мыслью, что у меня снова кто-то появится. Женщина подписала бумаги, пока я стоял рядом, руки по швам.

— Вы у нас первый раз? — спросила ее воспитательница.

— Путь сюда не близкий, — отвечала бабушка мягким, музыкально переливающимся голосом, волосы у нее были заплетены в тутие русые косы, уложенные на голове. В ее суровом вытянутом лице угадывались знакомые Сарины черты. Я направился за ней к лифту и оглянулся напоследок, выразительно кашлянув, чтобы все обратили внимание, что я уезжаю не один.

— «Когда я вспоминаю о Тебе на постели моей, — говорила она, глядя прямо вперед, сквозь ветровое стекло автомобиля, мчавшегося по разбитым горным дорогам, скованным легким морозцем. — Размышляю о Тебе в ночные стражи, ибо Ты помощь моя, и в тени крыл Твоих я возрадуюсь…» — Я слышал, как она сглотнула ком в горле. — Псалом шестьдесят второй, стихи седьмой-восьмой.

Это были ее первые и последние слова за всю дорогу.

Деревья раскинулись по широкой долине. В загонах гарцевали кони, словно приветствуя проезжавший автомобиль. Дорога разгладилась, превратившись в нормальное асфальтовое покрытие.

Какой-то мальчик постарше, со светлыми волосами, поскакал за нами следом. Он уставился на меня, затем дважды хлестнул лошадь и умчался по зеленым покатым склонам.

Мы миновали серые, прохудившиеся от времени и непогоды деревянные сеновалы. Еще пять минут — и свернули на широкую дорогу, устланную гравием. Крыльцо подпирала четверка колонн. За ними — двери, стекла закрашены краской.

— Кто здесь живет?

— Господь, — сказала она, останавливая машину возле самого подъезда. Мы поднялись по ступеням. Дверь оказалась незаперта, и в темный зал хлынул свет с улицы. Я зажмурился, почти ничего не видя.

— «…И подвергал себя ранам всякий день и обличениям всякое утро?» — Она потрепала меня по плечу: — Псалом семьдесят второй, стих четырнадцатый. — И удалилась в сумрак собора. Я стоял, выжидая.

Глупость привязалась к сердцу ребенка

Откуда-то сверху послышались шаги, заскрипели деревянные половицы.

— «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых».[3] — Голос раскатился под сводами собора, отразившись многокрылым эхом.

— Джеремая, ты знаешь, откуда это?

Мой дед внезапно предстал предо мной. Он произносил мое имя точно как Сара: правда, она это делала всего несколько раз, но всякий раз я ощущал необыкновенный прилив душевного тепла: «Джеремая». Какое теплое имя. Звучит почти как «ты мой».

— Единственная причина, по которой ты появился на свет — то, что этот ублюдок не дал вытащить тебя крючком из моего живота, — выговорила она между глотками.

Я уже привык к терпкому аромату виски, и не замечал его в кока-коле. Виски было превосходным снотворным, после которого сон подбирался незаметно.

— А потом, — продолжала она, вытирая рот тыльной стороной ладони, — не дал и десяти центов на твое пропитание и содержание, сквалыга несчастный.

Однако я все же был ему нужен. Он защищал меня. Он спас меня. Я представлял его таким же, как дедушка моих «чертовых опекунов», только лучше, с белой бородой, как у Санта Клауса, розовыми щечками и шоколадными монетками в кармане. Ничего, что дедушка оказался бритым и сухопарым. Я докажу ему, что вовсе уж не такой плохой мальчик. Ведь я — от Сары, а, значит, и от него. Я улыбнулся ему снизу вверх: «Мы на одной стороне, ты спас меня, я Джеремая, я — твой».

— А это откуда: «Всякое дыхание да хвалит Господа?»[4] — спросил он, обдав меня влажным дыханием. От слов его пахло мятным леденцом.

Я свесил голову набок, рассматривая нависшее надо мной аскетичное лицо со впалыми щеками — когда дедушка говорил, казалось, будто он пережевывает собственную кожу. Глаза его были той же небесной синевы, что и у Сары, те же тонкие черты и грозный взгляд — точно зубцы сосулек, ощерившихся с полированных сводов пещеры. Он никогда не улыбался, но глаза все время блестели загадочным светом. «Это дом Господа», — вспомнил я. Может быть — он и есть Господь?

Я робко улыбнулся. Коротко кивнув, он сделал шаг назад, будто впуская меня в свой мир. Кивнув ему в ответ, я подмигнул в точности как Сара. Он выставил перед собой толстую черную книгу.

— Не шути с Господом, Джеремая. И никогда не шути со мной. Ты должен это запомнить навсегда, Джеремая. Все найдешь в этих книгах.

Всякий раз, как он произносил мое имя, меня словно обдавало теплой волной. И все, что им говорилось после моего имени, расплывалось под толщей воды, будто я плыл в глубине.

— Джеремая, скоро ты будешь знать все эти книги. Даже если не умеешь читать. — Он торжественно вручил мне Библию, которую держал в руках. — Джеремая, тебе все понятно?

Я перевел взгляд на другую его руку, в ожидании, что в ней появится до поры до времени спрятанная шоколадка.

— Отныне это — твоя подушка, Джеремая. На ней ты будешь спать и только ее подкладывать под голову. И всегда держать при себе, ни на минуту не расставаясь с книгой. Джеремая, тебе все понятно?

Я открыл книгу. Но обнаружил там только слова на тонкой папиросной бумаге. Перевернув несколько следующих страниц, я убедился, что картинок не будет.

— Благодарю вас, — пробормотал я, собираясь добавить: «дедушка», однако слово отчего-то застряло в горле.

— Завтра в семь утра, Джеремая… — он водрузил руку мне на плечо, — начнем твое обучение.

Я клюнул головой в знак согласия.

— Не кланяться при мне, Джеремая. — И едва заметным движением поощрительно подтолкнул вперед. — И не кланяйся в присутствии Господа.

Рука его исчезла с плеча, и я услышал шаги, удаляющиеся вглубь зала, и сопровождавшие их слова:

— «Да падут на них горящие угли; да будут они повержены в огонь, в пропасти, так, чтобы не встали».[5]

Я еще раз пролистнул книгу, но так и не встретил ни одного комикса.

Мальчик чуть выше меня ростом спустился откуда-то сверху. Он был рус, как и я, с зачесанными назад волосами. На нем были белые брюки, синяя курточка, но главное — галстук. Мне еще не приходилось видеть мальчика в галстуке. Я ощутил укол зависти.

— Тебе сколько лет? — спросил он, приподнимаясь на цыпочках, очевидно, чтобы казаться еще выше.

— Семь… будет через десять дней. — Я тоже невольно выпрямился, вытягивая шею, как черепаха.

— Тогда заранее скажи ему, что ты хочешь устроить большую вечеринку в свой день рождения.

Он усмехался как-то странно, прикусывая нижнюю губу. Беспокойные радужно-переливчатые глаза были все время настороже.

— Ну, как тебе здесь, а? Нравится?

— А тебе сколько? — в свою очередь обратился я с вопросом.

Он ткнул пальцем в мою книгу:

— Я знаю все псалмы, от первого до пятидесятого. А ты сколько знаешь?

— Я знаю много песен.

— Чего? — презрительно фыркнул он. — «Песен». Есть только «Песнь Песней». Вот дятел.

— Вовсе нет. Я умею читать, — ответил я честным взглядом.

Он заухмылялся, морща свой вздернутый нос, щедро осыпанный веснушками, будто кулич крошками мускатного ореха.

— А ты ему расскажи, что знаешь песни… оттуда, — сказал он, со смехом тыча в книгу. Я рассмеялся следом, за компанию. — И какие же песни? Спой чего-нибудь.

Я закатил глаза, задумчиво уставившись в потолок. Предпоследняя «любовь» Сары ходила с «ирокезом». Он и мне выбрил волосы, оставив на голове крашеный хохол: взрослые показывали на меня пальцами, а дети смеялись. «Дурень, в том-то и кайф быть панком — нужно все время шокировать», — твердил он мне. Частыми смачиваниями и растираниями я превратил ирокез в нечто похожее на разделительную полосу скоростной автострады, размазав его по голому черепу. Увидев такое надругательство над святыней, он с проклятиями выбрил меня наголо. Сам же красил свой хохол пронзительно розовой краской, пока не попался на глаза шерифу, который арестовал его за нарушение общественного порядка. Там его ждала та же участь: попугайский ирокез пришлось сбрить наголо. Тогда он стал учить меня подпевать магнитофонным записям «Секс Пистолс». Слов я не понимал, но Сара смеялась до колик, когда мы с ним репетировали, и временами даже подхватывала.

— «Я анти-христ, — неуверенно затянул я, искупая неточное знание громкостью. — Я ан-нигилист… анти-глист, поцелуйте меня в зад…», — и так далее.

Он уставился на меня глазами величиной с пятаки, с отвисшей челюстью.

— Здорово, — выдохнул он.

— «Секс Пистолс» — со знанием дела кивнул я, закончив пение презрительным плевком, точно воспроизводя манеру исполнения моего учителя. Плевок запузырился на скромном деревянном полу, чуть обрызгав его лакированные ботинки.

Теперь настала моя очередь ухмыляться.

— Ты одержимый, — заявил он, больше не улыбаясь. — Не забудь спеть это ему.

— Я еще знаю.

— Да ну? — ответил мой новый знакомый с коротким смешком.

— Еще я знаю «Убитых Кеннеди».

— А это что?

— «Слишком бух, чтобы драть», — напомнил я. — То есть — слишком пьян, чтобы трахаться.

Он хлопнул по коленям, согнувшись в три погибели и давясь от смеха, даже зажимая рот ладонью, но это мало помогало.

— Эту тоже спой. Обещаешь? — Я тут же кивнул, довольный тем, что приобрел нового друга. — Только не говори, что я тебе сказал. Пусть это будет секрет. Я просто помогаю тебе.

— А как тебя зовут?

— Эрон, — ответил он. — По-библейски значит «Аарон», — он вытер глаза от слез.

— Ты знаешь Сару?

— Да, это одна из моих старших сестер, но она блудница — сбилась с истинного пути. — Он деловито поправил галстук.

— Она моя мама.

— Тогда тем более ты должен спеть ему… давай дальше, что ты там еще знаешь?

И потянул меня в комнату, которая с этих пор стала моей новой квартирой.

В пять утра Эрон — или по-библейски Аарон — разбудил меня. Я сразу зашарил вокруг в поисках игрушки, и тут вспомнил, как Джоб — иными словами, Иов, другой такой же русый мальчик с губами, как розовый бутон, и сонными глазами, сказал мне, когда мы укладывались:

— Это идолопоклонство, за такое сгоришь в аду.

Он забрал медвежонка, и больше я его не видел.

Я спал, засунув большой палец в рот, и проснулся оттого, что девочка — миниатюрная копия Сары — дергала меня за руку.

— Так делать нельзя.

Не прибавив ни слова, она удалилась из комнаты на женскую половину.

Эрон уже оделся. Он стоял у образцово заправленной кровати с резной спинкой, точно такой же как моя, с таким же плоским матрацем, вот разве что у него была настоящая подушка.

— Заправь постель и одевайся. У нас дежурство. — Он указал на деревянный шкафчик. — Одежда там, тебе подойдет. В твоем возрасте я ее уже относил.

Я стал одеваться, оглядывая голые стены.

— Поторапливайся! — распорядился Эрон. — Мы уже должны быть на дежурстве.

Мы сидели на длинной, отполированной задами скамье в закопченной комнате с кирпичными стенами и чистили картошку. Перед нами стоял здоровенный мешок.

— Обязательно спой ему все свои песенки, — ткнул он меня ножом для чистки — округлым и с узкой щелью посередине. Я кивнул, зевая. Он ухмылялся, разглядывая картофелину, которая была у него в руках.

В полседьмого мы с Эроном стояли в галерее. Стены здесь также отличались убожеством: они были просто выкрашены известкой. Еще пять таких же светловолосых мальчиков стояли перед нами. На всех были одинаковые белые стихари до пят. Кто-то шлепнул меня сзади по затылку. Когда я обернулся, Эрон с нахальной улыбкой заявил:

— Это не я. Клянусь крестными гвоздями!

Все зафыркали от удовольствия. Сбоку открылась дверь, и повалил едкий парок, обжигающий горло. Высокий жилистый, но достаточно плотный парень-блондин махнул мне:

— Давай сюда.

Он указал на большую фарфоровую ванну, над которой поднимался туман. Я вопросительно посмотрел на него. Кошачье лицо сложилось в ханжескую гримасу. Со вздохом закатив глаза, он проговорил изможденным голосом:

— «Если у кого случится излияние семени, то он должен омыть водой все тело свое, и нечист будет до вечера».

После чего, слизнув бисеринки пота над губой, авторитетно добавил:

— «Левит». — И покачал головой. — Приступим.

Он протянул мне руку. На нем были одни трусики-«боксерки». Голую грудь покрывала тонкая пленка пота. Я взял его за руку, и меня повели к чаше ванной, по краям покрытой розовыми трещинками, словно налившиеся кровью глаза. Рука его была влажной и теплой.

— Ну, — подсказал он. После чего снял с меня стихарь и остальную одежду, включая нижнее белье, слегка оцарапав ногтями. От него исходил острый запах соли и хлорки. — Ступай, я тебе помогу.

Он обхватил меня под мышками. Его дыхание защекотало шею, и я заржал.

— Какой ты… прямо пушинка. — Он держал меня над этой странной емкостью, я откинул голову, боднув его в грудь. — Ну…

И стал опускать меня ниже. Довольно-таки быстро это у него получалось. Всего несколько секунд — и ноги мои ошпарил кипяток. Я взвизгнул и стал цепляться за края.

— Нельзя! — послышался оклик. Блондин сцепил мои руки в одной своей ладони, а другой зажал рот. — Не хватало еще, чтобы мне из-за тебя назначили порку. Давай, заткнулся и полез, — угрожающе пропыхтел он в мое ухо.

Глаза мои задернулись слезами — я смотрел словно сквозь мутную пелену, в которой расплывалось все окружающее. Я промычал сквозь пальцы, плотно сжимавшие рот.

— Ничего, привыкнешь, освоишься. — говорил он. Сграбастав с края раковины щетку с толстой грубой щетиной, он стал тереть меня ниже живота. — «Да будешь чист…»

Он все сильнее вгрызался щеткой в мой пах, а я — зубами в его руку.

— «Очищаешься во имя…» — Он стал совершать щеткой круговые движения, надирая мне живот:

— «… Во имя Господа нашего…», — он благоговейно зажмурил глаза.

Щетка заехала мне между ног, продолжая там свою беспощадную работу. Я еще сильнее сдавил зубами кожу на его ладони, едва не прокусывая ее. Я боднул головой. В ответ он впился мне зубами в шею, словно сука, переносящая щенка над водой.

— Аминь, — наконец пробормотал он, разжимая клыки.

Щетка исчезла, меня вынули из воды и предупредили: «Еще пикнешь — полезешь обратно». Я с пониманием кивнул.

— Так что не рыпайся.

Я кивнул еще раз. Тогда он отпустил руку, и я смог наконец толком вздохнуть. Надо мной высилась его сильная мускулистая фигура.

— Ну вот, все не так уж плохо — а ты боялся. Даже копчик не помялся.

Я посмотрел вниз — кожа у меня была вся в ссадинах — длинных кровавых полосах, которые оставила щетка. Между ног жгло невыносимо. Не помогло даже полотенце, которое набросили на меня сверху, вытирая после «очищения».

В семь я уже стоял в нижней галерее (так называемая «чистка» происходила на верхней), возле дубовой двери, за которой скрывался мой родной дед. Эрон за мной, остальные мальчики выстроились следом. Во всех было что-то знакомое, смутно уловимое, как будто одна и та же черта присутствовала в их внешнем облике: казалось, словно мои черты, преломившись в зеркале, вдруг распространились по лицам других людей. Все были одеты одинаково, как мы с Эроном, в куртках, галстуках и штанах из мягкой черной ткани. Эрон шепнул мне, чтобы я непременно порадовал старика знаниями в области фольклора панк-групп, а также непременно пожаловался на то, что вода в ванной чересчур горяча. Кожа у меня все еще пылала, поэтому я вышел на построение без трусов и нижнего белья.

— И не забудь сказать ему, что ты без трусов, что вообще их не носишь! — Эрон видел, как я переодевался. Он тоже был красный как рак — видно, его многократно обрабатывали подобным образом. Но он уже привык и мало обращал на это внимания.

Дверь распахнулась, и еще один блондин старшего возраста, одетый, как и все остальные манекены, вышел на слабых ногах. Колени у него дрожали, он смотрел исключительно в пол. На меня, стоявшего впереди всех, даже глаз не поднял. Я проследил, как он уходит по галерее, осторожно, словно под ногами у него был не пол, а натянутый канат. Изредка он притрагивался пальцами к деревянным стенам, чтоб сохранить равновесие.

— Джеремая, — раздался голос деда из кабинета.

Вздрогнув, я приник к стене и затаил дыхание, словно бы надеясь, что в этой очереди у меня найдется тезка.

— Я не повторяю дважды, Джеремая! — Голос у деда был властный, командирский. Тело мое, само повинуясь внутреннему зову, двинулось навстречу судьбе. Я переступил порог.

Утренний луч света, пробивавшийся из окна, покоился у него на столе.

— Зайди. Закрой за собой дверь, Джеремая.

Я повиновался, затворив тяжелую дверь колоссальных размеров. Медная рукоять завиляла в моих руках словно песий хвост, приветствуя, пока не раздался щелчок замка.

— Джеремая…

Я медленно обернулся на зов предка. Длинные ряды книжных полок, не похожих на библиотечные: все тома тут были кожаные, увесистые, в черных, бордовых и коричневых переплетах, и полки простирались до самого высокого потолка. Они походили на те этажерки из таинственных кабинетов, где, если сдвинуть определенный том, открывается ниша или подземный ход.

— Джеремая… — снова многозначительно повторил тот же спокойный голос. Дед нетерпеливо постучал ботинком, привлекая внимание. Я тут же повернулся к нему, застыв. Как только глаза привыкли к свету, я смог получше разглядеть его. Он хмурился, сдвинув ладони на черной мозаичной поверхности стола.

Я хотел обратиться к нему по-родственному, поблагодарить за спасение — словом, выразить те чувства, что обычно питаешь к близким людям. Мне хотелось сделать ему что-нибудь приятное. Вот так, для начала знакомства.

— Я знаю несколько песен, сэр, — вырвалось у меня, и тут же я почувствовал себя так, словно нечаянно столкнул с крыши бак, полный дождевой воды, и он прыгает по скату — я уже не в силах остановить неминуемого: а внизу многолюдная улица.

— Ты должен учить псалмы, Джеремая, — отчасти это прозвучало как вопрос.

— Эрон сказал, чтобы я вам обязательно спел, — я перевел дыхание и договорил, — сэр.

— Значит, Эрон сказал… — повторил он. И положил одну ладонь поверх другой. Руки его отличались ослепительной, неестественной белизной, с тонкими голубыми прожилками, похожими на пиявок, забравшихся под кожу. Маленькие мизинцы выжидательно постукивали.

— «Я анти-глист, я анти-христ», — завел я, тут же сбившись с мелодии. — я анти-дрист…

— Джеремая, — вмешался он, — что это за псалом? — Он вопросительно склонил голову набок, точно собака, которая не может узнать — свистит это хозяин или кто другой.

— «Секс Пистолс» — объявил я.

Интерес его заметно возрос.

— И где ты выучил псалом от «Секс Пистолс», Джеремая? — Теперь к мизинцу присоединился и безымянный палец с кольцом.

— Гм… Стинки меня научил. «Вонючка». — на всякий случай добавил я и снова переключился на полки, бороздя их долгим грустным взором. Мое внимание привлекла единственная книга в белом на пятой полке: должно быть, именно она приводит в действие скрытый механизм, открывающий путь в подземелье, где я действительно оказался потом, но совсем иным образом. Об этом ниже.

— Джеремая, — я снова обернулся. — Он свесил голову в противоположную сторону. — А кто этот Вонючка?

Я прыснул и тут же зажал рот рукой. Он улыбнулся в ответ, но как-то совсем холодно и безрадостно.

— Вонючка — это панк, и он носит ирокез.

— Индеец?

— Нет, его уже побрили.

— Ага, — раздалось в ответ. И тут же кулак врезался в стол. Я так и подскочил.

— Он жил с нами, он панк-рокер, — зачастил я, пытаясь выложить поскорее все, что может послужить моему оправданию. — Он научил меня на гитаре и сказал, что я тоже буду панком, но потом сбежал, потому что ему все надоело… так Сара сказала… мы даже проститься не успели. Мы продали его гитару на барахолке… так что было уже не до прощания.

Слушая все это, мой дедушка только кивал в ответ.

— Да, еще Эрон сказал мне, чтобы я спел «Убитых Кеннеди», я знаю их песню «Слишком бух, чтобы драть»… — Ее я тоже могу спеть почти до конца. И другие знаю. Хотите?

— Нет, Джеремая, я…

— Ах да! — оборвал я его. Он поднял на меня глаза и брови его недоуменно поползли вверх. — Еще Эрон сказал, чтобы я напомнил вам: вода в ванной слишком горячая, купаться неудобно. А Джоб — то есть Иов, со своей щеткой… Я прежде принимал ванну в больнице, но там другие условия. Никто так не трет.

— И что еще просил напомнить мне Эрон? — спросил старик, закусив губу.

— Чтобы мне выдали подушки, а одеяла слишком тонкие, под ними холодно, и еще — нам приходится чистить чертову уйму картошки. Но вы же, наверное, знаете? А еще он умеет вырезать из картошек голых человечков.

— Так, и еще что тебе поручили рассказать… или, может, показать мне, Джеремая?

— Ну… еще он сказал, что ворует сласти из вашего стола, и что я могу тоже…

Дед только кивал в ответ, будто я был необыкновенно увлекательным рассказчиком.

Я потер лоб, вспоминая.

— Ах да… еще он сказал, что моя мама грешница… блудница.

Пальцы его в этот момент застучали по столу еще выразительнее.

— Гм… — больше я уже ничего не мог вспомнить. Жутко интересно говорить с таким почтенным взрослым человеком, и я хотел было приврать еще что-нибудь, но из уважения постеснялся.

— Вот и все, — вздохнул я, — …сэр. — И робко улыбнулся, ожидая похвалы.

— Достаточно, Джеремая, — проговорил он губами, побелевшими и тонкими, точно выщипанные брови.

— Да, и еще я хожу без трусов.

— Славно.

Я заулыбался, как олимпийский чемпион в ожидании медали, но он только хмуро зыркнул в ответ. Дед поднялся из-за стола и железными шагами направился к выходу. Переступив порог, он выкрикнул имя Эрона. Вошли они вместе. Эрон покосился на меня, но виду не подал. Дед снова опустился за свой гигантский стол и сложил на нем ладони. Он не сводил глаз с Эрона. Тот смотрел исключительно вниз. Я видел, как пылинки в столбе света мечутся от дедушкиного дыхания, когда он повторяет Эрону все, что я рассказал. При этом мой новый приятель головы так ни разу и не поднял. Даже не шелохнулся. Наконец дедушка поднялся, возвышаясь над столом, и пригнулся, упираясь костяшками пальцев.

— Так вот как, значит, Аарон?

Тот содрогнулся всем телом в ответ, но продолжал хранить молчание. Глаза его были прочно прикованы к полу. Дедушка обошел стол и, встав перед Эроном, повторил вопрос. Только тут я сообразил, что тоже наблюдаю за полом — от этого занятия меня оторвал и привел в чувство звук оглушительной оплеухи. Лицо Эрона скривилось и стало наливаться багрянцем. Пальцы деда прочно отпечатались на его щеке. Предок тем временем стоял и разглядывал нас так, будто видел впервые, руки у него были сложены за спиной, как у ботаника, наблюдающего диковинные растения экзотической природы.

— Я не говорил этого, сэр, — дрожащим голосом вымолвил Эрон, обращаясь к полу.

— Что же ты говорил, друг мой?

— Ничего такого, сэр, — вырвалось у него как последняя воля умирающего.

— Значит, Джеремая — лжец?

— Да, сэр.

— Нет! — вырвалось у меня.

Дедушка перевел взгляд в мою сторону — причем так стремительно, что решительность тут же бесследно меня покинула. Я продолжал бороздить взглядом черный, как гробовая доска, паркет.

— Эрон, спрашиваю в последний раз. — Дыхание Эрона стало агонизирующим. — Джеремая — лжет?

Сцепив зубы, я сжал кулаки.

— Да, сэр.

— Сам ты врешь! — метнул я в товарища взгляд, полный гнева и презрения — впрочем, тщетно, потому что наши глаза так и не встретились, он по-прежнему не поднимал головы.

Мой дед топнул каблуком, не сильно, однако вполне достаточно, чтобы усмирить меня. Я ни капельки не боялся, и даже злости особой к предателю не испытывал. Ощущения были такие, будто мы с дедом в одной команде, он ведь спас меня, всегда защищал и стоял на моей стороне, так что скоро все, видимо, разъяснится.

— Откуда Джеремае известно, что я держу конфеты в столе?

Эрон безмолвствовал. Звук новой пощечины прервал тишину. Я не смотрел, прикусив губу, я старался не выдать злорадства.

— Кто же лжец, Аарон? — Нога моего деда постукивала по полу как метроном, словно отсчитывая последние минуты жизни изменника. Новая пощечина эхом разлетелась по кабинету, и слова сами запросились наружу из Эрона.

— Это я… сэр, — хлюпая, выдавил он. — Я солгал.

Я прикусил губу еще сильнее.

— А теперь покажи мне, как ты крадешь из моего стола.

Он медленно оторвал взгляд от пола, на щеках его разливались красные и синие пятна, словно мазки акварельной краски по влажной бумаге. Поверху струились ручейки слез.

— Простите, сэр…

— Давай представим, что меня здесь нет. Твои действия? — Дед отступил от стола.

Зажмурившись, он подошел точно лунатик и замер, подняв на деда вопросительный взгляд.

— Давай-давай.

Эрон снова зажмурился, медленно отодвинул ящик стола, его ладонь юркнула туда-сюда, словно мышь, а потом он быстро задвинул ящик, словно обжегся. Так он и остался стоять, зажмурившись, трепеща длинными белесыми ресницами.

Мой дед снова напомнил ему, для чего он сюда пришел.

Глаза испытуемого на сей раз раскрылись, но тут же бессмысленно уставились в пустоту. Вытянув руку перед собой, он раскрыл ладонь, в которой лежали несколько мятных леденцов.

— Значит, это ты просветил Джеремаю, — Эрон кивнул, не опуская руки, будто загипнотизированный, — как воровать. И ты надоумил его жаловаться насчет ванны? — Ответный кивок.

Так повторилось несколько раз — дед спрашивал и получал утвердительный жест. Затем Эрона заставили повторить все по списку, от начала до конца, включая ложь и попытку оболгать брата. К тому времени как он закончил, вытянутая рука уже тряслась, как у парализованного, а леденцы подпрыгивали на ладони, как попкорн в автомате. Я тихо отступил в тень, стараясь скрыться за фигурой деда.

— Итак, что будем делать? Ведь я должен преподать тебе урок, не так ли?

— Да, сэр, — кивнул он в пол.

— И как именно?

Эрон испустил стон и был награжден еще одной оплеухой. Изо рта у него потекла кровь.

— «Глупость привязалась к сердцу ребенка, — когда он проговорил эти слова, кровь залила ему весь подбородок. — Но исправительная розга удалит ее от него».

Сара предпочитала не бить меня по лицу. У нее был на это свой взгляд. То есть — она поступала так лишь в крайнем случае, довольствуясь другими методами. Да и бить она меня предпочитала чужими руками. Я уже подумывал рассказать об этом Эрону.

— Откуда цитата?

— Притчи Соломона, глава двадцать вторая, стих пятнадцатый, — прошепелявил он сквозь разбитые губы.

Дед решительной поступью прошествовал к одной из полок и вернулся с толстым кожаным ремнем. Затем сгреб конфеты с ладони Эрона.

— О чем еще говорится в Притчах, Аарон?

Эрон сглотнул кровь.

— «Не оставляй юноши без наказания… — голос его чуть сел, но звучал вполне отчетливо. — если накажешь его розгою, он не умрет». Глава двадцать третья, стих тринадцатый.

Дед протянул руку, словно собираясь пожать в знак солидарности повисшую в воздухе ладонь Эрона, но вместо этого ударил по ней ремнем. Ладонь дрогнула, но осталась на месте. Последовал второй удар — и он был далеко не последним. При каждом хлопке Эрон старался держать руку подальше от тела, всякий раз невольно жмурясь. Сара такого со мной никогда не делала. Наверное, это очень больно.

Когда дед досчитал до десяти, экзекуция была прервана. Кисть руки была исполосована ремнем и заметно распухла. Лицо деда оставалось незыблемо бесстрастным. Более того, спокойствия в нем даже прибавилось. Рука Эрона обессиленно поплыла вниз. Слезы катились по лицу, и он старательно выдавливал их из глаз, словно нанюхался лука. От этого зрелища мне становилось не по себе.

— Спасибо, сэр, — громко объявил Эрон.

Руки мои снова сжались в кулаки.

— Так ты был наказан за воровство. А как быть с остальными грехами?

— Меня следует наказать, сэр, по главе двадцать третьей, стих четырнадцатый. «Ты накажешь его розгою… — голос дрогнул, — и спасешь душу его от преисподней».

— Снимай штаны, Аарон. И задери рубаху.

Эрон расстегивал пуговицы левой рукой — правой он пошевелить не мог. Затем так же стянул штаны. Подошел к столу и облокотился, по знаку деда. Я даже ощутил зависть, что они так хорошо понимают друг друга, с полуслова, по одному кивку. Дед встал за ним и положил руку на Эронов затылок. Со мной он этого никогда не делал. Ко мне он вообще ни разу не прикоснулся.

Ремень поочередно прогуливался по спине и ягодицам, словно выбирая место, где лучше остановиться. Эти ощущения были мне хорошо знакомы. При каждом ударе грешник постанывал. Дед наконец выпустил его затылок, и я перестал испытывать жгучую ревность. Ремень сосредоточился на заднице. Как мне нравилось, когда Сара сжимала мне при этом бедро — я чувствовал, что мы в самом деле близкие люди, даже родные. Так она сидела у меня на ногах, пока ее бойфренд прохаживался по мне своим орудием наказания. И тогда ее рука будто ласкала меня, будто успокаивала. Такая мягкая, нежная, она заставляла забыть о чужом ремне.

Тело вздрагивало, откликаясь на каждый удар. Эрон плакал навзрыд, а я вспоминал, как вонзались в меня ее ногти, наказывая меня за грехи.

— Мерзкий мальчишка…

Ремень уже расплывался перед глазами. И все становилось как на небесах. Порка закончилась, и теперь я надеялся, что наступила моя очередь.

Ящерицы

Мы прошли мимо других детей: в очереди стояли в основном мальчики, но было и несколько девочек. Я не спеша следовал за Эроном, уставившись в пол, как и он. Здесь все смотрели в пол. Мы спустились по лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой. Он с трудом переводил дыхание на каждой ступени. Эрон так крепко сжимал мою мне руку, что к концу спуска пальцы налились кровью. Мы оказались перед дверью, выкрашенной в белый цвет. Эрон щелкнул замком — и перед нами распахнулась темная пустота. Нащупав выключатель на стенке, он зажег свет. Повеяло прохладной сыростью и плесенью: словно кто-то шевельнул веером из глубины этого погреба. Он снова взял меня за руку, и мы стали спускаться, спотыкаясь, по серым каменным ступенькам. Внизу оказался небольшой коридорчик, обитый древесиной: в него выходили четыре двери. Эрон вытер нашими плотно стиснутыми руками глаза и нос. Мы направились к дальней справа двери. Здесь он опять выпустил мою руку и открыл засов. Потом снова щелкнул выключателем: свет неясно замигал несколько секунд, как будто где-то барахлила проводка. Мы оказались лицом к лицу рядом деревянной клетью четырех футов высотой, при этом довольно узкой, сколоченной из исструганных досок. Перед ней располагался деревянный табурет такой же грубой работы, на котором лежала черная Библия. Клеть напоминала собачью конуру, только что без цепи. Это было место для молитв.

С кряхтением согнувшись, он отодвинул щеколду: из каморки дохнуло знакомым запахом хлорки. Эрон усадил меня на стул, дав в руки Библию.

— Читай, — выдохнул он. — Второзаконие, глава тридцать вторая, стих двадцать второй.

— Где? — Наши голоса встретились странным глухим эхом в мертвой тишине подвала.

— Вот. — Он отлистнул часть страниц. Руки у него тряслись. Эрон ткнул в книгу, показывая место. — Ты же умеешь читать?

Я кивнул. Он отметил параграф.

— Начинаем отсюда, — пробормотал он, кряхтя от боли. Затем отер лицо плечом — там осталось мокрое пятно. Спустил брюки до колен и сбросил, наступая ногами: нагибаться он не мог. — Я буду читать наизусть, а ты проверять, ладно? — Он шмыгнул носом. — Потом скажешь ему, сколько раз я сбился. Мне все равно, договорились?

— Договорились, — обратился я к трещинам в цементном полу.

Не выпуская моей руки, Эрон стал забираться в тесный ящик. Несколько раз он вздыхал так, что у меня обрывалось сердце. Рука его была мокрой и скользкой — и еще я боялся, что он утянет меня за собой в этот узкий деревянный гроб, пропахший хлоркой. В конце концов он протиснулся: места хватало как раз для того, чтобы встать на колени.

— Запри на щеколду.

Я встретился с ним взглядом: это были странные глаза, в которых притаился животный страх и старческая усталость, и вместе с тем сейчас Эрон казался таким маленьким и бессильным — гораздо меньше и слабее меня. Он сжал губы, растерянно моргая мокрыми глазами. Посмотрев на меня с тоскливой решительностью, он вырвал руку, которую мне отчего-то не хотелось сейчас выпускать.

— Запри, — повторил он.

Я подчинился.

— «Ибо огонь возгорелся во гневе Моем, — забубнил он, — …жжет до ада преисподнего». — Я вытер насухо руку о штаны и опустился на стул… — «и поядает землю и произведения ее…» — Тут я обратил внимание, что у самого пола в конуре проделаны дырочки для вентиляции. — … — «и попаляет основания гор…»

Стены были совершенно голыми, не считая картины в раме, на которой был изображен Спаситель.

— «…соберу на них бедствия…»

Иисус был не на кресте. Вид у него был благостный, и смотрел он приветливо, почти что с улыбкой.

— «…и истощу на них стрелы Мои: Будут истощены голодом, истреблены горячкой и лютой заразою…»

Черный жук медленно подбирался к моей ноге. Подождав, пока он приблизится, я поднял Библию.

— «И пошлю на них зубы зверей…» — Жук внезапно свернулся в комочек. Или это был крошечный шарик, выкатившийся из кельи? — «и яд ползающих по земле». Встав с табурета, я изо всех сил обрушил на жука Библию.

Эрон на миг замолк, затем продолжил:

— «Отвне будет губить их меч, а в домах ужас…»

Опустившись на табурет, я попытался отыскать главу, указанную Эроном.

— «И юношу, и девицу, и грудного младенца, и покрытого сединою старца…»

Раздавленного жука я задвинул ногой под молельный ящик.

Незадолго до появления бабушки Эрон прервал чтение. Я слышал только, как он пыхтит, изредка постанывая: слов почти не было, одни междометия. Он не отвечал на мой стук. Я уже собирался открыть дверь, но вдруг испугался, что он попадет в геенну огненную, а меня за этот проступок там же будут поджидать псы смердящие. Я стал читать за него, вдруг, словно по наитию, обнаружив место, на котором он оборвался. Эрон не откликался, только поскуливал.

Заслышав шаги с лестницы, я тут же схватил Библию и приложил ее к дверце собачьей будки, заклиная зло, таящееся там. Так поступали герои в фильмах о вампирах.

— Кто-то идет, — сообщил я шепотом, уже не уверенный, Эрон там в ящике — или же он превратился в собаку.

И тут в комнату вошла бабушка: я уткнулся лицом в книгу, делая вид, будто усердно читаю.

— Час прошел, — сообщила она с постной физиономией. И постучала по деревянной крышке.

— Марш в ванну. Много было ошибок, Джеремая? — спросила она, даже не поглядев в мою сторону. Склонившись, бабушка откинула щеколду: Эрон зашевелился, подавая признаки жизни. Дверца со скрипом отъехала в сторону. У меня замерло дыхание.

— Джеремая! — рявкнула она.

— Ни одной, он ни разу не ошибся, — поспешил я, вглядываясь в черное отверстие конуры.

— Твоя мать никогда не учила Библии. Она и тебя не довела до ума. — Бабушка нетерпеливо мотнула головой: из будки появилась сначала человеческая нога, затем рука. — Скорее, Аарон. — Она забарабанила по ящику.

Высунулась вторая нога и затем весь Эрон. Он сидел, ссутулившись, перед дверью.

— Тебя ждет задание, Эрон. — Она притопнула ногой.

Он протянул руку, и я поспешил помочь ему встать. Колени у мальчика тряслись: голые коленные чашечки были усеяны какими-то шариками.

— За мной. — Она развернулась и направилась вон из комнаты.

Эрон сделал несколько неверных младенческих шажков следом, щурясь от света. С ног его посыпались буро-зеленые катышки — и я понял, что это. Бабка выключила свет, и оба отправились за порог. На миг задержавшись в темноте, я со страхом уставился в жерло конуры. Протянув туда руку, я ощупал пол. Под рукой что-то зашевелилось, перекатываясь.

— Джеремая! — раздался снаружи властный бабушкин голос.

Я ринулся вон из подземелья и догнал их уже на лестнице. Эрон еле ковылял, напоминая разбитого параличом инвалида. Бабка погоняла его, досадливо щелкая языком. Спрятавшись за ним в тень, я тайно открыл ладонь, как только мы вышли к свету. С нее покатились маленькие круглые горошины, твердо застучав по ступеням. Словно шаги маленьких призраков-мучителей, убирающихся в подвал.

Эрон давал мне уроки Библии, и я был прилежным учеником. Настолько, что вскоре стал совершать продолжительные поездки в город и там заимел свой перекресток. Я расхаживал взад-вперед со стопкой брошюрок и раздавал их прохожим. День напролет вещал о геенне огненной и первородном грехе. Дети, проезжавшие мимо на великах и скейтбордах, плевались в меня. Взрослые откровенно посылали подальше или трепали по щечке и гладили по коротко остриженным волосам. Но я твердо собрался на небеса. Ведь зло и порок оставили меня в покое. Теперь, когда мимо проходила полиция, у меня уже не замирало сердце. Я чувствовал, как нечто новое живет во мне, ежедневно творя чудеса, заботясь и исцеляя. И стоило мне пасть, как верная рука деда немедленно подхватывала меня, прижимая к столешнице, кисло пахнущей лимонной мастикой, и я с замиранием ждал первого удара. Да, я рыдал, но я очищался. Я был с ним, дедом, и между нами не было никого постороннего — кроме ремня — то бишь исправительной розги.

Правду сказать, временами я даже напрашивался на экзекуцию, забывая уроки, «мадам» или «благодарю вас». Но это было вызвано моим рвением. Мне хотелось снова и снова чувствовать его жаркое мятное дыхание за спиной, слышать звон пряжки ремня, снимаемого с серебряного крючка в его кабинете, видеть, как он отирает лоб вышитым платком, аккуратно доставая его из кармана и всякий раз потом складывая. Я всегда благодарил его после экзекуции, как и остальные, но вносил особый смысл в эту признательность. Потом я всем рассказывал, что было совсем не больно. В мое сердце вселялось тепло. Временами мне нужно было нечто большее, чем одобрительный кивок, когда я знал из Библии больше остальных, когда помогал Джобу-Иову тереть меня щеткой так нещадно, что кожу потом саднило как будто ее с меня сдирали заживо, или когда закладывал в очередной раз Эрона, который не пользовался туалетной бумагой, чтобы не прикасаться к своему аппарату, когда ходил по-маленькому. Я ощущал, как любовь деда начинает испаряться. И тогда меня закладывал Эрон. Таким образом, он приближался к Богу, и я предоставлял ему возможность почувствовать силу, соединяясь с дедом, которому он меня «сдавал», сообщая о моих проступках. Но все, чего он достигал — благосклонный кивок все того же непроницаемо-каменного лица, однако я получал возможность попасть в его кабинет и насладиться его любовью.

И вот настал день, когда в моей жизни снова появилась она. Я услышал ее голос еще издалека, когда она поднималась по лестнице. Выскочив из постели в коридор, я свесился за перила, заглядывая вниз.

— «Господь долготерпелив и велик могуществом… — говорила она, — и не оставляет без наказаний…» — Она сама говорила безнаказанно медленно, к тому же постоянно спотыкаясь о ругательства. — …Наум, глава первая, стих третий, чертов сукин сын!

Послышался раскатистый звон оплеухи. Я сбежал вниз по лестнице.

— Ничего, ничего — не оставляет без наказаний, — твердила она с каким-то пьяным смехом.

— Вон из этого дома, сейчас же, — услышал я голос деда. Однако тон его заметно изменился: в нем не было обычной холодной уверенности.

— Дже-ре-ма-я! — завела она нараспев. — Мой малыш, ты где? — И ему: — Или ты скажешь — он твой? Да, я же, кажется, кукушка-потаскушка, ты мне хочешь напомнить об этом?

Новая пощечина. Она рассмеялась, затем вновь завопила мое имя.

— Что, может, вызовем полицию?

— Немедленно оставь место сие, — твердо, но как-то неуверенно произнес он.

Я уже стоял внизу, у самой лестницы, тяжело отдуваясь. Никто из них так и не повернулся ко мне и не обратил внимания на мое появление.

— Идем, — сказала моя мать. Бабушка стояла рядом, в плотно обтягивающем стихаре. Лицо ее было удрученным, но взор пылал.

— Идем. Джеремая… — Сара протянула руку. Кожа ее светилась теплым медовым блеском, а пальцы были тонкими и хрупкими, как веточки.

Она даже не взглянула в мою сторону — я шел к ней, точно в трансе. Ее ладонь плотно сдавила мою. Дед молчал. Бабушка тоже.

— Ну, пока, — сказала она, пятясь к дверям и увлекая меня за собой.

Я обернулся к деду. На скулах его заходили желваки. Он ничего не ответил.

— Господь благословит вас за это дитя — и отдельная благодарность за то, что превратили его в «иисусика». — Она распахнула двери. — Чертовы ханжи, лицемеры! — выкрикнула она напоследок, захлопнув дверь, которая отрезала нас от былого мира.

Каменные ступеньки приятно холодили босые ступни. Она еще раз выругалась, обернулась и плюнула на дверь напоследок. Я не понял зачем, но мне показалось это забавным.

— Что такое? — посмотрела она так, будто только что заметила меня. — Слушай — как ты вырос! Должно быть, он кормил тебя на убой — не то что меня.

Волосы ее были коротко острижены и заткнуты зеленой шпилькой. В ноздре появилась блестящая сережка.

— Он ничего мне не сделает, — победно заявила она. — Потому что не захочет со мной связываться. — И потащил я меня по лестнице. — Я его обставила.

Что-то шелохнулось в полумраке. Она резко повернулась — и это отпрянуло.

— Говорила тебе — мы партнеры. Я тебя не брошу, — и похлопала меня по ладошке.

Когда с последней каменной ступеньки мы сошли на землю, мои босые пятки защекотала трава. Я рассмеялся. Видимо, она не поняла причину смеха и, бросив короткий недоуменный взгляд, потащила меня к стоявшему поодаль грузовику, попутно сообщив:

— Это твой новый папа.

Улыбку вдруг стерло с моего лица. Мне стало совсем не смешно, когда я увидел за рулем человека в бейсболке, надетой задом наперед.

Я оглянулся на дверь храма.

— Залазь, — сказала она и нетерпеливо прищелкнула языком, совсем как бабушка.

Я забрался в кабину и следом запрыгнула она.

— Ч-черт… получилось так просто. Думала, будет хуже. Говорила же тебе — ничего ему со мной не справиться. Я ему не по зубам. — Она забарабанила пальцами по панели. — Я его знаю как облупленного.

Мне хотелось спросить, что же она имеет в виду. Что она знает о дедушке, неизвестного мне.

Но в этот момент мы поехали, и я снова оглянулся на церковь, которая становилась все меньше и меньше.

— Знакомься — это Кенни, у него свой грузовик, — сказала она, доставая бутылку из коричневого бумажного пакета.

— Да, паренек. Давно не видел маму? — Ко мне обернулось несколько туповатое, но вполне располагающее лицо.

— Два года, — ответила она за меня и снова потянулась к бутылке. — Надо же, целых два года…

— Если бы мы не решили приехать сегодня, прошло бы еще два, — засмеялся он. — Это тебе не за сигаретами притормозить.

— Я своего не отдам, — упрямо изрекла она.

— Ка-кая крутая мамуля, — он схватил ее за остриженные волосы мохнатой рукой и привлек для поцелуя. — Теперь я знаю, что ты вызубрила кой-какие религиозные истины. Только вот с исполнением их у нас пока не очень. — Он ткнул пальцем в серебряный крестик, висевший на зеркальце. — У меня тоже есть свои дела с Господом, но, если ты начнешь молиться, как твои папаша с мамашей, смотри не расквась лоб. — Он подмигнул мне. — Вот тебе и кроватка, — и дернул полог сатиновой занавески, прикрывавшей спальник за его спиной, мотнув туда головой. — Устраивайся.

Я пролез сквозь шторы и обнаружил за ними вполне уютное помещение. Забравшись под пропахшие потом одеяла, я уснул под рокот мотора, споривший с их веселыми голосами.

— Ты там присматривай, Кенни, за мной, понял?

Сквозь щель в занавеске я увидел, как Сара напяливает платиновый парик и взбивает пышные искусственные локоны над голыми плечами.

— Ну, как всегда, — он ударил по баранке.

— Всегда — у тебя не очень-то получается, а я не хочу, чтобы мне руку сломали, пока ты будешь висеть на какой-нибудь придорожной ящерице.

— Буду следить за тобой отсюда, заодно и в книжке надо кой-чего подкрасить. — Он демонстративно пролистнул перед ней страницы своего формуляра. — На последней весовой станции нас опустили. Придется немножко подмухлевать. — Он расстроенно покачал головой, перелистывая документы. — Это ж надо, как опустили, — зацокал он языком. — Да еще пришлось давать такого крюка — забирать твоего малыша…

— Да пошел ты к черту — я больше зарабатываю, чем ты за своей баранкой.

Она дерзко сунула ему ногу в пах с видом превосходства. Он погладил ее бедро.

— Так зачем, говоришь, мы встали? — с намеком произнес он и стал пригибать ее голову к джинсам.

— За помаду нужно платить! — с вызовом отвечала она.

— Тогда удачной тебе охоты, ночная бабочка, — рассмеялся он, выпуская ее. — Не бойся, буду начеку. — И шлепнул по заднице, когда она выбиралась из машины.

Она еще что-то шепнула ему на ухо, отчего он снова рассмеялся.

— Ну, до встречи!

— Ага, — ответил он и, когда захлопнулась дверь, стал безмолвно созерцать свою книжку, сложенную шалашиком на бедре. Затем со вздохом отбросил ее. Вставил в магнитофон кассету с «кантри» и стал подпрыгивать, отчего кабина заходила ходуном будто на «чертовом колесе» в парке развлечений.

Все это походило на какой-то дикий танец, если бы я не увидел, что он, оживленно ворочаясь, обрызгивает себя дезодорантом во всех местах, где можно достать: подмышками, в пах, на задницу и в прическу, которую он тут же взлохматил «площадкой». Он выдавил в рот большой синий ком «Крэста».[6] Я думал, сейчас его перекосит, и он станет отплевываться, но как бы ни так — только облизнулся. После чего впихнул ноги в ковбойские сапоги с голенищами под цвет гепардовой шкуры и распахнул дверь. Звякнули ступеньки под кабиной — он вернулся, снял крестик с зеркальца и нацепил на шею. Хлопнула дверь, и свет в кабине погас. Каблуки застучали по асфальту — я высунулся и увидел, как он исчезает в длинной колонне грузовиков, выстроившихся вдоль дороги, точно спящий дракон.

В кабине была тьма кромешная, а где включается свет, я не знал. В спальнике за пологом должен быть туалет, куда мне давно приспичило, но там было темно и страшно. Я вглядывался в серебристый занавес — и мне казалось все время, что за ним скрывается что-то недоброе. Ясно — что. Зло, которое теперь снова будет грозить мне отовсюду, после того как я покинул церковь деда. На миг мне показалось, что на меня глянули светящиеся красным светом глаза Сатаны. Сердце екнуло в груди, и я невольно схватился за дверную рукоятку со стороны сиденья мамы, еще хранившего ее тепло. Мой мочевой пузырь грозил лопнуть. В окне опять промелькнули две красные светящиеся точки — просто проезжавший грузовик — попытался успокоить себя, но тут же увидел наплывающие красные глаза, бесплотные, сияющие, точно светляки, и дернул рукоятку изо всех сил, уже подчиняясь инстинкту, а не доводам рассудка. Дверь распахнулась, и я вылетел из кабины, болтаясь, словно на крючке. Я спрыгнул на асфальт и сразу отшатнулся, когда мимо промчалась громадная цистерна, гудя и сотрясаясь всеми своими мостами. Как только я пришел в себя, сразу набросился на дверь и захлопнул ее изо всех сил, чтобы Сатана не успел выскочить за мной. Переводя дыхание, сквозь шум шоссе, я представил, как он там сейчас злобно скребется и скалит челюсти в бессильной попытке достать меня за темным стеклом кабины. Ноги сводило холодом. Ничего удивительного — меня забрали в одной пижаме, без тапочек.

— Черт! — вырвалось у меня внезапно громко и тут же погасло в холодном бездвижном воздухе. Однако насущная потребность освободить мочевой пузырь поджимала и ни о чем другом я сейчас думать не мог. Оглянувшись по сторонам, я решил пристроиться у колеса. На шоссе было тихо, но я все равно не спускал глаз с кабины. И тут щелкнул замок — я вздрогнул, ожидая атаки Сатаны, но это была дверца соседней машины.

— Доброй ночи, детка, — услышал я, разглядывая обмоченные пижамные штаны. За моей спиной стояла девица на высоких каблуках.

— Хочешь трахнуть меня своим шнурком? — кивнула она, глядя мне ниже пояса, и я поспешно заправился. — Правильно, лучше спрячь свой стручок до поры — он не вызрел.

Я растерянно заморгал, не зная, переживать ли это как оскорбление или просто как дружескую шутку.

Она расхохоталась, обнаруживая симпатичные ямочки в нарумяненных щеках. Я растерянно попятился к кабине, забыв, что там, за дверью, поджидает Сатана. Взобравшись на ступеньку, я дрожащей рукой дернул дверь, но она не поддавалась. Я повторил попытку.

— А ну-ка… — она тоже стала на ступеньку рядом. — Дай помогу.

Она налегла на рукоятку и с тем же успехом несколько раз дернула дверь.

— Погоди, сейчас разбудим, — и не сводя с меня глаз постучала. На ней было много косметики, к тому же искрящейся перламутровыми и золотыми блестками. С виду девица была не старой, но достаточно потасканной. Подведенные тушью глаза огорченно расширились. — Там есть хоть кто-нибудь? Ну ты, парень, попал.

Она спрыгнула со ступеньки, и я на миг разглядел ее пунцовые трусики под коротенькой юбкой. Недовольно пожав плечами, я продолжал дергать дверь.

— Да ты же захлопнул замок, чудачина, — она сочувственно — а, может, издевательски причмокнула накрашенными губами. — С таким же успехом можешь колотиться башкой в стенку.

Ее пухлый рот был подведен помадой сливового оттенка и намеренно увеличен, как у арлекина из кукольного театра.

— Пошли, — махнула она рукой, выбираясь на шоссе. — Не бойся. Не то замерзнешь.

Она помахала рукой еще настойчивее. Холодный металл жалил ступни. Я спрыгнул и последовал за ней.

— Милкшейк, — произнесла она, не оглядываясь.

— Спасибо, мадам, — отказался я, потому что было в самом деле холодно и коктейля не хотелось.

— Да нет, чудак, — расхохоталась она и обернулась. — Это меня зовут — Милкшейк.[7] А тебя как? — И пошла дальше, не оглядываясь, только протянув тонкую руку с золотыми ногтями. Я неуверенно потряс ее, ухватившись за длинные пальцы, но она ответила, как равному, более уверенным рукопожатием. Она семенила по асфальту так уверенно, будто у нее были не длинные лодочки на шпильках, а сандалии. Я едва поспевал следом.

— А меня — Джеремая, — выдохнул я ей в спину.

— Клево. Хотя не хотела бы такого имени. — Она опять коротко хохотнула. — Шутка. Не обращай внимания. — Милкшейк грациозно откинула рукой волосы. — Вот и пришли, видишь?

Длинный палец с золотым наконечником показал на трейлер, зажатый, точно сыр в булке, между двумя грузовиками. Она прибавила шагу, почти выбивая искры из асфальта, и поежилась, охватив руками тонкие плечи. На ней был только топик в тон трусикам. Спеша следом, я уже перешел в бег. Она запустила руку в небольшой кожаный рюдикюльчик на плече и порылась там, чем-то звеня. Я решил, что мелочью, отчего ладонь моя инстинктивно сложилась горсткой, ожидая подачки. Однако она достала ключи и открыла машину.

— Вперед.

Как только мы уселись, она вставила ключ в зажигание и завела машину. Я запаниковал, вспомнив страшные истории о похищении детей, которых потом приносили в жертву или съедали.

Она недоуменно обернулась, заметив, что я приник к двери.

— Расслабься. Это я печку включила. Видишь — печка. Сейчас согреемся. — И пододвинулась ко мне, потому что печка действительно заработала у моих ног. — На кой ляд ты мне сдался, сосунок? — Она сбросила туфли и стала массировать пальцы. — Так это твоего папы грузовик?

— Он… — я замялся, — не папа.

— Правильно. Задница он. Я, кажется, знаю этого типа. Все бабки проматывает на телок.

Я лишь пожал плечами.

— Туалет-то у него есть?

— Угу. А еще телик и холодильник, и спальник тоже.

— Ну, тащусь, прямо дворец. — Она повела носом. — Черт, ноги воняют. Хочешь понюхать? — положила она мне ступню на колено, совсем как Сара недавно делала в машине с моим новым «папой». Я со смехом закрутил головой.

— Понюхай-понюхай, — настаивала она, также хохоча.

Я сделал попытку сбросить ее ногу, которой она крутила перед моим носом. Ожесточенно отбиваясь, я сполз с сиденья на пол и смеялся так, что на глазах выступили слезы. Тогда она примостилась как раз надо мной и стала тыкать ногой мне прямо в лицо. Я отбивался как мог, но совершенно обмяк от смеха.

— Проси пощады.

— Не… — вяло отпихивался я от неумолимо приближавшейся ступни.

— Проси, — хохотала она. — А то хуже будет.

— Не-ет!

— Тогда страдай! — и сунула ногу прямо мне в лицо.

Я заорал:

— Пощады, пощады! — не в силах отдышаться. Напоследок она провела носком по щеке и подобрала ноту, вытирая расплывшиеся черные слезы — у нее потекла тушь. На время мы затихли, переводя дыхание. Через несколько минут она поинтересовалась, не голоден ли я.

— У меня где-то завалялись пончики.

— Это твоя машина? — спросил я с пола.

— Ты че? — произнесла она нараспев, выволакивая откуда-то розово-белую коробку. — Сколько, ты думаешь, мне лет?

Я пожал плечами.

— Это тачка моей мамаши. — Она с хрустом распечатала пачку. — Самообслуживание.

Я взял пончик с шоколадной крошкой. Она выбрала глазированный с кремом.

— Так, сколько, думаешь, мне лет? Угадай.

Ростом моя новая знакомая была повыше меня, хотя и ненамного, даже на каблуках, зато красилась и одевалась, как взрослая. Я потряс головой и смахнул крошки со рта.

— Двенадцать, почти тринадцать. Кто мне даст водить машину, дурачина, — пробубнила она с набитым ртом.

— А мне десять, — соврал я.

— С виду не скажешь. — Она впихнула в рот пончик почти целиком, измазав кремом нос. Я деликатно промолчал.

— Где же твоя мама? — перевел я разговор.

Она фыркнула.

— «Моя мама»… Сказал тоже… Перепихивается, чтобы ты знал, цыпа.

— Что?

— Трахом занимается. Понятно? Она шлюха и сейчас на работе.

Я кивнул, хотя понял не совсем. Главное, что успокаивало — ее мама сейчас не вернется и не положит конец нашей интересной компании.

Она облизала пальцы.

— Я живу сама по себе, да еще и ящерицы за мной присматривают.

— Ящерицы? Моя мама тоже про них говорила.

— Да ну? И что именно?

— Что Кенни вешается на каждую встречную ящерицу.

— Тогда понятно. Значит, тоже трудится где-нибудь на этой стоянке. — Милкшейк проглотила остатки пончика. — Но я так не работаю, я не стояночница. — Она еще раз укусила пончик. — Ау твоего папаши нет никаких знаков на машине.

— Что еще за знаки?

— Знаки для ящериц, простофиля.

— Какие?

— Ты что — не знаешь, кто такие ящерицы? — искренне удивилась она. Из раскрытого рта посыпались крошки.

Я отрицательно потряс головой.

— Ладно, — проглотила она. — Ящерица — это проститутка. Секс за деньги. Усек?

Я кивнул.

— И если ты работаешь на стоянке, то ты — ящерица стояночная. Ясно?

— Угу, — пробубнил я и полез за кремовым пончиком, который так аппетитно ела она.

— Смотри. — Вскочив, она порылась за сиденьем и выудила фонарик.

— Вот. — Девочка посветила на кузов соседнего грузовика. Я посмотрел в ту сторону, прильнув к ее плечу. От нее пахло какими-то духами, но настолько резко, что я ощутил легкую дурноту. Луч фонаря заплясал на дверце грузовика, выхватив из темноты рисунок. Там была ящерица из мультфильма, в пестрых одеждах, перечеркнутая яркой полосой. — Видал? Это значит, ему ящерицы не нужны. — Она выключила фонарик. Я отодвинулся на свое место.

Кенни не обзавелся такими наклейками.

— Я ж тебе говорю, — кивнула она.

— Значит, твоя мама — ящерица?

— Так же, как и я, — произнесла она, отворачиваясь от окна. — Холодно, однако. Тебе повезло, что мы встретились.

Мы спали на задних сиденьях, в кузове трейлера. Я проснулся первым. Голова Милкшейк покоилась между моих ног, а ноги она, подогнув, уложила на подставленный стул. Я не шелохнулся, боясь разбудить ее, хотя было чертовски неудобно.

Проснувшись, она тут же вскочила и села. Я сонно заворочался, прикидываясь, будто только просыпаюсь.

— Черт, жаль у нас в трейлере нет туалета, — пробормотала Милкшейк. Натянув ботинки вместо туфель, она накинула какой-то пиджачишко. — За мной.

Она пошла за трейлер. В небе прорезались светлые голубые полосы и горы в отдалении смотрелись точно розоватые верблюжьи горбы.

— Твоя очередь, — она запрыгнула на сиденье и вручила мне рулон туалетной бумаги. — Завтракать будешь? — спросила она, открывая маленькое зеркальце. — Вот дерьмо, и так каждое утро. — Плюнув на палец, она стала вытирать черные круги под глазами.

— Я не обзавелся… У меня нет денег, — пробормотал я.

— А я что — слепая? Откуда они у тебя возьмутся, в этой одежде, разве что спрятал где-нибудь в заднице.

Я почувствовал, что краснею, и отвел глаза в сторону.

— Сейчас достанем тебе что-нибудь из одежды. — Повозившись в кузове трейлера, она стала расстегивать молнии на дорожных сумках.

— Вот тебе… — В меня полетели джинсы и блейзер. — Накинь на свою пижаму… — Следом она выбросила еще несколько шмоток. — Вот еще…

Мне были переданы кроссовки и две пары носков.

— Приложи к ноге, они тебе будут впору. А носки надевай одни на другие — так теплее. — Когда я справился с этим заданием, она заявила: — Ну, вылитый ковбой!

Из машины мы направились прямиком к ресторанчику «24 часа» — единственному заведению, открытому в это время. Вывеска над входом гласила «Дальнобойщики», и внизу была приделана стрелка-указатель, отводившая в зал с надписью «Остальные». Естественно, мы направились по стрелке.

На завтрак у нас были яйца, стейк, жареная картошка, кофе и горячий шоколад. Милкшейк то и дело комментировала проходивших мимо водителей. Так я узнал, у кого нет зубов, а кто плачет во время оргазма, как ребенок.

— Я тут со многими нянькаюсь, — сообщила она. — Большинство ведут себя как сопливые девчонки. А если я говорю им, что я — черри-бомба, ну то есть девственница…

— Как Мария, — прибавил я.

— Ну да, — рассмеялась она, — типа того. Тогда они круто отстегивают.

— Тогда почему ты не обзаведешься домом или своей машиной?

— Еще кофе, детки? — Толстая официантка улыбнулась нам и наполнила чашку Милкшейк.

— Спасибо, Цилла. Мамаша все деньги спускает, — сказала она, заглядывая в чашку кофе с молоком. — Сама виновата. Я ей доверяю, а потом все деньги накрываются. — Она подула на кофе. Мы вместе посмотрели, как расходится рябь по светло-коричневой жидкости. — Но если я ее брошу, она умрет.

— Понимаю. — Не сговариваясь, мы посмотрели за стекло витрины на проходивших в свой зал дальнобойщиков.

После завтрака мы стучали в грузовик Кенни, но никто не откликнулся. Тогда мы пошли в трейлер и там смотрели переносной телевизор на батарейках. Я хотел мультиков, но постеснялся сказать об этом, и мы смотрели игровые шоу и подростковые любовные сериалы — короче, ту муть, которую обычно смотрят девочки. Я хотел посмотреть мультики, которых не видел ни разу с тех пор, как попал к дедушке с бабушкой, но постеснялся спросить. Как-то мне довелось стоять с брошюрками у магазина, где продавались телевизоры, — вот где я испытал великое искушение. Там как раз шел мультсериал про синего гномика Смёрфа. Я прокрался в магазин и пристроился в уголке. Два дня спустя, боясь понести наказание в аду, я покаялся в этом деду. Потом неделю не мог сидеть, но душа моя была чиста, и грех — отпущен.

Потом еще поели пончиков и отправились посмотреть, не приходила ли мама. Я шел с опаской, воображая, что делать, если они меня не дождутся.

— Мама, наверное, беспокоится, — сказал я Милкшейк.

Из грузовика доносился рев и крики. Милкшейк отошла в сторону. Я набрался духу и постучал. Безрезультатно. Крики не смолкали. Только на второй раз, когда я заколотил в дверь, Сара открыла. Она была в той же одежде, как и ушла — примерно в такой же, что и моя новая знакомая.

— В чем дело? — недовольно пробормотала она.

— Я вернулся.

— Не сейчас.

Дверь захлопнулась, и крики возобновились.

Мне было стыдно смотреть в сторону Милкшейк. Я стоял, упрямо пялясь на закрытую дверь.

— Пошли, — дернула она меня за рукав. — Сейчас начнется сериал «Все мои дети».

Я дал отвести себя обратно.

Несколько раз я возвращался, чтобы уйти с тем же результатом. После захода солнца кабина погрузилась во тьму, и на мой стук никто не ответил — даже криками и рычанием.

— Смотри, — Милкшейк забралась на переднее сиденье — на ней была уже другая юбочка, цвета «золотой металлик», и лицо снова в блестках. — Здесь есть рация УКВ, как у дальнобойщиков, — сказала она, показывая на радио в панели управления.

— Я знаю, у Кенни…

— А Кенни так может?… — Она включила радио. Кабину заполнили шум помех и бубнеж сразу нескольких человек.

Она посмотрела на меня и усмехнулась. Потом взяла микрофон.

— Прием, говорит Милкшейк, с кем развлечься?

— Я Калф Роупер, крошка, где тебя подобрать?

— Киса свободна на ночь? — вмешался другой мужской голос.

— Милкшейк идет к двадцать восьмому. Найдете меня там. — Она переключилась на другой канал и подмигнула. — Сейчас мы им шороха наведем.

Она снова сообщила в микрофон позывные.

На сей раз откликнулся хрипловатый женский голос.

— Минуту, дай договорить.

— В общем, заметано.

— Жду тебя, моя сладкая дудочка. — Затем: — Слушаю, кто там. — Последние слова адресовались Милкшейк, снова сообщившей, что она не прочь развлечься.

— Калф Роупер уже забил тебя, детка, — предупредил предыдущий мужской голос.

— Тебе что, меня мало?

— Нет, мэм, приглашение отменяется.

— Тогда я на связи.

— Милкшейк, тебе помочь с этим выгребателем детских колясок? — спросила женщина.

— Спасибо, Сахарные Губки, я его сама выгребу. Ну, вот… — Она с довольным видом отключила рацию. — Заказ принят. Заработаю немного нам на обед и на игорные автоматы. — Она засмеялась, откидываясь в кресла.

— Чем ты собираешься с ним заниматься? — пораженно спросил я, не сводя глаз с рации.

— Да тем же, что и обычно. Дам ему полизать, немного приласкаю — и двадцать пять долларов в кармане.

— Ты уверена, что он именно этого хочет?

— А чего он еще может хотеть, у него фантазия убогая. — Она посмотрелась в складное розовое зеркальце.

Я покачал головой.

— Пошла стучать в дверь, как твоя мама, — захлопнула она крышкой свое отражение.

— Не понял…

Выходя из кабины, она бросила:

— Может, ты не знаешь… но твоя мама такая же ящерица-парковочница.

Хлопнув дверью, она махнула рукой на прощанье.

Я не разговаривал с Милкшейк, когда она вернулась и снова стала охотиться по рации. Сделал вид, что сплю. Она прибавила громкости, словно желая похвастаться, а, может, просто доконать меня. Мне хотелось чем-нибудь укрыться, чтобы свет не падал в глаза. Я все время боялся услышать по рации голос Сары. Милкшейк ушла на новое свидание, оставив рацию включенной. Я прибавил громкости у телевизора до упора, но все равно слышал в эфире знакомые стоны.

Утром мы ели пломбир с сиропом и орехами в круглосуточном ресторанчике.

— Я тоже так хочу, — заговорил я.

— Чего ты хочешь? — спросила она, тыкая ложкой в мороженое.

— На свидание, как ты, — я стукнул ложечкой по столу.

— Ты не сможешь, еще слишком молод, да и, потом, ты мальчик.

— Нет!

— Что-о? — Она уставилась на меня, переливаясь всеми цветами макияжа. — Ты разве не мальчик?

— Иногда — не мальчик, — опустив глаза, выдавил я.

Она залезла рукой под стол и пощупала. Я невольно отпрянул — и моя ложка зазвенела по полу.

— Черт! — воскликнул я, и тут же прикусил язык.

— Ты — парень, хотя у меня уже появились сомнения. — Она рассмеялась.

Тут я вспомнил, что дедушки все равно рядом нет, и завершил наш разговор другим «чертом», после чего улыбнулся.

Мы пошли в бесплатный душ на стоянке в ее тапочках, потому что там было скользко. Когда Милкшейк отправилась спать в свой трейлер, я снова был тут как тут у грузовика. Подергав дверь, я убедился, что она открыта. Я осторожно заглянул в кабину.

— Кенни? — послышался голос Сары из-за штор.

— Нет, мэм, — произнес я, запинаясь. — Это я.

— Лезь сюда.

Я осторожно прокрался к серебристой занавеске и медленно раздвинул ее.

Сара была в постели, жмурясь от света, проникшего за штору. Увидев меня, она призывно махнула рукой:

— Залезай.

Я пробирался к ней как в замедленной съемке, словно сквозь ореховое масло. Она сразу поинтересовалась, где я раздобыл шмотки и куда вообще запропастился. Похлопав по кровати, она указала, чтобы я сел рядом. Я подчинился.

— Ложись — сказала она. От нее пахло косметикой и прочими привычными запахами. — Ложись, — повторила Сара.

Я никак не мог понять отчего у нее такой странный голос. Не сердитый и даже не раздраженный. Я неуклюже улегся рядом, примостившись головой на краешке подушки.

— Ты все, что у меня есть, — заговорила она, обвив меня рукой. Я оглядел знакомую обстановку, которую уже начал забывать: белый унитаз, сияющий полумесяцем из темного угла, крошечный гудящий холодильник, полный энергетических напитков, «ледяного кофе» и кока-колы.

— Никто тебя у меня не отнимет, — продолжала она. На полу я заметил использованный одноразовый шприц и рядом ватный шарик, похожий на упавшее с неба облачко. — Лучше бы ты никуда не уходил. Не оставляй меня, — шептала она, скользя по мне ладонью, ниже живота. Из ее белой руки струился тонкий кровавый ручеек. Она часто тяжело дышала, изредка всхлипывая. Я стер кровь с ее руки и слизнул с пальцев: так кошка умывает своих новорожденных котят.

— Я твой, — шепнул я, приникнув к ее обездвиженному отяжелевшему телу.

Проснулся я оттого, что под нами взревел мотор. Сара даже не пошевелилась, когда я высунулся у нее из-под локтя, чтобы выяснить, что происходит.

— Где пропадал? — спросил сидевший за рулем Кенни, выруливая со стоянки.

— Мы уже уезжаем, сэр? — спросил я, тревожно оглядывая стоянку в поисках трейлера.

— Уже? Да мы вчера должны были отчалить. — Он полез в карман за пачкой «Мальборо».

— Сэр, пожалуйста, а мы не можем задержаться? — Я ухватился за его сиденье; грузовик набирал скорость, выезжая на шоссе, где маячили дорожные знаки развязки федеральной автострады.

— Ты сбрендил, парень! — Он включил свет в кабине. — Что ты там потерял? И откуда взял такие шмотки?

— Я познакомился с одной семьей… меня накормили, дали поносить одежду… я должен вернуть — и кроссовки тоже. И поблагодарить. Сказать спасибо и все такое, сэр…

— Ну, да, рассказывай. — рассмеялся он, — раз тебе дали такие шмотки, небось надеешься выцыганить еще чего. Нет, — покрутил он головой, — мы не вернемся. Обратной дороги нет. Лучше подсаживайся ко мне — покажу тебе мой новый гудок.

Во рту у меня пересохло, и я придвинулся поближе.

— Видишь медную ручку.

Он поднял мою руку и положил на золоченую цепочку, свисавшую с крыши кабины.

— Когда я скажу, рви ее вниз, от души.

В это время грузовик выезжал на федеральную трассу, поднимаясь на петлю развязки и вклиниваясь в транспортный поток.

— Давай!

Рев гудка раскатился вокруг.

— Разве он не прекрасен? Разве это не лучший в мире звук? — смеялся Кенни. — Тыщу семьсот долларов за него выложил!

Когда мы помчались мимо стоянки, я еще раз дернул цепочку, посылая прощальный сигнал, улетающий в небо, точно дым от костра.

Последний раз гудок Кенни я услышал в забегаловке в окрестностях Орландо, когда нас занесло во Флориду. Я оглянулся по сторонам, но он не смолкал, продолжая звенеть в ушах. Затурканные официантки в засаленных тапочках, со сверкающими в волосах золотыми сетками, в коротких розовых юбках, обслуживали толстых мужчин и их дородных жен с лупоглазыми детьми, забивших своими телесами оранжевые пластиковые кабинки.

Никто не обратил внимания на рев гудка автопоезда. Всем и так понятно, что это проехал грузовик. Никто даже оглядываться не стал.

Моя ложка упала в «чириоуз»[8] с молоком. Сара показала мне, как делается это блюдо из хлопьев.

— Заказываешь только «чириоуз», молока не надо. Молочник на столе, зачем тратить деньги. — Она опрокинула серебряный молочник в свои хлопья и дала знак взять такой же с соседнего стола, где никого не было. — Джем бесплатно… — Она выгребла ложкой сразу полбанки земляничного джема, шпохнув остальное в мои хлопья. — Масло, конечно, тоже задаром. — Открыв пять пластиковых пакетиков, она вытряхнула светло-желтые комочки в миску и жестом указала мне сделать то же самое. — А в приличных заведениях выставляют еще и кленовый сироп. — Она вылила половину тягучей, напоминающей мед жидкости себе в тарелку, а остаток мне, попутно измазав стол между нашими тарелками. — Теперь обведем… — Она потянулась к красной пластиковой бутылке с кетчупом и зачиркала пастой, точно красным фломастером между нашими мисками, замазав пространство на скатерти. — На пятьдесят центов — и можешь заказать деревенский сыр. — Получившуюся тюрю она стала пахтать вилкой. — Вот теперь круто. Принесите еще сливок, — сказала она официантке, когда та демонстративно громко осведомилась, будет ли она еще что-то заказывать.

— Белая шваль, стерва, — пробормотала Сара в спину уходящей официантки. — Теперь берем. — Сара взяла сахарницу таким решительным движением, точно это был пулемет, и высыпала оттуда половину содержимого в наши тарелки и на стол.

Гудок взревел снова, уже в отдалении. Три быстрых сигнала: «имел я вас всех».

— Пусть все слышат, когда я отъезжаю, — говаривал Кенни, дергая цепь своего гудка на выезде со стоянки.

— Им только легче — одним обормотом меньше, — со смехом замечала Сара.

Гудок автопоезда эхом раскатился по кафе, но никто не выглянул за толстое зеркальное стекло. Если приглядеться, сквозь витрину можно различить длинную цепь грузовиков, точно сказочный ночной мир, неведомый никому. В ушах у меня еще долго стоял этот протяжный рев гудка Кенни, даже после того как он исчез — когда грузовик выкатил на автостраду, и Кенни, наверное, поставил свои любимые записи в стиле кантри, которые Сара к тому моменту еще не выбросила за окно.

Рыжая курчавенькая девочка за соседним столом, которая то причесывала, то поправляла волосы, — наблюдала за моими приготовлениями «чириоуз». Она ковырялась в своей жареной картошке, затем, всякий раз насупившись, буравила меня взглядом, как только я добавлял в свою миску что-нибудь бесплатное. Когда я дошел до кетчупа, лицо ее скисло. Я сделал вид, будто просто так рассматриваю бутылочку, и поставил на место. Подождав, пока она отвернется к матери, я быстро схватил и выдавил кетчуп в тарелку. Мы повторяли этот трюк несколько раз, ей даже удалось меня застать врасплох, когда она вместо того, чтобы обратиться к картошке, неожиданно резко повернулась ко мне, и я замарал кетчупом рубашку на груди. Я думал, она рассмеется. Ничуть не бывало: только еще больше скуксилась. Я почувствовал стыд и разочарование. И больше не принимался за еду, пока они с мамой не убрались из кафе.

Гудок по-прежнему звенел у меня в голове. Я думал, это произойдет раньше, думал, что наконец почувствую облегчение и не буду с содроганием ждать этого утробного рева, всякий раз покидая кабину.

— Ненавижу панк-рок, — сказал Кенни, вытаскивая ее кассету из магнитофона.

— Только педерасты называют это панк-роком. Кенни, сколько раз тебе говорить, невежда ты этакая, голодранец, деревенщина… — она едва не исчерпала на нем поток своих ругательств.

Он схватил в горсть ее кассеты и выбросил за окно. Она с воплем набросилась на него, суча кулаками, так что Кенни чуть не врезался в идущий впереди грузовик. Он выжал тормоза и зайцем пустился вдоль обочины, вернувшись через час с тремя распотрошенными кассетами и лицом, пылающим от ее ногтей. Дрожащими пальцами он вертел одну из кассет, пытаясь замотать пленку обратно.

— Детка, может, еще можно поправить? — просительно заглянул он снизу вверх.

Она вырвала пленку у него из рук.

— Недоделок, сукин сын!

До следующей стоянки они не обменялись ни словом. Она надела парик и платье с блестками. Он опять обещал ждать ее. Она ушла, выругав его на прощание. Но на сей раз он не стал натягивать сапог и брызгаться дезодорантом, а вместо этого протянул мне пять долларов, предложив купить новые комиксы.

— И не торопись, — посоветовал он. — Осмотрись, походи по магазинам до закрытия. Совсем не обязательно тратить все в одном месте.

Я не пошел по магазинам. Я отправился в дайнер. И не стал покупать там гамбургер, хотя денег вполне хватало, и даже не заказывал сырных шариков.

В кармане чужих джинсов, тех самых, подаренных Милкшейк, подпоясанных ремнем Кенни, дважды охватившим пояс, хрустели пять баксов. Я провел ладонью по гладкой коже ремня и запустил руку в карман за пятидолларовой бумажкой, как я делал ночью, когда спал на поролоновом коврике. Когда вытаскивал ремень из джинсов и бережно укладывал под мохнатое колючее одеяло из искусственной шерсти. Это Кенни, навалившись сзади, дышал мне в ухо, подминал — и тогда я невольно вспоминал деда, его проповедь, его мятное дыхание, каменное лицо, с суровыми, будто вырезанными резцом чертами, нечто настолько осязаемое, что знаешь — еще осталось что-то между тобой и бездонным колодцем. И я припоминал каждый пакетик леденцов и книжку с комиксами, украденные из магазина подарков на очередной стоянке. И шептал: «Пожалуйста, накажи меня!» И, прижимая ремень, облегченно засыпал.

— В твоем возрасте вредно засыпать за столом, — склоняется надо мной официантка с голубыми волосами, похожая на фею. Мгновенно проснувшись, вытаскиваю руку из кармана. — Маму ждешь?

Трясу головой в ответ. Дети часто сидят одни в придорожных забегаловках, когда родители отправляются по своим делам. Застать здесь несколько малышей, заснувших за столиками в кабинках, обычное дело. Некоторые водители разъезжают целой семьей. На моих глазах из одной машины вываливалось по семь-восемь человек. Официантки относились к нам по-разному. Одни улыбались одинокому ребенку и притаскивали молочные коктейли и гамбургеры. Другие говорили, что им некогда с тобой нянчиться, у них вся зарплата состоит из одних чаевых. Но в основном они относилось ко мне как к обычному посетителю: услужливо-равнодушно. Проглотив еще ложку круто замешанных «чириоуз», я представил, как смеется Кенни, выжимая цепочку гудка, сверкающую медью — он драит ее каждый день. Сары сейчас с ним нет наверняка: от одной мысли о таком варианте у меня сейчас бы застрял ком в горле: он держит ее руку и они вместе тянут гудок. Я расплатился за «чириоуз» и побежал к месту, где стоял припаркованный грузовик.

Там было пусто — мои предчувствия оправдались. Черный пакет для мусора был оставлен на асфальте между масляных пятен. Внутри были наши шмотки, в основном — Сары. Я отыскал свои комиксы рядом с ее красными туфлями на шпильках. Порывшись, я выудил фломастеры, украденные из магазина подарков в Джорджии.

Я вырвал листок из небольшого, тоже, кстати, украденного, блокнотика. Написал на нем красным фломастером фразу и свернул листок. Я писал в блокноте по пять слов на каждой страничке. Я записывал истории, но каждое слово вразнобой, так, чтобы Сара потом не смогла прочесть и понять, чем это я занимаюсь, и не отобрала. Сидя на мешке с вещами, я стал ждать ее возвращения.

Я издалека заслышал щелканье каблуков, отражавшееся эхом от рядов спящих грузовиков, и отодрал щеку от мусорного мешка. Ничего не сказав, она прошла, блуждая взглядом по пустой площадке, словно это был мираж наоборот — когда не видишь того, что должно существовать на самом деле. Косметика поплыла, парик сбился. Я протянул ей свернутую бумажку из блокнота. Она разглядывала ее некоторое время, не разворачивая, будто читала, затем выронила.

— Вон тот оранжевый грузовик… — Она показала вдоль линии дальнобойщиков. — Найдешь меня там. — Голос ее был невнятен, то и дело срывался, однако я понял. — Приходи завтра, будешь моей сестрой.

Я кивнул. Она сдвинула туфлей записку, слова расплылись в масле.

— Ты ранен, — пробормотала она, тронув мою рубашку, залитую кетчупом. Пошатываясь, она пошла к оранжевому грузовику. — Сумку принеси, — бросила она через плечо. Удаляясь, она трижды споткнулась о невидимую цепь.

Я посмотрел в записку, почти утонувшую в масле. «Я люблю тебя». Красные буквы «Прощай» медленно чернели от масла.

Утром я отыскал грузовик фирмы «Шнайдер Нейшнл», не такой яркий, расцвеченный фонарями, как у Кенни, — из-за формы капота такие колымаги получили у дальнобойщиков прозвище «Яйца Шнайдера».

— Как тебя зовут, крошка? — натянуто улыбнулся водитель. Но из-за унылого взгляда улыбка показалась кислой.

— Крисси ее зовут, Крисси, — поторопилась Сара, принимая у меня нашу мусорную поклажу и вытаскивая свои красные туфли. Я кивнул в знак приветствия и уставился на пальцы «Шнайдера», которыми он перебирал по кожаному ремню, а затем по ежику волос.

— Милая у тебя сестренка, Стейси, — заметил он Саре.

— Ага, — отозвалась она, запихивая под лифчик скомканные салфетки.

— Такая симпатичная.

Я улыбнулся в ответ, сморгнув ресницами, как официантки, химические блондинки, будто обработанные хлорным отбеливателем.

От запахов в кабине «Шнайдера» меня затошнило. Затхлый аромат лежалого белья, смешанный с цветочным дезодорантом. Руки у водилы были бледные, длиннопалые и вялые, не то что заскорузлые, в трещинах, руки Кенни, на вид такие тяжелые, что могут расплющить тебя в любой момент, будто комара, — от этого чувства меня бросало в холод и жар одновременно. «Шнайдер Грузоперевозки» постоянно щипал меня за задницу, когда я проходил мимо. Он ни разу не пропустил моей проходящей задницы. Он лапал меня за щеку пальцами, скользкими и влажными, точно отварные макароны. Он все время напоминал мне, что я симпатичная девочка, и очень похожа на сестру. Мне это нравилось, и я улыбался в ответ, стараясь не замечать его мутного взгляда. Сара его терпеть не могла. Он не понимал ее. Не понимал, что ей необходимы уколы, и помогать ей приходилось мне одному, затягивая руку жгутом, а он в это время расхаживал перед кабиной и ныл, чтобы мы поторапливались. В неприличном жесте она показывала ему палец за спиной: временами он успевал повернуться, заставая ее за этим занятием, и тогда она делала вид, что удаляет пылинку с носа. Панк-музыка у него также восторга не вызывала. Слушал он только скучнейшие радиошоу. Сокрушенно качал головой, когда рассказывали о порядках в школах.

— Пороть их надо, — замечал он по этому поводу.

Он собирался снять нам комнату, оплатив месяц вперед, пока будет в отлучке. Сара хотела жить подальше от стоянки, но не уезжая из Орландо, где-нибудь неподалеку от трассы «Оранж Блоссом Трэйл». Такая идея была ему по душе, однако он настаивал, что мотель рядом с трассой — не лучшее место для его будущей жены.

— Зато здесь недорогие комнаты, — втолковывала она, когда мы разъезжали по широким темным улицам мимо ворот пустынных складов и бесчисленных неоновых вывесок «ДЕВУШКИ, ДЕВУШКИ, ДЕВУШКИ» через каждые пару кварталов. Кто-то сказал ей, что здесь есть где остановиться. «Шнайдеру Грузоперевозки» не хотелось снимать комнату напротив самых дешевых стриптиз-клубов, какие ему только доводилось встречать в жизни.

— Зато недорого, — убеждала его Сара, и они пошли смотреть.

В эту ночь я спал в кабине один. Они устроились с большим комфортом в комнате отеля. Саре непременно нужно было жилье с газовой плитой, чтобы она могла готовить для меня. На следующий день она устроилась стриптизершей.

— Снова чертовы «миккимаусы», — ворчала она, вынимая игрушечные диснеевские доллары вперемешку с настоящими из бюстгальтера. — Думают, первые доперли до этого…

«Шнайдер Грузоперевозки» названивал каждый день в течение целого месяца. Поскольку телефона в комнате не было, он делал звонок на таксофон в самом конце коридора. Сары или не было поблизости, или она просто не отвечала, когда кто-то колошматил в дверь, сообщая, что зовут к трубке. И тогда отвечать приходилось мне.

— Как там твоя сестричка, дорогая, — ворковал он хрипловатым голосом легочного больного.

— Отлично, сэр.

Я поскреб грязными ногтями по серебристометаллической, похожей на панцирь броненосца оплетке телефонного провода.

— Куда она пошла, крошка? — Он закашлялся с нервным смехом.

Я смотрел на мерцающий неоновый силуэт обнаженной девушки напротив, подумав, что неплохо бы метнуть в него камень.

— Все прекрасно, сэр, — повторил я.

— Ты можешь мне сказать, детка… я же тебе почти как папа, накуплю уйму всяких платьиц…

Я колупнул ногтем черную резинку, там, где провод утыкался в трубку.

— Да, я тут видела такое крутое платьице в «Ти-Джи-Макс», — сообщил я ему.

— Какого цвета, крошка?

Обмотавшись телефонным шнуром, я натянул его — как делала Сара.

— Типа розового, — робко пробормотал я.

— А тру… — закашлялся он, — трусики в тон ты себе присмотрела, крошка? Такие ма-ахонь-кие трусики, — засюсюкал он.

— Нет, — мой ноготь еще сильнее вонзился в резинку, — нет, сэр.

— Тогда я сам подберу их, крошка.

— Ладно… — Носком тапка я подпихнул ком грязи и замазал ею муравьиную щель.

— Передай сестре, что я люблю ее…

— Ладно…

— И тебя, крошка, — Я молча кивнул. — Теперь скажи, что ты любишь папочку.

Муравьи засуетились, выискивая вход в родной дом.

— Скажи папочке, — настаивал он, повысив голос, и судя по звуку, прикрывая трубку ладонью, как при конфиденциальном разговоре.

Нескольким муравьям удалось обнаружить другую лазейку, в пяти дюймах от главного входа.

— Разве ты не любишь папулю? — надрывался он, сопровождая свои просьбы надсадным кашлем.

Я злился на себя, что не догадался законопатить обе дыры.

— Крошка? Ну, крошка же?

Нагнувшись, я прицельно пнул носком в дыру «черного хода».

— Ты меня слышишь?

Ага, вот они и запаниковали. Я довольно улыбнулся.

— Крошка! — взывал он.

— Да, сэр…

— Мне пора… поцелуй за меня сестру.

— Я видела еще клевое желтое платьице, — завел я.

— Все, что захочешь. Люблю тебя, булочка моя марципановая.

Я так же тупо кивнул и запустил ноготь так глубоко, что добрался до проводов.

— Пока… — прокашлял он, — прощайте, мои курочки.

Снова кивнув, я гадал, ударит меня током или нет, если я заберусь поглубже.

— Ты еще там?.. Я вешаю трубочку. Алло? До свидания… бай-бай…

Короткие гудки. Наконец я отважился и вонзил ноготь под электрические провода. Ничего не случилось. Никакого удара, мой палец не ощутил ровным счетом ничего. Я повесил трубку и топнул на муравьев.

Как-то утром я услыхал, как Сара орет по таксофону. «Шнайдеру Грузоперевозки» удалось перехватить ее на обратном пути из клуба.

— Отшейся, мудак! — вопила она. — Нет, не возвращайся, твои сушеные яйца сгодятся только на затычку для ванны.

Я включил сериал про Багса Банни погромче, но все равно из коридора доносились удары трубки, которую она вознамерилась разбить об аппарат.

Да и платьица были так себе…

Я почти не выходил. Только в забегаловку за «чириоуз» и в магазин при гостинице, куда заскакивал раз в два дня покупать нам «Динг-Донги».

Полиция опять положила на меня глаз, поскольку во мне снова возникло зло. Сара сказала, что в стрип-клуб приходил коп и показывал мою фотографию. Сперва я не поверил, но неделю спустя полицейские мигалки и сирены окружили здание клуба.

Я спрятался под кровать. Полиция колотила в двери по всему коридору. Снаружи зазвенели ключами, затем щелкнул замок, и я прижался к вытоптанному пыльному ковру.

— Видишь, амиго, — здесь нет проституток, — твердил кубинец-портье.

Фонарики зашарили по полу. Черные ботинки направились прямо ко мне.

— Нету, нету, — тараторил портье. Но ботинки были уже возле самой кровати, и я затаил дыхание. Они остановились и затем направились в сторону ванной.

— Я же говорил вам — нету!

Три дня Сара не появлялась дома.

— Меня три дня продержали в кутузке! — закричала она, бросая в меня снятыми туфлями. В этот раз я не стал уклоняться и прятаться. — Слава Богу еще, хозяева клуба вытащили нас оттуда… или я бы тебе показала! — Лицо ее приобрело желтоватый оттенок, руки тряслись.

Довольно долго после ухода Сары я оставался под кроватью, выскакивая оттуда, только чтобы забежать в туалет, захватив попутно пригоршню хлопьев «Динг-Донг». Но иногда я предпочитал перетерпеть. Я молил Иисуса исцелить меня от зла, спасти меня, возродить. Я перечитал на память все псалмы, все притчи, главы и стихи, которые знал, сотни раз, пока они не заполнили мои сновидения.

— Прости, прости, — шептал я, обращаясь к Саре. — Я… я пытался отразить Сатану. Я не хотел, чтобы он снова завладел мною.

— Ладно… допустим… но ты должен был лучше постараться! — Она сидела на кровати, обхватив колени, и тряслась от рыданий.

— Я молил Господа, чтобы он вернул тебя. Молил и молил…

— Заткнись, паскудник…

— По… полиция меня не нашла, и ты вернулась — потому что я просил его. Это он привел тебя домой. «В Господе спасение мое и слава моя: камень силы моей».

Она сграбастала с ночного столика тяжелый стакан из мотеля — увесистый, с толстыми стенками. Стакан со стуком ударился мне в ключицу. Я слышал, как в ней что-то хрустнуло.

— Твое счастье. Я целила в твою паскудную наглую рожу!

Боль кромсала меня ледяными ножницами, но я даже не шелохнулся. Только вытер слезы.

— Что уставился на меня, чертов недоделок? Что? Думаешь, ты лучше? Да если б не я, гореть бы тебе в аду! — Она подняла стакан, который, отпрыгнув от меня, подкатился к ее ногам.

— Я… я оч-чень хорошо молился, — заикаясь, выдавил я.

— Я же тебе сказала — заткнуться!

Словно в замедленном кино, я видел, как она размахивается и швыряет в меня тем же стаканом. Глаза мои неотрывно следили, как он приближается к моему лицу. Но удар пришелся в живот. Я согнулся, оттого что мгновенно перехватило дыхание.

— Ты у меня научишься держать язык за зубами.

Распрямляясь, я улыбнулся ей — ведь она не ударила меня по лицу. Даже не целилась — а то бы непременно попала. Я улыбался, схватившись за живот.

— Проваливай к черту, — хрипло взвизгнула она. — Ты, чертово отродье.

Улыбка застыла у меня на лице, я продолжал держаться за живот, не в силах сдвинуться с места, чувствуя, что тут же упаду. Тогда она бросилась на меня, вцепилась в волосы, запрокидывая назад. Я невольно уцепился за ее руку, но тут же резанула боль из-под ключицы.

— Ах ты, выродок.

Я пытался сохранить равновесие, но она тащила меня, спиной вперед, выламывая позвоночник. Комната пошла пятнами, расплываясь, я слышал, как скрипнула дверь в коридор.

— Больше никогда не приду за тобой. — Кожа ее руки была мягкая и гладкая, как на дамской сумочке. — Убирайся прочь, негодник, барахло, чертов урод. — Она встряхнула меня за волосы. Я ощутил пинок в бок, затем другой. — Сгори в аду, прошипела она и вышвырнула меня в коридор. Когда попадешься полиции, они сожгут тебя заживо. Но только сначала хорошенько поджарят на углях. — Она плюнула в меня и попала точно в рот. — А потом тебя допекут… в преисподней! Так что на твоем месте я бы… держалась подальше от копов! — Она тревожно оглядела коридор. — Скажи спасибо, что я их сама не вызвала.

Затем тихо закрыла дверь, будто ничего не случилось — словно домохозяйка только что выпроводила назойливого коммивояжера. Я сидел в коридоре, бессмысленно разглядывая отпечатки ботинок и вмятины на двери у самого пола. Кто-то рвался сюда, видимо, сильно хотел, чтобы пустили обратно. Облизнув губы, я прислушался к боли, от которой надрывалось тело. Затем из последних сил поднялся и увидел перед собой расплывающуюся тьму. Вывески и фонари клуба утонули в ней — там несколько дней не включали света. Слышалось только трепетание мотыльков о зарешеченные ночники и стрекот цикад, а также отдаленное жужжание с трассы «Оранж Блоссом Трэйл».

Обходя мотель, я обнаружил кусты под деревьями. Мне часто попадались засыпавшие здесь дяденьки, пропахшие мочой и алкоголем, их машины одиноко дежурили всю ночь у стрип-клуба. «Она не целилась мне в лицо», — повторял я про себя, чувствуя во рту вкус ее слюны.

На следующий день я прятался за отелем на заднем дворе. Я пил из протекающего пожарного крана. И прятался при малейшем намеке на звук полицейской сирены.

Ночью я прислушивался к голосам идущих в клуб и возвращающихся оттуда стриптизерок. Наконец я узнал ее голос.

— Я лучше получу свои деньги, и на этом покончим.

— Они могут устроить новую облаву, — отвечала ей другая женщина.

— Еще бы, так всегда и случается, когда их начинают умасливать, они возвращаются за добавкой.

— Лучше держи свою задницу подальше от клуба, это все, что я слышала, или попалишься.

— Лучше я заберу свои деньги, а там посмотрим, — повторила она, и до меня донесся цокот каблучков, семенивших по тротуару.

Я обошел офис управляющего гостиницы. Это был смуглый коротышка кубинец со сросшимися тонкими бровями, пересекавшими лоб. Он недавно заменил покрывала в номерах на новые, с отсветкой, изрисованными геометрическими фигурами, которые могли родиться в мозгу художника, отравленного галлюциногенами. Стоило ему увидеть женщину с сигаретой, у него начиналась истерика. Когда ему попадалась Сара, на пути из клуба домой, с цигаркой в перламутрово-алых губах, он выбегал из своего затхлого пердильника, где просиживал сутками за трансляцией испанского футбола, звонком назойливо оповещая портье о каждом мяче, забитом его командой.

Когда случалась стычка, Сара с ухмылкой гасила сигарету острым каблучком и крутила ногой, сверкая перламутровыми колготками. На некоторое время она останавливала на управляющем взгляд, отчего у него расширялись пятна пота под мышками. Иной раз, когда у нее скапливалась изрядная порция миккимаусовых долларов и не хватало на шприцы и «лекарства», она просто бросала сигарету ему под ноги, выбивая целый сноп искр, чем приводила управляющего в бешенство.

Я стукнул в затянутую металлической сеткой дверь, которую кубинец всегда запирал изнутри.

— Qué? — подал он голос, не отрываясь от футбола.

— Меня здесь закрыли, — заканючил я.

— Qué? Qué?

«У них ребенок, — рассказывала Сара. — Он слабоумный, и с ним обращаются, как с собакой, и миску с едой ставят на пол. Говорят, даже сажают на цепь. Видишь, тебе вовсе неплохо живется». Управляющий стал названивать как сумасшедший:

— Goal! Goal!

Сквозь ячейки металлической сетки я увидел в щель чьи-то маленькие толстенькие ножки с перевязочками.

Когда я оглянулся, пухлые детские ножки уже исчезли.

Я снова принялся стучать, но ребенок уже ушел из поля зрения, видимо, зашел за стойку.

— Я уже слышал, думаешь, я не слышал тебя — слышал, слышал. — Открыв дверь, управляющий направился ко мне, звеня ключами. От этих звуков у меня началась судорога. Вот он остановился и стал отпирать ворота с сеткой.

— Gracias, — прошептал я.

— Что-то вид у тебя неважный, — заметил он, и сразу поспешил смотреть свой футбол.

Дома, закрыв за собой дверь, я включил свет. Подвинув кресло к шкафчику над раковиной и взобравшись туда, я отыскал ее бутылку «Дикой Индюшки».[9]

Подобрав с полу тот самый стакан, которым в меня дважды швыряли, я набулькал его до половины. Завинтив пробку, вернул бутылку на место.

Я высосал стакан до дна по пути в ванную. Медленно, с трудом стащил прилипшую одежду. Боль в плече стала отступать. Перевалившись за край ванны, я включил воду, самую горячую, которую можно было вытерпеть. Жаль, что у меня не было щетки с жесткой щетиной.

Куколка

Когда Иисус умер, ангелы плакали, и слезы их обратились в камни.

У мамы появился новый друг — и теперь мы рылись в грязи точно золотоискатели на приисках, в поисках камешков величиной с ноготь, на которых отчетливо проступал крестик. Ангельские слезы. Мы ушли от экскурсии баптистов, чьи «аллилуйя» эхом разносились по виргинскому Парку Чудесных Камней.

Мне все время попадались лучшие камешки, с четко очерченными крестами, а мама находила только стертые и раскрошенные.

— Ты их, наверное, нюхом чувствуешь, как старая пьяница выпивку. — Глаза ее завистливо сощурились, ноздри хищно раздувались.

— Господь улыбнулся тебе сегодня, сынок.

Я посмотрел на него: наш спутник был вылитый Пол Баньян[10] с черной густой бородой. Он улыбался мне сверху вниз, возвышаясь на фоне изумрудно-мозаичных крон, переливающихся у него над головой, сверкая и меняя оттенки.

Мамин кавалер нагнулся и взял «крестовый камешек» из моей протянутой ладони.

— Надо будет показать его потом, на выходе, остальным. — Он одобрительно кивнул. — Пусть Господь наведет тебя и на другие, сынок. — И шлепнул меня по заднице, когда я отвернулся. Я заметил раздраженный взгляд мамы и сдержал самодовольную усмешку. Мы продолжили поиски, в молчании склонившись над мокрой заплесневелой землей.

— Смотри-ка сюда, Джексон! — Мама метнулась к нему, тоже протягивая ладошку, другой рукой отбрасывая в сторону золотистые волосы. Она гордо раскачивалась на носках, пока он вертел находку в руке.

— Неплохо, неплохо — но ему больше повезло, куколка.

Я отвернулся, ухмыляясь. И услышал, как она запустила камнем в кусты.

— А вот еще один, — улучив момент, заорал я, бросаясь к ним с поднятой рукой, в которой была зажата очередная идеально отлитая ангельская слезка.

— Ты моя детка.

Я тихо оторвал голову от подушки: наши кровати разделяла тонкая перегородка, не доходившая до потолка.

— Моя сладкая девочка, — полушепотом вещал он. Я расслышал шорох одеял и чмоканье.

— Да, это я, твоя девочка, — игриво пропищала она.

— И кто ты, дорогая моя?

— Папина девочка, — тут же отвечала она.

— А папочке нужна его девочка.

Она замурлыкала.

— Скажи мне, что ты хорошая девочка, — прохрипел он.

Она сказала.

Я спрятал голову под одеяло.

— Ты хочешь, чтобы папочка трахнул тебя?

Она согласилась с таким предложением, еще дважды повторив «папочка». Я сунул руку между ног.

— Давай, деточка, давай, моя девочка, дай твоему папочке все, что у тебя есть. — Голос его становился все настойчивее. — Ну, умница, молодец.

Я вцепился в то, что росло у меня между ног. В этот момент трейлер стал ритмично раскачиваться.

— Хорошая, хор-рошая д-дев-вочка, папа любит тебя.

Я зажмурился.

Утром я наблюдал за ней со стороны, как она всматривается в зеркальце над кухонной раковиной, растирая по лицу тональную крем-пудру белой треугольной губкой. Особенно старательно она работала над носом и щеками, маскируя веснушки, которых терпеть не могла. Я свои тоже ненавидел.

— А можно и мне убрать веснушки? — вырвалось у меня.

Она удивленно повернулась, как будто забыв о моем существовании. Я робко шагнул назад. Она улыбнулась.

— Притащи стул.

Я приволок одно из красных металлических складных сидений.

— Забирайся.

Встав на стул, я увидел наши лица в зеркале.

— Давай-ка начнем вот с чего…

Я охотно кивнул, наблюдая, как она обмакивает губку в какую-то жидкость цвета кофе с молоком.

— Вот, — она потерла мне нос и щеки, не так осторожно, как наносила крем на свое лицо, зато веснушки быстро поблекли. От ее прикосновения сладко заныло сердце. — А теперь смотри!

Встав на цыпочки, я дотянулся до зеркала. Веснушки таяли прямо на глазах, пока засыхала пудра. Я улыбнулся ей в зеркало.

— Сейчас попробуем что-нибудь сделать с твоим носом, — сказала она. Я посмотрел на ее носик: тонкий, чуть вздернутый. — Кто-то из твоих предков-прабабушек согрешил со своим рабом-ниггером — и тебе достался в наследство этот негритянский клюв.

Я присмотрелся к своему курносому носу, плоскому, с широкими ноздрями — все познается в сравнении.

— Вылитый ниггер! Это же нос негритоса. — Она рассмеялась.

— Ну, сделай что-нибудь, пожалуйста! — умолял я, чуть не плача.

— Да уж, конечно, ниггер-нос, сделаю что-нибудь для тебя.

Она снова дружелюбно рассмеялась, и я скромно улыбнулся, хотя мои губы тряслись.

— Заштукатурим его… ну, хотя бы… кстати, знаешь, ведь я занималась в школе красоты. — Взяв кисточку, она окунула ее в глазную тень коричневого цвета.

— Когда-нибудь открою магазин для моделей в Голливуде. — Она мечтательно закусила деревянный кончик кисточки. — Или сама стану моделью.

— Меня возьмешь?

— Стой тихо. — Она стала водить кисточкой вдоль переносицы, легкими движениями, словно смахивала пыль. — Ладно, посмотрим, сможем ли мы исправить твой негритянский рубильник.

Я пытался заглянуть в зеркало, как там обстоят дела, но она не давала сдвинуться с места.

— Ну вот, а теперь пустим тон посветлее. — И намазала нос еще чем-то похожим на крем. — Теперь разотрем хорошенько… посмотри на меня.

Я посмотрел, уже дрожа от нетерпения.

— Так можно мне… с тобой?

— Взгляни, — подтолкнула она к зеркалу.

Вдоль моего носа пролегали светло-коричневые полоски на манер индейской боевой раскраски.

— Отличный камуфляж, — одобрительно кивнул я.

— Ну вот, а теперь глаза. Глазки у тебя мои, так что, можно считать, тебе повезло. Зажмурься.

Кисточка заскользила по векам, ее дыхание, отдающее теплым кофейным ароматом, коснулось моей щеки.

— Смотри вверх, теперь влево… вправо, сморгни… еще раз.

Казалось, будто она наносит мне на веки загадочные письмена. Я хотел, чтобы это не прекращалось никогда.

— Посмотри на меня!

Эта картина навеки запечатлелась в моем сознании: лизнув кончик пальца, она осторожно проводит им у меня под глазами. Такое я видел в передаче из мира животных. Этот жест был вроде того, как мать срыгивает пишу в клюв своему птенцу. Я был на седьмом небе от счастья, готов был задушить ее в объятиях.

— Можно посмотреть? — нетерпеливо хлопал я руками по бокам.

— Нет, ты еще недоделанный. Посмотрим, что можно сделать с твоими губами… тут тебе не слишком повезло: толстый нос, а губы тонкие.

Я провел пальцем по своим тонким губам. Да, никакого сходства. У нее были выпуклые, алые, блестящие.

— Смотри сюда, — она прицелилась красным карандашом.

Я тут же испуганно поджал губы.

— Не-е-ет… наоборот, выпяти. Да что ты выделываешься! — несколько раздраженно заметила она. — Ты видел, чтобы я так поджимала губы, когда крашусь? — Я помотал головой. — Губы должны быть в естественном состоянии.

Карандаш зачертил вокруг рта.

— Вот так… великолепно. А сейчас…

С замиранием сердца я услышал, как она открывает помаду. Восхитительный, ни с чем не сравнимый звук. Я уставился в белый пробковый потолок трейлера. Она стала красить мне губы. Я следил за движениями мамы, такой близкой сейчас, заглядывающей мне в рот: Она заметила мой взгляд, и я поспешно отвел глаза в сторону.

— Ну, вот… — она промокнула губы кусочком туалетной бумаги.

Миллион раз я повторял это подсмотренное у нее движение, но сейчас на бумаге остался красный след поцелуя. Я засмеялся, пытаясь заглянуть в зеркало.

— Подожди! Еще не все! — она схватила меня за голову. — А как же румяна?

— Да, да, конечно, — чуть не завопил я. — Пожалуйста. Обязательно румяна!

И проследил, как большой мохнатой кистью она припудривает мне щеки и потом все лицо.

— Нос не будем подчеркивать, не так ли, плосконосый негритенок?

— Угу.

— Значит, почти готово. Закрой глаза. — Она распылила сверху блестки, держа ладонь козырьком, чтобы не попасть мне в глаза, и этот жест снова заставил мое сердце вздрогнуть от радости.

— Можно посмотреть?

Она оглядела меня, как художник свое творение.

— Давай.

И повернула меня лицом к зеркалу. Я сморгнул несколько раз, не в силах поверить. Я не мог узнать себя в отражении. Это были ее глаза — подведенные и раскрашенные, только чуть поменьше. Губы мои стали полными, почти как у нее, и атласно-красными. И главное — я теперь почти не замечал своего носа. Он просто перестал бросаться в глаза.

— Ну как?

— Замечательно. Я… просто не узнаю себя, — благоговейно прошептал я.

— Видишь, я же говорила, что тебе следовало родиться девочкой.

— Я знаю, — пробормотал я и закусил губу.

— Перестань! Ты портишь это лицо.

— Прости.

— Теперь можешь радоваться, что я не стригла тебе волосы накоротко. — Она взяла электрощипцы для завивки.

В самом деле, я привык к волосам, и мне нравилось, что в магазинах меня принимают за сестренку Сары и говорят, как мы похожи. Иногда я даже получал за это конфеты. И лишь однажды разубедил того, кто обращался ко мне с таким комплиментом:

— Она моя мама — и я вовсе не девочка!

Высокий прыщавый дядька за мясным прилавком нагнулся ко мне:

— Прошу прощения…

И, ухватив меня рукой за волосы, грубо дернул — видимо, чтобы убедиться, что это не парик.

Сара рассмеялась.

— Она у нас такая… шутница. Скажи дяденьке спасибо!

Потом она молча перекладывала продукты в багажник. Я забрался на заднее сиденье, где привык ездить с раннего детства, вне зависимости, был с нами ее парень или нет.

— Садись вперед, — бросила она. Посмотрев, как она заводит машину, я вдавил прикуриватель.

— Мне нужно подстричься! — твердо сказал я, чувствуя себя окрепшим в своем праведном гневе. Ничего не сказав, она тронулась с места. — А то все называют меня девчонкой. А я никакая не девочка. Даже Келвин! — Прикуриватель выпрыгнул, она вставила его обратно и стала монотонно напевать себе под нос. — Что неясно? Я не девчонка и хочу подстричься! — крикнул я, развернувшись к ней. Она выехала на дорогу. — Хочу подстричься, подстричься хочу! — забарабанил я кулаками по сиденью. — Дедушка запрещал отпускать такие длинные волосы! — язвительно добавил я.

Машина резко затормозила.

— Жди здесь, — сказала она, спокойно улыбаясь.

— А?

— Сейчас приду. — Она достала помаду.

— Куда ты собралась? — Злоба моя мгновенно испарилась. Я тщетно пытался удержать ее. — Мы идем в парикмахерскую?

Она молча показала на крошечный деревянный домик.

— Это участок шерифа.

И одарила меня ослепительной улыбкой, в которой блеснули зубы.

— Я сдам тебя. Ты меня достал.

В желудке екнуло. Я сглотнул ком.

— В чем дело?

— Ты гадкий мальчишка. Злой. — Она распахнула дверь.

— Нет! Погоди!

— Я столько раз прятала тебя, столько раз меняла тебе имя, меняла себе — все ради тебя…

— Пожалуйста, не на… — Мне не хватало воздуха, чтобы договорить.

— Помнишь, когда эти соцработники приходили последний раз? Я все сделала, чтобы они не смогли добраться до тебя.

Передо мной завертелись цветные круги, я уже плохо видел и соображал.

— А ведь они предупреждали меня, что Сатана глубоко проник в твою душу и закрепился в ней. Тебя давно пора сажать на электрический стул и отправить прямиком в ад, на вечное сожжение.

С этими словами она спокойно закрыла колпачком помаду.

— Не волнуйся, я скоро вернусь с шерифом, тебе не придется долго ждать. Там тебе и волосы отрежут, бесплатно, перед электрокуцией всегда бреют голову, хотя, может быть, они приговорят тебя к избиению камнями, знаешь, как в Библии. — Поводив глазами из стороны в сторону, она пристально посмотрела на меня. — Да и вообще не удивлюсь, если тебя линчуют, как последнего ниггера, если присмотрятся к твоему носу. — Поправив зеркальце заднего вида, она стала стирать попавшую на зубы помаду.

— Не делай этого!

Она даже не шелохнулась на мой крик, продолжая буднично рассказывать:

— Хочешь узнать, как это делается — суд Линча? Обычно сначала берут нож и отрезают твой сатанинский язык, потом выкалывают этим же ножом глаза — или вынимают их, так что они потом болтаются на ниточках — превеселое зрелище, все смеются и отмечают это как праздник. Ой, какие они будут злые на тебя — ты ведь столько раз их провел, столько раз оставил с носом.

— Пожалуйста, ну пожалуйста. — Подбородок у меня был уже мокрый.

Свет в кабине погас. Включив его снова, она стала выбираться из машины.

— Я пыталась помочь тебе. Но вижу, у меня ничего не получилось. Жди.

Дверь захлопнулась, и передо мной взметнулись красные, синие и желтые шаровые молнии. Они кружились по сторонам, зловеще и назойливо потрескивая, готовые взорваться одна за другой — или все разом. Тем временем она уже перешла дорогу и вошла в участок шерифа.

Внутри меня вскрикнули тысячи голосов, и я потерял способность видеть. Передо мной был только деревянный электрический стул с проводами, пустой, ожидающий, с блестящим тускло-серебристым рубильником. И смеющиеся лица вокруг, поддразнивающие меня, издевательские, и Рогатый с окровавленными вилами. Я вжался лбом в приборную панель. Мама говорила, что еще маленьким ребенком я мог колотиться головой день и ночь напролет. Поэтому меня заряжали в специальный аппарат, чтобы я щелкал лбом орехи. Я доводил ее до исступления, рассказывала она. Это Сатана боролся за мою душу. Я бился головой так, что ей приходилось закрывать шкаф.

— А ну-ка прекрати! — сильная рука схватила меня, вжимая в сиденье. Огромная волосатая ручища шерифа, просунулась в окно, сжимая мое плечо. Мать стояла рядом.

— Вот видите — я совершенно не могу с ней совладать, она не хочет ходить в школу, — говорила она. — Ей уже пора быть в четвертом классе. Без проблем у нас не получается.

— Давно вы в городе? — спросил он суровым голосом.

— Месяц.

— Ну, что ж, у нас есть классы для трудных подростков. Вы живете с Келвином Рейсом?

— Да, сэр, — заискивающе отвечала она.

— Значит, говорите, домашнее обучение? Посмотрим, что я смогу сделать для вас.

— Буду очень признательна, сэр.

Могучая рука отпустила меня. Он побрел прочь. Сев в машину, она достала зажигалку.

— Я уговорила его не забирать тебя. Я буду сражаться с Сатаной за твою душу, чтобы сделать тебя хорошим, понятно?

Я усердно закивал. Мы оба уставились на пустынную грязную дорогу, окаймленную деревцами, за ветровым стеклом.

— Тебя следовало бы наказать.

Я снова кивнул, соглашаясь, цвета усмирились. Буйство красок улеглось, мое зрение прояснилось.

— Или смотри — мы можем просто перейти дорогу, до участка рукой подать — сдадим тебя…

Я ожесточенно потряс головой, отказываясь от такого предложения.

— Ну, что ж, тогда… вытаскивай свой причиндал. — Голос ее был спокоен.

В желудке екнуло, и я чуть было не опростался, с усилием подавив позыв, рвота не улеглась в желудке, а стала допекать его нестерпимым огнем.

— Вынимай, что там у тебя в штанах!

Зажигалка щелкнула. Трясущимися руками я стал расстегивать молнию.

— Руки убрал.

Я икнул от страха.

— Хочешь туда? — грозно спросила она, указывая на домик шерифа.

Я затряс головой и спрятал руки под бедра, как уже делал множество раз. Как только ее руки забрались мне в штаны, я с ужасом уставился на бродячего пса, вынюхивающего у обочины в поисках еды. Ее красные ногти хищно блеснули над моей выставленной наружу плотью.

Склонившись, она шепнула мне на ухо:

— Думаешь, Келвин позволит тебе остаться, если узнает, что у тебя есть такая маленькая дрянь? — Руки ее пришли в движение. — М-м, а?

От нее пахло чем-то неуловимо похожим на детскую пудру. Я затряс головой.

— Думаешь, если ты станешь рассказывать всем, что ты мой незаконнорожденный сын — от этого станет лучше?

Я снова неуверенно покачал головой.

Похоже, истощавшему скелетоподобному существу удалось отыскать себе пропитание. Ее пальцы сноровисто работали, довершая гиблое дело. Ощущая свою погибающую плоть, я пытался мысленно представить себе электрический стул и геенну огненную одновременно.

Я всхлипнул.

— Ты что, в самом деле, воображаешь, что мясник так и отдал бы нам обрезки, если бы знал, что ты не маленькая хорошенькая девочка? Девочка, а носишь корень зла.

Огонь сжигал меня заживо, камни сыпались на мою плоть, и все смеялись. Только ее пальцы двигались вкрадчиво и успокаивающе.

— А теперь посмотрим, какой ты плохой и злой на самом деле. — Ласки прекратились. — Ты не выдержал испытания, — сурово произнесла она.

Я взглянул и увидел, как все преобразилось, — зло выпирало из меня огнедышаще красной плотью, восстав и посылая меня прямиком в ад.

— Итак, ты хочешь стать другим, а таким ты себе не нравишься.

Слезы градом покатились по лицу, когда я замотал головой.

— Жалость к себе — еще одно подтверждение непокаянного греха.

Зловеще щелкнула зажигалка. Ее пальцы с красными ногтями блеснули в полумраке.

— Ну? — Она выжидательно посмотрела на меня.

— Я хочу быть хорошим, — прошептал я, чувствуя, как весь мир обрушивается на меня.

Я видел красные сияющие кольца, исчезающие там, где ее пальцы лежали на моем теле. Скользкими от пота ледяными руками я вцепился в бедра. Моя плоть исчезла в пламени зажигалки. Я не двигался, не кричал, не плакал. Я усвоил жестокий урок, что все в жизни повторяется, пока не поймешь, что есть неизбежное, и Сатану можно, пускай на время, изгнать. Стараясь не смотреть вниз, я уставился на пса, грызущего свою лапу.

Я прислушался к шипению горячего железа, на которое была плотно намотана прядь моих длинных, по плечи, волос.

— У меня тоже были русые волосы. — говорила она. — Это потом они потемнели. Твои, кстати, тоже потемнеют.

Она щелкнула электрощипцами, выпуская завитой локон, затем выбрала новую прядь. Я вздрагивал от каждого ее прикосновения.

— Потом поймешь, какую я оказала тебе услугу. — Щипцы закусили прядь, и Сара стала наматывать ее на железный стержень. — А ты хорошенькая. — Она просияла, склонилась надо мной, такая близкая, и наши отражения в зеркале сблизились.

— Мы же прекрасные девушки, а?

Горячие щипцы нависли у меня над самым ухом, но я как язык проглотил, не отваживаясь сказать ни слова. Я только бледно улыбнулся в зеркало — нам, двум красивым девушкам, не обращая внимание на запах горящей плоти.

Обычно, оставаясь один, когда мне нельзя было показываться на улицу, я торчал в тесном трейлере, включая радио и телевизор на полную громкость. Сам располагался между двумя этими приборами, слушая, как голоса и музыка перекрикивают друг друга. Таким образом, между ними устраивалось соревнование — кому удастся привлечь мое внимание, и судьей в этом споре был я.

Если Джексон или мама заявлялись пораньше и заставали меня за этим занятием, они выходили из себя.

— Как можно слушать все сразу? — недоумевал Джексон, на самом деле вовсе не добиваясь моего ответа. — Включай что-нибудь одно: радио или телевизор. Иначе скоро спятишь.

Сегодня, впрочем, я не нуждался в звуковой атаке. Я стоял на кресле, разглядывая симпатичную мордашку, которая по сути была уже не моим, а маминым лицом. Сперва я смотрел в зеркало, затаив дыхание, словно на отражение в воде, которое можно спугнуть и рассеять одним неосторожным движением. Потом, постепенно осмелев, я начинал морщить лицо и строить гримасы, которые также подсмотрел у нее: так она отвечала на приглашения парней из машин. Я упражнялся в этом занятии не менее часа, достигая мгновенности и совершенства, с какими ковбой первым извлекает пистолет из кобуры и стреляет раньше, чем соперник успеет прикоснуться к оружию. Затем я тренировался посылать воздушные поцелуи: голова чуть откидывается, едва заметное движение губ: поцелуй и подмигивание, слитые воедино: движение, ресниц перетекающее в поцелуй, — и то же самое в обратном порядке. На это уходило целое утро. Потом я забирался за стенку на ее часть спальни и открывал шкаф. Я осторожно сдвигал в сторону стопку клубничных освежителей воздуха для автомобиля и надевал шелковую сорочку, недавно заказанную Джексоном в магазине интимных принадлежностей. Она свисала до самых щиколоток, так что мне приходилось подтыкать ее, чтобы выставить напоказ ноги. Затем наставал черед трусиков, которые он ей подарил, тоже шелковых, белых, с оборочками сзади. Сунув обе ноги в одно отверстие, я замотал болтающийся остаток и побежал к большому, в полный рост, зеркалу на двери в ванную комнату.

— Ты прекрасна, куколка! — захихикал я и завернул ночную сорочку. — Спасибо, дорогая. — Я повертел задницей перед зеркалом, подмигнул и отпустил идеальный — пламенный и страстный — поцелуй. — Ах, папочкина крошка. Девочка, ты такая сексуальная. — Я задрал кружевную полу ночнушки. — Черт! Опять ты вылез? Хочешь все испортить? — Я сунул руку между ног, устранив выпирающие архитектурные излишества. — Убирайся, — закричал я на него. Не опуская задранной сорочки, провел ладонью по гладкому, плоскому лобку. — А как поживает горшочек с медом моей куколки? — Я подмигнул в зеркало. — Ему так нужна твоя любовь, Джексон. — Виляя бедрами, я направился к зеркалу, и все снова выскочило. — Проклятье, черт вас дери! — с досады я ударил туда кулаком. — Ой-ей-ей! — Он ответил дикой болью. — Проваливай же! Убирайся!

Я зажмурился изо всех сил, чтобы слезы не испортили макияж. И тут мне пришло в голову простое и мудрое решение. Я бросился в кухню, под раковину, и стал вышвыривать оттуда пластиковые флаконы и бутыли с универсальными моющими средствами, пока не нашел требуемое.

— И как же ты сразу не догадалась, куколка? — Я поднял над собой бутылку клея «Крэйзи Глю» и хохотал, пока не заболел живот.

Свет погасили, оставив только мерцающий огонек телеэкрана. Джексон сидел в кресле у телевизора и смотрел прямую спутниковую трансляцию проповеди, прихлебывая четвертую банку пива.

Она подошла и встала перед ним, медленно-лениво, изящной плавной походкой. Точно паучиха, подбирающаяся по сети к попавшей туда добыче.

— Иди к папочке. — махнул он ей рукой, в которой держал банку, даже не отрывая глаз от телевизора.

Она остановилась перед ним, повертевшись, развевая белой кружевной сорочкой. Подсвеченная голубым сиянием кинескопа, она казалась в сумерках призрачно волшебной. Золотистые локоны паутинками разметались по сторонам. Она вертелась перед ним и ткала из воздуха свой магический любовный кокон, которому не в силах воспротивиться никакой мужчина.

— Какого дьявола ты делаешь, во имя Господа и Его Творения?

Вращение прекратилось. Она кокетливо сделала глазки, подмигнула и послала воздушный поцелуй.

— Господи Иисусе, да что с тобой происходит? — Он уже не смотрел телевизор, он уставился на свою куколку. То есть — на меня.

Она подошла ближе, цепляя ногу за ногу, как воздушная акробатка на канате, в черных босоножках на высоком каблуке, осторожно, чтобы не споткнуться. Отправляла в воздух все новые поцелуи, протягивала пальцы, демонстрируя фирменный маникюр.

— Да какого черта?.. — Он растерянно расплескал пиво, посадив темное пятно на колено своего оранжевого водительского комбинезона.

— Это мать тебя научила? — Он растер пятно ладонью, не спуская с нее глаз, физиономия его стала хищной и вытянутой, как у ищейки.

— Я твоя девочка-куколка. — Голос ее был нежным и стыдливым, как ему нравилось. Он рассмеялся, хохотом заглушив трансляцию проповеди.

— Она что, сегодня вернулась пораньше и разыгрывает меня? — Отхлебнув пива, он крикнул в темную пустоту трейлера: — Сара!

— Это я, папочка, — захихикала она в ответ.

— Гос-споди. — Он прикончил банку с пивом, и та покатилась по линолеуму, которым был выстелен трейлер. Звон эхом раскатился по узкому пространству. Он пошарил вокруг в поисках нераспечатанной банки, не спуская с нее глаз.

— Боже, до чего ты похож на свою мать… — Пиво хлопнуло у него в руке как граната. — Наверное, такой она и была лет десять назад, — хмыкнул он.

Она капризно выпятила губки и сунула в рот большой палец.

— Вытащи. Ты же знаешь, что этого нельзя делать.

Перестав сосать палец, она вытянула его почти совсем и снова запустила в рот — и так несколько раз, неотрывно глядя ему в глаза.

— Что-то с тобой не то, сынок, — неторопливым движением он смахнул пену с губ. — Что-то не то. — Он потер мокрое колено ладонью.

В этот момент она развернулась, задрала сорочку и выставила задницу куколки, в кружевных трусиках, с оторочкой крылышками — от которых он был без ума. Он поспешно захлебывал это зрелище пивом, глотая его с такими звуками, будто тонул в море.

— Мать запорет тебя до полусмерти за такие выходки.

Она еще несколько раз покрутила задницей у него перед носом, затем повернулась и опять посмотрела на него, не вынимая пальчика изо рта.

Он постоянно говорил ей: «Куколка, я тащусь, когда ты сосешь свой пальчик, в этот момент мне кажется, ты — ангел». Когда ей надо было выпросить у него денег или что другое, она всегда начинала с того, что совала палец в рот, потом садилась к нему на колени, клала голову на грудь — и он гладил ее по волосам. Затем следовало неизменное: «Скажи папочке, что куколка хочет». И если он вытаскивала палец, чтобы более внятно изложить просьбу, он непременно вставлял его на место. И никогда не говорил, что она уже выросла из детского возраста, чтобы разыгрывать из себя младенца, не натирал ей палец красным жгучим перцем, как часто делают родители с детьми, чтобы отучить от дурной привычки, не насмехался над ней и не наказывал за это. Напротив — с пальцем во рту она его вполне устраивала. Во всех отношениях.

Она молча обернулась к нему, палец во рту как затычка, голубые глаза удивленно распахнуты, с черной обводкой, на лице играют цветные тени из «ящика». Она ждет, когда же папочка ее узнает. А папочка уставился на нее, и взгляд блуждает вокруг, точно самолет, выбирающий место для посадки. И тут он рыгнул, громко и раскатисто. Взгляд у него стал точно у провинившегося ребенка.

— Пардон, — пробормотал он. И в этом смущении она прочитала, что ее узнали. Она тут же запрыгнула к нему на колени, удобно устроилась, опираясь на руки, лежавшие на подлокотниках кресла. Ногти вцепились, ероша серебристый велюр.

— Господи, да что ж это происходит — или бес в тебя вселился? Что это нашло на тебя? — Он запрокинул голову точно курица, бьющаяся в предсмертных судорогах. На лице его застыла бессмысленная усмешка.

— Разве твоя куколка не красивая? — пробормотала она, вынимая палец изо рта и зарываясь лицом в жесткую растительность на его груди.

Грудь его затряслась сдержанным нутряным смехом, неуверенно завибрировав под ее прелестной головкой.

— Разве девочка не хорошенькая? — Она запустила руку ему за спину, обнимая и прижимаясь.

Он ничего не сказал, глядя мимо нее в свой «ящик» с проповедью, потом несколько раз метнул взор поочередно на нее и на телевизор — глаза его блуждали точно тусклые металлические гирьки на шкале весов. Она задрала ноги на подлокотник, демонстративно перебрасывая ногу на ногу. Туфель при этом свалился на пол, улетев в темноту трейлера. Он чуть не подпрыгнул, видимо, приняв это за звук открываемой двери. Она захихикала, прикусив палец во рту. Он обвел ее взглядом, кашлянул и потянулся за пивом.

— Кхм, да… хочешь пивка? — Голос его заметно вздрогнул, пальцы выбивали на подлокотниках тревожную дробь.

Она вынула палец изо рта, аппетитно причмокнув, приняла банку и сделала несколько глотков, не сводя с него взгляда.

— Гм, что-то твоя мамаша задерживается… не пора ли ей уже появиться? — произнес он, рассеянно блуждая глазами.

— Я твоя сладкая девочка, папочка, — снова прильнув к его мохнатой груди, она уютно пристроилась там, обхватив руками его светящийся в сумерках оранжевый торс.

Так они сидели в тишине, под гудение электричества, не шелохнувшись, уставившись на проповедника, немо шевелившего губами. Банка с пивом была пуста. Он смел ее ладонью на пол. Дыхание его становилось все чаще. Он забросил ногу на ногу, пока она терлась о его грудь как котенок. Он то и дело прокашливался.

Он всегда говорил ей: «Тебе нечего бояться в этих руках, куколка. Никто тебя больше не тронет». Она же обнимала его или скользила по его большим рукам как по перилам, пока не утыкалась в кулаки.

— Поиграй со мной, — нашептывала она ему — и кулаки беспрекословно разжимались.

— Папочка… — Телевизор прощально вспыхнул, и все погрузилось во тьму, в которой светились лишь оранжевые и голубые индикаторы электроприборов.

Когда она просыпалась, пугаясь мрака, билась и кричала, он, обнимая ее всякий раз, успокаивал:

— Тише, детка, это просто кошмар.

И никогда не кричал на нее, не отчитывал за то, что разбудила среди ночи, не шлепал за то, что обмочилась, не насмехался над тем, что она кричит словно ребенок.

— Папочка успокоит тебя, — говорил он.

С его стороны не было дежурной ласки, с какой оглаживают собаку, он не боялся прикоснуться к ней точно она заразная, не сторонился и не чурался ее, и брал на колени приласкать, а не отшлепать.

Но для этого оставалось только произнести последние слова заклинания.

Потому что она прекрасна.

Потому что она его куколка.

— Люби меня, папочка.

Она обвила себя его руками. Пульт управления упал под ноги. Он смотрел на погасший телевизор. Рука его точно пресс-папье, покоилась на ее талии.

— Мне нужна твоя защита, — шептала она ему прямо в сердце.

— Моя детка, — отвечал он, и руки его начинали скользить по ее телу.

— Сучка неблагодарная!

Вода расплескалась в раковине красивыми розовыми лужицами — как после окраски пасхальных яиц.

Что-то похожее на радиобудильник пролетело по трейлеру, волоча за собой шнур с отодранным штепселем, подобно хвосту кометы. Рядом разбилось окно.

Белый шелк размок и распластался в крашеной воде точно белок яйца, брошенного в горячий бульон.

— Убирайся, гнусный пидор! Я убью тебя, проваливай!

Вещи летали в воздухе и с грохотом разлетались на части.

Пятно в самом центре, как я ее ни тер, светило красным, кровоточащим, немигающим глазом.

— Пусти меня, сукин сын! Я сказала — выпусти!

Я болтал белый шелк в воде, которая розовела от кровоточащего раненого сердца.

— Паскуда!

Туфель отпрыгнул от красного металлического кресла, на котором я стоял.

— Сгинь с глаз моих, предатель!

Она кричала так, что трейлер дребезжал от ее гортанного вопля, точно консервная банка, и осколки только что разбитого окна, торчавшие в раме, трепетали стеклянными лепестками, осыпаясь наружу.

Я сунул руки в холодную воду, успокаивая ее.

Она снова завизжала, но в этот раз приглушенно, зажатым ртом.

Кровавое пятно порицающе и обвиняюще смотрело на меня.

И шелк расходился волнами, как мутно-белая медуза, колебался волнообразно, точно дыша, замирающими волнами в раковине.

— Не зажимай мне рот! — так же глухо прокричала она сквозь его ладонь. Тяжело и учащенно дыша, как за перегородкой, когда они стонали вместе в своей кровати. Я повернулся.

Побагровевшее лицо уже не было зажато ладонью, ее волосы потемнели от пота и казались сейчас каштановыми, намокшие пряди путались в его курчавой черной бороде. Брови ее забавно подпрыгивали, словно жили самостоятельной жизнью. Она изворачивалась в его объятиях. Заметив, что я обернулся, она сжала кулаки, продолжая извиваться с заметно возросшим усилием. Он смущенно посмотрел на меня: казалось, он держит в руках дикое животное, которое поймал, но не знает, как укротить и что делать дальше.

— Лучше выйди, — предупредил он, но смотрел при этом на нее.

— Я еще не отмыл пятно, — шепотом ответил я.

— Лучше уходи, — повторил он глухим усталым голосом, не выпуская Сару, впиваясь в нее пальцами так, что белела кожа на руках и лице.

Спрыгнув со стула, я забрался под раковину за священным белым сосудом.

— Сейчас все будет в порядке, — сказал я как фокусник, готовый удивить зрителей. Забравшись снова на стул, я осторожно вылил полгаллона магической жидкости в воду. Ее горький запах вселял в душу уверенность. Очиститель воистину святая вода, и я знал — спасение близко.

— Это поможет твоему спасению, — она держала меня за правое запястье. В другой ее руке был большой керамический кувшин, наполненный чистейшей субстанцией, прозрачной, как жидкое стекло. — Забыл, чему тебя учили? Она кивнула утвердительно, я — отрицательно замотал головой в ответ. — Хотя бы этому-то твоя мать должна была научить тебя, — пробрюзжала она, выпустив мою руку и устанавливая кувшин на деревянную полку рядом с большой фарфоровой ванной на ножках в виде громадных львиных лап.

— Простите, мадам, я сожалею, — шепотом отвечал я, ощущая, как слюни вперемешку с соплями текут с подбородка. Я не вытирал их, боясь шелохнуться.

— Уверена, что ты еще больше пожалеешь, Джеремая.

Она склонилась над ванной, и передо мной оказался ее затылок. Волосы ржаного цвета, как у мамы, собраны в тугой пучок. На округлом лице собрались капельки пара, такие же, как на ее серебряном крестике.

— Я очень сожалею и раскаиваюсь, мадам, — я шмыгнул носом, старясь не раскачивать рукой, стоя по струнке. Я выдавливал из себя боль и не позволял слезам струиться из глаз, усиленно моргая.

— Теперь мне ясно, почему она тебя бросила. Сара ничем не лучше — дьявол взывает к вам обоим, — сказала она, обращаясь к встающему из ванны пару, то и дело проверяя бурлящую воду рукой. — Нельзя позволять себе грязных искушений, — говорила она над обжигающим водоворотом.

— Да, мадам.

Я шмыгнул носом, втягивая сопли. Каждый раз, как она поворачивалась, сердце мое сжималось, я узнавал в ней маму, ее черты напоминали о ней, только более грубые и утонувшие в морщинах.

— Надеюсь, ты не испытываешь жалости к себе, — погрозила она пальцем.

Я закрутил головой и снова посмотрел на босые ступни. Я только что прибыл к бабушке с дедушкой, куда всего час назад доставили меня социальные работники. Меня забрали из дома последних моих опекунов — и тут служба соцобеспечения узнала о существовании деда с бабкой. Мне там, на старом месте, понравилось: у опекунов был ручной поросенок, который всегда подбегал, стоило выйти во двор, и тыкался в меня пятачком, хрюкал и просил почесать за ухом. Но мой отец-опекун обнаружил во мне зло: он с воплем требовал, чтобы я надел трусы и вел себя прилично. Я пытался объяснить, что все в порядке, сел к нему на колени, но он оттолкнул меня, да так, что я упал. Я знал, что если он сунет в меня свою штуку, то разрешит мне остаться и не станет выбрасывать на улицу. Я просто пытался с ним поладить. Он стал орать на свою жену, требуя вызвать службу социальной помощи. И вот я стоял в чем мать родила перед родной бабкой, удерживая правую руку от прикосновения к телу и всех возможных злых деяний.

— Это сгорит дотла, Джеремая. — Губы ее, полные, выпуклые, как у мамы, скривились. — Но куда более страшный адский огонь пожрет тебя, если не спасти твою душу сейчас, немедленно.

Я старался держать правую руку подальше, точно протухшую рыбу.

Она скрутила крышку с керамического сосуда. Крепкий запах хлорки заполнил ванную, смешиваясь с паром. Я глубоко вдыхал полной грудью запах лета и бассейна, тепло охватывало меня, распространяясь по всему телу.

— Джеремая!

Я открыл глаза, она оторвала мою левую руку, прикрывавшую пах, и дернула по направлению к ванне.

— Тебя снова надо пороть? Мне позвать его?

Я только моргал, весь дрожа.

— Или ты не чувствуешь, как зло вползает в тебя? Ты не хочешь бороться с ним?

Я отвечал немым взглядом, полным муки и раскаяния.

— Мама. Я хочу маму, — вырвалось из меня словно стон. И слезы хлынули таким потоком, что даже дыхание остановилось. Вздохнув, она вылила содержимое сосуда в ванну и взболтала рукой.

— Она тебя бросила, потому что больше не в силах была с тобой справиться. — Бабушка отерла взмокший лоб. — Если перестанешь творить зло, угождать дьяволу, думаю, она вернется.

— Значит, она заберет меня?

— Да.

— Как в прошлый раз?

— Да.

— Но я же опять натворил плохое.

— Крепись, Джеремая. Надо быть крепким — и зло к тебе не пристанет. Ну, давай, полезай.

— Ванна слишком высокая, не дотянуться.

Она со вздохом подсадила меня. Я отдернул ногу:

— Вода кусается!

— Мне что, деда позвать?

— Хорошо, хорошо! — завизжал я.

— Считаю до трех — и зову.

На счет «два» я уже был в ванной. Слезы хлынули и смешались с кипятком.

— Горячо? Не жарче адского огня. Представляешь, там какие муки. Ну-ка, ставь вторую ногу!

— Очень горячо!

— Ваше преподобие! — позвала она.

У меня началась истерика. Он держала меня в ванной точно котенка, пытающегося выпрыгнуть за борт.

На лестнице послышались шаги. Мы дружно повернули головы к двери.

Он вошел вместе с потоком прохладного воздуха. Я замер, сразу перестав брыкаться. Ничего не сказав, бабушка вышла, закрыв за собой дверь.

Глаза его были такими же чистыми и жгучими, как горячая вода с хлоркой, в которой я стоял.

— Сядь.

Я немедленно погрузился в воду по шею. Он склонился надо мной.

— Руки, — раздался суровый приказ.

Я выставил руки над водой, и он связал их шнурком, висевшим на крючках для полотенец.

— И пусть я услышу еще один звук, Джеремая, тогда ты пожалеешь о дне, в который родился. — Он вышел, оставив дверь приоткрытой.

Подо мной как будто разожгли костер. Но к этому времени я уже ушел от боли. Я снова был с мамой в Лас-Вегасе, мы выиграли кучу денег. Она была так счастлива, все время тискала меня и говорила о том, какие мы хорошие и чистые.

Я запустил руки в жгучую воду и легонько потер кровавое пятно. И, словно чернила ручки-невидимки, оно стало таять на глазах.

— Убью! — рычала мама сквозь его пальцы.

— Сынок, я не смогу так долго ее держать, поэтому тебе лучше уйти.

Я подумал, как здорово было бы, если бы раковина была большой, как бабушкина ванна, чтобы я мог забраться туда целиком — меня бы никто не видел, и я спокойно закончил бы дело.

— Ты слышишь? — воскликнул он.

Я вытащил сорочку, ту самую, белую, с оборками-кружевцами, развернул и выставил напоказ.

— Смотрите, получилось! Все сошло!

Вода стекала с мокрого белья, образуя большую лужу под стулом.

Все стояли и смотрели, как вода капает и брызгает на пол.

Я развернул сорочку перед ними: кровь сошла, но бледное пятно все равно просвечивало на том месте, где пролилась моя кровь.

Мать завопила вновь, пиная Джексона босыми пятками и вырываясь на свободу.

Я стоял, застыв, выставив перед собой трусы и сорочку, словно старая леди — свое вязание на спицах, пока она рвалась ко мне, как собака с цепи.

— Ты всегда норовил прибрать к рукам мои вещи! — вопила она, и, умудрившись схватить настольную лампу, швырнула в меня.

Я опять увидел, как в замедленной съемке, летящий мне в лицо предмет, и непостижимым образом успел спрыгнуть с кресла, когда лампа ударилась в зеркало над раковиной. Брызги стекла и воды ударили фонтаном.

Я приземлился на пол на карачках, точно лягушка. Надо мной нависло ее лицо, забрызганное красным. Рука Джексона снова зажимала ей рот, голубые глаза крутились в глазницах точно мраморные шарики.

— Отбеливатель не всегда помогает, — оправдываясь, сказал я.

— Уходи, — процедил он, удерживая ее из последних сил — извивающуюся судорожно, со стоном.

Вскочив, я отправился за перегородку и бережно положил купленную им белую сорочку на кровать. Рукава впереди я скрестил точно на погребальном саване, положенном на крышку гроба разрезанного на части ребенка.

Потом пошел в «детскую» — выделенный мне угол в трейлере, собрал джинсы, майку, кроссовки, только без носков, и снял куртку с вешалки, которую Джексон специально соорудил мне по росту, чтобы можно было дотянуться.

Я прошел мимо них. Она уже повернулась к нему и остывала в объятиях — Джексон по-прежнему не выпуская Сару из рук, но голова ее уже покоилась на его груди. Мне они не сказали ни слова.

Джексон молчаливо кивнул на дверь.

Я перешагнул зеркальный осколок, в котором отразилось забрызганное кровью лицо с черными енотовыми глазами, рот измазан помадой точно на клоунском лице, — точно как у нее.

Но это было мое лицо. Лицо человека, который должен уйти.

— Пока, — шепнул я и ушел.

На улице было не то чтобы слишком, но холодно. Еще темно. Единственным источником света служили разбитые окна трейлера: мы были далеко от стоянки. Черными хребтами динозавров высились надо мной Голубые горы. Оттуда был слышен стрекот цикад и шорох ночных зверей. За окнами трейлера метнулись тени.

В голове вспыхнул свет — это я мысленно вызвал его, чтобы обходить вампиров и оборотней. Стало так светло, что приходилось прищуриваться, зато я знал, куда направляюсь. Я шел быстро, осторожно, стараясь не спотыкаться о комья грязи и не выдать своего присутствия. На старой опустевшей стоянке была заброшенная собачья конура, видимо сколоченная для сторожевого пса. Перед входом я сделал дверцу из доски от ящика — от любопытных енотов. В будке у меня была подушка, одеяло, просроченная библиотечная книжка и фонарик, который я стащил, когда ездил с Джексоном в магазин автотоваров Малькольма. Я спрятал тонкий серебристый луч в рукаве, моля Бога, чтобы меня никто не увидел. Бог исполнил это пожелание.

Очутившись в будке, я завернулся в одеяло, пристроил подушку так, чтобы видеть происходящее снаружи и обстановку внутри. Дощечкой, как дверью, загородив вход в конуру. Здесь, в этом тесном мирке, стены как будто открывали путь в иное измерение, как в том шкафу из книжки, откуда можно попасть в другой мир.

Здесь я чувствовал себя Тарзаном, предоставленным природе плотоядным хищником, живущим в под кровом дома, когда-то хищнику принадлежавшего. Мы, хищники, всегда защитим себя — мы готовы к любым неожиданностям.

Я прибрался как мог с последнего ночлега, но запахи конуры прочно поселились здесь и настойчиво дразнили обоняние. Было так уютно, что хотелось остаться здесь навсегда. Я буду ждать, пока откроется новое пространство в стене и я провалюсь в иное измерение.

Луч фонарика падал на выцветшую картинку. Улыбающийся рыжий мальчик в веснушках, под широкополым сомбреро, взбирался по лесенке на дерево с персиками. Он приветливо махал рукой, срывая плод, словно приглашал присоединяться. Стоило шевельнуть фонариком — и рука его, благодаря игре теней или еще чему другому, приходила в движение. Привычно перевернувшись на живот, я пристроил фонарик под подбородком.

Мне казалось, что мальчик с картинки зовет меня в свою страну персиков.

«Пойдем, — говорил он, — здесь хорошо — только ты и я — и мы уже никогда не вернемся».

И руки мои поползли в заветное место.

«Ты сможешь носить мое сомбреро, — соблазнял он и призывно протягивал руки».

Расстегнув ширинку, я пошарил в штанах и вдруг испугался. Искомый предмет не обнаруживался. Торчавший всегда внизу живота, точно рукоятка микроотвертки, он вдруг исчез, словно бы его никогда и не было. Я ощутил панику и облегчение одновременно. Неужто Господь наконец сжалился надо мной, и мой соблазн растворился в хлорке — окончательно и бесследно? Я провел рукой по лобку, опасаясь опустить ее ниже, чтобы не напороться…

И тут я ощутил между ног нечто странное. Я быстро принял сидячее положение, навалившись спиной на стенку собачьей будки. Затаив дыхание, я стянул джинсы до самых колен и посветил фонарем. Мне уже представлялось, что я увижу ровную, гладкую, покатую поверхность, как у куколки Барби.

Но когда я открыл глаза, фонарик высветил желтовато-розовый от клея пах: все оказалось на месте. И внезапно мне страшно захотелось по маленькому. Сколько я не дергал, там все было приклеено на совесть. Результатом стали только слезы в глазах.

— Господи милостивый, — твердил я снова и снова: слова звучали слишком большими и пустыми внутри деревянного ящика, чтобы возыметь эффект. — Все прилипло! — завопил я в крышу, затянутую паутиной. И сам испугался собственного крика. Я трясся от страха, боли и нестерпимого желания. Жутко хотелось в туалет. И тут я ощутил струю, бьющую в деревянный пол. Она промочила насквозь одеяло, но даже кратковременное облегчение вызвало только новые рыдания.

Дыхание Джексона словно рой москитов назойливо гудело в ухе.

— Ты моя куколка, моя сладкая девочка, моя крошка, — и так далее, задыхаясь, сообщал он мне каждую минуту.

Его руки быстро скользили вверх-вниз по белой куколке, точно собака, лихорадочно роющая лапой в мусоре. Он покрывал мое лицо жесткими жадными поцелуями, обволакивал меня пивными испарениями. Он снял меня с коленей, мои руки обвили его шею. Он перенес меня за перегородку на их кровать.

— Ты моя крошка…

— Я хорошенькая?

— М-хм. — Джексон рухнул рядом, звякнув молнией оранжевого комбинезона, словно единым махом разорвав его на груди. Его руки завозились в темноте, и я услышал, как хлопнула резинка трусов.

— Готова? Папочка идет к тебе. — Он стал снимать мои руки с шеи.

— Не-ет!

— Ты же задушишь меня, куколка, ты задушишь папочку.

— Я твоя куколка?

— Ну, конечно, детка, расслабься. Я тебя немного смажу.

Я почувствовал, как его палец лезет под трусы. На потолке двигалась тень его гигантской головы.

— Расслабься, детка.

Борода его царапнула меня по носу, словно еловая ветвь. Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он кряхтел над моим ухом. Боль была невыносимая. После ковбоя меня зашивали на операционном столе.

Он плакал, могу поклясться. Между вздохами и стонами. И мир расплывался передо мной от его слез, которые падали на мое лицо.

Мне хотелось сказать ему многое. Что я хочу остаться с ним навсегда, и чтобы он доверял мне все свои секреты, как маме, а я мог лежать у них на руках, заползать к ним в постель, смеяться и засыпать мертвым сном. Но ничего этого я не добился.

И вот я стоял в ванной и разглядывал пятно на самом видном месте ее белых кружевных трусиков, которые она ему заказала из этого треклятого магазина нижнего белья.

Потом он натянул их на меня снова. Как оказалось, несколько преждевременно. Он ничего не сказал, я тоже.

— Теперь она бросит меня, — повторял я вслух, стараясь не расплакаться.

Он включил телевизор и хлопнул очередной банкой пива. Красное пятно упрямо маячило передо мной, не желая исчезать. Эти трусики она всегда стирала сама, вывешивая на двери душевой кабинки. У нее тоже были кровотечения: из-за мужиков — из-за их, а также моих дурных мыслей.

Она вернулась домой после вечерней смены и увидела меня в своей ночнушке — как две капли воды похожего на нее. Я стоял над раковиной на красном металлическом стуле и пытался отстирать пятно с ее любимых трусиков.

Джексона она застала спящим рядом с таким же непристойно красным пятном на белом покрывале, которое мы умыкнули из гостиницы.

Она завопила так, что Джексон вскочил и с перепугу тоже заорал благим матом.

Она кричала, что он водит ее за нос. Что он трахается с кем попадя за ее спиной, пока она на работе. И больше всего она взбеленилась на то, что он позволил мне надеть тряпки, которые сам купил ей, — и теперь они пропали.

Теперь она непременно убьет меня.

Убить — это еще не самое худшее, что может произойти в жизни.

Я посветил фонариком на рыженького мальчугана, свет упал на его веснушчатое лицо. Он по-прежнему призывно махал рукой, словно уверяя, что все нормально и все у нас сложится.

По пути в больницу мы репетировали разговор с доктором. Мама не повезла меня в местную клинику — вместо этого мы пустились в долгий путь, в захолустную амбулаторию где-то в горах Вирджинии, где работали доктора, не любившие бумажной волокиты.

— Ну, рассказывай, как это тебя угораздило? — тоном экзаменатора спрашивала она меня, с сигаретой в руке, руль в другой, не сводя взгляда с шоссе, лишь изредка поворачивая голову, чтобы выпустить дым в окно.

— Я сам, — пробормотал я, чувствуя резь в желудке. Я сглотнул.

— Что — сам? Громче говори, громче! И глядеть им в глаза, понял? — Она заткнула выпавшую из прически прядь и чуть не прижгла себе ухо сигаретой.

Я согласно кивнул.

— Так что, говоришь, с тобой стряслось? — спросила она строгим тоном, каким, по ее мнению, должны разговаривать детские врачи.

— Я сам расковырял, — громче отвечал я, уставившись в ветровое стекло, заляпанное таранившими его насекомыми. Оно смотрело на меня, словно беспощадный лик инквизитора, ведущего допрос.

— Во-от, — поощрила она. — Ну, рассказывай дальше. Может, кто из детей тебя обидел или издевался? — Глаза ее несколько опухли, но свежий макияж успешно прикрывал следы усталости.

Выпуклые губы, лоснящиеся от помады, сомкнулись на сигарете.

У нее были серьги из волшебных камушков, с крестами. Слезы ангелов по умершему Иисусу. Джексон купил их в сувенирной лавке в Парке Чудесных Камней.

— Ну так что, обижал тебя кто-нибудь из детей? — Она сжала рукой мое бедро, чтобы привлечь внимание.

— Нет-нет, мадам или… — я напряженно уставился вперед.

— Или сэр.

Я бросил в нее взгляд. Она благосклонно кивнула: «продолжай».

— Я это сам, сэр или мадам.

— Говори громче.

Я повторил громче.

— И зачем было заниматься такой ерундой? — Она выругалась — врач бы такое точно не сказал.

Я посмотрел в ее сторону: она дымила как паровоз, не сводя глаз с шоссе.

— Почему молчим?

— Дело в том, что я хотел стать девочкой, — пробормотал я.

— Нет, нет, нет. Так не пойдет. — Она ударила кулаком по баранке. — Этого ты говорить не должен ни в коем случае. Хочешь, чтобы тебя арестовали или упекли в сумасшедший дом? — Она выпустила тугую струю дыма в ветровое стекло. — Может, тебе захотелось в кутузку?

— Нет, — еле слышно выдавил я.

— Что-что?

— Нет, мадам.

— Если не будешь грубить, они сразу поймут, что я хорошо тебя воспитала, понимаешь?

— Да, мадам.

— Так, и зачем ты все-таки… — продолжила она врачебный допрос, — так надругался над собой?

— Потому что хотел больше узнать о себе, — вырвалось у меня.

— Что ты хотел узнать?

У меня не было ответа.

— А? Нет, все-таки придется подержать тебя некоторое время в психушке.

— Постой!

— Что такое? — Она повернула руль вправо, причаливая к обочине.

Я выскочил из машины — меня вывернуло наизнанку — прямо в зеленый мрак плюща, растущего вдоль черной асфальтовой дороги.

Но в желудке уже ничего не было.

— Ну, ты готов? — нетерпеливо позвала она из машины.

Когда все уже было позади, седовласая фельдшерица, погрозив пальцем, сказала, да так громко, чтобы все слышали в приемной, чтобы я больше такими глупостями не занимался. Она дала нам две оранжевые бутылочки. В одной были таблетки, чтобы швы не загноились, в другой содержалось обезболивающее, снимавшее зуд. Фельдшерица дала мне таблетку из второй бутылочки, а когда мы сели в машину, мама проглотила оттуда еще две.

По пути домой мы не обмолвились ни словом. Кажется, я успел заснуть и продремать часть пути, потому что проснулся в постели под одеялами. Интересно, гадал я, это мама или Джексон перенесли меня сюда. Потерев лоб, я посмотрел, не осталось ли следов помады — вдруг она поцеловала меня на ночь? Помады не было. Наверное, стерлась о подушку.

Рядом лежал розовый плюшевый мишка, подарок Джексона. Маме он подарил такого же, только побольше: он выиграл медведей на аттракционах в парке развлечений. Днем большой медведь сидел у них на кровати, а на ночь его сбрасывали на пол — для него не хватало места.

Они боролись друг с другом.

— Ну, пожалуйста, куколка, — заклинал он.

— Меня тошнит от тебя, — отбрыкивалась она.

— Я очень, очень раскаиваюсь, куколка.

— Отвяжись.

И так далее, в таком духе.

Дотянувшись до подоконника, я достал самый лучший камешек — «ангельскую слезку», которую мне удалось найти в Парке Чудесных Камней.

— Посмотри, что я принес тебе, милая. — Голос его звучал с надрывом, будто он вот-вот расплачется. Я знал, что это бесполезно. Она бросит его — потому что уже пришла к такому решению, и теперь никакая сила на свете и никакие подарки не остановят ее. Сжав камушек в кулаке, я загадал желание — чтобы она забрала меня с собой.

— Пожалуйста, детка, я виноват, прости.

На самом деле тогда, в лесу, я не нашел ни камешка.

— Ты же не можешь просто так — взять и бросить меня! Детка!

Я украл их из сувенирного магазинчика: ведь там продаются лучшие камешки, которые только можно сыскать в тех краях. А потом подбрасывал их и выдавал за находку, чтобы все думали, что я такой молодец и умница.

— Умоляю. — Голос его срывался в слезы.

Я с трудом приподнялся в постели и высунулся в маленькое оконце над моей кроватью.

— Куколка, этого больше никогда не случится!

Я вдыхал гнилостно-сладкий осенний аромат и смотрел, как расстилается по горам желтое вперемешку с красным, словно костер, опаляющий деревья, сгрудившиеся вокруг трейлера.

— Он мне просто голову заморочил — я принял его за тебя, я увидел в нем тебя, понимаешь, ведь он твоя копия, клянусь…

Разжав кулак, я посмотрел, как скатывается с ладони камешек, как выпадает за окно в осеннюю грязь.

— Он меня просто очаровал, он говорил, как ты, и просто невозможно было отличить, куколка…

Я подожду, пока он вырастет, точно волшебные бобы из сказки про Джека в стране чудес, по которым он потом залез на небо. И я бы залез, как бы не обжигал меня соленый дождь.

— Ты не можешь так поступать со мной, куколка! Так нельзя!

Небо разорвется точно треснувшая шкура, и веревка рассыпется, будто из стекла.

— С ним что-то не то, детка, он не совсем того… не в себе.

И миллионы миллионов ангельских слез будут падать оттуда на землю, затвердевая в каменные крестики.

— Клянусь, куколка, я больше не поддамся!

И будут они ждать сотни лет, пока я вернусь и подберу их.

— Мы уедем, детка, уедем вместе, только ты и я, куда-нибудь в счастливые края.

И я подберу свои слезы, окаменевшие от ужаса утраты.

Уголек

Уйму времени я проводил в поисках имбирного лимонада «Кэнада Драй». Во многие магазины его просто не завозили. Дело в том, что в «Кэнада Драй» нет яда. Насчет других шипучек я не уверен. Рифленые чипсы «Принглз» тоже без отравы. Но их нужно искать в «Сейфул сторс»[11] или в «Пиггли-Виггли», в остальных же супермаркетах все завалено барахлом так, что трудно разобраться, где что лежит. А если вещи выходят из-под контроля, это каверзы черного угля, и в таком случае я знал, что делать — мама научила меня.

Я наблюдал по сторонам, чтобы предупредить ее сразу же, как все начнется: как только начнут смыкаться стены. Однажды мы даже бросили тележку с продуктами, до половины загруженную «Принглзами» и «Кэнада Драй», у самой кассы. Я дернул ее за полу черного дождевика, стараясь, чтобы жест остался незамеченным для посторонних. Она не обратила внимания на предупреждение. Я посмотрел в ее лицо, спрятанное в тени спутанных, крашенных в черный цвет волос. Глаза с бледно-голубыми белками тревожно рыскали по сторонам, выделяя из толпы подозрительные лица, сейчас ее интересовала главным образом парочка в розовых спортивных костюмах, смеявшаяся впереди в очереди.

Они закупали кучу отравленных продуктов. Масло «Страна Озер», заправка для салата мистера Пола Ньюмана, «Спрайт», «Бургер энд Банс», а также неестественно оранжевая морковь и «читосы». Я старался не смотреть в ту сторону, в отличие от мамы, буравившей их взором. Они могли быть секретными агентами угля, которые пытаются искусить и провести нас. А может, просто невинные жертвы, попавшие под его чары, случайно отравившись, но их розовые униформы наводили на мысль, что перед нами силы зла.

Я снова задергал рукав, пока ее пальцы не исчезли под черной защитой. Плащ купили сегодня, за 15 долларов в магазинчике Армии Спасения, вскоре после того как мы обнаружили, что черный уголь не дремлет. Мы пытались найти черный дождевик и для меня, но моего размера были только желтые и зеленые, усеянные зайцами и черепашками. Она сказала, что, когда я перекрашусь, плащ уже не понадобится.

Краска лежала у нас в тележке, под шестью упаковками «Кэнада Драй» и красными «Принглз» в картонной коробке с вакуумной упаковкой. А жаль. А то бы я мог сунуть ее незаметно за пояс джинсов, и наплевать, что воровство только подпитывает кару угля.

Я слышал, как мама нервно теребит ногтями рукав. Ее голые лодыжки топали в черных калошах. Я был еще по-прежнему в гражданской одежде. Грязная белая майка, посеревшие от пыли кеды и такого же примерно цвета носки. Джинсы темно-синего цвета. Прачечная рядом.

А я буду лежать голый на заднем сиденье, пялясь в запятнанный, похожий на сырную оболочку интерьер нашей «тойоты», пока она будет красить мою одежду в прачечной-автомате.

Розовые костюмы стояли перед нами в очереди. Женщина то и дело улыбалась мне, замечая мой взгляд на их «читосах». Она не понимает: все, что они купили, — все отравлено. «Это яд, яд, яд», — напевал я про себя, заглушая рев желудка. Затем, как настоящий демон соблазна, женщина потянулась к плитке «Херши» на гнутых полочках над лентой конвейера, открыла и надкусила одну, вонзив зубы в шоколад. «Херши» порой бывают безвредны, но теперь я уверен, что это коварная демоническая хитрость, потому что запах шоколада проникает в меня, овладевая мной целиком.

Я посмотрел на маму: не обратила ли она на это внимание, но глаза ее были прикованы к стенам. Она прикидывала, не сдвинулись ли они, хоть на дюйм, рассчитывая угадать, когда начнется конец света. Хотя это была моя задача, но она полностью никогда не полагалась на меня. Я снова сунулся в протершийся рукав.

Женщина поймала мой взор и улыбнулась пугающей улыбкой: помада делала ее рот неестественно большим. Глаза ее растянулись в китайские щелочки, с морщинами, точно кошачьи усы.

Я держался за мамин рукав; женщина склонилась, так что ее лицо оказалось рядом. От нее сладко пахло шоколадом, и в черных дырках ноздрей мне были видны шевелящиеся волоски.

— Хочешь кусочек? — спросила она.

Мама отшатнулась — будто только что перед ней лязгнул капкан. Женщина посмотрела на нее, и тут же вместо улыбки виновато сказала:

— Такая лапочка… я хотела просто угостить…

Мама мотнула головой как взнузданная лошадь: движение было категорично и однозначно. Глаза ее при этом были устремлены в клетчатый пол.

— Простите, — начала женщина, морщась. И отступила вдоль по конвейеру. — Я только думала…

Чужая рука ласково похлопала по запястью — я так и взвился. Мать, ничего не сказав ни мне, ни леди в розовом, по-прежнему растерянно сжимавшей плитку «Херши», дернула меня к выходу, и мы стали искать проход через пустую кассу. Я слышал ее частое дыхание, и сердце мое колотилось.

Все проходы оказались заняты, потому что все до единой кассы работали. Путь к отступлению был отрезан. Ее ногти вонзились мне в запястье. Я врезался в нее по инерции, когда она резко затормозила. Вдруг она замерла и уставилась в стену прямо перед нами, заставленную сигаретами, расколотыми деревянными колодами и бумажными пакетами с древесным углем для пикников, заслонявшую нам выход наружу. Стена двигалась на нас.

— Я хотел предупредить, — шепнул я, но знал, что она уже не слышит.

Я посмотрел вдоль турникетов касс — от самой крайней до стены была натянута провисшая цепочка. Мне пришлось дернуть за рукав несколько раз, прежде чем мама последовала в нужном направлении, по-прежнему не выпуская моей руки. Она так и пошла, боком, в сторону, не отрывая взгляда от ползущей стены, с раскрытым ртом.

Подняв цепочку вверх — насколько позволял рост, я зашептал:

— Пролезай, пролезай скорее. — Она была точно в параличе, не спуская взгляда со стены. Я потряс за рукав. — Давай. — Она замерла как вкопанная.

Человек с биркой на груди, по всему — один из работников магазина, обратив на нее внимание, отложил мешок с яблоками и направился в нашу сторону. Я бросил цепь и рванул маму изо всех сил обеими руками. Наконец она повернулась ко мне, злоба пылала на ее лице: у меня сжался желудок.

— Давай же!

Я снова вздернул цепочку, и прикусил губу, чтобы не выдать волнения. Согнувшись, она пролезла под цепью, не выпуская моей руки, увлекая меня за собой, как будто мы играли в «веревочку».

— Простите, мисс, — раздалось за спиной. — Мисс?

Она шла как лунатик, ускоренным шагом продвигаясь к выходу из магазина: я галопом спешил следом. Жаркий воздух с парковки уже ударил нам в грудь, прочертив в воздухе волнистые линии.

— Мисс… — услышал я за правым плечом, и следом за этим увидел настигающую тонкую белую руку. Едва эта рука коснулась ее черного подбитого накладкой плеча, как мама развернулась, оскалив зубы, выпучив глаза.

— В чем дело?

— Распахните, пожалуйста, плащ… или пройдемте в служебное помещение… — Он выжидательно кашлянул и оглянулся, старательно не встречаясь с ней взглядом.

— Вы что, думаете, я что-то украла из вашего паршивого свинарника? — Рука ее с каждым словом все сильнее сжималась на моем запястье, так что мне казалось, будто я застрял в турникете.

— Кхм… мисс? Вы пройдете — или как?

— Ну, тогда смотрите, не пожалейте… — процедила она и, не выпуская моей руки, стала расстегивать плащ.

Я отвернулся и увидел как дети с улицы высунули мне языки.

— Ладно, ладно, спасибо, мадам, благодарю вас…

— Между ног заглянуть не желаете?

Она стояла, распахнув плащ, под которым не было ничего, кроме голого тела, лоснящегося потом. Выпустив мою руку, она принялась выворачивать карманы. На пол со стуком выпал кусочек угля. Шея у нее вытянулась точно у индюка над плахой, когда она заглядывала в побагровевшее лицо служителя.

— Мадам? — Он посмотрел на нее испуганно и с соболезнованием. Последнее укололо мне в самое сердце. — С вами все в порядке? — сочувственно спросил работник магазина.

Человек, проехавший мимо в пикапе, присвистнул, заметив происходящее, и я увидел, что взгляд его прикован к светловолосой клумбочке у нее на лобке. Она набрала в легкие воздуха, чтобы ответить, лицо ее побагровело. Я дернул плащ, который она держала нараспашку, будто крылья летучей мыши. Постепенно мне удалось прикрыть ее наготу.

— Пойдем, — шепнул я, чувствуя силу, которой дорожил и которой боялся.

— С ней все в порядке? — спросил у меня работник прилавка, как будто только что заметив, что она не одна.

— Просто устала, — ответил я в плащ матери, старательно прикрывая кудрявый островок на ее теле.

Я слышал, как он набирает воздух в легкие, чтобы кого-то позвать, но, видимо, передумав, он только вздохнул. Я заглянул ей в лицо, опасаясь, что у нее сейчас что-нибудь сорвется с языка, но она не сказала ничего. Только дрожал подбородок. Она уставилась в небо, как будто ожидая чего-то, что должно появиться там.

— С ней все будет в порядке, — сказал я.

— Уверены?

Продавец стал отступать назад, в свои закрома. Всегда легко убеждать людей, что все в порядке, когда дело обстоит как раз наоборот. Люди легко расстаются с необходимостью принять на себя заботу о ком-то.

Я кивнул, осмотрел ее и еще туже запахнул плащ.

— Ну, тогда, кхм, разрешите откланяться, — пробормотал он, пятясь в свой магазин.

— Сара, — дернул я полу черного плаща. — Сара, ты меня слышишь?

— В небе прибывает черный огонь, — сказала она, и на шее вздулись жилы.

Симпатичная женщина в желтых шортах подтолкнула свою тележку с продуктами к машине перед нами. Маленький мальчик сидел на детском стульчике тележки. Она стала сгружать коричневые пакеты с овощами в багажник. И вдруг обратила на нас внимание.

— Ну и жара, — с улыбкой сказала она.

— Мороженое, — напомнил мальчик.

— Скоро приедем домой, Билли.

— Огонь посыпется с неба, — заговорила мама, по-прежнему вглядываясь в небеса.

— Простите? — снова обернулась к нам женщина, вынимая Билли из тележки. Мне бросились в глаза ярлыки продуктов, приклеенные поверх пакетов. Сплошная отрава, отметил я про себя.

— Ты сгоришь дотла, предатель! — сказала мне мать, и только тут я обратил внимание, что она уже не смотрит в небо. Мне показалось, что она обращается ко мне, но она в этот миг смотрела на женщину. Та растерянно заморгала, тряхнула головой и отвернулась Я смотрел, как она пристегивает своего Билли в детском сиденье. Мама снова уставилась в небо.

— Пойдем, мама… пойдем…

В горле пересохло до такой степени, что было трудно глотать. Женщина протянула Билли бутылочку. Он стал сосать, прищурив глаза от удовольствия. Яд, пронеслось у меня в голове.

— Мам… — я обернулся к ней. Солнце ослепительно сияло над черным асфальтом, и пот струился по ее шее вдоль напряженных вен. У меня взмокли волосы. — Сара? — позвал я ее.

Безрезультатно.

Она стояла с уже застегнутым плащом, но не двигалась с места, словно существовала в каком-то потустороннем мире — или же этот, наш мир был для нее потусторонним.

— Ну, пожалуйста.

Та женщина завела двигатель. В нашу сторону она больше не смотрела. Я видел, как они отъезжают. Стараясь не думать о детской бутылочке, наполненной молоком… и ядом.

— Дальше по этой дороге есть еще один магазин. — Я теребил ее руку, влажную от пота. Несколько минут она не откликалась. Я стоял и ждал, заглядывая в ее лицо и щурясь от солнечного света.

Вдруг она оглянулась, осмотрелась по сторонам.

— Где наши продукты?

Я тоже стал озираться, делая вид, что они пропали.

— Не знаю, — недоуменно пожал я плечами.

— Все вернулось туда! — объявила она, показывая на черный асфальт.

— Он все пожрал, — согласился я, кивнув себе под ноги.

Внезапно она нагнулась, подобрала выпавший из кармана кусочек угля и побежала. Я пустился за ней, она бежала по растрескавшейся полоске тротуара к кустикам у заброшенного кафешантана. Схватив ее за полу, я бросился в кусты, куда продиралась она. Она споткнулась и грянулась навзничь, плащ задрался над головой.

Я лгал насчет продуктов, надеялся, что она забудет о них: с ней уже бывали такие помрачения. Если она вспомнит, что случилось в магазине, то непременно обвинит меня в предательстве: в том что я недосмотрел за стенами, когда они начали двигаться, в том, что нам теперь нечего есть и нечего пить, что у нас нет теперь черной краски и мне придется ходить в условно белой майке и синих джинсах. Она может решить, что я предатель. Может решить, что я полон зла. Поэтому мне нужно быть очень осторожным. Надеюсь, что ложь моя не навлечет кару угля, и я еще смогу пережить и увидеть его разрушительный гнев. Ведь он испепелил наш дом дотла, погубил моего отчима и сжег моего лучшего друга.

Я влез в кусты, поправляя ее задравшийся плащ.

— Все в порядке… Сара…

Она потрясла головой: «нет, не все». Я осторожно наклонился над ней.

— Я буду защищать тебя, — шептал я, осторожно прикрывая голые плечи. Я гладил ее по спутанным, склеившимся волосам.

— Он приближается… скоро начнется… — трепетала она.

— Я не дам тебя в обиду. — Она уткнулась мне в живот.

— Идет, он идет, — вещала она.

— Ничего, мы в безопасности, нас не тронут. — Я целовал ее щеку, соленую от слез.

— Все в порядке, — шептал я.

Руки были измазаны угольком, который она вертела в руках и нервно колупала ногтями. Я отобрал у нее камешек и сунул в карман черного плаща.

Затем обнял ее, сжимая все крепче, точно Атлас, держащий все мироздание.

Когда солнце стало сползать с небосклона, я отвел ее обратно к машине.

— Может, мне еще раз сходить за продуктами? — подал я голос, чувствуя, как сердце колотится в пустом желудке. Но, покачав головой, она откинула спинку кресла и улеглась спать.

Я встрепенулся, не сразу сообразив, где я. Машина стояла на опустевшей парковке перед магазином. Подслеповатый уличный фонарь мигал над машиной. Открыв дверь, я незаметно выскользнул наружу.

Я шел как завороженный, к небольшому зеленому контейнеру с отходами, рядом с неосвещенным зданием закусочной «Король Гамбургеров». Я пристроился там по-маленькому. Сытный запах объедков опьянял. Я посмотрел на машину: мать спала, свернувшись под плащом. Поднявшись на цыпочки, я принялся рвать ногтями белые пластиковые пакеты. Жареная картошка, нежные кремовые булочки, стаканчики с недопитыми газированными напитками. Я набивал рот всем подряд, так быстро, что не успевал не только проглотить, но и продохнуть. Я хватал все, что под руку попадется, включая нераспечатанные пакетики с кетчупом, высасывая их и выдавливая в рот.

Не знаю, как долго продолжался этот пир, пока я не заметил, что она стоит за спиной и наблюдает за мной. Все, о чем я сейчас думал, — это еда. Остальной мир для меня исчез. Сытный запах жратвы отделил меня своей стеной от остального мира, и я не мог им надышаться, едва переводя дыхание. Я уже не думал о том, что все эти объедки отравлены, так же как и остальная еда из магазинов. Хотя мне грозила верная смерть.

Она улыбкой встретила мой взгляд. Но ничего хорошего такая улыбка не предвещала. Улыбка стала еще шире, когда я уронил рыхлую кашицу, что была у меня в руке, обратно в контейнер.

— Искушение, — произнесла она довольно спокойно. — Ты не выдержал искушения.

Я сглотнул то, что застряло во рту, и попытался ответить, но только засипел.

— Что бы ты без меня делал, — сказала она, отходя от контейнера.

Я метнулся за ней к машине, трясущимися руками вытирая рот. Она зашла вперед и распахнула предо мной дверцу со стороны пассажирского сиденья.

— Прости.

— Ты отравлен, — произнесла она как приговор. — Ты слаб и впал в искушение… Теперь тебя ждет смерть.

Сальный аромат пропитал мои джинсы и майку, затягивая меня пленкой, сквозь которую было трудно дышать. В глазах наливались слезы, и все поплыло передо мной. Я быстро вытерся, надеясь, что они останутся незамеченными: от слез было бы только хуже.

— Я не хочу умирать, — шептал я. — Пожалуйста… У нас же есть противоядие?

Схватившись за живот, я чувствовал нарастающую боль.

— Ты вкусил яда, — несколько раз повторила она нараспев. Улыбка стала широкой и зловещей. Слезы градом покатились из моих глаз. Я уставился в пол машины, чтобы хоть как-то совладать с ними.

— Ты вкусил яда, — продолжала повторять она, будто дразнила. Паника, закипающая внутри, и ее злорадная ухмылка — сверкающие в смутном свете фонаря зубы — вселяли ужас.

— Если я умру, то кто же будет присматривать за стенами? — Голосом как можно более спокойным произнес я.

Рот ее медленно закрылся.

— Если я умру, кто предупредит тебя, что земля треснула и поглотила машину? — Я услышал, как она сглотнула ком в горле.

— Если я умру, то кто успеет уничтожить уголь огнем?

Ничего не ответив, она только развернулась на сиденье и безмолвно уставилась в сторону разинувшего пасть мусорного контейнера.

Через несколько минут она потянулась под сиденье и достала маленькую пластиковую бутылочку. Я нетерпеливо смотрел, как она свинчивает крышку. Руки у меня дрожали, наверное, от яда, который уже начал постепенно убивать меня, и я едва держал бутылочку. Я понюхал: приторно-вишневый аромат был запахом надежды. Мы купили эту бутылочку в аптеке с двигающимися стенами.

Теперь, на случай отравления, у нас было противоядие.

Стоила такая штука кучу денег, так что у нас осталось только на шестибаночную упаковку «Кэнада Драй» — бутылки брать нельзя, в них содержится отрава. Даже когда я принес пустые банки в обмен, на «Принглз» все равно не хватало.

Но голод полезен — он очищает и сохраняет тебя от зла.

— Отпей, — сказала она.

Я всосал бурый сироп, отдающий горечью и сладостью одновременно.

— Не весь! — воскликнула она, вырывая у меня лекарство. — Только вчера купили — и уже половины нет. — Она подняла бутылочку и посмотрела на просвет, сколько осталось.

В этот момент я прочитал белые рубленые буквы на этикетке.

— Думаешь, этого хватит? — спросил я с надеждой.

— Хватит. Ты и так почти все высосал!

— Лекарство подействует?

— Еще как, — откликнулась она, засовывая противоядие подальше под сиденье.

— Спасибо, мадам, — произнес я с искренней признательностью, сыто откидываясь на сиденье. Втайне ощущая тепло и сытость, залакированную сверху сиропом, и тихо радуясь, каким легким и приятным оказалось противоядие.

Она подняла спинку моего сиденья.

— Погоди, еще только началось. Яд сражается за твою жизнь.

— Ладно, — произнес я, погружаясь в смутные грезы о других мусорных контейнерах, которые встретятся на нашем пути, и о сладком вишневом противоядии, которое буду тайком покупать на деньги, вырученные за пустые бутылки. Больше никаких «Принглз» и «Кэнада Драй»: все, что надо теперь искать в супермаркете, — это коричневая бутылочка с зеленой этикеткой и белым клеймом. Сладкое, как тянучки, мое противоядие: «Ипекакуана» — имя ему.

Сон мой был довольно краток: яростный позыв рвоты вырвал меня из небытия. Из меня хлынул целый фонтан, ударив в ветровое стекло. За первым позывом тут же последовал второй, и непереваренные объедки полетели на торпеду. Мать с воплем вытолкала меня за дверь. Я вывалился на асфальт парковки, судорожно хватаясь за живот и продолжая блевать. Не успевал я перевести дыхание, как меня рвало с новой силой, объедки забили нос, наполнив его обжигающей кислотой желудочного сока.

Она высилась надо мной, надсадно крича. Я плохо слышал из-за непрерывного стука в висках и неукротимых спазмов. Она кричала о машине, о том, что уголь накажет меня, о грязи, ужасающей грязи, которую я развел в машине.

Я задыхался, хватая воздух ртом. Я потянулся к ее калоше, но она отставила ногу, не прекращая кричать на меня. Я дернулся еще раз — и все потемнело передо мной.

Я вступил в Эпоху Черного Угля.

Небольшая угольная печка в углу лачуги, снимаемой за семьдесят пять долларов в месяц на окраине городка в Западной Вирджинии. Дом без электричества, с ручной водокачкой, из которой можно набрать ржавой воды.

Зато у меня был портативный телевизор на батарейках, отданный мне в безраздельное пользование Честером. Честер женился на моей маме два дня спустя после того как они встретились в городском бильярд-холле. Я крутил телик день и ночь. Честер только покупал мне новые батарейки каждую неделю.

Они все время пропадали в подвале: Честер с мамой и его друзья, приезжавшие на мотоциклах. Мне было строго-настрого запрещено появляться там, в таинственном подвале, куда вели скрипучие ступени. Даже близкое появление возле дверей было чревато трепкой. Мне уже досталось от Честера только за то, что я потрогал навесной замок, думая, они ушли, но даже после взбучки любопытство оказалось сильнее страха. Я то и дело сбегал вниз и дергал за висячий на скобах замок, пытаясь подсмотреть сквозь щель, что за тайна скрывается в подвале.

Мать почти не разговаривала со мной. Глаза ее, как и у Честера, были красными, с багровыми мешками век — будто кто-то долго чертил там карандашом для губ. Лежа на животе, на грязно-желтом коврике, я смотрел телевизор, краем глаза наблюдая, как мама расхаживает по гостиной. Она нетерпеливо вышагивала взад-вперед и как будто все время жевала, хотя во рту у нее при этом ничего не было.

На все вопросы она отвечала одинаково отстраненным «А?».

Честер всегда приносил мне обед в заморозке и сухой завтрак из гастронома, который они проезжали по пути домой. Он будил меня в четыре-пять часов утра, забрасывал уголь в печку и помещал мой жестяной поднос на небольшую полочку над углями. Примерно через полчаса разогревалось достаточно, чтобы я с волчьим аппетитом пожирал принесенное, во время просмотра утренней порции мультфильмов. Хлопья съедались потом.

Мама держалась от печки подальше. Она вообще сторонилась угля. Когда уголь кончался, Честер приносил еще порцию из подвала, где, похоже, хранился нескончаемый запас.

— Вот тебе уголька, — говорил он вполшепота, так чтобы мама не слышала, и бросал в черную квадратную печь. Его заплывшие красным глаза беспокойно двигались.

Честер возвращался из подвала постоянно возбужденный. Он, как мама, мерил комнату шагами, его длинное тело сутулилось под весом плеч и головы, проходя черным облаком по ухмыляющимся лицам моделей с журнальных обложек и гоночных машин, расклеенных по обоям жившим здесь в незапамятные времена фанатом.

А по вечерам он устраивал театр теней.

Я любил смотреть, как его проворные, находившиеся в постоянном движении руки лепят тени. Шестиглавые драконы, свирепые медведи, многогорбые верблюды нападали друг на друга и разрывали на части. Его пальцы на знали устали, терзая и кромсая, разрывая на части порожденных им мифических существ.

С трудом скрывая нетерпение, я ждал, пока взрослые снова скроются в подвале, и доставал тогда красный карандаш, который таскал в заднем кармане джинсов. Плюнув в щепоть, я растирал наконечник меж пальцев, пока грифель не растекался в пузырящейся слюне. Тогда я подходил к стене: к ослепительной улыбающейся блондинке с ее краснорожим веснушчатым дитятей, над которыми недавно пролетал дракон Честера, зацепив острым хвостом ее рот. Плюнув на пальцы, я заставлял карандаш кровоточить, и рисовал кровь, ручьем струящуюся по ее лицу на голову ребенку, заливая ему глаза. Я очень внимательно следил за драконом Честера и точно знал, где и какой урон он нанес: я прекрасно знал все, что случилось с ней: вот разорванная рука, которой она держит мальчика, из руки тоже хлещет кровь, но здесь я только обозначаю, чтобы не перестараться. Вокруг них черно-белые гоночные машины, и хоть знаю, что им тоже не поздоровилось, как минимум разбитые ветровые стекла, брызнувшие в лица пассажирам, — и я имею право разукрасить их кровью, но тут я сдерживаю свою фантазию и милосердно отступаю.

Отходя назад, я любуюсь истекающей кровью женщиной с ребенком. Как художник, делающий последний мазок, чтобы придать совершенство шедевру. И вот настает очередь последнего удара кисти. Для этого последнего мазка я не облизываю карандаш — слишком мокрое тут не годится. Вокруг ее глаз я рисую красные круги.

Я проснулся на заднем сиденье: меня выворачивало наизнанку, в желудке пылал огонь, словно я наглотался битого стекла. Еще не подняв головы, я ощутил кислый запах рвоты. Я оторвал лицо от сиденья, мокрая от слюны щека приклеилась к искусственной коже. Ветровое стекло и панель управления тускло блестят, залитые моей желудочной кислотой. Мать куда-то ушла, но все равно я несколько раз позвал ее, на всякий случай. Тяжесть в животе, — я открываю дверцу машины, которая вдруг оказывается словно свинцовой. Сплевываю едкую слюну, скопившуюся во рту. Обнимая руками живот, оглядываюсь по сторонам. Стоянка перед магазином по-прежнему пустует, но в небе уже забрезжило, и белые парковочные тумбы тронуло прожилками розового света, они встали как букеты бледных гвоздик из черного тротуара. Из «Короля Гамбургеров» помаргивает дежурное освещение, отбрасывая сполохи в затемненные стекла витрин. Мой мусорный контейнер стоит с открытой крышкой, металлический лючок распахнут словно дверца в подземный потусторонний мир. Сгорбившись, я пересек парковку, шатаясь, как пьяный, приблизился к мусорнику, и сальный аромат помоев заставил меня зажать рот ладонью. Меня снова вырвало.

Неоновый фонарь с громким гудением выключился. Я вздрогнул и стал пробираться обратно к машине. Забравшись на заднее сиденье, я вдруг заметил, что на стоянку въезжает большой зеленый автомобиль с зажженными фарами. Сердце забилось сильнее. Он остановился как раз напротив контейнера. Я напрягся, ожидая появления матери из этого шикарного автомобиля. Может, она приехала с помощью, с дедушкой, который, несмотря на неукротимость его нрава, знает, что делать. Он знает, как избавить душу от искушений и греховных страстей, а значит, может избавить от чар черного угля. Он знает, как справиться с пороком.

Из машины вышел мужчина. Захлопнув дверцу, он зазвенел ключами у входа в «Король Гамбургеров» и вскоре скрылся из виду. Желудок продолжало крутить, и я сглотнул подступающую слюну. Я чувствовал смертельный голод, я продрог и замерз, наверное, нужно было принять еще немного противоядия — той дозы явно не хватило. Иначе я не смогу справиться с отравой. Мне надо очиститься — и тогда появятся силы, чтобы прибрать в машине до ее возвращения, хотя я мог биться об заклад, что она сейчас где-нибудь в баре пытается подобрать замену Честеру, найти кого-то, кто знает толк в чистке автомобильных салонов.

Я переполз вперед, скользя на мокром животе, рыгая впустую, — наружу ничего уже не выходило. В ушах звенело, а глаза стали плавиться, будто в них светили паяльной лампой. Я нащупывал металлические рычаги механизма регулировки кресла, выискивая заветную бутылочку. Запустив руку подальше, я наконец отыскал и вытащил ее. Замерев, я присматривался к мерцающим огням в «Короле Гамбургеров». Вот подъехала еще одна машина, оттуда вышли еще несколько человек. Мамы среди них, конечно, не было. Я отвинтил колпачок. В ушах звучал птичий крик, переходивший в пронзительное гитарное соло. Липкий запах противоядия ударил в ноздри, и у меня перехватило дыхание.

Я приведу в порядок салон, я достану тряпки и салфетки в «Короле Гамбургеров». Скажу им, что моей младшей сестренке стало дурно. Прикинусь девочкой: смотрите, какая я хорошенькая, сделаю вид, что мне ничего неизвестно о приближении кары угля, разрушающего мироздание.

И, закрыв глаза, я стал глотать ипекакуану.

Наконец однажды утром это случилось — после того как я месяц ежедневно проверял замок. Мать с Честером орали друг на друга: что-то насчет «денег», «товара» и «пепельниц». Может быть, они имели в виду что-то другое, но я домыслил по этим словам, чем они там занимались. Они делали пепельницы. Это были особые пепельницы. Вроде той, что стояла у дедушки в кабинете, маленькая округлая стеклянная миска с гладкой обтекаемой насечкой: точно ручейки от дождя, струящиеся по стенкам. В пепельнице на дедушкином столе никогда не бывало окурков: только легкая серая пыльца скопившегося на донышке пепла, но табаком никогда не пахло. Табак, постоянно повторял он, это грех, орудие Сатаны.

Так что моя мама с Честером и его дружками прятали в подвале свой порочный «товар», и до меня доносились только отзвуки ссор, из которых постоянно вылетали два слова: «курево» и «кристалл».

Честер притащил мне стеклянную пепельницу вместо миски для хлопьев, когда моя посуда исчезла в подвале и вернулась оттуда треснувшей и почерневшей. Я решил, что это и есть «пепельница», о которой они говорили. Моя же миска была использована для получения того самого «кристалла»: я слышал, как Честер говорил, что для «кристалла» нужна вода, и мама вынесла миску за дверь. Я слышал, как она закачивает в нее ржавую воду насосом и потом сносит вниз по деревянным ступенькам. Видимо, пепельница, дарованная мне в качестве миски, им не пригодилась. Наверное, это было то самое, что они называли «Дерьмо от Конкурента». Когда Честер расхаживал по комнате и строил на стенах тени крылатых морских монстров и силуэты пулеметов, он непрерывно бормотал что-то под нос о «Конкурирующем Дерьме».

— Ни у кого нет «кристалла» лучше чем у меня! — восклицал он.

Всякий раз, прежде чем насыпать в пепельницу хлопья для завтрака, я демонстративно плевал в нее, и говорил так, чтобы он слышал.

— Дурацкий чертов кристалл! Никуда не годится!

Временами это вызывало у него смех.

Они так резко рванули куда-то по своим делам, что на этот раз забыли закрыть даже входную дверь. Я услышал, как машина зашуршала колесами по дороге, и немедленно устремился в подвал. Так и есть — замок висит на скобах, но не защелкнут.

Черная деревянная дверь скрипнула от моего толчка. Я уже был готов увидеть это: полки, уставленные рядами радужно переливающихся пепельниц с хрустальной насечкой, тех самых вместилищ греха, проклятых дедушкой, который тем не менее держал одну из таких штуковин на своем рабочем столе.

Тьма глазела на меня из подвала, и какой-то острый дразнящий запах обжигал мои ноздри. Я сбегал вверх и вернулся с фонариком, направив луч вниз. Лампочки свисали с балки, провода тянулись к ним как дорожная разметка на шоссе, а выключатель болтался возле двери. Не успев даже подумать о последствиях, я протянулся к нему. Погреб вспыхнул электрическим огнем. Челюсть у меня так и отвисла — называется, живем в доме без электричества, а подвал оснащен им не хуже, чем железнодорожный вокзал. Наверху ни единой розетки, некуда подключить даже телевизор, и поэтому у нас нет ни нормальной плиты, ни холодильника, и фонарик, выделенный мне Честером, — единственная защита от голодных ночных призраков. Направив луч фонаря вниз, я стал спускаться по шатким ступенькам в оштукатуренный каменный погреб. Луч скользнул по столам с тиглями, горелками. Повсюду были трубки, склянки, пузырьки, весы, пластиковые пакеты для упаковки мелкого товара — и бритвенные лезвия. Несмотря на то что было невероятно светло, я проверял каждую вещь светом фонарика, словно ставя на ней пробу.

В углу валялся старый продавленный матрац с одеялами и подушкой, холодильник с меня ростом стоял неподалеку от него. Я подошел к холодильнику и провел рукой по гладкой выпуклой дверце. Прижав к ней ухо, я ожидал услышать дыхание или стук бьющегося сердца. Но оттуда доносилось лишь мерное электрическое гудение. Я дернул серебристую рукоять, распахивая тяжелую дверцу. Внутри было темно. Я посветил фонариком: куча пластиковых контейнеров и пива. Распахнув примерзшую морозильную камеру, я обнаружил те же пластиковые контейнеры и запас заморозок, которые привозил мне Честер. Я захлопнул обе дверцы. «У нас нет холодильника», — постоянно говорил он мне, и я мог питаться лишь благодаря тому, что он каждый день останавливался у магазина, чтобы купить мне мороженый полуфабрикат. Можно сказать, он оказывал мне ежедневную услугу, любезно останавливаясь всякий день у магазина, чтобы я не умер с голоду.

— Лжец.

Я плюнул на холодильник, заткнул фонарик за пояс и продолжил расследование. Однако ни одной хрустальной пепельницы мне найти так и не удалось. Здесь вообще не было ничего хрустального или имеющего отношение к «кристаллу», о котором они постоянного говорили. Только булькающие и испускающие пар пробирки и колбочки. Наверное, они увезли «товар» на продажу.

В углу я обнаружил кучу, покрытую мешковиной. Я уже знал, что там — уголь. Угли в моей печке уже превратились в сажу, но я не любил его лишний раз просить принести побольше угля, который так ненавидела мама — потому что все совершалось в строгой конспирации, за ее спиной. Отчего она питала такое отвращение к углю, выяснилось потом. Честер доставлял уголь из подвала тайком от мамы и тут же забрасывал в печь.

Я сдернул мешковину и отпрыгнул в сторону, когда по куче промчался громадный паук, спрятавшись под черным развалом.

С бьющимся сердцем я смотрел на эту угольную кучу. На самом деле я еще никогда сам не прикасался к углю: в печку его всегда закидывал Честер. Он же и разводил огонь, показывая мне, как это делается при помощи свернутой жгутом газеты. Если долго вглядываться в уголь, в его черную сердцевину, где вспыхивали красные глаза, то уголь начинал разговаривать со мной, гипнотизируя — все происходило в точности, как рассказывала мама.

Однажды я здорово обжег руку — уголь захотел, чтобы я к нему притронулся. Я рассказал маме об этих порочных мыслях. Тогда она прижала мою руку к горячей плите и держала, пока я не завопил.

— Уголь надо кормить, — сказала она. Это послужило мне уроком. Больше я никогда не заглядывался на горящий уголь.

Но вне печи уголь не так уж страшен, решил я. В таком состоянии он как неживой, так что его нечего особенно бояться. Я выхватил из кучи пару осколков, но потом решил набрать побольше и припрятать где-нибудь в доме, на всякий случай. Честер не заметит. А то он всегда говорит: «Черт возьми, я же только вчера притаскивал. Ты что, жрешь его?» С этими мыслями я стал набивать карманы, выбирая в основном скатившиеся вниз кусочки. Вот из-под куска выскочил еще один паук, бросившись на меня. Я с криком метнул уголек обратно в кучу, чем устроил небольшой обвал. Паук пробежал по моему тапку, юркнув в новую кучку, образованную камнепадом.

— Вот это да, — пробормотал я.

Дверь подвала скрипнула, и я обернулся, но лестница была пуста, лишь утреннее солнце проникало в подвал, падая на ступени, растворяясь в электрическом свете. Уголь был сложен на цементированном полу. Мне вдруг захотелось броситься по лестнице вверх и спрятаться в постели под одеялами. На едва я сделал шаг по направлению к двери, как уголь злобно заскрежетал под ногами. Я посмотрел на сияющее голубое пламя горелки и затем перевел взгляд на кусок угля. «Огонь не может перепрыгнуть так далеко», — убеждал я себя.

— Я не собираюсь тебя кормить, — прошептал я, обращаясь к углю и пнул его ногой. — Тебе до меня не добраться.

Я отер вспотевшие ладони о майку, оставив на ней жирные черные полосы.

— Проклятье! — пнул я еще несколько раскатившихся по подвалу черных кусков. — Чтоб вас… Ну, погодите! — И стал собирать беспризорный уголь, уже заранее представляя, каким мучениям я его подвергну. Я отнесу его наверх и там размозжу камнем, а потом изрисую кровью при помощи своего красного карандаша, утоплю в воде, так что угли навеки потеряют надежду когда-нибудь воспламениться. С усмешкой прикусив губу, я заранее решал, какие куски я сложу обратно в кучу, а какие обреку на гибель. Сняв майку, я расстелил ее на полу и стал туда складывать добычу. Я нашел одного малыша и с улыбкой сказал ему, подняв на уровень глаз:

— Ты умрешь.

Я уже собирался покончить с ним на месте и с этой целью взял лежавший рядом кусок побольше, который должен был представлять собой взрослый уголь.

— Смотри, это твоя мама. Хочешь к маме? — Плюнув ему в лицо, я растер слюну пальцем. — Ой, да ты плачешь, посмотрите на этого ползунка, думаешь, слезы тебе помогут? Нет, дружок, слезами ничего не добьешься. — Укоризненно покачивая головой, я улыбался ему в глаза. — Вот если бы ты не плакал, я бы взял тебя домой, вместе с мамой, а так — смотри, что случилось.

Я прижал напоследок маму к сыну. Она звала на помощь, но рот ее был зажат моим пальцем, к тому же, без огня или моего дедушки, их угольное семейство было бессильно.

Я сплюнул и на нее.

— Вот видишь? — сказал я ребенку. — Мама плачет из-за тебя, и теперь она будет наказана. — Размахнувшись, я запустил куском угля — тем, что покрупнее — в неоштукатуренную часть стены возле кучи. Она рассыпалась на осколки. Я подобрал ее разбитое тело, харкнул и зачирикал красным карандашом, который лежал у меня в заднем кармане джинсов. Злорадно кусая губы, я поднес малыша к раздробленному телу матери.

— Смотри, — вот что ты натворил! Ну, что? — Я поднес его к уху, — Хочешь теперь домой? Ладно, ладно, — убаюкал я его в руке. — Все будет хорошо. — погладил я его по маленькой головке. Затем направился к куче, протягивая ей малыша. — Что такое? — Я отдернул руку, будто от печки. — Они не хотят тебя. — Как в мультиках, демонстративно приложив руку к уху, я снова прислушался. — Говорят, что ты убил свою маму, и поэтому теперь тебе не место среди них. Теперь тебе некуда деваться. Все, что у тебя есть, — это я. Не бойся, я не стану убивать тебя… если будешь хорошо вести себя. — Я поскреб его за ухом, пачкая ногти.

И вдруг рыдания камешка в моей ладони были заглушены выстрелами подъехавшего мотоцикла.

Я так и замер, ноги мои точно прилипли к полу. Звук мотора рокотом раскатился в пустоте подвала: это был Бадди на своем «харлее». Честер говорил, что Бадди — великан. Настоящий, как в сказке, из племени великанов — и все его близкие были великанами, и сам он родился великаном. Голова его задевала потолок в доме, и ему приходилось нагибаться, чтобы попасть в дверной проем.

— Однажды Бадди прорастет сквозь крышу, — смеясь, заметил как-то Честер, показывая на него.

— Вот уж и не собираюсь, — в своей обычной ленивой манере отвечал Бадди, и его покрытое родинками лицо приветливо морщилось, когда он топал ко мне своими кожаными ботинками на толстой подошве, и пол вздрагивал под каждым его шагом, после чего он с не меньшим шумом принимал сидячее положение.

И все же, несмотря на то что Бадди был великаном, под стопой которого должен был однажды обрушиться наш дом, я нисколечко его не боялся. В отличие от остальных, он не бросался сразу в подвал за «кристаллом». Он присаживался рядом со мной и смотрел мультики. С собой он притаскивал коробку «Фиддл-Фэддл», засунутую под туго натянутую майку на волосатом пузе, в мохнатой растительности которого запутались белые пушинки.

— Что притащил, Бадди? — спрашивал я, не отрываясь от телевизора.

— Я? Да ничего такого, — недоуменно тряс он своей громадной головой, включаясь в игру.

— Ничего, в самом деле?

Все так же не оборачиваясь, я стучал по выпирающей картонной коробке.

— Тук-тук, — говорил я, улыбаясь и по-прежнему глядя в телевизор. — Кто там?

— Фиддл.

— Фиддл? Какой еще Фиддл? — пищал он точно свинка из мультфильма. Тогда я набрасывался на него, задирал майку и обнаруживал пеструю коробку карамельных хлопьев, приклеившуюся к складкам сала на животе.

— Чур мой Фиддл! — восклицал я, отрывая коробку и пускаясь в бегство с трофеем.

Бадди успевал схватить меня за пояс и удерживал, пока я впустую перебирал ногами.

— Ты как Роуд Раннер из мультфильма, бегущий в воздухе — всегда на одном месте, — хохотнув, говорил он.

— Я слопаю все без остатка, — дразнил я и смеялся, вскрывая коробку и горстями запихивая хлопья в рот. Он выпускал меня, как стрелу из натянутого лука, и я улетал в дальний угол комнаты. Забава продолжалась, пока Честер или кто другой не требовал заткнуться и тащить Бадди его жирную задницу в подвал. Или же мы просто развлекались мультиками, смотрели, как синий гномик Смёрф попадает в передряги и потом из них выбирается. Иногда я сидел у моего друга-великана на коленях, и мы молча смотрели телевизор, набивая рты сладкими липкими хлопьями.

Судя по всему, это был именно Бадди на своем громыхающем драндулете, и, будь я индейцем, то, приложив ухо к земле, мог бы определить, не везет ли он кого на заднем сиденье. Новый хлопок из глушителя раскатился эхом по лестнице. Я ринулся собирать уголь, швыряя его обратно в кучу, но это вызвало еще больший обвал. Теперь уголь мстил мне: злорадно шепча, он раскатывался по сторонам, и в шорохе угля мне чудился его зловещий смех. На четвереньках я кинулся поднимать его, забираясь под стол и ссыпая все в расстеленную на полу майку. Рев мотоцикла между тем заполнил весь дом, я торопился. И тут вдруг понял, что мотоцикл заглох. Поздно. Так и оставшись стоять на четвереньках, я затаил дыхание. Может, это и не Бадди, а другой байкер тренируется на заброшенных эстакадах за домом.

Я выпрямился. В лучах света, падавших в лестничный пролет, плясали пылинки, точно сбиваемые миксером на медленной скорости. Я посмотрел под ноги, на учиненный беспорядок: там, на полу, лежали останки матери-угля, перепачканные кровью.

Скрипнул порог под тяжелой стопой, казалось, готовой проломиться сквозь дощатый пол. Чьи-то шаги приблизились к двери под вала: ржавая створка отъехала в сторону, и я, точно парализованный страхом кролик перед удавом, замер. Доски на потолке тяжело прогнулись, когда Бадди проследовал в гостиную, где я обычно сидел у телевизора.

— Эй, малыш? — позвал Бадди. Судя по прогибаниям потолка, он кружил по комнате, пытаясь отыскать меня. — Ты что, спрятался?

Похоже, больше с ним никого не было.

— Бадди, ты один? — подал я голос из подземелья.

— Где ты? — Он протопал в кухню, которая находилась как раз рядом со входом в подвал.

Завязав майку с собранным углем в узел, я потащил его к лестнице.

— Я тут, Бадди.

— Где? — Голос уже стал громче, и шаги направлялись ко мне. В проеме возник силуэт великана, заслонившего солнце.

— Спускайся сюда, Бадди, — попросил я.

— Как? — Его пунцовый рот был распахнут от удивления. — Как ты здесь очутился?

— Мне понадобился уголь, Бадди.

— Если Честер узнает, что ты сюда залез…

— Надеюсь, он не приехал с тобой?

— Нет, но он едет следом. Тебе же запретили лазить сюда. Как ты здесь очутился? Свалился с лестницы?

— Дверь оставили незапертой, Бадди.

Его брюхо тяжело опускалось от дыхания и слышно было, как гремят хлопья в коробке.

— Он тебе задаст трепку, — покачал головой исполин, отчего пыль вихрем поднялась от его косматой шевелюры.

— Но мы же никому не скажем, Бадди, мы просто будем смотреть мультики и никому не скажем. Ведь если он узнает, то отберет телевизор, и мы никогда больше не будем смотреть Смерфа.

Бадди некоторое время не сводил с меня озадаченных глаз, затем скосил их в сторону и хмыкнул:

— Честер все равно узнает. Его не проведешь.

— Нет, Бадди, пожалуйста, прошу тебя. Клянусь, я не делал ничего плохого, просто набрал угля. Я собирался приготовить нам «Джиффи поп».

— Ты не сможешь сам приготовить «Джиффи поп», — помотал он головой. — Тебе этого никогда не сделать!

— Загляни в холодильник. — ткнул я пальцем за спину. — Клянусь, Бадди, я просто хотел устроить тебе сюрприз, так что ты сам виноват, что я очутился здесь. Ты тоже замешан!

Он провел ладонью по лицу.

— В самом деле? — Бадди переминался с ноги на ногу.

— Сам проверь, если я вру.

Он спустился в погреб, задевая головой лампочки.

— А уголь на полу откуда?

— Просто рассыпался, когда я набирал… Бадди, а Честер скоро вернется? — спросил я, пытаясь не выдать волнения в голосе.

— Мы забились с ним встретиться здесь. — Гигант раскрыл дверь холодильника: — «Джиффи поп»! — заорал он.

— Да, так я ж тебе и говорю!

— Да, ты прав.

— Когда я обманывал тебя, Бадди.

Он широко и довольно ухмылялся.

— Но если мне устроят трепку, Бадди, мы не сможем им воспользоваться.

— В самом деле. — Его улыбка поблекла.

— Нет, Бадди, тогда — никаких мультиков. — Я покачал головой, прислушиваясь, не подъезжает ли Честер на своей тачке.

Он топнул:

— Я хочу смотреть с тобой мультики.

— Да, Бадди, ты ведь можешь помочь мне…

— Приготовить «Джиффи поп»? — Он с готовностью распахнул холодильник.

— Нет, нет, Бадди, — я удержал выпуклую дверь и закрыл ее. — Вот если бы ты помог мне прибраться здесь и сказать, что это ты рассыпал…

— Но у меня же нет ключа от подвала, — пожал он плечами — тень на стене при этом задвигалась, как горы, сталкивающиеся в землетрясении.

— Скажешь Честеру, что было открыто, они ведь в самом деле забыли запереть на ключ. Тебя-то он не тронет.

— Но это вранье, — покачал он головой.

— Бадди, это не вранье, потому что ты в самом деле здесь. Ты уже спустился в подвал, понимаешь? А меня здесь как будто и не было. Ведь ты бы все равно спустился, увидев, что замок не заперт?

Он опять качнул гигантской головой.

— Так что тебе останется только не упоминать о том, что в подвале, между прочим, был и я, — какая уж тут ложь, просто забывчивость.

Бадди с минуту переваривал информацию и потом расхохотался.

— А ты сообразительный малый, — похлопал он меня своей лапой.

— Такой же, как ты, Бадди, — с улыбкой отвечал я, похлопывая по его коробке на животе. — Как только ты покончишь со всем, мы приговорим это к съедению, ладно?

— Ладно, — оживленно кивнул он.

— Так что ты меня здесь просто не видел, что бы ни говорили мама с Честером.

— Заметано.

— До встречи. — Я взвалил узел на спину и стал карабкаться вверх по ступенькам.

Успел я как раз вовремя — только я спрятал уголь, как у дома притормозила машина. Включив телевизор, я услышал рассерженный голос Честера. Они переругивались о том, что Бадди роется в подвале, почему раскидан уголь и так далее. Честер велел маме заткнуться, отчего она стала кричать еще громче. Вскоре приполз Бадди и пристроился рядом смотреть телевизор. Он молча сунул мне распечатанную коробку с хлопьями, мокрую от его пота. Мы молча поглощали ее содержимое, когда снизу донесся испуганный мамин вопль:

— Уголь в крови!

Я прибавил громкость, и мамин вопль утонул в шуме телевизора.

Рвота вернулась с невероятной силой, точно нервный тик, который не унять никакими средствами. Все мое тело сотрясалось, но наружу не выходило ничего, кроме водянистой слюны. Я представлял себя пловцом, которому дан лишь короткий миг для очередного вдоха, но растущая паника и холод не давали сосредоточиться.

Я сидел на водительском месте, вцепившись в руль и раскачиваясь. Между приступами мне удавалось поднять голову, и вдруг я увидел, как она заходит в «Король Гамбургеров». Черные волосы скрывали ее лицо, отражаясь радужным утренним светом. Черный металлически блестящий плащ облегал ее тело, и ботинки на толстой подошве чуть не слетали при каждом шаге.

Распахнув дверь, я побежал вдогонку, чувствуя, как желудок подступает к горлу. Открыв стеклянную дверь, я торопливо прошел мимо детей в картонных коронах, восседавших за столами со своими родителями, как маленькие короли. Женщина в черном сидела в самом углу ресторана. Я услышал, как она заказывает две жареные французские палочки.

— Яд! Это яд! — закричал я между приступами рвоты. Я схватил ее за плащ, уже не черный в неоновом освещении, и рухнул на кафельный пол.

Лицо незнакомки, которую я ошибочно принял за мать, нависло надо мной. Она звала на помощь. Опустившись на колени, она подложила мне что-то под голову, кажется, свернутую кофту. Подняв руку из последних сил я бил ее, как бил по телевизору, чтобы перестала прыгать картинка, надеясь, что неверное изображение сейчас же изменится на глазах. Кто-то перехватил и остановил мою руку. Незнакомые лица окружили меня со всех сторон, и я провалился в успокаивающее небытие.

Честер так и не узнал о моей экскурсии в подвал: Бадди сказал, что это он спускался вниз, чтобы притащить мне уголька, и случайно рассыпал.

Эта куча угля постоянно будоражила маму. Она досталась ей вместе с домом. Пока уголь отлеживался в углу, прикрытый мешковиной, она еще могла не обращать на него внимания: но теперь он стал двигаться и хуже того — кровоточить. Никто не мог найти разумного объяснения происходящему. Честер сказал, что это обман зрения, игра света, но маму это не разубедило. Она видела раздробленный уголь с порочной кровавой сердцевиной.

Она знала, и я знал. Нам обоим было понятно, что это значит. Это было возмездие. Даже когда Честер и все остальные, включая Бадди, перетаскали уголь из подвала, все равно это место осталось проклятым. Пусть угол, в котором он лежал, и цементный пол был вытерт отбеливателем, что мама заставила сделать Честера, — даже это не могло устранить проклятия.

Теперь мама почти не заглядывала в подвал. Она расхаживала по комнате и курила, резкими движениями марионетки прикладывая сигарету к губам и торопливо разговаривала сама с собой. Честер стал давать ей специальные витамины, чтобы она успокоилась и пришла в чувство.

Они с Честером убрали плиту. У меня как камень с души свалился. Но уголь выжидал, замышляя, как он сожжет меня заживо. Я носил в кармане маленький уголек, осиротевший по моей милости, как заложника.

И этот день пришел.

Я подпрыгнул, когда раздался взрыв снизу — под ногами — судя по всему, что-то произошло в подвале. Но что — это мы сообразили только потом. Не могу сказать, что это меня удивило или застало врасплох. Казалось, все ожидали, что это когда-нибудь неминуемо случится. Мамы не было в этот момент на кухне, которую отделяла от подвала только стена, а я как раз шел открыть ей банку пива — у нее слишком сильно тряслись руки, чтобы сделать это самостоятельно.

— Это «кристалл», — сказала она с нервным смехом. Я спросил, как пепельницы могут взрываться, но она будто не слышала меня или вообще не замечала моего присутствия.

Вообще-то я был рад такому исходу. Тому, что все наконец кончилось. Потом я заметил, что она наблюдает за мной сквозь тучи едкого дыма, не спуская с меня глаз и меряя шагами комнату. Я приглушил телевизор, однако она так ничего и не сказала, только наблюдала за мной, почти не мигая. Она давала мне мелкие поручения: например, принести бутылку вина из бара, когда она сидела на качелях, устроенных из подвешенной на цепях автомобильной покрьппки. Если я делал что-то не так, например, ронял бутылку с вином, которая разбивалась об пол, она не говорила ни слова, даже не шевельнувшись, и Честеру не рассказывала о том, что произошло. Подобрав зеленый бутылочный осколок, я водил им по животу, пока не заструилась кровь — я делал это просто в возмещение ущерба.

Когда она была в истерике, ее успокаивал Честер. Теперь она в него бросала туфли, называя «тупой сукой», потому что он изготовил так мало «кристалла». Он, как и я, не прикрывался, просто уходил в подвал. Впрочем, она не угрожала уйти от него. Никогда не говорила: «Иди к черту, все кончено». И все реже выезжала в город. Оставалась со мной наверху, расхаживая по комнатам или сидя на качелях, бормоча что-то невнятное, и, казалось, чего-то выжидая.

И я следом за ней переключился на особую диету, состоявшую из одних «Принглз» и имбирного эля «Кэнада Драй». Теперь, когда Бадди притаскивал мне под майкой гостинец, я только мотал головой, отказываясь от угощения, и вскоре он перестал приносить хлопья. Мы с мамой смотрели, как Честер с остальными поглощают чизбургеры, пытаясь спрятать набитые сумки от ее больших постоянно расширенных глаз.

— Яд, — шипела она.

Мы были всего в десяти футах от лестницы, ведущей в погреб, когда прогремел взрыв. Пол под нами подпрыгнул, грохнул и взревел, как река над водопадом. Затем последовала серия хлопков, напоминающих праздничный салют. Бадди выбежал первым, весь с головы до ног охваченный огнем, точно каскадер в опасном трюке. За ним еще кто-то из парней Честера, которого я даже не знал по имени, тоже полыхающий как факел, с воплем выскочил из дома.

Я увидел, как мама невольно улыбнулась, и сразу понял все. Она не сводила с меня взгляда, пока внизу под нами короткими хлопками взрывались стекла. Длинный язык пламени пробился сквозь пол прямо перед нами. Я пошел за ней, когда она устремилась к выходу.

Еще какой-то незнакомый мне человек катался в желтой грязи, взывая о помощи. Бадди не было видно. Мама направилась к машине, которая была когда-то нашей, а затем отошла Честеру. Он превратил разбитую «тойоту терсел», которую всучил маме торговец подержанной автотехникой, в навороченную японскую супертачку, на которой можно было «сделать» патрульную машину любого шерифа. И даже намалевал на ней рисунок — огненного демона — красный был его любимым цветом.

Она села и открыла мне дверцу. Не успел я залезть, как из подвала, спотыкаясь, вышел еще один человек. Я захлопнул дверь и заткнул кнопку блокиратора. Он ходил кругами, наверное, ничего уже не видя, весь охваченный пламенем. Мама завела машину. Прозвучал еще один взрыв — маленькие оранжевые язычки заплясали за окнами.

Горящий человек махал руками, словно отбиваясь от роя диких пчел. Мама дала задний ход, и человек вдруг обернулся и бросился к нам: лица его невозможно было узнать: обгоревшая кожа слетала с него точно осенняя листва. Лишь голубые глаза светились на обожженном почерневшем лице: они казались неестественно выпученными, потому что веки, должно быть, спеклись от ожога.

Он размахивал страшными розовато-обугленными руками, пустившись за нами вдогонку. Колеса забуксовали в жидкой грязи — и наконец автомобиль рванул вперед и едва не сшиб его.

Мы стали выезжать на шоссе, оставив его далеко позади. Обернувшись, я посмотрел на него, бегущего следом. Теперь это снова наша с мамой машина, как было всегда, как должно быть. Я еще несколько раз оглядывался на Честера, который оставил попытки догнать своего красного демона и просто стоял и выл посреди дороги.

Сперва я решил, что это мамин голос носится в воздухе где-то рядом.

— Наконец. Кажется, он стал приходить в чувство. — Открыв глаза, я подвигал зрачками в поисках ее, но от ярких ламп все расплывалось, и я видел только обведенный светом женский силуэт у изножия моей кровати. Я открыл рот, собираясь что-то сказать, но горло распухло и нещадно саднило.

— Лежи спокойно, все в порядке, — сказала женщина голосом, похожим на мамин, и в то же время каким-то другим. — Ты отравился. Сначала закачал в себя столько яду, а теперь думаешь так быстро вскочить с кровати? Так не бывает. Ай-яй-яй, — укоризненно пропела она и зацокала языком.

Еще одна женщина склонилась надо мной, сообщив таким же успокаивающим голосом:

— Ты в больнице. У тебя в вене иголка от «системы» и кислородная трубка в носу, чтобы ты мог дышать. Так что лежи спокойно. — Рука опустилась на мой лоб. — Все в порядке, малыш?

Я кивнул, голова закоченела и надсадно ныла. Я не мог даже пошевелить ею.

— Здесь твоя бабушка, — сообщила женщина, погладив меня.

— А мама? — прохрипел я шепотом.

— Она тоже лежит в больнице. Выпишут не раньше чем через полгода.

Я напряг шею, пытаясь разглядеть бабушку, которая поворачивалась к нянечке, собираясь что-то сказать. Та сняла руку с моего лба и обернулась к ней.

— Через полгода он здесь окочурится, и она окончательно свихнется.

Уронив голову на подушки, я провел языком по растрескавшимся, облезшим губам. Внезапно я ощутил приступ зверского голода.

— Ее выловили голую, в чем мать родила, посреди автострады «Мемориал», она пророчила конец света.

Я услышал, как сокрушенно замычала нянька.

— Она так ничему и не научилась у отца, не узнала, что такое лжепророки!

— Тут никогда заранее не скажешь, — убежденно сказала нянька, и я поплыл под гудение машин, похожее на бормотание молитв.

Мы ехали в молчании, не проронив ни слова, как будто ничего не случилось — да и в самом деле, чувство было такое, что все происшедшее настолько закономерно, будто это осталось далеко в прошлом. Словно мы еще раз отсмотрели фильм, снятый о нашей судьбе.

Мы обогнали бегущего Бадди, который одолел половину пути до города: он уже сбил пламя и, судя по всему, обгорел не так сильно, как Честер, но все же был в копоти и красный как вареный рак, а волосы на голове выжжены почти дотла. Мы даже не притормозили, чтобы рассмотреть его. Мы ехали, остановившись только чтобы заправить бак, мама расплатилась скатанной в трубочку бумажкой, которую извлекла из лифчика под майкой.

Мы ехали, пока не добрались до какого-то города размером побольше, чем тот, в окрестностях которого жили с Честером, и этот город был мне незнаком. Я окунулся в пустой сон без сновидений. Проснулся, когда она остановилась возле магазина «секонд-хенд», принадлежавшего Армии Спасения.

— Жди меня здесь, — ровным бесцветным голосом велела она. И, уходя, бросила напоследок: — Окон не открывать, думай об очищении мыслей и храни свои помыслы чистыми. — Затем она исчезла за обклеенными листовками дверями Армии Спасения.

Вернувшись, она заполнила салон запахом нафталина. Я заглянул в набитую сумку: вся одежда там была черного цвета.

— Твоего размера не было, мы покрасим то, что на тебе, чтобы уголь не узнал тебя, — монотонно произнесла она, трогая машину с места.

Остановились у аптеки. Здесь она купила черную краску для волос и противоядие. Она прочитала на ярлыке: «В случаях острого отравления…», многозначительно постучав ногтем по коричневой пластиковой бутылочке, и сунула ее под сиденье. Мы приехали на заправку «Мобил». Здесь мы уединились в женской уборной, заблокировав за собой дверь. Она приготовила раствор и намазала волосы мне и себе холодной черной краской.

Кто-то стал стучать в дверь.

— Уборная не работает, — крикнула она. — Проваливайте!

Мы сидели на кафельном полу, пока она отсчитывала время, когда краску можно будет смыть:

— Один Миссисипи, два Миссисипи, три Миссисипи, четыре…

Из уборной мы вышли с черными волосами, оставив за собой раковины, обведенные черной каймой. Она сняла майку, джинсы, свои серые кроссовки, белоснежный лифчик и трусики, оставив все это в бумажном пакете с рекламой пункта Армии Спасения под туалетной кабинкой. Теперь на ней был только блестящий черный плащ и черные ботинки на толстой рифленой подошве.

— Закупим провиант, выкрасим оставшуюся одежду, и черный уголь не узнает нас. — Она довольно улыбнулась, и мы проследовали к машине.

Несколько дней спустя меня выписали из больницы. Один из приходских проповедников дедушки отвез меня домой, его волосы персиково-рыжего цвета плотно облегали череп, как приклеенные. Все три часа дороги он читал вслух псалмы, сделав перерыв только для того, чтобы послушать дедушкину радиопроповедь на тему «Почему мы сгорим в вечной геенне огненной, если не спасемся по-настоящему».

Я глядел на белый пластиковый браслет на своем запястье, где багровыми буквами было выведено мое имя. Когда я впервые пришел в себя, там было написано «Джон Доу»,[12] но, как оказалось, один из работников больницы знал моего деда, навел справки в полиции, и теперь я снова возвращался в свое прошлое, с напомаженными волосами, прямым пробором, в черных штанах из мягкой ткани, в белой накрахмаленной сорочке на пуговках-кнопках и курточке.

Прежде чем выйти из машины, остановившейся перед супермаркетом «Пиггли-Виггли», куда нам предстояло сходить, чтобы запастись черной краской и единственными «белыми» продуктами: «Принглз» и «Кэнада Драй», я достал из заднего кармана черный камешек и выложил его на панель перед ней.

Мама смотрела на малыша и долгое время ничего не говорила. Я хотел признаться ей в том, что случилось тогда, в подвале, перед пожаром: об угле, спрятанном под домом, о том, что я один во всем виноват, но вместо этого сказал только:

— Это ребенок.

Она понимающе кивнула и взяла его. После чего прижала камешек к сердцу и сунула в карман, не разжимая ладони.

— Спасибо, — прошептала она.

Я снова стоял в уставленном антиквариатом дедушкином кабинете, словно во сне вспоминая запахи лимонной мастики мозаичного стола, печеного хлеба, топот полуботинок по паркету, часы, отсчитывающие секунды, и правила из Библий в мягких замшевых переплетах, а также свисавшие с крючьев кожаные ремни.

Я прислушивался, ожидая угадать приближение его шагов, и в отсутствие этих долгожданных звуков осторожно приблизился к черной печке с открытой заслонкой, из которой скалилась решетка, напоминавшая тюремное оконце или почерневшие зубы каторжника. В ее пасти светился красный демон.

Я приложил руку к металлу как делал дома, когда становилось жарко: и рука мамы легла сверху, прижимая мою ладонь.

В машине она обернулась ко мне и стала говорить очень серьезно, откидывая слипшуюся прядь волос, сейчас напоминавшую язык сношенного ботинка.

— Мы с тобой — единственные, кто выжил и перенес проклятие. Все остальные сгорят заживо или будут отравлены.

Уголком глаза я видел, как болтают и смеются прохожие, выталкивая из магазина тележки со снедью, ничуть не обеспокоенные своей грядущей судьбой.

Под Рождество она всегда рассказывала мне эту сказку, приезжая домой ранним утром, пропахшая пивом, помадой и сигаретным дымом. Включая свет, она расталкивала и сажала меня в кровати и рассказывала, что случилось с ней на Рождество.

Это был древнегерманский обычай — а мой дедушка был родом из германцев, как и те гортанные слова, что она выкрикивала бабушке поздней ночью, когда меня увезли.

Над камином вывешивалось десять чулок — по числу детей в семье, а пустые башмачки ставились под елкой. В Рождественское утро все выстраивались перед дверью в коридоре, в праздничных нарядах, притихшие и взволнованные, ожидая, пока бабушка не запустит их в комнату. Они чинно шли к камину и по весу чулка определяли, радоваться им или горевать.

— Я знала, что в моем в чулке, и по перешептываниям братьев узнавала, что у них, — бормотала она, похлопывая себя по колену. — У них случались «сюрпризы», но не у меня. — Она забросила руку мне на плечо. — Я всегда была примерной девочкой. — Она встряхнула головой, как норовистая лошадь, откидывая с глаз волосы, запутавшиеся в ресницах. — Образцовой девочкой. И вот… — Она запустила пальцы в пряди, пропитанные табачным дымом. — Каждый находил у себя в чулке сласти или розгу… Джейсон и Джозеф получили в подарок березовые прутики, а мы с Ноа и Джобом — куски угля. — Голос ее сорвался в крик: — Чертов уголь! И вот…

Она встала, пьяно раскачиваясь над кроватью.

— Я учила стихи, псалмы, целые главы, служила уличным проповедником, раздавала на углу листовки и брошюрки, ходила на курсы изучения Библии, делала все, что только можно… — Она взмахнула руками, как будто сдергивая скатерть со стола. — Сестры набивали рот пирожными и пересчитывали монетки, насыпанные в чулки и башмачки, а Джейсон с Джозефом шли на рождественскую экзекуцию… Я тоже пошла, понеслась как молния! — Она привалилась к стенке. — С чулком в одной руке и башмачком в другой. Вот так…

Она вытянула перед собой руки.

— «Что это значит?» — спросила я его, не успел он еще повернуться, старый черт! — Она прыснула. — Так он мне ничего и не ответил. Ни-че-го. Сказал только, чтобы я немедленно вышла из кабинета!

И она изобразила голосом, похожим на дедушкин, произнесенные им слова.

— «Но для чего это?» — снова кричала я, требуя объяснить смысл такого подарка, его аллегорию, что он в это вкладывал. И знаешь, что… знаешь, что он ответил? — Она хлопнула по стене, хохоча. — Он не ответил мне ничего, ни-че-го! Я просто стояла как последняя дура, с этим дурацким носком и ботинком. У него там был дико дорогой персидский ковер, чертов антиквариат! И я размолотила этот уголь до последнего кусочка — растолкла в пыль на его вонючем ковре! — задыхаясь от смеха, выговорила она.

Опираясь о стену, она медленно скользнула по ней вниз, не переставая смеяться.

— И знаешь, что он сказал? — Она захлопала рукой по полу, слезы катились градом от смеха. — «Ты порочна и зла в своем сердце», вот так!

Она зафыркала, затем стала хватать воздух ртом, так что уже непонятно было, плачет она или смеется.

— Не прошло и года после этого случая, как ты появился на свет — он знал, о чем говорил, старый черт! — Она легла на пол, продолжая смеяться, пока не заснула.

Иногда у нее в руке торчала иголка, которую приходилось вынимать, протирая это место туалетной бумагой, а она в полубессознательном состоянии бормотала, рассказывая об остальном: как ее потом заставили чистить ковер, относить угольные крошки в печь и разжигать огонь. Она стояла, кипя от возмущения, ожидая, когда он соизволит ее простить. Ждала, пока он порол братьев. Стояла и ждала несколько часов, пока семейство ходило на службу в церковь, сжимая кулаки и глядя, как выгорают последние остатки угля вместе с ее гневом, пока ее отец читал проповедь. Ждала, пока он вернется, снимет свой пасторский сюртук, повесит его и разгладит. Затем она получила свою порцию розог, ни разу не вскрикнув. И после этого продолжала спрашивать, что она такого сделала.

Она сняла блузку, по его приказу, прикрывая еще только обозначившиеся груди. Тогда он встал над ней, схватил за волосы и поволок к квадратной чугунной плите.

И никто не пришел, когда она кричала — когда ее прижимали к дверце печи.

Никто не сказал ни слова о горячей решетке, отпечатавшейся на ее теле, словно тюремное оконце или врезавшиеся в спину отпечатки чьих-то зубов.

— Мы сможем перехитрить его, — говорила она, поглядывая на прохожих. — Если станем такими же черными и хитрыми, как уголь, который ждет своего часа, — мы никогда не сгорим. — Она показала на тех, кто входил в раздвигающиеся стеклянные двери. — А эти пропадут, все до единого.

На лице ее снова появилась сердито-брезгливая гримаса:

— Мы выживем, потому что знаем силу и зло, которые кроются в угле.

Она вышла из машины, и я последовал за ней.

Вива Лас-Вегас

Вдоль пустынных топазового цвета гор, под теснящимися деревьями, наша машина путешествовала в этом далеком изолированном мире. Никакого света из баров и клубов сюда не проникало и ничто не отвлекало, всюду царила лишь безмятежно дикая природа, не нарушаемая даже эхом цивилизации. Жизнь изменилась, к ней приходилось привыкать.

Я сидел рядом с ней. Я был нашим штурманом. На коленях у меня была разложенная карта дорог. Я — хранитель карт. Я пальцем меряю тонкие жилки дорог, прикидывая расстояния. Я держу в памяти названия лежащих впереди городов, деревень и станций, точно спасатель, помогающий искать родственников по списку выживших в катастрофе.

— Ты уверен, что мы правильно едем? — кусала она припухшую губу.

— Верь мне, — чинно прокашлявшись, я ерзал на сиденье, стараясь выглядеть чуть выше и старше. Сейчас она была точно гусеница, ползущая по моей руке. Такое ощущение было мне по душе. — Следи за дорогой: сейчас будет Таунавачи, — распорядился я.

Она склонилась к рулю и сощурилась. Ее желтые волосы, раздуваемые ветром, пересекали диск позднего октябрьского солнца, точно стрелка, показывающая три часа дня. Вид ее был до того великолепен, что у меня защемило под ложечкой.

— Ну-ка, подсказывай дальше, что затих! — Она нетерпеливо подпрыгивает на сиденье, сверкая на меня глазами. Я смеюсь.

— Ты еще не доехала.

— Как я устала от этих чертовых деревьев и чертовых гор! — бьет она по баранке.

А я — нет. Ведь это как в сказке: мы точно Гензель и Гретель, заблудившиеся посреди древней чащобы.

— Таунавачи… смотри! Мы проехали!

Она резко свернула, завизжали покрышки.

— Ну вот, чуть не проехали из-за тебя, — заныла она.

— Да нет же, — заморгал я растерянно.

— Проехали! Черт возьми, а мне нужно выпить, сигареты кончились, валиум… и все остальное!

Желудок у меня сжался.

— Ну, хорошо, давай проедем еще немного вперед.

Деревья за окном уже редели.

— Вегас такой большой город, там можно разжиться деньгами… — она похлопала по карману своих джинсов.

— Разве детей туда пускают? — посмотрел я на нее.

— Да у меня же есть водительские права.

— Нет, я имею в виду… — У меня сдавило горло.

Тут она вмешалась:

— Далеко еще? Мое терпение вышло!

— Дальше. Еще дальше, прибавь газу.

— Мужики готовы все отдать за молодую горячую блондинку.

По шоссе перед нами пробежал олень. Она даже не обратила внимания.

— Мне чертовски везет, сам Сатана помогает играть на «одноруких бандитах», клянусь. И мужиков окрутить так легко…

Я покрутил рукоятку стеклоподъемника, и холодный ветер взъерошил волосы. Я поежился, наполняясь странным возбуждением. Отчего-то я подумал о птицах, которые могут сейчас залететь в окно и похитить мои дорожные карты, точно хлебные крошки в сказке про Гензеля и Гретель, которыми они отмечали дорогу. И что тогда? Мы заблудимся здесь навсегда.

— Теперь куда? — взглянула она с трогательно-доверчивым выражением. В глазах ее промелькнула прозрачная зелень листвы, и весь проносящийся мир.

— Так, теперь поворот налево… да, правильно. — Моя уверенность тут же отразилась в ее полных губах, беззвучно повторивших указания.

— Сюда? Так?

— Да, теперь через ручей и еще раз влево.

Схема развилок после каждого поворота и все направления хранились в моей памяти, наполняя меня силой и уверенностью.

— Прибавь газу, — скомандовал я.

— Ты тоже можешь выиграть автомобиль, я попробую это устроить. — Она размахивала руками во время разговора, почти забыв про руль. — И умчаться из этой зловонной лужи.

Острый приступ боли в животе вынудил меня согнуться пополам.

— Прибавь, — выдавил я, чувствуя, как застучало сердце и заурчало в желудке.

— Что такое? — обернулась она.

— Рассол из-под оливок, — откликнулся я, морщась.

— Что ты сказал?

— Быстрее, быстрее! — я почти кричал, ветер взвыл в ушах.

— Перестань командовать. — Однако она выжала газ.

— Только не останавливайся! — истерически смеялся я.

— Что?

Она тоже засмеялась.

— О, ты полюбишь Лас-Вегас, — ударила она задорно по баранке.

— Быстрее, — просил я.

— Я не могу ждать, клянусь! — Она вытерла губы.

— Не останавливайся, — раскачивался я, обхватив руками колени.

— Эй, — она стала притормаживать. — Слушай, мы, кажется, пропустили поворот?

— Нет! — закричал я.

Рука ее взлетела быстро, точно в фокусе, превращаясь в кулак, и ткнула меня, довольно чувствительно, в бедро. Я тут же стих. Она продолжала притормаживать. Деревья выводили к россыпи камней и кустарнику.

— Где мы теперь? — спросила она голосом, уже ничуть не похожим на впавшую в истерику Гретель. Я неохотно развернул карту.

— Поворот должен быть где-то впереди. Мы еще не доехали.

— Ты что себе думаешь! — снова ткнула она меня кулаком.

Я старательно сложил карту.

— Что такое? — спросил я как можно спокойнее.

— Не прикидывайся, — сверкнула она глазами. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.!

Я неуверенно улыбнулся ей и вздохнул.

— Я не собираюсь сбить тебя с дороги, если ты это имеешь в виду. Поворот впереди, — пробормотал я, поднимая стекло.

Теперь перед нами проносилась пустота: полынь, перекати-поле и голая песчаная равнина.

Я забрался за спинку ее кресла, пристроился, точно в колыбели, там, где оно плавно изгибалось. Но небо все равно нависало надо мной, на нем не было ни одной облачной тени. Словно большое увеличительное стекло, сквозь которое меня рассматривал Бог.

— Видишь огни? Вон там город, мы сбились в сторону. Там он меня ждет. Ох и повезет сегодня кому-то, ох, повезет… — она забарабанила пальцами по панели.

Я съежился, прижимая к себе аккуратно сложенные карты, в которых больше не было необходимости.

— Но в этот раз повезет не какому-нибудь пьяному ковбою вроде Дуэйна, помнишь его? — рассмеялась она. — Нет, теперь я заполучу женатого профессионала. — Она причмокнула.

Я стал подкручивать ее сиденье, опуская спинку вниз.

— Получишь нового папочку! Пора тебе устроить взбучку, — пробормотала она. — Как раз самое время.

Я вжался лбом в холодную искусственную кожу, чувствуя, как мама налегает спиной.

— Да ты же, наверное, проголодался! — Я окунулся в тошнотворный запах винилового кожзаменителя. — Пончики свои уже слопал?

Я усмехнулся про себя и залез под сиденье. Оттуда я достал сплющенный рулет с вареньем и выставил перед собой. Спирали его закручивались как на мишени. Желудок заурчал, откликаясь на прилипчивый аромат.

— Что не доел? Ты же голодный. — Она поправила зеркальце, чтобы лучше меня видеть.

— Хочешь? — Я покрутил рулетом, но ответа не получил.

— Наверняка же голодный.

Я снова поманил ее рулетом, чувствуя голодную резь в животе.

— А я чувствую волчий голод! Большой сочный бургер — вот что бы меня сейчас спасло, побольше жареной картошки и кетчупа… как ты на это смотришь?

Я зажмурился и внутренне напрягся, точно солдат, наступивший на противопехотную мину. На миг в желудке все унялось.

— Ну, давай, поднимайся, что там застрял!

Она больше не спрашивала, куда ехать.

Я взобрался на сиденье с ногами и уставился на распахнувшийся перед нами пейзаж, напоминающий размытый засвеченный снимок. Глазу не на чем было зацепиться, как-то запечатлеть происходящее — все проносилось словно бесконечное песчаное море.

— Через милю должен быть дайнер, — сказала она вдруг. Ее глаза неотрывно смотрели вперед. Она уперлась взглядом в дорогу, думая только о Вегасе. Я раздвинул ноги по сторонам. Она включила магнитофон. — Обожаю эту песню. Это же «Убитые Кеннеди»!

Она стала подпевать:

— «Яркий огненный город…»

Я стал поднимать над сиденьем расставленные ноги.

— «Окатил мою душу…»

Я посмотрел на нее в зеркале, как она раскачивает головой направо и налево, вид у нее был как у ребенка, потерявшегося во сне.

— «Окатил мою душу…»

Я почувствовал, что больше сдерживаться не могу. Мои внутренности действовали по собственному произволу.

— «Ог-нем…»

Я ждал, не мигая уставившись в зеркало.

— «Вива Лас-Вегас, Вива Лас…»

Она повела носом.

— Ты, что ли, испортил воздух?

Она бросила взгляд на меня в зеркале. Я улыбнулся.

Она фыркнула:

— А ну прекрати!

Я вспомнил фильм, в котором герой держит ладонь над огнем в доказательство выдержки и верности.

— Сукин сын, чертов ублюдок!

Она обернулась, продолжая рулить, и я тут же спрятал руки под себя.

— Хочешь все испортить, опять! — всхлипывала она, и удары посыпались мне по ногам, груди, животу — всюду, где ей удавалось достать. — Ты всегда так, всегда. Я тебе жизнь отдала, а ты!

Я продолжал бессмысленно ухмыляться, когда почувствовал, что-то плотное навалилось на нас, прижимая ее ко мне.

— Я всем для тебя пожертвовала, неблагодарный!

По ее лицу заструились слезы. Я придвинулся поближе, становясь доступнее для ударов. Прикусив губу, я продолжал улыбаться.

— Поганый выродок! — Она продолжала вести машину, тыча в меня кулаком и то и дело оглядываясь на дорогу. — Я так старалась, столько потеряла ради тебя.

У меня вырвался невольный смешок, и внезапно впереди вспыхнул белый неон дайнера «Долли», озарив ветровое стекло и весь салон с ее летящим для удара кулаком, точно луч проектора из будки киномеханика.

Молча она отвернулась, вытерла нос рукавом и заехала на парковочную площадку. В наступившей тишине хруст гравия прозвучал подчеркнуто громко. Я сидел, бессмысленно ухмыляясь.

— Но ты же наверняка проголодался.

Внезапное изменение тона было привычным, но все равно настораживало. С какой-то холодной заботливостью звучал ее голос, точно старательно разутюженный, без складочки, без морщинки.

Она вышла, открыла багажник, порылась там и, обошла машину с моей стороны, открыв мне дверь.

— Сходи, милый, приведи себя в порядок, — она вручила мне пакет с моими вещами и как-то отчужденно потрепала по затылку. — Вот тебе десять долларов, купишь нам по гамбургеру, договорились?

Она шмыгнула носом и снова утерлась, отводя глаза в сторону Я ступил на серый гравий и на мгновение заглянул ей в глаза: взор ее был прикован к огням Лас-Вегаса.

— Я пока заправлюсь на «Шевроне» — мотнула она головой. Рука ее выскользнула из моей ладони, и она поощрительно похлопала меня по спине, с некоторой настоятельностью, словно поторапливая.

Неуклюже переступая, я, как робот, направился в указанную сторону. Она что-то напевала, усаживаясь в машину. Я продолжал идти, бессмысленно улыбаясь. Вот она включила зажигание. За витриной ресторанчика люди, залитые желтым искусственным светом, беседовали, смеялись, ели. По ногам у меня с каждым шагом текло все больше мочи.

Сзади скрипнули протекторы, выстрелив гравием. За витриной какой-то ребенок запихивал вилкой пирожное в рот. Колеса скатились на асфальт.

Я оглянулся: улыбка намертво приклеилась к лицу, когда я смотрел вслед рванувшему с места автомобилю.

Я замер, согнувшись, словно от удара в живот, и смотрел, не дыша, как габаритные огни проплыли мимо заправки «Шеврон», не задерживаясь, и умчались, словно бесплотный дух, по ночной трассе.

Красно-оранжевые огоньки постепенно уменьшались — пока не исчезли совсем.

Метеоры

— Ну что встал как вкопанный — забыл, зачем мы сюда пришли? Хочешь, чтобы на тебя упал метеорит?

Я кивнул, отступив, чтобы сохранить равновесие, — взгляд мой был устремлен в пустынное небо, напоминавшее демонстрационный купол планетария.

— Я, между, прочим, задала вопрос. Не думаю, что ты в самом деле стараешься этого добиться. Тот, кто хочет, чтобы его ударило метеоритом, должен стараться. Под лежачий камень вода не течет.

Я слышал, как она обиженно расхаживает возле машины. И оттягивал до последнего момента, не хотел смотреть в ее сторону: на темный силуэт, бродивший в сгущавшихся сумерках.

— Сара, я правда пытаюсь. Клянусь. Я делаю все, что могу.

— Он не женится на мне, если у тебя не получится. — Она покачнулась и переступила, чтобы сохранить равновесие.

— Сара, ты будешь жениться в белом платье?

— Хмм?

— Последние свадьбы ты отгуляла, не переодеваясь. Думаю, он мечтает увидеть тебя в белоснежной сорочке, тебе так не кажется?

Послышалось знакомое приглушенное позвякивание — она затеребила брелок с ключами от машины.

— Сорочка? Это что, вроде подвенечного платья?

— Поразительный человек. Такого на тысячу миль не сыщешь, — я ковырнул носком пыльный песок под ногами.

— А еще он перенесет меня через порог. В «Мираже» можно снять номер «люкс».

По учащенному перезвону ключей я догадался, что она чешет руку, и уже представил, как шелушится тонкая шоколадная стружка загара.

— Вон, кажется, что-то пролетело! — вытянул я руку вверх, будто собираясь выхватить это из воздуха.

— Тебе надо лечь, — осенило ее. — Тогда выше вероятность попадания.

Я стал расхаживать, демонстративно выпячивая грудь.

— Видишь? — Темный силуэт пошевелился — наверняка она посмотрела в ночное небо. — По-моему, тебе лучше спрятаться пока в машине, чтобы не зацепило. Он же не будет выбирать, на кого падать.

Я услышал, как скрипнула дверь автомобиля: ее фигура скользнула в темноту и хлопнула дверцей. Она высунулась из окошка:

— Ты что! Если я потеряю сознание, то в кого он будет влюбляться?

Мы заехали в туристический кемпинг посреди Долины Смерти, чтобы набрать воды и воспользоваться прочими сантехническими услугами цивилизации. Наш путь лежал в Вегас. Она собиралась сделать там карьеру в шоу-бизнесе: стать для начала танцовщицей со собственной гримерной и томатами в соусе «ранчо».

Он был в шортах кофейного цвета — а держался так, будто на нем костюм или фрак. Он стоял к нам спиной. Золотой пух на ногах переливался при каждом движении. Широкие плечи ходили ходуном, когда он увлеченно рассуждал о метеорах. Сару это задело: она присоединилась к толпе туристов, слушавших лекцию. Глаза ее округлились и потемнели, стоило ей заглянуть в его лицо. И мне все сразу стало понятно. Она сделала выбор. Я смотрел, как порхают в воздухе его руки, пока он ведет лекцию, — на бронзовых от загара пальцах не было ни перстней, ни колец. Губы благоговейно двигались, когда он рассуждал о любимом предмете:

— Как в природе не встречается двух одинаковых снежинок, так вы никогда не найдете двух метеоритов, в точности схожих друг с другом, даже когда вы имеете дело с самыми распространенными представителями класса L6.

Во время объяснения он оживленно качал головой.

— С каждым новым метеоритом мы получаем все больше информации о небесных явлениях, о происхождении Солнечной системы. — Рукой он прочертил в воздухе размашистую дугу. — Поверьте, каждый метеорит — это новое, пусть и небольшое, окно в космос, распахнутое перед нами.

Несколько туристов с краю толпы обернулись на примкнувшую к ним Сару. Она гордо мотнула головой, откидывая волосы за плечи, точно строптивая кобылица. Он, казалось, не обратил на нее внимания.

— Сейчас вам предоставляется возможность подержать в руках настоящие метеориты, — сказал он, раскрывая ящички со стеклами, каждый размером с обувную коробку. — Не бойтесь, они не кусаются. — Он усмехнулся.

Сара сразу стала пробиваться вперед и запустила руку в коробку, едва он договорил последние слова.

— О, — произнес он, — вот и первый смелый человек.

— Какой прекрасный камушек, — простонала она. — В жизни такого не видела.

— Это не камушек — вы держите хондрит, один из наиболее распространенных подтипов каменных метеоритов.

— Распространенных… — она чуть приподняла брови.

— Да, в нем имеются так называемые хандры, кремневые включения.

— Дайте мне, пожалуйста, нераспространенный метеорит.

Она протянула раскрытую ладошку с отвергнутым подарком неба. Он растерянно замотал головой по сторонам, напоминая растерявшегося пса.

— Можно мне? — потянулась к нему какая-то девочка.

— Да, конечно, — он передал ей камень, взятый у Сары.

Сара не опускала руки и даже выжидательно пощелкала пальцами.

— Кхм, вообще-то любой метеорит является сам по себе явлением исключительным. Ну или, во всяком случае, нераспространенным…

Она снова посигналила рукой.

— Но, раз вы… хорошо. — Он повернулся к другой коробке. — Палласиты. Редкий тип железнокаменных метеоритов. — Он бережно вложил в ее ладонь искрящийся камешек с желтовато-зелеными кристаллами. — Считается одним из самых красивых. — Она одобрительно кивнула. — Этот уже отполирован, — поспешил объяснить он, затем снова обратился к группе: — Оливиновый минерал. Имеет желтовато-зеленый оттенок из-за присутствия оливина.

Он продолжал нести околесицу про свои метеориты, когда даже дети, обступившие стол, побросали камешки и с гомоном разбежались, переговариваясь насчет того, где можно найти кости первопроходцев. Он не остановился, хотя слушали его всего несколько человек, да и те откровенно зевали. Одна Сара не сдавала позиций, несмотря на то, что вокруг пихались малолетние дети, норовившие подобраться поближе. Когда одному пронырливому мальчонке удалось проскочить вперед, она без долгих церемоний просто взяла его за плечо и отставила в сторону. В продолжение лекции Сара несколько раз нервно оглянулась, проверяя, на месте ли я. Она призывно махнула рукой с метеоритом. Я понял это как знак и неспешно подобрался к коробкам. Выбрав камешек, я покосился на нее. Вообще-то обычно она не одобряла моего присутствия в момент, когда клеила парня.

— Кошки ведь не любят, когда их гладят во время еды? Вот и мне совсем не надо чтобы ты отирался рядом, когда я завожу знакомства. К тому же неизвестно, как он относится к детям.

Я придирчиво осмотрел этого рейнджера. Держался он с интеллигентской неприступностью — если бы не нос очкарика, придававший его внешности очаровательную наивность. Я сразу понял, что Сара запала именно на этот нос — иначе она бы в жизни к такому мужику не подошла.

К концу лекции возле него паслась только парочка осатаневших от скуки туристов. Они поблагодарили его за интересный рассказ и быстро смылись, избавившись от метеоритов. Сара снова стрельнула в меня глазами и выразительно провела пальцем у рта. В магазине бы этот жест означал: «Бери, пока никто не смотрит, и суй под майку или в карман». Сперва я не понял, что именно она имеет в виду стибрить. Я оглянулся в поисках кем-нибудь забытого бумажника. Она снова чиркнула пальцем — но на этот раз движение больше напоминало угрозу перерезать горло. Рядом были только метеориты, разбросанные зеваками по столу. Я вопросительно протянул к ним руку. Она тут же оживленно повернулась к рейнджеру, успев коротко и едва заметно кивнуть. Я незаметно сгреб камешки — еще один у меня остался в кармане, зажиленный во время лекции.

Сара устремилась в уборную, едва прозвучало его последнее слово. Наш рейнджер принялся раскладывать свои драгоценности по деревянным ящичкам, любовно протирая марлевой салфеткой. Я повернулся боком, чтобы он не заметил, как оттопыривается мой карман.

— Долина Смерти получила свое название от золотоискателей, многие из которых погибли, переходя эту пустыню во время калифорнийской золотой лихорадки 1849 года, — зудел голос другого рейнджера из соседней комнаты.

Когда почти все метеориты были собраны и упакованы, Сара выскочила из уборной, подведя свои пухлые губы розовым контуром, с заметно влажными волосами, наскоро взбитыми и высушенными под сушилками для рук. Так они казались пышнее. Она закатала джинсовые шорты насколько возможно выше, и майка плотно облегала тело, выпячивая соски.

— Фокус с мокрой майкой, — как-то рассказывала она. — Против этого на устоит ни один парень.

— Как вы думаете, а в нас может попасть метеор? — спросила она, не успела закрыться за ней дверь.

Рейнджер с удивлением обернулся, затем расцвел. Так происходило всякий раз, когда ему задавали вопрос из публики. Правда, сначала он не понял, кто спрашивает, — и лишь потом обернулся в сторону ее быстро надвигающегося тела. Он растерянно заморгал.

— Дело в том, что я все время боюсь, что на меня упадет метеор, — на сей раз Сара выбрала акцент южанки. Она размахивала пальцами возле лица, развевая слипшиеся прядки волос. Он перестал моргать и, повернувшись к ящичку, зашерудил в нем.

— Где-то у меня тут был хондрит из Мбале…

— Ух ты! — одобрительно выдохнула Сара, поправляя блестящие от лака локоны.

— Да-да, где-то здесь. — Он извлек небольшой камешек пепельного оттенка. — Там обнаружено свыше тысячи экземпляров, это был настоящий метеоритный дождь. — Он с вожделением уставился на камень.

Сара налегла на рейнджера плечом, поднимаясь на цыпочки и разглядывая. Теперь ее лицо было совсем рядом. Он вздрогнул.

— О-о, — томно произнесла она и со стоном провела языком по верхней губе. Он чуть отступил в сторону — она следом.

— В Уганде вот такой камешек попал одному парню по голове, — сказал он, ковыряясь в коробке. — Тут у меня еще были экземпляры с места падения.

Я зажал карман рукой.

— Что — прямо в голову? — ахнула Сара. — Боже мой, какой ужас!

Он снова отступил неуверенными шажками, протягивая ей камень в ладони, словно желая защититься им. Затем кивнул на крошечное небесное тело.

— Ну, этот экземпляр застрял в кроне банановой пальмы, так что человек почти не пострадал.

— Слава Богу, за то, что он придумал джунгли, — вздохнула Сара. — Но, послушайте, мы же в пустыне…

— Что? — недоуменно поднял он брови.

— На голом месте… — многозначительно наплывала она. — Здесь мы никак не защищены от падения метеоритов. Тут ведь нет пальм, и приходится опасаться за свою жизнь. Вы понимаете?

Он продолжал пятиться от нее, как от привидения.

— О, смею вас уверить, попадание метеорита в человека — явление исключительно редкое. Я бы сам хотел оказаться на месте того паренька, — заметил он, переводя рассеянный взгляд с камня, который был у него в ладони, на коробку. — Мечтаю съездить в Уганду, чтобы встретиться с этим счастливцем и расспросить подробности.

— Я бы тоже охотно съездила с вами в Уганду.

Рейнджер метнул в нее взгляд, брови удивленно приподнялись, затем он поспешно набрал воздуха, собираясь ответить, но только выдохнул со звуком простреленной покрышки, после чего натужно рассмеялся.

Тряхнув волосами, она улыбнулась и откинула голову.

— Меня зовут Кейтлин. — Меня всегда восхищала ее способность выдумывать себе имена. Может быть, она их готовила заранее, когда бросала старых любовников? — Здесь есть место, куда можно пойти выпить?

У него был вид нокаутированного боксера, только что поднявшегося с ринга. После секундного колебания он покачал головой. Она понимающе повторила это движение.

— Кейтлин, — пробормотал я вполголоса, чтобы получше запомнить. Хорошо бы, она заодно назвала и мое новое имя: кем мне быть на этот раз, мальчиком или девочкой? От этого зависело мое дальнейшее поведение, походка и прочее.

Протягивая камень в руке, он углубился в свою коробку, роясь в ней, как крот в огороде.

— Я бы не прочь выпить холодного пивка, а вы? — хихикнула она.

Впервые он бросил взгляд на меня — в нем читалась мольба о помощи.

— А, это мой брат Ричард, — поспешила вставить она, махнув мне гостеприимно рукой. Я приблизился и удостоился его приветливого кивка и дружелюбной улыбки. И кивнул в ответ.

— Ричард, — представился я тихим голосом. Ричардом я был уже несколько раз.

Она выжидательно кашлянула, и я понял, что обмен приветствиями прошел чересчур сухо. Я поклонился.

— У меня, кгм… скоро экскурсия, — осторожно ответил он на ее рукопожатие.

— Классно — значит, можно пособирать метеоритов? — сказала она не выпуская его руки.

— О, их так сразу не найдешь, — он с усилием выдернул руку. — Надо прибраться. — Он напряженно улыбнулся.

— Ой, давайте я вам помогу! — воскликнула она, собирая камни со стола и ссыпая в коробку.

— Нет-нет, — ответил он, прикрывая свои коробки. — Благодарю вас. Большое спасибо. Я сам справлюсь. Все равно — большое спасибо.

— Ну, как хотите, — она снисходительно рассмеялась. — Мы собираемся остаться на ночь в вашем кемпинге, — сказала она, со значением постукивая розовыми ногтями по стеклу коробок.

— Прекрасно. — Он старательно отбирал высыпанные ею метеориты, протирая каждый салфеткой.

— И все-таки, если нам дадут по кумполу?

— Простите? — Он посмотрел на нее в таком замешательстве, что мне сразу стало ясно, что разговора у них не получится.

— Ну что вы, — захихикала она, развернувшись на ноге знаменитым своим балетным движением. — Вы же знаете, что по нам может попасть! — кокетливо сказала она, хлопнув по стеклу рядом с коробками так, что метеориты подпрыгнули. Он испуганно схватился за свои коробки, прижимаясь к ним так, будто молился на эти камешки.

Склонившись над ним, она сделала «каскад» из волос — прием, которому научилась в стриптизе.

«Нагибаешься, поднимаешь волосы вверх и сбрасываешь на спину водопадом. И мужик у твоих ног, точнее, его деньги, которые ты выколотишь из него быстрее, чем какая-нибудь дура-жена!»

Когда она уходила, я частенько репетировал этот приемчик перед зеркалом.

Откинув со лба прилипшую прядь, он стал складывать коробки и, не глядя в ее сторону, забормотал:

— Мадам, если в вас ударит метеорит, я буду просто потрясен. А сейчас я должен спешить. Уже опаздываю. Добро пожаловать. Желаю приятного отдыха в Долине Смерти.

И, не успела она рта раскрыть, как он подхватил свои коробки и скрылся за служебной дверью.

Со смущенным видом Сара минуту простояла неподвижно. Затем, переминаясь с ноги на ногу, наблюдала за дверью, куда он исчез. Еще минут через двадцать она спросила:

— Как думаешь, он намекнул, чтобы я его здесь подождала?

Я сглотнул ком в горле:

— Наверное, это место ничем не хуже других, чтобы назначить встречу Он же сказал «добро пожаловать». И обещал приятно отдохнуть.

Она не ответила. Мы простояли еще двадцать минут, а потом появилась маленькая женщина из числа рейнджеров, с кувшинным рылом, и спросила, не может ли она нам чем-нибудь помочь.

— Он скоро? — кивнула Сара, поправляя волосы, на дверь служебного выхода.

— Кто? — опешила женщина.

— Мужчина с метеоритами! — раздраженно отозвалась Сара.

— Джим? Джим давно ушел, — улыбнулась рейнджерша.

— Что значит — ушел? Как ушел? — Сара недоуменно пожевала губу.

— У него экскурсия в Замке Скотти. Он давно ушел. Могу я еще чем-нибудь помочь?

— Он просто попросил меня остаться с ним здесь в Долине Смерти, назначил здесь свидание, — заявила Сара таким уверенным тоном, словно речь шла о том, что мир плоский или еще что-нибудь в этом роде.

Рейнджерша отвечала широкой улыбкой и кивком:

— Ну, что ж, в таком случае, мы закрываемся — и если я вам больше ничем помочь не могу, должна попросить покинуть помещение.

Я заметил, как ярость вспыхнула на мамином лице — сейчас она могла ударить эту женщину, — и уже готов был перехватить руку, но Сара только тряхнула головой и улыбнулась рейнджерше.

— Прекрасно. Мы уходим. Ладно.

Она развернулась и направилась к выходу из туристического центра. И я следом.

Каким-то неведомым образом этот тихий теплый воздух заставляет меня ощущать себя невероятно маленьким и одиноким. Только рассеянная в нем тишина позволяет мне полностью расслышать мироздание. И теперь он вокруг меня.

Она уставилась на желто-оранжевую линию заката.

— Хорошо, что закат, — вырвалось у меня. — Летом здесь бывает под шестьдесят градусов.

Она кивнула, и я, чувствуя повисшую грозную паузу, продолжал:

— А первопроходцы умирали от жажды, они долгое время шли без ничего… Потом вдруг увидели воду и решили, что они спасены.

Повернувшись, она посмотрела, как рейнджеры запирают туристический центр.

— А когда добрались до воды оказалось, что она соленая.

Кувшиннорылая служащая приветливо махнула рукой на прощание и села в джип.

— Так пустыня получила свое название, — пробормотал я остатки сведений, почерпнутых из лекции в соседней комнате, которую прослушал за дверями, пока разделял с ней ожидание «метеоритного парня».

— Еще посмотрим, сука, — пробормотала Сара, адресуясь, видимо, к женщине, и затем наконец обернулась ко мне.

— Там была плохая вода, — брякнул я. — Непригодная для питья.

— В тебя сейчас ударит метеорит, — заявила она совершенно серьезно.

Я кивнул. Я давно уже понял, что именно это со мной и произойдет, по ее сценарию.

— И многие потом все равно пили эту воду.

Сара направилась к машине.

— И они потом погибли, — бросил я вслед и пошел за ней.

Первый метеорит шаркнул по щеке, оцарапав ее, — я только вздрогнул во сне, продолжая дремать, привалившись к колесу. Мне снилось, что в лицо мне ударил колючий каштан, слетевший с черного дуба.

— Смотри, это падают их сожженные внутренности, — показала она на обугленные колючие ошметки, рассыпавшиеся под деревом. — Это их внутренние органы, — говорила она, кивнув на кроваво-багровую листву под нашими ногами. — А теперь посмотри вверх.

Я поднял глаза. Ветви дерева, перекрученные над головой, напоминали венозное русло в прозрачном анатомическом фантоме.

— Вот все, что от них осталось. И вот почему эти деревья растут в Долине Смерти. Это предупреждение, — говорила она, щурясь, как ворожея. — Она подошла к исковерканному дереву-уродцу и стала гладить заскорузлый ствол. — Видишь, был бы ты девочкой, ты бы знал наверняка, что никогда не умрешь в огне.

Спустив трусы, она потерлась о кору лобком, яростно, словно нечаянно, обожглась листвой ядовитого плюща. Подбежав к ней, я стал делать то же самое. Она махнула рукой, отгоняя меня.

— Нет — вы, подонки, спасения не получите. Вы сгорите заживо, и глаза ваши сварятся вкрутую, теперь эти духи заключены здесь в этом дереве! Думаешь, ты им нужен? Это я ублажаю их, кормлю их из своей киски, а в воздаяние духи сделают так, что я никогда не сгорю заживо и глаза мои не сварятся вкрутую!

— Я тоже не хочу сгореть заживо, не хочу, чтобы у меня сварились глаза.

— Даже не пытайся. — Она грубо оттолкнула меня в сторону. — Ты проиграл.

Второй метеор ударил мне в голову с оглушительным стуком, вырвав меня из сновидения. Я инстинктивно прикрылся руками от падающих каштанов.

— Кровь есть? — озабоченно спросила Сара.

Я различил ее смутный силуэт, высившийся во тьме. Запустив руку в волосы, я принялся ощупывать голову.

— Кажется, нет, — я протер сонные глаза.

— Проклятье, куда они все подевались? Ты можешь найти хоть один из этих чертовых метеоритов? Последний только что отскочил от твоей головы. Думаю, он должен валяться где-то поблизости.

— В меня попал метеор? А я думал, это были каштаны! — Я зашарил в холодном песке. Внезапно что-то ударилось о дверцу машины рядом с моим плечом, и я подскочил.

— Скотина! — завопила она.

— Будешь бросать еще раз? — спокойно спросил я.

— Ты же спал. Ты совершенно не думал о том, чтобы попасть под метеор, — иначе бы давно мог это сделать!

Я слышал, как она рассерженно расхаживает в пустынной ночи, полной цокота насекомых, возни грызунов и криков койотов. Все звуки казались подчеркнуто громкими, точно отражались от стен, и усеянное звездами небо нависало над нами близким куполом, так что казалось, будто мы заперты в тесной спальной.

— Метеоры не сработали, — спокойно произнес я в потолок этой странной комнаты. — Они слишком маленькие, чтобы ранить меня.

— Что такое? — досадливо топнула она ногой.

— Найди большой камень. Такой, чтобы можно было серьезно разбить голову. Чтобы следы остались такие, будто он падал из космоса. А он все равно никогда не узнает, что в самом деле на меня свалилось. Все будет как в Африке.

Я подождал, пока она обдумывала мои слова, покусывая ногти.

— Думаешь, это сработает?

— Можешь уже заказывать «люкс» в «Мираже».

Мы решили, что будет лучше всего, если я сяду в машину, чтобы ей потом не пришлось тащить меня, потерявшего сознание. Она заранее расстелила пляжное полотенце, ведь мы не должны заляпать кожу в салоне. Я лег на живот, свесив голову за дверь. Мы подыскали подходящий камень приличных размеров. Чуть больше бейсбольного мячика. Она сделала несколько пробных попыток, метнув камень в сиденье и попутно разбив ветровое стекло и посадив мне на спину синяк, прежде чем размахнулась и нанесла удар в голову.

Я охнул, и все провалилось в темноту.

Потолок был белым, как в больнице. У меня в глазах что-то липкое, отчего все вокруг заволокло мутной пеленой. Я огляделся в поисках нянечки.

— Тебе лучше не шевелиться.

Я попытался приподнять голову, но смог только перекатить ее набок. Мне нужна была нянечка. Такая симпатичная, с неухоженными ногтями без маникюра, потому что такими руками удобнее ухаживать за больными: гладить и прикладывать ладонь ко лбу.

— Немедленно потеряй сознание, — яростно прошипела Сара.

Хорошо бы нянечка велела ей подождать за дверью. Я снова заворочал головой, пытаясь отыскать служащую больницы.

— Быстро закрыл глаза! — взвизгнула Сара.

Я стал протирать слипающиеся веки, чтобы разглядеть, что происходит.

— Нет, ни в коем случае! Ты размажешь кровь. Все должно быть натурально. Прекрати!

Она схватила меня за руку.

За испуганным лицом Сары маячили горы Долины Смерти.

Повернув голову в противоположную сторону, я разглядел свое туманное отражение в крашеной металлической двери туристического центра.

— Он будет здесь с минуты на минуту. Сейчас дверь откроется! Они должны сначала увидеть! Боже мой, я же не могу ждать. Решается жизнь — другого шанса не будет. Это должно произвести на него впечатление, — шептала она, рухнув рядом на колени, приникнув к моему уху, хотя никто не мог нас слышать, поскольку никого вокруг не было.

— Запомни: мы пошли спать, и вдруг — бабах, — торопливо шептала она мне в ухо, — тебе на голову свалился метеорит.

Она помахала у меня перед носом тем, что я сначала принял за флакон с нюхательной солью. Это был один из тех камешков, которые я сгреб у лектора со стола.

— Ты все понял?

Голова раскалывалась, и я даже глазами ощущал свой пульс. Липкая жидкость обжигала веки. Я снова принялся растирать их.

— Перестань! — завопила она. — Ты что, хочешь все погубить в последний момент?

Я с трудом покачал головой. Каменный пол был холоден, но сейчас холод лучше, чем жара. Ощущение прохлады в затылке было отрадным. А представим, что бы я делал на месте первопроходцев — если бы меня раздавило под колесами фургона, или я был бы оскальпирован горными индейцами, и мне пришлось бы валяться на раскаленной от солнца площадке туристического центра и довольствоваться одной соленой водой?

— Пить… — попросил я.

— Ты должен быть в шоке. Такая удача. — Она повертела камушком у меня перед глазами. — Видишь. — Я заморгал — все расплывалось пятном. — Это же твоя кровь! Я все сделала, как надо. Так что даже не думай! Не смей подниматься.

Она поспешно зажала камень в ладони, будто боялась, что я его выхвачу. Я перевел взгляд на туманные горы и вдруг разглядел караван обезвоженных первопроходцев, штурмующих хребет.

— У нас получилось. Получилось! — восторженно шептала она. Я уже и не пытался раскрыть глаз, склеившихся от крови. — Ну, давай же, где ты, иди скорей!

Дверь, металлически звякнув, распахнулась, положив конец этим причитаниям.

— Вот! Его трахнул метеор! Видите, я чувствовала, что так и случится. Я же вам говорила.

Я услышал, как он мягко ступает по полу, осторожно обходя меня.

— Смотрите! Я подобрала этот метеорит для вашей коллекции. — настойчиво тараторила она. — Представляете: «бам»! — прямо ему по голове. Спросите у него сами. — Сара пнула меня в бок. — Расскажи ему. Давай, Ричард, расскажи, что случилось, как это произошло.

— Господи, — услышал я растерянный голос рейнджера.

— Меня ударило, — послушно пробормотал я, чуть расклеив веки.

— Его едва не убило, — продолжала шуметь Сара. — Это было настоящее падение метеорита. Здесь же пустыня — и камням падать неоткуда.

— Какой лицензионный номер у вашей машины? — Я почувствовал, как он неуверенно приблизился.

— Какой еще номер? Вы что, шутите? Откуда на метеорите лицензионный номер. Я же вам говорила. На нас свалился метеорит!

— На вас свалился метеорит, — повторил рейнджер, склоняясь надо мной.

Я попытался улыбнуться ему, кивнуть, приветственно помахать рукой, но голова моя только бессмысленно закачалась. А рука хлопала по каменному полу.

А она все суетилась рядом, норовя подскочить к нему поближе.

— Видите — на камешке его кровь!

Он осмотрел метеорит, вертя его в ладони.

— Прямо как в Уганде, — радостно говорила она. — Только здесь он отпрыгнул не от пальмы, а от кактуса.

— Это хондрит класса L6, — пробормотал он. Обтерев камень о шорты, он оставил на них бурую полоску. — Только… это старый камень. — Он озадаченно покачал головой.

— Теперь вам не надо ехать в Африку! — Сара так и ластилась к нему.

— Но здесь нет оплавленного материала.

— Да ну. Должен быть, — игриво захихикала она.

— И окалины нет.

— Я могу снять номер «люкс» в «Мираже», — громко шепнула она ему в ухо.

— Этот вроде уже отполирован. — озадаченно забормотал он.

— Я собираюсь стать танцовщицей, у меня будет собственная гримерная, — заявила она.

— Я сейчас вызову охрану по рации.

— Я легкая — нести меня совсем нетрудно.

— Не вынуждайте меня на крайние меры.

— Только через порог, глупышка, — хлопнула она его легонько по заднице. — только через порог.

Он стал пятиться от нее, она же непрерывно наступала. Закрыв глаза, я увидел истекающие кровью пальмы, падающие со скоростью света.

— Можешь открыть глаза? Ричард, открой глаза.

Голос был строгим, как у сердитого учителя, который будит задремавшего на уроке ученика. Я подчинился.

— Очень хорошо, Ричард. — Надо мной склонился какой-то мужчина. Не рейнджер. — Попробуй некоторое время не засыпать, нам надо поговорить. Я доктор Петерсон, — сообщил он таким голосом, будто я стоял на расстоянии мили, а не лежал прямо перед ним. Он улыбался так широко, что напоминал мультяшного койота. Лимонно-желтого цвета зрачки увеличивались под толстыми линзами очков. — Совсем небольшой шрамчик, немножко царапин и легкое сотрясение мозга.

Доктор дружелюбно кивал — я постарался кивнуть в ответ, чтобы не выглядеть невежей.

— Не хочешь мне рассказать, что с тобой случилось?

— На меня упал метеорит, — сказал я. Мой голос звучал как-то странно, я его не узнавал.

— Нет, Ричард, это неправда. Метеориты просто так не падают с неба и не бьют детей по голове. Может быть, ты все-таки объяснишь, что случилось на самом деле?

— Сначала я упал и ударился о банановое дерево, — сообщил я ему, пока он светил мне в глаза фонариком-авторучкой. Я все пытался вспомнить, кто такой Ричард. Наверное, этот рейнджер.

— Ты знаешь, где сейчас находится твоя мама? — спросил он, продолжая светить фонариком, точно на допросах в шпионских фильмах. Тупая паника охватила меня.

— Где моя мама? — Слова входили в мою кровь, точно через внутривенную трубочку, вызывая во рту вкус ржавчины.

— Она сидела в приемном покое, но потом куда-то ушла и больше не возвращалась. Нам бы хотелось поговорить с ней. Ты не знаешь, куда она могла пойти? — Он погасил свет, и красно-синие точки заметались в его линзах, точно рыбки в аквариуме.

— Она с Ричардом, — пробормотал я.

Он понимающе кивнул.

— Сколько пальцев, — помахал он передо мной ладонью с оттопыренными тремя пальцами: большим, указательным и безымянным, напоминавшими сейчас пистолет.

— Бах — и все, — сказал я.

— Ричард! — Он щелкнул выставленными пальцами и голос у него стал снова как у сердитого школьного ментора. — Ну, сколько ты видишь пальцев? А? Ты вообще что-нибудь видишь? — Он коротко вздохнул.

— Ну, ладно, — ответил я.

— Что ну ладно?

— Ну, ладно — хватит.

— Так ты знаешь, где твоя мама?

— Разве она не ушла с рейнджером?

— Нет.

— Значит, она одна?

— Я не знаю.

— Так он не женился?

— Соедините меня с социальной службой, — бросил он кому-то через плечо. — Ты не можешь сказать, где она? — спросил он, видимо в последний раз.

Я отрицательно покачал головой и снова закрыл глаза, слушая как доктор Петерсон щелкает пальцами у меня перед лицом. «Слышишь, слышишь?» — говорил он. Я слабо моргал, мне казалось, что мы на джазовом концерте. Я лежал на выстиранной в отбеливателе подушке, пестрые краски Вегаса вспыхивали вокруг точно маячок «скорой помощи». Я чувствовал, как меня овевает сквозняк проносящихся мимо прохожих, но тут я увидел ее, Сару, улыбающуюся. Она обмакнула в жирный соус «ранчо» и протянула мне метеорит L6, выжидательно, точно каменное яблоко, — плод, который я должен был распробовать на вкус.

Натома-стрит

Будто бес подтолкнул меня в спину, пустив по склону улицы Натома-стрит, словно по наклонной плоскости, уводящей в мир иной. Здания здесь были все до единого приземистые и теснились одно к од ному. Тяжелые врата каторжных фабрик, обвалившиеся арендные бараки, витрины, забитые пыльными хохочущими Санта-Клаусами и серым искусственным снегом, древние скотобойни с проржавевшими балками, высунувшими свои жала над моей головой. Я смотрел, как скользит под ними моя тень, выхваченная ржавым уличным фонарем, неуклонно преследуя меня, не отставая ни на шаг. Как я хотел от нее избавиться! Но она злорадно скользила над заплесневелым щебнем дороги, испускавшим застоялые запахи разъедавшей его мочи. Грохнуло и рассыпалось словно дождь разбитое ветровое стекло, захрустело под ногами, подгоняя меня вперед. Я шел, понурив голову, слыша лишь голос собственного пульса, не ощущая уже вокруг ничего, кроме притаившейся во мне холодной боли, боли, ни за что не желающей расставаться с моим телом.

Обитая листовым металлом дверь тускло блеснула впереди, словно лезвие топора с пожарного щита, и звук моих шагов эхом отразился от нее, раскатившись по Натома-стрит. Холодный металл назойливо блестел перед глазами, отпугивая и притягивая одновременно, однако заученными механическими движениями я приближался к нему, как пылинка железа, влекомая сильным магнитом. Я шел как во сне, зная, что только развязка может освободить меня от кошмара.

У двери я остановился, различая смутные облачка дыхания, вырывавшиеся из моего рта. Удивительно, что я способен еще что-то порождать на свет — пусть хотя бы эти кратковременные облачка пара. Ведь скоро, совсем скоро, от меня уже ничего не останется. Я стал колотить в железо так, что засаднило пальцы. Затем выждал несколько секунд.

— Ну, давай же, скорее…

Стуча зубами от холода, я врезал по двери ботинком. Вот так и найдут меня под дверью, съежившегося и обескровленного, как после встречи с вампиром. Я снова и снова молотил по содрогавшейся двери. Отчаяние поднималось во мне в каждым ударом.

— Ты же здесь! Я знаю, что ты здесь, черт побери!

Напротив распахнулось окно.

— Люди спать, люди спать! — донесся визгливый голос.

Обернувшись, я увидел лысого круглолицего китайца, похожего на улыбающегося Будду. Огоньки рождественской елки пробегали разноцветными сполохами по его лицу.

— Уходить, уходить!

Но вот загремели тяжелые засовы, заскрипели замки, и я обернулся последний раз посмотреть на мир Натома-стрит, с его огнями, машинами, пешеходами, понятия не имевшими о том, зачем я оказался здесь и что меня ждет.

— Вот, черт возьми, до чего неугомонный.

Синий свет из дверного проема упал на тротуар.

— Еще только полдвенадцатого, я так рано не начинаю, — произнес он глубоким грудным баритоном.

Я невольно вздрогнул и посмотрел в окно, однако Будда уже исчез, оставив только зияющий провал окна, в котором горел свет рождественской елки.

— Проходи, — распорядился он, но стоило мне обернуться — и его уже не было. Передо мной лишь зияла распахнутая дверь.

Я вошел в синее пространство, и стальная монолитная стена захлопнулась за моей спиной.

— Засов, — донесся его властный голос. Я осмотрел сложную систему замков и запоров, ломая голову, с чего начать. — Внизу, — подсказал он.

Это был блокирующий замок с кнопкой, который автоматически срабатывал на защелкивание, но, чтобы открыть его, нужен был ключ. Сердце сжалось у меня в груди при виде того, как я отрезаю себе выход.

Я двинулся на голос, по узкому коридору с голыми стенами. Вдоль потолка выстроились такие же голые лампочки без плафонов. Под ногами был растрескавшийся каменный пол.

— Пошли, — нетерпеливо звал он. — Сейчас направо.

Коридор заканчивался просторным складским помещением, где стояли два «харлея». С разных сторон другие коридоры уводили в невидимый лабиринт чердаков, лестниц и дверей. Я проследовал за синим свечением в комнату размером поменьше, пропахшую сивушными парами и каким-то странным дразнящим ароматом.

— Сюда.

Он сидел в кресле «Босс» посреди комнаты, с двумя банками «Фостера», одну из которых, уже открытую, протягивал мне. Моя тень наползла на него точно туманное облако, поднимаясь по черным ботинкам на толстой подошве, выцветшим джинсам «Леви Страус» — до кожаной жилетки, в разрезе которой сверкали два серебряных кольца, проткнувших соски на голой груди. Избегая смотреть ему в лицо, я потянулся за пивом.

— Спасибо.

— Сколько тебе?

Он вопросительно закинул ногу на ногу.

— Восемнадцать, — автоматически отозвался я и схлебнул выступающую пену.

Он рассмеялся.

— Сколько-сколько?

Он выжидательно покачивал ботинком.

— Пятнадцать, — пробормотал я.

— Пятнадцать? — переспросил он.

Я приблизился к кирпичной стене, на которой были развешаны разнообразные приспособления для пыток. От них гостеприимно повеяло теплом, я судорожно вздохнул, понемногу начиная расставаться с этим нахлынувшим холодом.

— Пятнадцать — это уже ближе.

Я кивнул.

— У меня есть документы, в случае чего.

— В случае — чего? А?!!

Я посмотрел на него. Острые выступающие скулы, тонкий, плотно сжатый рот. Черные волосы зачесаны назад. Глаза его цветом напоминали засохшую кровь.

— Ты хочешь сказать, все, что случится, останется между нами?

Я промямлил нечто невразумительное. Мне вдруг стало ужасно неловко.

— Вот… деньги! — вырвалось у меня. И я стал рыться по карманам, нечаянно плеснув пивом на пол.

Он рассмеялся, качая головой.

— Прошу прощения… вот черт!

Он выжидательно наблюдал, как я пытаюсь извлечь деньги из заднего кармана.

— Блондины, — хмыкнул он. — Гении чертовы!

Он сделал здоровенный глоток из банки. Я протянул ему сотню долларов.

Он криво улыбнулся.

— Ишь какой быстрый.

— Лучше рассчитаться сразу, — я отвел глаза в сторону.

— Смотри ты, — он принял бумажки. — И перестань трястись.

Я и не заметил, что колени у меня дрожат.

— Итак, ты платишь мне — и что же, интересно, при этом чувствуешь?

Он развернул деньги веером.

— Не знаю, — выдавил я.

Как я мог ему это объяснить? Да, я чувствовал унижение, оттого, что приходится за это платить. Но это дополнительное унижение странным образом успокаивало меня. Нельзя доверять людям, которым не платишь.

Он шумно вздохнул.

— Ну, давай, присаживайся.

Я оглянулся по сторонам.

— Прямо здесь присаживайся.

— Да… прошу прощения. — Моим левым веком овладел нервный тик. Я опустился на холодный каменный пол и прикусил губу.

— Наслышан о тебе, — с коротким смешком сказал он и спрятал деньги.

Я невразумительно пробормотал что-то в ответ. Кровь стучала в висках все сильнее с каждой минутой.

— Ты ведь без тормозов, правда?

Банка с пивом стукнулась о деревянный подлокотник. Я рыскал глазами по сторонам, избегая его взора, устремленного на меня.

— И без пароля, да? До полного конца, без остановки? Так? Уверен, что сможешь выдержать?

Я кивнул головой.

— А ведь тебе, — ткнул он в меня пальцем и рассмеялся, — давно на все плевать, точно?

— Мне… — Голос у меня в этот момент сорвался. — Я… Мне…

— Говори, говори, не стесняйся.

— В общем, если бы вы…

— Ну, что? — подался он вперед.

У меня задрожала губа:

— Вообще-то, мне, типа того, давно на все…

— Вот именно, — вздохнул он. — Ты понял, о чем я… — Он встал. — Я не могу сидеть тут всю ночь.

Несколько раз торопливо глотнув пива, я встал следом.

— Так и что же тебе надо? — Он взмахнул рукой, указывая на развешанную по стене коллекцию ремней, палок, кнутов и плетей. — В этом жесте чувствовалась гордость коллекционера.

— Не знаю, — выдавил я, в то же время не в силах оторвать глаз от гимнастического снаряда «джунгли».

— На дыбу, что ли?

Он снял короткий хлыст и стегнул по ладони. Я почувствовал нервно-болезненное напряжение.

— Вещь хорошая, но…

— Не то? Может быть, тебя отходить «кошкой» — плеткой-девятихвосткой?

Я вновь помотал головой.

— Не буду тратить лишних слов, — сказал он. — Останешься доволен. — Он похлопал меня по плечу. — Я не телепат и не могу знать, что у тебя на уме. Да и вообще я мало что о тебе знаю.

Мне хотелось спросить, что ему вообще обо мне известно и откуда, но я не решился.

— Приступим. — Он приблизился и положил руку мне на затылок. — Давай я тебе помогу, — шепнул он.

— Вот это, — мотнул я головой.

— Это? — показал он.

Я утвердительно кивнул и уставился на дыбу.

— Молодец! — одобрительно воскликнул он. — Одежду можешь сложить на стул.

— Да, сэр, — пробормотал, начиная торопливо разоблачаться.

— Вот это правильно, что ты так обращаешься ко мне, — одобрил он. Я слышал, как он передвигает какие-то штуки, регулируя высоту. — Какие-нибудь особые слова?

— Не знаю.

Я согнулся и стал расшнуровывать ботинки. Он подошел сзади и навис надо мной, словно примеряясь — руки его скользнули по моей обнаженной спине.

— Я вижу, ты уже не новичок, а?

— Чертов узел, — откликнулся я, дергая так некстати запутавшийся шнурок, придавивший язык ботинка.

— Кто тебя так приласкал? Отец? Или, может быть, отчим? — Он провел пальцами по шрамам и рубцам.

— Чертов узел не развязывается! — воскликнул я, огорченно топнув ботинком.

— Эй! — Он схватил мое лицо в ладони, заглядывая в него. Я продолжал досадливо бить копытом. — Эй, эй, еще не время, погоди, потише… все в порядке…

Голос его успокаивал. У меня вырвался невольный стон:

— Все в порядке, все в порядке, все в порядке… — Это звучало как колыбельная. — Пожалуйста, — выдавил я, нетерпеливо хватая его за руку.

— А теперь скажи, — шепнул он на ухо. От его дыхания веяло теплым кислым запахом пива и слюны. — Ну, скажи…

Наши дыхания слились воедино. Он был совсем близко. Он обвил меня руками сзади.

— Скверный мальчишка, — прошептал я. — Негодник… — Меня как будто задел проносящийся поезд, сбив дыхание. — Ну да, ты ведь и в самом деле дурной мальчик, разве не так?

Я почувствовал, что напряжение стало отступать.

— Грешник — вот кто ты такой, — видимо, сориентировался он по одной из моих татуировок.

Закрыв глаза, я ощутил знакомую резь в желудке, и холод мгновенно охватил меня. Он обнял меня, скрестив руки на моей груди. Я застонал.

— Ну, а теперь скажи мне, — спокойно произнес он.

— Накажи меня, — простонал я.

— Как наказать, сильно? Или еще сильнее? С какой силой? — Его подбородок врезался мне в плечо.

— Пока я не… не вынесу урока… пожалуйста. Мне очень надо, чтобы ты сделал это, пожалуйста. — Я задрожал всем телом.

— До пароля?

— Нет, никаких паролей, делай все до конца, хорошо? — Я часто дышал, не в силах совладать с собой. — Только, пожалуйста, не лицо, ладно?

— Симпатичное личико. — Он похлопал меня по щеке, и я невольно потянулся к его ладони, как животное, ожидающее ласки.

— Да, да, говори это, — задыхаясь, произнес я. — Скажи мне, что я прекрасен… пожалуйста. — Я не мог остановиться.

— Ты в самом деле прекрасен, — почему я и согласился тебе помочь, — шепнул он мне в самое ухо, что было уже больше похоже на поцелуй.

— Спаси меня, — простонал я, и он крепко сдавил меня в объятиях… Я надеялся, что это никогда не прекратится. Что он никогда меня не выпустит.

— Спасу тебя, моя прекрасная, ласковая, злая сучка.

— Да, пожалуйста…

Он вцепился рукой мне в промежность.

— Называй меня сэр! — Голос его резко переменился: сразу стал грубым и хриплым. Он все сильнее тискал меня. — Сэр! — крикнул он мне в ухо.

— Сэр, — шепотом повторил я и почувствовал, как будто из меня вытягивают жилы. — Сэр, пожалуйста, еще… не останавливайтесь, я доплачу. — Он не отзывался. — Сколько угодно… — Я сорвался в сентиментальные излияния, но уже не мог остановиться.

— А теперь, — сказал он, щелкнув лезвием складного ножа, — поиграем в экстремальный секс.

Я втянул воздух.

— Нравится? — Он разрезал мои шнурки, помог скинуть ботинки и, наступив на джинсы, избавил меня от одежды.

Я ощутил лезвие в промежности. Я так и взвился:

— Это мой грех, — шептал я. — Я его ненавижу! — Лезвие вдавилось еще сильнее, и я почувствовал, как благодарно раздвигается кожа… неужели я когда-нибудь от него избавлюсь? — Ненавижу, ненавижу, ненавижу! — твердил я, часто дыша.

— Не беспокойся, мы обо всем позаботимся… А теперь, — он подтащил меня к самодельной дыбе, — продолжим.

Мне казалось, что все происходит во сне. Он застегнул на моих руках нейлоновые браслеты на «липучках». Я посмотрел на свою вздымающуюся грудь: казалось, мое сердце прорывается сквозь грудную клетку. Подтянув меня вверх, он стал заходить за спину, покачивая, словно маятником, толстым кожаным ремнем.

— Только не по лицу! — взмолился я.

— Заткнись, — был ответ. Он запустил пятерню мне в волосы. И поднес ремень к лицу. — Целуй!

Пахнуло знакомым ароматом хлорки. Я с благодарностью поцеловал орудие наказания.

Он был знатоком.

— Мерзкий сученыш, — дернул он меня за волосы, и ремень исчез у меня за спиной.

— Да, сэр, — простонал я, закатив глаза.

— Мудила ты грешный!

— Да… да, сэр. — Мои ягодицы тревожно сжались в предвкушении удара.

— Говори! — скомандовал за спиной железный голос.

— Я отвратителен, сэр. Достоин наказания.

— Дальше!

— Я просто петух вонючий, сэр! Накажите меня за это!.. Построже. — Жар распространился по всему телу, до пяток, до кончиков пальцев. Я не слышал больше ничего, кроме его дыхания. — Господи… пожалуйста! — завопил я.

— Тебе ведь это надо? — вкрадчиво спросил он из-за спины.

— Да, прошу вас.

— Свинья!

Это слово было вырезано у меня на животе. Я замер, почувствовав во рту железный привкус, и кивнул.

— Повтори!

— Я свинья, просто прожорливая свинья, сэр! — доложил я.

Он довольно рассмеялся.

— Вот и прекрасно. Но ты еще и осел, потому что пришел сюда.

— Так точно, сэр! Я петух, свинья и осел!

— Замечательно! — хохотал он.

Я увидел, как скользнула его тень — рука с ремнем на миг зависла в воздухе, словно он делал подачу из аута, и на меня обрушилась кожаная плеть со знакомым свистящим звуком, сопровождаемым треском кожи. Я содрогнулся всем телом.

— Спасибо, сэр, — пролепетал я.

— Ведь я должен наказать тебя, не так ли?

Я согласно мотнул головой. Новый удар. Тело извивалось, стараясь избежать боли. Странно: чем больнее, тем сильнее хотелось подставить его под удар.

Он клеймил меня самыми обидными, самыми мерзкими прозвищами, каких не было начертано даже на моем теле, и каждый раз сопровождал это очередным ударом. Не забывая при этом напоминать, чтобы я его величал не иначе как «сэром». И требовал, чтобы я просил его — просил! — наказать меня еще сильнее. Иногда он при этом смеялся, иногда свирепел и жарко дышал мне в затылок. Я должен был умолять его, чтобы он не прекращал пытки.

И вот в его руке что-то звякнуло.

— Закрой глаза, сука! — Рука его вцепилась в промежность. — Я сказал, зенки закрой! А ты не слишком сообразителен, — расхохотался он. — Еще не догадываешься, что тебя ждет?

Я совершенно обмяк, провиснув на дыбе. Что-то холодное коснулось моего левого соска. У меня перехватило дыхание.

— Так, значит, хочешь, чтобы я тебя исправил? Чтобы научил, как вести себя? — Что-то кольнуло справа, будто через мой правый сосок пропустили иголку с ниткой. — Ты у меня научишься слушаться.

— Да, — меня обдало жаром. — Прошу вас, сэр.

Металлические зубчатые прищепки защемили соски, с них свисали цепочки. Я ощущал их холодный прикус — он подергал за цепочки, поочередно. Я почувствовал его ладонь на щеке и зарылся в нее лицом, словно пес, который просит, чтобы у него почесали за ухом. Я поцеловал и лизнул его в ладонь.

— Нравится?

Еще одна прищепка впилась мне между ног. У меня моментально закружилась голова, и он похлопал меня по щеке, словно для того, чтобы привести в чувство. Я удивленно заморгал. Он сместился вперед и был на расстоянии всего в несколько дюймов.

— Я не стану резать твое личико, — пообещал он. — Если тебе повезет. В общем, постараюсь. — Он потрепал по другой щеке. — Закрой глаза.

Я снова услышал металлическое позвякивание, вздрогнул и заскулил.

— Теперь еще раз напомни мне, кто ты такой.

Мне пришлось напомнить, что я петух, свинья и осел. И к тому же потаскуха. Я тянулся к его ладони, как лошадь к соли, а он в это время дергал за цепочки и, казалось, медленно рвал мое тело на части. Как можно описать боль, которая достается через мучение, и в то же время приносит несказанное облегчение, утешает и успокаивает? Как объяснить боль, что сжигает, точно мука, но успокаивает и возбуждает одновременно — больше чем ласка и поцелуй? Его палец скользнул по моим тубам и забрался в рот. Остальные перебирали по лицу, точно паучьи лапы. Я сосал этот палец, а он двигал им во рту.

— Ты вшивый лобок!

Оглушительная пощечина выбила искры из глаз. Я сморгнул наливающиеся в глазах слезы. Он опять задергал за цепи.

— Говори! Говори мне! Ты, петух продажный!

— Я подлый, грязный, вшивый… — Тело пыталось уйти от боли и вертелось на дыбе. Грудная клетка вывернулась, как покоробленная фанера. Он снова зашел сзади.

— А теперь настало время преподать тебе урок.

Я уже сжал кулаки в ожидании немыслимой боли и, выпучив глаза, уставился в кирпичную стену.

— Покаяние. Я хочу покаяния. — В висках нетерпеливо стучал пульс.

— И ты его получишь. Ведь ты был несносным мальчишкой?

— Пусть я заплачу за это, сэр, — прошептал я. И почувствовал, как он поднимает ремень.

— А теперь пришло время слез.

— Сейчас он у меня заплачет! — кричала мама, больно выкручивая запястье.

— Никогда еще не видел такого циничного воришки, да еще в таком возрасте, — заметил седовласый охранник магазина, погрозив пальцем. Сырой бифштекс и шесть банок пива из моего рюкзака были выложены на стол. — Видишь, до чего довел мать?

Молодая кассирша-блондинка с перманентом, задержавшая меня на кассе, укоризненно покачала головой.

— Небось украл для своих дружков — таких же бандитов.

— Бандитам в наш магазин ход закрыт, мадам. — Менеджер торопливо протер ботинки о брюки.

Я знал — втайне мать сейчас потешается над ним, старающимся произвести на нее впечатление. Она обмахивалась рукой, как будто бы ей было нестерпимо душно и сама она находилась в полуобморочном состоянии.

— Отрадно слышать это, сэр… — сказала она, забросив ногу на ногу.

— Мы проводим особые службы, в нашей церкви, при храме Девы Вечной Любви и Милосердия, но все это напрасно, по-моему.

Она приглушенно хмыкнула, а у меня вырвался достаточно откровенный смешок. Она тут же отвесила мне пощечину. Я продолжал улыбаться — и ничего не мог с собой поделать, хотя знал, что расплата не за горами.

— Да, мадам, полиция здесь не поможет, принимая во внимание возраст преступника… Да… — менеджер заглянул мне в лицо, — потрясающее явление. — От него тянуло тунцом и маринадом. — Тебе совсем не стыдно, мальчик?

Мама закашлялась:

— Он стал таким после смерти отца, несколько лет назад. Помните, был большой пожар? Мой муж был пожарным в Таллахасси.

Послышались сочувственные возгласы.

— Господь упокой его душу. Мальчик рос без отца и поэтому совершенно невоспитан и недисциплинирован.

Я прыснул, представив ее замужем за пожарным. Ладонь ее снова встретилась с моей щекой. Последовала новая оплеуха.

Менеджер глухо кашлянул:

— Пожалуй, это лучший способ его приструнить, мадам…

— Мери, — подсказала она.

— … Мери. Я — Говард. — Он пожал ее руку несколько дольше, чем требовалось.

— Говард, мне очень жаль, что мы встретились в таких обстоятельствах, но я верю, что это поможет спасти моего мальчика лучше, чем полиция или… или то, что я с ним сделаю.

Закатив глаза, я издал стон. Ногти ее впились мне в запястье.

— Ты, гадкий мальчишка, скажи спасибо мистеру Маршу.

— Спасибо, — безразлично пробормотал я и оскалил зубы, якобы в благодарной улыбке.

Кассирша сверкнула браслетами, поправляя прическу.

— Да пороть надо, чтобы неповадно было, — сказала она, вдруг напомнив этими словами Шнайдера Грузоперевозки.

— Тогда бы и кражи в магазине прекратились, — проворчал охранник. — Тогда бы уж никто не полез воровать. Двое парней-упаковщиков, чуть постарше меня, уставились с другой стороны зеркального экрана. — Что ж, теперь, пожалуй, самое подходящее время.

Мама встала и пригнула меня к столу. Сердце забилось чаще, откликаясь на знакомую позу.

— Пожалуйста, — прошептал я.

— Ну, теперь мы увидим раскаяние, — заржал Говард и злорадно расстегнул ремень. — Скоро и слезы увидим.

Мать нагибала меня все ниже, навалившись всем телом.

— Быстро снимай штаны.

Я искоса взглянул на нее, и в ее глазах полыхнула знакомая ярость. В самом деле, кто просил меня в этот раз попадаться на кассе.

— Прошу прощения, — сказал Говард матери, извлекая ремень из брючных петель.

Я увидел, как девушка с кассы закусила губу.

— Пожалуй, мне пора, — сказала она и направилась к выходу.

— Куда же вы, дорогая! — задержала ее Сара. — Не уходите. Пусть ему будет стыдно. Раз он крал у вас на глазах, пусть и наказан будет так же.

Я остановил взгляд на мальчишках в зеркальном стекле. Мама, покачав головой, чуть заметно улыбнулась мне. Я чувствовал, что все уставились на меня в ожидании — их взгляды согревали, уняв дрожь, и точно Бэтмен, несущийся по своему тоннелю на очередной подвиг, я внезапно ощутил себя героем, способным перенести все. Даже невозможное. И я смог налечь грудью на стол и спустить штаны. Дрожащими руками я удерживал их и бормотал молитвы, уже чувствуя, что сейчас произойдет. Ремень Говарда падет на меня — и я буду наказан. Сейчас он словно бы становился моим отцом, рукою карающей и ласкающей. Он и стал моим новым любящим отцом, ежедневно повторяя эту процедуру, пока мы не убрались из его трейлера три с половиной месяца спустя, прихватив заодно его деньги, кольцо и золотые запонки.

Пусть меня накажут, пусть — пусть увидят, до чего я мерзок и порочен. Только бы они не узнали о том, что известно маме — и о том, что, пытаясь меня наказать, они делают только хуже. И слезы, сжигавшие меня сейчас изнутри, только усугубляют мою вину.

Потому что в моих джинсах притаилась вожделеющая наказания плоть, моя багровая эмблема страсти и вины, в ожидании часа, когда я буду раскрыт и окончательно от нее избавлен.

Ремень хлестал по моему телу со всех сторон, не оставляя живого места, я чувствовал его всюду, и слезы хлынули из глаз неудержимым потоком. Раскаяние, раскаяние. Я хотел раскаяния. Я хотел покаяться во всяком своем греховном помысле или деянии, совершенном мною или только задуманном. Но я не мог сейчас говорить — я мог только кричать, с каждым разом все сильнее, и правда изливалась из меня этим криком, минуя слова. И мне это нравилось, мне становилось легче, я упивался этим состоянием. Даже когда он стал целить ремнем между ног и боль стала совсем невыносимой, я был точно юркий москит, сосущий кровь из наказующей руки Господней, простирающейся с небес. Я все еще вожделел, хотя пах у меня был отбит основательно. Я просил все жарче, все горячей, пытаясь уйти от того, что всегда, словно тень, преследовало меня по пятам. И, когда я бессильно повис на дыбе, раскачиваясь, мокрый от пота и трясущийся в судорогах, я понял, что этот дразнящий запах был запахом моей крови. Его лезвие взрезало мне пах, выполнив мою горячую просьбу. Он помог мне спастись. Одна рука ласкала, другая терзала.

Помню, как еще маленьким впервые посмотрел по телевизору фильм про Питера Пэна. В детских садах, где мне доводилось бывать, все хотели играть в пиратов и индейцев. Я же мечтал лишь о роли Питера Пэна, который терпеливо сидит в ожидании, пока Венди берет большую иголку и с жалостью, а, может, и с любовью пришивает тень к его ногам. И меня всегда занимало: возбуждает ли его эта боль, как возбуждает меня наблюдать за ней.

Так я висел на цепях, и голоса журчали как кровь у меня в ушах. Я смотрел на свою тень, плотную и осязаемую, как меловые очертания трупа на полу, оставшиеся после выезда следственной бригады, и молился. Может быть, еще одно такое движение ножа, всего одно — отделит мою тень навсегда?

САРА

роман

Доктору Тирренсу Оуэнсу

Саре

Деннису

Глэд воздел ожерелье точно нимб у меня над головой.

— Вот эта вещь, — сказал он, склонившись надо мной так, что я видел перед собой лишь коричневые пятнышки на бледной коже его лица, — послужит тебе защитой.

По поводу этих веснушек строились различные догадки, но я знал, в чем тут дело. Глэд сам рассказывал. Это примесь индейской крови давала знать о себе. Недаром он считался местным магом и имел высокий авторитет среди сутенеров.

— Мои предки из племени чокто, — рассказывал он за завтраком в «дайнере»[13] под названием «Голубятня». Перед нами стояла тарелка яиц под голландским соусом и пончики с хурмой, каждый толщиной в Библию. Я знал, он хочет взять меня на работу. Его кодло славилось по всей стране. «Крошкам Глэда» не приходилось торчать на стоянках, на них делались заказы иногда за несколько месяцев до прибытия клиента. Все «принцессы обочины» были разряжены в китайские шелка, французские кружева и синтетическую кожу из Германии. Так что, если не обратить внимания на енотового пениса на шее, не узнаешь, что за «красотка» перед тобой. Большинство из этих пацанов когда-то сбежали из дому и застряли на стоянке, чтобы накопить деньжат и смыться потом с каким-нибудь водилой путешествовать дальше по Америке. Иные, правда, были из местных — у кого домочадцы работали на трассе. Что такое ребята Глэда и чем они занимаются — всем местным совершенно побоку. Ящерицы говорили, будто Глэд затыкает всем глотку деньгами. Сара же рассказывала, будто причиной тут водители грузовиков, уверенные, что Глэд поставляет им лучших мальчишек. И местный закон не рисковал лишать бывших зеков их ностальгических тюремных утех. Но я-то знал, что все дело тут в енотовом пенисе.

Именно его он и держал над моей головой.

Я пригнулся, и кожаный шнурок скользнул мне на шею. Я видел как парни Глэда поигрывают такой штуковиной, сидя за столом. Завидев это, официантка только бросала на кухню: «Заказ для той сладкой парочки Глэда». После чего ни о каком счете речи не шло.

Ящерицы утверждали, что Глэд оплачивает их кредит в барах и кафе, как добрый «папик», готовый на все, чтобы ублаготворить свое чадо. Сара же была уверена, что все официантки просто водят шашни с Глэдом и его командой. Однако Глэд быстро просветил меня на этот счет:

— Они прекрасно знают, что мои мальчики возбуждают аппетит в клиентах и приводят их в щедрое настроение. Это выгодно владельцам дайнера.

Но сейчас наш разговор был о другом:

— Эта штука действует безотказно. Она круче значка полисмена.

Он поправил ожерелье на моем черном свитере. Я уже знал, что близится день, когда он «повяжет» меня. Именно сегодня — и именно для этого я специально одолжил черный свитер у Сары. Ведь на черном енотовый пенис смотрится превосходно.

— Слышала, сегодня тебе причитается косточка, — крикнула она из душа. Мы жили в крошечном одноместном номере мотеля, который оплачивал один из постоянных ухажеров Сары. «Какой бы дешевой ни была комнатенка, — говорила она, — но без душа нельзя — женщине приходится мыться не меньше, чем шахтеру».

Она забила сток ванны «тампаксами» и заткнула верхний слив полотенцем, чтобы наполнить ванну до самых краев. Теперь Сара скорчилась в углу, где хлестал душ, и сидела там, точно брошенный ребенок под дождем.

Я порылся в пластиковом «дипломате» и выудил черный свитер. Прижав его к лицу, вдохнул знакомый запах сигарет и алкоголя, безуспешно маскируемый ароматом дезодоранта.

— Не трогай мою кожаную юбку! — прокричала она сквозь шум водопада.

Я приставил лоб к двери, заорав в ответ:

— Я пока еще мальчик!

До меня донесся ее откровенный смех:

— Это тебе кажется.

Я постучал в дверь — звук получился неожиданно громким.

— Ты не первый, кто идет этой дорогой, — издевательски засмеялась Сара. Из ванной комнаты пахло ароматным детским шампунем.

Как здорово, мечтал я, отработав свою смену на трассе, ввалиться домой, залезть в ванну и заслуженно отмокать. «Пузырьки» Сары находились под вечным запретом. «Заработай на свои!» — заявляла она, стоило мне притронуться к флакону с розовыми детскими попками.

— Сегодня вернусь со своими пузырьками, — крикнул я сквозь дверь.

— И оставь ключи, пока не внесешь свою половину за квартиру, — сказала она, заметно изменив интонацию, отчего приятно щекотнул страх.

Схватив черный свитер, я открыл входной замок и вернулся к ванной:

— Ты сама еще не расплатилась за квартиру, так что скоро вылетишь за дверь, когда я заработаю на трассе больше тебя!

После чего метнулся к выходу. Плеснув водой, она стала выбираться из ванны, не успел я договорить этих слов. Захлопнув дверь, я припустил вперед, не оглядываясь.

— Отлично смотрится на твоем свитере, — заметил Глэд, покончив с манипуляциями.

Я посмотрел в зеркальное стекло витрины дайнера: там отразились тускловато-янтарные косточки — точно пожелтевшие зубы любителя жевательного табака.

Глэд фыркнул, обдав меня брызгами отвара из кентуккийского кофейного дерева, который он потягивал из чашки.

Я старательно вытер лицо. Дальнобойщики втихомолку поговаривали, что Глэд прикончил нескольких водил, которые плохо обращались с его мальчиками. И сделал он это при помощи напитка из кофейного дерева.

— Только какой-нибудь хамоватый янки, лишенный чувства собственного достоинства, способен обидеть беззащитного мальца, который оказывает ему ночные услуги, — как-то услышал я от Большого Тодда с Тягача, прочавкавшего это, загребая вилкой в рот веллингтон из королевского лосося под картофельным пюре с трюфелями.

— «Янки-шоферюги», — процедили еще с десяток дальнобойщиков, харкнув в плевательницы, прикрепленные ровно в полутора футах от их кабинок. В большинстве случаев они промахивались и попадали на мраморный линолеум.

То и дело появлялся какой-нибудь водила, откровенно хваставший в дайнере своими приключениями…

Они и не заметили, как в помещении наступила тишина. Один северянин прикалывался, нацепив себе на шею отнятое у мальчишки «ожерелье» от Глэда. Он даже не оторвался от перченых медальонов из жареной курятины, когда парнишка вошел в дайнер — с лицом, полопавшимся, как переспелая слива, от синяков и кровоподтеков, в сопровождении Глэда. Парень кивнул в сторону янки. Глэд передал мальца в руки матушки Шапиро, «мамзели» притона, где в трейлерах проживали его ребята, у которых не было другой крыши над головой.

Разговор за столами сразу оживился, как происходит, когда все делают вид, что не замечают происходящего. А все уже догадывались, что неминуемо должно произойти.

Потому что все услышали песню. Из музыкального автомата, с пластинки со вполне обыденным номером 24, сторона «Б», зазвучало «Плохой, плохой Лерой Браун».

Все сделали вид, что совершенно не замечают, как Глэд неторопливо проходит на кухню сквозь качающиеся двери-перегородки и у всех на глазах снимает кожаный кисет со шнурка: у него на шее, рядом с енотовым пенисом невиданных размеров, висели два одинаковых мешочка. И только Глэд мог отличить один от другого. Голубчик Болли оторвался от суфле с тунцовой лапшой, с которого снимал пробу, и взял переданный Глэдом кисет. Все прекрасно знали, что этот поваренок из команды тех же мальчиков. Глэд пристроил его у плиты в должности шеф-повара, оплатив обучение, так что Болли оставался при делах, продолжая приносить удовольствие клиентам — пусть несколько иным способом, чем он делал это раньше (что, впрочем, всех вполне устраивало, поскольку повар он был гениальный). У Болли имелся даже собственный помощник, Пакстон Мэкалвай. Глэд отправил этого парня в кулинарное училище, но, поскольку кандидат оказался безнадежным — в первую очередь из-за полной безграмотности, он очень быстро вылетел оттуда и продолжил свое образование непосредственно на кухне, под присмотром Болли.

Янки не замечал, что все присутствующие искоса наблюдали за действиями Пакстона, который подошел к музыкальному автомату, открыв его особым ключом. Если бы не великое кулинарное искусство Болли, северянин, может, и успел бы оторваться от тарелки с печенкой со штруделем «крэм-фрэш». Потому он не обратил внимания на легкий шумок, пронесшийся по залу, когда Пакстон, теребя енотовую косточку на шее, зарядил пластинку 24, сторона «Б» на десять повторов. Будь Болли хоть чуть менее искусным кулинаром, янки непременно обратил бы внимание на эту песню про Дэви Крокетта, что звучала точно индейский боевой клич. Будь подлива в телячьей печенке с молодой кукурузой не такой густой и ароматной, и, как знать, не ощутил ли бы он крадущиеся шаги смерти — которые ощутил каждый из присутствующих.

Это были крадущиеся шаги траппера[14] Дэви Крокетта в его енотовой шапке. И как знать, янки, может, еще успел бы остаться в живых, вовремя выскочив из дайнера.

Все так и вздрогнули — молча, разумеется и в душе, не подав виду, когда Болли, болтая своим ожерельем у самого лица янки, лично подал к его столу пекановое «фламбе» и с шиком поджег на глазах у клиента, быстро погасив крышкой. Не успел янки возразить, что он не заказывал такого, наверное, безумно дорогого блюда, как Болли проворковал:

— За счет заведения, сэр.

Янки даже в голову не пришло, что это последнее общение с поваром в его жизни. Все присутствующие отвели глаза, чтобы не наблюдать этого зрелища, все сделали вид, что не замечают появившегося на столе внепланового деликатеса и дымящейся чашки с кофейным суррогатом, поставленной рядом. Однако лишь немногие, знавшие о том, что находится в кисете у Глэда, могли уловить истинную суть происходящего. Опять же, не будь суфле Болли столь густым и воздушным, янки мог обратить внимание на странный привкус поданного «кофе». Будь он из местных, сразу смог бы заподозрить, что потягивает вовсе не кофе, а напиток из семени кентуккийского кофейного дерева — суррогат, которым довольствуются бедные горняки. Будь он ботаником, то знал бы и то, что семена и листья этого растения, если их обжарить как следует, столь же опасны для жизни, как глубокая шахта с вышедшей из строя вентиляцией. Однако янки как ни в чем не бывало прихлебывал кофе, увлеченный приготовленным Болли десертом. Вскоре он ощутил легкий дискомфорт, потом начались рези в желудке, но перед ним еще оставались орехи пекан, сверкающие в сахарной паутине.

Шум в зале заметно вырос, когда водила с Севера, в тесном, впивающемся в горло ожерелье, расплатился по счету и направился к своей машине. Все обратили внимание на то, что его водит из стороны в сторону. Он тяжело забирался в кабину, потирая свой объемистый живот, словно лампу с джинном.

Вскоре сотрудники Министерства здравоохранения вместе с шерифом нанесли визит в дайнер.

Это случилось после того, как окоченевшее тело северянина было найдено скорчившимся в спальнике заблеванной кабины. Грузовик сутки простоял у обочины автомагистрали, прежде чем был замечен дорожным патрулем. Енотовое ожерелье и скомканные салфетки с маркой заведения навели Минздрав на «Голубятню».

Шериф многозначительно кивнул мальцу без енотовой косточки, ожидая от него рассказа об этой истории. Парень, распустив сопли, поведал о безнадежной любви к янки, которому он презентовал ожерелье на память. Минздрав собрал по углам мышиный помет и тараканьи коконы, гремевшие, как маракасы. Шериф утешил парня, вернув ему подарок на память о неразделенной любви, а Минздрав закрыл заведение на трое суток и выставил штраф в несколько сотен долларов. Никто даже не вякнул, отчего это за все платил Глэд. Между прочим, на кухне у Болли всегда была идеальная чистота, а с пола можно было есть просто без тарелки.

Все держали язык за зубами. Вот разве что пронесся слушок, и разве что глухому было невдомек, что произошло на самом деле.

Глэд не сделает худого ни одному из своих мальчиков, даже если у него появится повод. Но я бы в жизни не отличил кисетов, что болтались у него на шее. Что, если он ошибется и даст Болли заварить кофе из того, где у него пережаренные листья с семенами?

— Ты у нас семейный? Живешь, кажется, в мотеле Харли? — спросил Глэд, подув в чашку и снова невзначай обрызгав меня.

— Да, сэр.

Кивнув, я промокнул лицо салфеткой. К счастью, Глэд не стал уточнять, кем в таком случае мне приходится Сара.

— Я видел, как она работает на стоянках. Симпатичная леди. На нее можно положиться, — усмехнулся Глэд, и я кивнул в подтверждение. — Девушки, особенно симпатичные молодые блондинки, могут себя содержать.

Я снова перевел взгляд на свою косточку. Вручение ее произошло у всех на глазах. В зале повисла тишина — не такая мертвая тишина, как в день расправы над янки, но все же заметная.

— Говорят, ты обалденно смотришься в кожаной юбчонке, — усмехнулся Глэд.

Обычно Сара одевала меня сама. Особенно я обожал момент, когда она облизывала палец и проводила им у меня под глазами. Это напоминало трогательные сцены из фильмов о животных: мать облизывает детеныша, голубка кормит птенца из клюва. Я ходил вместе с ней за покупками, переодеваясь девчонкой, хотя не мог сравниться с ней в красоте и удачливости.

— У девочек больше укромных местечек, куда можно спрятать товар, — говаривала она, засовывая пачки сигарет мне под платьице и в пустой лифчик, а в панталончики суя замороженные бифштексы. — Мужчины думают только о том, как бы заткнуть наши кубышки собою, и никогда не видят, что мы там прячем!

Она смеялась над охранниками, которые не могли оторвать взглядов от наших ног, и я охотно поддерживал ее веселье, безмерно довольный, что она включает меня в свою «команду». Имея в виду под этим «мы» и меня. Но потом она прекратила этот маскарад, несмотря на то что работать в паре, двумя девочками, намного легче.

Легче, когда ты сидишь за обедом, заявляя во всеуслышание, что тебе достаточно одного фруктового желе, хотя на самом деле сгораешь от желания сожрать гамбургер с беконом, и только и ждешь тайно, чтобы кавалер наконец склонился к твоему ушку и прошептал: «Позволь, крошка, я сам позабочусь о меню». В этом мире многого добиться гораздо легче, когда ты — симпатичная девушка.

И она перестала наряжать меня девчонкой, как только ее кавалеры начали переползать в мою кровать.

Но я уже сорвался с тормозов. Втерев в волосы фиксирующий гель с блестками, украсив бантами вьющиеся кудри до плеч, я отправлялся на охоту. Время от времени, когда она уходила с клиентом, я скитался по стоянкам, расчерченным, как для игры в классики, изображая из себя малолетнюю проститутку. Я блуждал меж тягачами до наступления сумерек и прятался, стоило какому-нибудь «джону» или ящерице окликнуть меня. Их заинтриговало, что это за таинственная девочка шляется по стоянке. Откуда она возникла? Похоже, меня так никто и не узнал. Сам себе я казался героиней какого-то комикса, которая скрывается до поры до времени под скромной личиной, чтобы потом внезапно возникнуть в нужный момент и поразить всемирное зло своим волшебным стилетом, выскакивающим из каблучка. Я наблюдал за тем, как ящерицы забираются в кабину, и втихомолку хихикал, когда начинали поскрипывать рессоры. Спустя некоторое время они так же юрко выскакивали, запихивая доллары себе в туфли. Лишь однажды Сара вычислила меня и устроила взбучку. Я забрызгал ее тряпки грязью.

Вот как это случилось: я надел ее большие не по размеру туфли, забив свободное пространство бумагой, чтобы они не болтались на ногах. Дальше произошло вполне естественное событие, которого следовало ожидать: я запнулся и ступил в глубокую лужу, а туфли подвели меня в самый ответственный момент. В результате я потерял равновесие, сломал каблук и рухнул. Но самое главное, я поцарапал ее кожаную юбку, под которую, для достижения прекрасных женских форм, подкладывал газеты. Я попытался исправить урон, нанесенный ее гардеробу, но от глаз Сары ничто не скроется. До этого случая обо мне никто речи не заводил. Но народ знал. Догадывался. Глэд рассказывал мне, с каким азартом наблюдали мужчины, как я шарахаюсь под фонарями точно приблудный лесной дух. Даже девчонкам показалось это забавным, и я был признан классной ящерицей. Задатки мои были оценены по достоинству. На меня обратили внимание.

— Твои божественные кудри приводят в восхищение, — сказал Глэд, — они как будто из золота. Можно потрогать? — протянул он руку.

Я наклонился навстречу и потерся, точно кот, о подставленную ладонь.

— Мягкие, как поросячье брюшко.

Я почти распластался по столу, ластясь.

— Здесь ты мой гость — так что можешь отъедаться, сколько влезет. Наши клиенты держат своих девочек на скудном пайке.

Я вспомнил слова Сары: «Я же говорила, что ты этим кончишь!»

— Глэд, но я могу работать и мальчиком. Я знаю, что делать.

— Многие парни желают работать на меня. — Глэд ласково сжал мою руку. — И многие из дальнобойщиков не прочь полакомиться моими ребятами. — Он отбросил длинную заплетенную косицу за плечо. В этот момент я извернулся, чтобы высмотреть вблизи признаки его индейского происхождения. Но, кроме тонкой черной косички и крапинок на лице, ничего другого не обнаружил.

Я слышал к тому же, что волосы у него на самом деле крашеные, а вовсе не иссиня-черного, воронено-индейского цвета. И глаза у него были слишком голубые, как он ни прятал их за тяжелыми веками, вечно щурясь. Нос у него был вовсе не орлиным, а, напротив, плоским, дай вообще, курносым, и, скорее, Глэд походил на ирландца, чем на коренного жителя Американского континента. Однако, по слухам, его далекая пра-прабабушка происходила из племени чокто, обитавшего на Миссисипи. Никто не знал, что это за степень родства и в каком колене. Никто, в том числе и сам Глэд. Одна Матушка Шапиро знала правду. Она была самой старой и мудрой из ящериц, и давно было известно, что в ее трейлер частенько заглядывает сам шериф, не иначе как за советом. В незапамятные времена она пришла с Севера, но никто не вменял ей этого в вину, хотя северян здесь не любили.

Матушка Шапиро опекала многих, но испытывала особую нежность и симпатию к Саре. Бывая в дайнере, мне случалось видеть, как Сара сидит, уткнувшись в необъятные телеса Матушки Шапиро, обтянутые гавайским «муму», и поглощает банановое мороженое, в то время как та расчесывает ей кудри.

— Его имя «Глэдинг Грейтфул ИТД…» ИТД прописными буквами с тремя точками на конце — как будто буквы отбрасывают тень, — поведала ей Матушка Шапиро, когда они валялись на ее овальной постели, свернувшись калачиком под венгерскими одеялами на гусином пуху. Сара мне сама потом рассказывала. Она дразнила меня, зная, что я горячо завидую ее протекции у Матушки — да и, честно говоря, завидовал не я один. Поэтому я старательно делал вид, будто не слушаю, то и дело рассеянно переспрашивая, пока Сара не выходила из себя и не замолкала, посулив, что больше я черта с два что-нибудь от нее услышу. Тогда я уже сам заклинал ее сообщить, что же говорила Матушка Шапиро.

— Она видела водительские права Глэда, — наконец сдалась Сара, когда я ее все-таки уломал. — Шериф ей показывал — он никак не мог поверить, что может существовать такое имя.

Сара любила пересказывать сплетни, когда бывала под мухой. И я терпеливо дожидался таких моментов — впрочем, долго ждать не приходилось.

— Один миссионер решил обратить его прабабку в христианство. Он учил ее, как снискать радость и любовь Христа. — Сара затряслась от смеха — этот особый, рассыпчатый хрипловато-грудной вибрирующий смех она переняла от Матушки Шапиро. — В своих утешениях он зашел так далеко, что… — Она снова рассмеялась, содрогаясь всем телом, точно это были жирные телеса Матушки. — И вот, спустя девять месяцев родился первый Глэдинг Грейтфул — «Рад Благодарный».

Я придвинулся плотнее, пока не уперся боком в Сару, и осторожно прильнул к ней, опустив голову на плечо. Мы сидели вдвоем в темной комнате, лишь изредка освещаемой фарами проезжавших тягачей. Ноги я сунул под покрывало в оческах, медленно, точно краб в песке, подбираясь к ней. Так мы и лежали рядом, пока не засыпали.

— Вот бы у меня была кожаная юбка и своя косметичка на «липучке», — поведал я Глэд у, делясь своими мечтами.

— Это еще не перспектива, — ответил он, хлопнув ладонью по столу.

Мы приступили к тренировкам. Я хотел рассказать Глэду, что уже немало повидал и достаточно провел времени с дружками и мужьями Сары. Если бы мои услуги оплачивались, я давно бы мог купить ферму с аллигаторами. Но Глэд объяснил, что я должен избавиться от дурных привычек, усвоенных в результате наблюдения за пьяными проститутками.

— Ты должен с ходу угадывать желания клиента, с первого взгляда, когда его еще просто потянуло на развлечения, а не когда он уже залип на тебя. Тогда у него глаза точно у обиженного ребенка, — рассказывал он, поцеживая клубничный коктейль. При этом он восседал в одном из своих бесформенных кресел-подушек, набитых пластмассовыми шариками. — Ты должен научиться слушать. Волшебство енотового пениса в том, что он помогает любить профессионально.

Днем я брал уроки у мальчиков Глэда, с трогательной нежностью относившихся друг к другу. Все они были «бакулум», что, по словам Глэда, на латыни означало «посошок».

Я учился раскатывать презерватив одними зубами, так, чтобы клиент ничего не почувствовал в темноте. Мы даже соревновались с Сарой, заглатывая по очереди морковку и отмечая зубами предел погружения. При этом главное было не рассмеяться. Сара постоянно выигрывала.

— Ты просто старше, и глотка у тебя больше, — возмутился я как-то — и получил такую оплеуху, что искры из глаз посыпались.

— Никогда не называй меня большой и старой, — сказала она и, плача, выбежала вон.

Я научился приемчикам вроде набрызгивания освежителя на запястье, так что если твой партнер не блистает чистотой, можно вдыхать запах свежей мяты и думать о снежных Альпах, не замечая аммиачного смрада, который вызывает в памяти лишь грязные стульчаки в уборной.

Я научился пудрить мозги тем, кто любит кружевное белье.

— Это труднее всего, — рассказывал мне Пирожок. Пирожок был метисом — его мама происходила из типичной китайской семьи, жившей согласно традициям Поднебесной. У них был свой ресторанчик в китайском стиле, где-то в отрогах Аппалачей. Очевидно, его родительница спуталась с негром — для всей семьи это было катастрофой. Мальчишку прятали, и жил он впроголодь, изо дня в день питаясь одной зеленой стручковой фасолью и горькими арбузами. Все, к чему он стремился в жизни — это стать настоящей японской гейшей, и, как только стал постарше, чтобы в одиночку путешествовать автостопом, обосновался в Сан-Франциско. Потом он вернулся домой, к своей умирающей двоюродной бабке Вьет Я, единственному близкому существу на свете. Бабка разрешала ему носить женское белье и читать доставшуюся ей в наследство запрещенную книгу про великих гейш. Вьет Я умерла, и теперь Пирожок работал на Глэда, откладывая деньги на возвращение в Сан-Франциско, где собирался открыть мужскую школу гейш.

— Надо внимательно слушать, — рассуждал Пирожок, плавно жестикулируя, словно рисуя кремом по воображаемому торту, — человека, уделяющего особое внимание одежде. Может быть, он хочет подчеркнуть свою красоту — продемонстрировать тебе, до чего он неотразим в розовых трусиках, и как классно скользит шелк, если его погладить по ним. А, может, он хочет почувствовать себя лесбиянкой и заняться с тобой любовью на женский манер, как будто вы две подружки. — Волнообразным жестом Пирожок изобразил в воздухе иероглиф, символизирующий обоюдоженскую любовь. — А вдруг джентльмену захотелось оказаться в шкуре гадкого мальчика в коротких штанишках, которого надо выпороть, поиздеваться над ним как следует, унизить. — Трясущимися коленками и испуганным лицом Пирожок тут же умело изобразил данное состояние. — Тогда ты можешь заработать на этом, уговорив его заказать еще один «посошок» для большего развлечения.

Кивнув, я торопливо записывал советы в блокнот, выданный Глэдом для занятий.

— Джентльмены часто стесняются признаться, кто они на самом деле — трансвеститы, транссексуалы, вуайеры, эксгибиционисты или еще что-либо в этом роде. И по одним розовым трусам этого не поймешь — тут может быть все что угодно. Ты сам должен угадывать их скрытые желания. — Пирожок откинулся в кресле, набитом пластмассовыми шариками, которое, удобно проминаясь, принимало любую позу. Он окинул меня изучающим взором; раскосые глаза были обведены жирной черной тушью. — Твоя работа в том, чтобы определить, кто чего стоит, и кого они хотят в тебе видеть: если женщину — будь с ними ласков и податлив, а если они желают насилия, то постарайся выяснить, какого именно? — с пониманием или с жестокостью? Если унижения — то полного или сочувственного? И так далее. Надо различать оттенки.

С мудрой улыбкой гейши он посвящал меня в секреты профессии.

— Чем быстрее ты научишься это понимать, тем быстрее прославишься.

Пирожок был уже знаменит. Трансвеститы приезжали за ним аж из самого Антигуа, что на Карибском море. Но меня не интересовало досконально разбираться, кто из мальчиков чего стоит. Вполне хватало енотовых косточек на шее, чтобы понять, кто есть кто. Чем лучше проститутка, тем крупнее кость. Говорили, самые большие амулеты Глэд изготавливает с помощью зубного скотча, обматывая его вокруг сравнительно небольшого пениса, пока он не обретает внушительные размеры. На шее у Пая висело то, что вполне соответствовало его заслугам. Большой и настоящий.

— Ты готов к первому свиданию, — заявил Глэд спустя два месяца после начала занятий.

Я уже месяц как не ночевал в мотеле, торча постоянно в трейлерах или ошиваясь возле тягачей, Сара куда-то смоталась с новым кавалером — инспектором по грузоперевозкам, так что она долго будет высасывать из него соки, ведь это народец зажиточный. Все равно я чуть не каждый день заглядывал в номер, не вернулась ли она. Пластмассовый дипломат исчез, но пузырьки с солями и гелями по-прежнему стояли в ванной, оставляя надежду на скорое возвращение хозяйки. Я уже мечтал, как поставлю рядышком на полке свои флакончики — к тому времени как она вернется, это обязательно произойдет.

— Ну как — ты готов? Нормально себя чувствуешь? — спросил Глэд, натягивая на меня розовую кожаную мини-юбку, которую мне уже не терпелось продемонстрировать Саре, как только она вернется.

— Готов как снайпер на позиции, — ответил я привычной фразой Сары, наложив последние штрихи макияжа. Глэд советовал не злоупотреблять косметикой. Я собирался даже выгладить волосы утюгом, чтобы они струились по плечам, как у нее, но Глэд об этом и слышать не хотел.

— Пойми, дурашка, — естественный вид дает тебе сто очков вперед. Пользуйся своей молодостью. Натуральная красота приносит куда больше капусты. Народ платит за твои веснушки и кудельки, а не за помаду и тональный крем, — сказал Глэд, вытирая мне лицо своим носовым платком.

— Глэд, у тебя вид совсем как у мамаши, одевающей дочку на школьный бал, — рассмеялся Пломбир.

Пломбир — натуральная блондинка из Техаса, с косточкой побольше чем у Пирожка. Он бомбил по садомазохистам, специальность «группа поддержки».

— Ты не представляешь, как много футболистов мечтают иметь «группу поддержки» с членом, — сказала она, прилаживая в прическу миниатюрные помпончики.

Для начала Глэд дал мне в разработку своего постоянного клиента — дальнобойщика, давно известного в этих краях.

— Нормальный мужик, — сказала Пломбир, — поиграет и отпустит.

— Не забывай смотреть часы на торпеде, — предупредил Пирожок, жеманно отпустив мне два воздушных поцелуя — по одному на каждую щеку. — Удачи.

Глэд только потер ладони, и этот жест вызвал во мне ответное нервное возбуждение.

На «первое свидание» я отправился в плоских белых туфельках, которые заставил меня надеть Глэд вместо любимых «шпилек». У всех на виду я продефилировал по стоянке трейлеров, мимо «Голубятни» на дальнюю парковку тягачей, едва освещенную дежурными фонарями. Грузовик Нормального Мужика стоял точно в том месте, где указал Глэд, в пятом ряду, седьмым слева. Обычный тягач, без наворотов, ничего особенного. В темно-синей лакированной дверце я внезапно увидел свое отражение. Я прищурился, словно пытаясь поймать в своем лице знакомые черты Сары в ее «рабочем» наряде. Я уже заранее представлял, как сообщу Нормальному Мужику свой профессиональный псевдоним: «Черри Ванилла», что значит «Ванильная Вишенка», но когда я постучал и он отозвался, имя «Сара» выскочило само собой.

Сначала я в нем почти разочаровался. Он напоминал жреца вуду из Нью-Орлеана, с глазами, обведенными черной каймой татуировки. Затем, посидев у него на коленях, пока он трендел на своем непостижимом аппалачском гнусавом диалекте, я понял, что передо мной просто бывший шахтер. Никакая это была не татуировка — просто в поры намертво въелась угольная пыль.

— Я начал вкалывать на шахтах, когда мне было десять, — рассказывал он, поглаживая меня по талии мозолистыми рабочими ладонями.

Родом он был из графства Минго. Во всей остальной Западной Виргинии последний бедняк благодарил Бога за то, что ему не довелось жить в графстве Минго.

— Мы спали с братом в одной кровати, пока мама всю ночь слушала христианское радио, а папа посасывал кусок угля, чтобы унять душивший его кладбищенский кашель, — говорил он, нежно покачивая меня коленом.

Я уже собирался спросить, не доводилось ли ему слушать проповедей моего деда — поскольку он выступал на той же волне и был весьма популярен именно в графстве Минго, но тут вспомнил слова Глэда: «Не допускать ничего личного в работе — вот черта истинного профессионала».

— Если перейдешь на личное — можешь разбить чужую фантазию, развеять свой романтический образ, который, быть может, сложился у клиента, — пояснил Глэд.

— Я люблю Иисуса, — продолжал Нормальный Мужик, делая попытки залезть под юбку. — Какая ты хорошенькая…

Вообще-то я надеялся, что он будет называть меня по имени, которое я ему сообщил. И еще мне хотелось узнать, как на самом деле зовут Нормального Мужика, прежде чем он начнет тискать меня по-настоящему. И вот, закрыв глаза, я отдался его ласкам.

— Сара, — наконец шепнул он мне в ухо.

— Я здесь, — прошептал я в ответ, закатывая глаза от удовольствия, — куда же я денусь.

Сара вернулась лишь месяц спустя после того, как я приступил к работе. В ее отсутствие за ней приехал прежний ухажер, который оплачивал комнату в мотеле. Прочие ящерицы с радостью сообщили о конкурентке всю подноготную. Узнав, что Сара смылась с инспектором, водила вышел из себя и, забравшись в дом, вышвырнул за окно все ее пожитки на порыжевший от солнца газон. Глэду позвонили, и так я узнал о случившемся. Я собрал все, что там было, и отнес в трейлер. Кроме пузырьков со средствами для ванны. Я нарочно оставил их на газоне.

Матушка Шапиро заплатила за нашу комнату в мотеле Харли, но Сара по прибытии все равно почти не вылезала из ее трейлера. Они постоянно были вместе. Сара даже стала вместе с ней опекать ящериц, ведя контроль за их «праздниками».

Матушка Шапиро обладала в этом отношении особым даром предчувствия. Одни пользовались ее даром, чтобы не залететь, другие думали заработать лишние деньги за секс без презерватива. Со всеми этими проблемами проститутки шли к Матушке Шапиро, которая угадывала их желания с полуслова. Горячая поклонница презерватива, она часто кричала на всю «Голубятню»:

— Солнышко, да ты поле перепаханное, в тебя только брось — и зацветешь!

Теперь Сара стала вторым после Матушки Шапиро экспертом в подобных вопросах. Между тем я мог бы рассказать много прелюбопытного о том, как Сара сама тысячи раз впадала в истерику по поводу очередного «залета». Матушка Шапиро, бывало, заманивала меня к себе на карамель из киви и ореховый пирог, стоило ей заметить, что я слоняюсь где-нибудь поблизости. Она расспрашивала, как поживают мои кавалеры, и Сара неизменно отводила глаза в сторону, когда я начинал рассказывать. Как будто все это ее не касалось. Несмотря ни на что, я пытался привлечь ее интерес, делясь свежими слухами, почерпнутыми из «Мировых новостей»:

— Пишут, Элвис Пресли был гермафродитом.

— Уже читала, — равнодушно роняла Сара и снова отчужденно смотрела в сторону.

— Ну, ну, — как-то раз вмешалась Матушка Шапиро. — Вы же не чужие друг другу. Родня все же, одна семья.

В этот момент по глазам Сары я понял, что Матушка Шапиро даже не догадывается, насколько тесные родственные узы нас связывают.

Я покинул их кабинку и, прежде чем уйти, с едва уловимой усмешкой сказал, так, чтобы слышали все, кто захочет услышать:

— Она мне мама.

Я ждал, что Матушка Шапиро пошлет за мной, пригласит в свой трейлер, уложит под пуховое венгерское одеяло, где мы будем лежать вместе. Но вместо этого уютного гнездышка у нее за пазухой я получил фигу с маслом: их обеих не было видно несколько недель. Вечерами в трейлере зажигались свечи, и в окнах колебалась могучая тень Матушки Шапиро. Говорили, Сару привело в ступор мое публичное заявление. Теперь она круглыми сутками лежала в постели и стонала, в то время как Матушка Шапиро пыталась успокоить ее, прикармливая чуть не с ложечки.

Болли поведал мне следующее:

— У них там холодильник размером с конюшню. Я его набиваю под завязку, как на случай ядерной войны.

Из трейлера тянуло разогретым на плитке аппалачским паштетом из гусиной печенки с ломтиками яблок, печеным манго и томящимся в микроволновке шашлыком из корейки, сбрызнутым яблочным сидром с распаренными винными ягодами, а также сладким видейльским луковым пюре. Пакстон был единственным, кто переступал порог этого дома. Принесенная им сжатая сводка новостей за последние две недели была такова.

— По всей комнате горят сотни восковых свечей, — сурово сообщил Пакстон. — Твоя мать, — и в этой фразе я ощутил отчетливую враждебность, направленную на меня, — находится при смерти.

Теперь, заходя в «Голубятню», я чувствовал, как заметно смолкает шум, что вызывало особенную тревогу, после того как я прочел, что в меню появились фаршированные перепелиные яйца, обжаренные и тушенные в свежей чернике с гороховыми равиоли по-английски. От такого фирменного блюда не могла бы отвлечь даже авария, случившаяся напротив.

— Назвать кого-то своей матерью — это серьезный вызов, — сказал мне Глэд, когда я в слезах прибежал на стоянку трейлеров.

— Значит, теперь и по мне поставят пластинку Дэви Крокетта? — спросил я, в рыданиях прижимаясь к нему.

— Ну, что ты, — погладил он меня по голове. — Просто нужно время, чтобы все забыли об этой истории.

И тогда я решил во что бы то ни стало доказать им, что я не какой-нибудь неблагодарный мерзавец. Я все сделаю для того, чтобы стать лучшей ящерицей на парковке, так, чтобы в один прекрасный день войти в «Голубятню» с самым большим на свете енотовым пенисом и сесть за столик под восторженный и благоговейный шепот.

— Учитывая, что ты еще новичок в нашем деле, это пойдет тебе на пользу — ответил Глэд на мой вопрос, почему он выделяет мне не больше двух клиентов за ночь.

Мой ухажер охал и ахал надо мной, ласкал меня, будто игрушку, и вылизывал, как леденец на палочке, или демонстрировал атласные панталоны во французских кружевах, которые носил под протертыми джинсами. У меня так и не получалось «открыть третий глаз», как у Пирожка или Матушки Шапиро. Клиенты Глэд у были заранее известны, как и их вожделенные желания, так что мне просто не на ком было тренироваться, чтобы разработать интуицию.

— И я хотел бы раскачивать грузовик, как настоящие ящерицы, — посетовал я Глэду. — И запихивать потом доллары в туфли.

— Я никому не позволю играть с тобой, — сказал он, и разговор на этом закончился.

— Моя енотовая косточка никогда не вырастет, — хныкал я Пломбир. — Я мог бы принести Глэду гораздо больше денег…

— Глэд классный сутенер, он числится во всех справочниках для дальнобойщиков, но, к сожалению, любит разыгрывать из себя Санта Клауса. А сутенер и Санта Клаус плохо уживаются в одном человеке. Поэтому он страдает, — с прискорбием констатировала Пломбир.

Я уважительно кивнул, соглашаясь с тем, что в нашем покровителе присутствуют противоречивые тенденции.

— Хочешь большего — докажи, что ты на это способен… — буркнула Пломбир, аккуратно поправляя свои короткие гольфики.

— Что ты имеешь в виду? — присел я рядом на корточки.

— Ну, видишь ли, тут ведь не одна стоянка, — сказала Пломбир в пространство, поправляя кружевцо на носочке. — И есть такие водилы, что могут и увезти тебя невесть куда… — Она прижала палец к губам, не глядя в мою сторону.

— Никому ни слова, — с улыбкой пообещал я.

И мой кавалер, с которым я встречался каждый четверг в семь вечера, решил меня прокатить. После того как он натянул черные джинсы «Блэк Дэвис», застегнутв черный ремень и повязав сверху расписной вышитый кушак, я сказал ему, что видел во сне Джакалопа[15] — с такими огромными оленьими рогами, что полсотни дальнобойщиков могли повесить на них свои шляпы, и все равно остались бы свободные места.

— Но это далеко, — отозвался водила, застегивая красно-черный долгополый батник фирмы «Голдмастер» поверх шелковой ночнушки.

— Знаю, — я намотал прядку на указательный палец, как Сара, когда кокетничала с клиентом. — Но, похоже, силы мои на исходе — и если дело пойдет так и дальше, Глэд может выкинуть меня со стоянки в два счета… — я вздохнул, как Сара в таких случаях, — может быть, на меня наложили порчу…

— Порча, говоришь? Дело зашло так далеко? — Он покачал головой, затягивая шнурки на ботинках со стальными носками — при этом обнажились икры, затянутые в колготки — со швом как раз посередине. — Ладно, будь по-твоему. Ты попросишь Джакалопа вернуть твои любовные чары, которыми ты сможешь обворожить каждого носящего шелковые трусы водилу в этом полушарии.

Он повез меня за Чит, на соседний берег, — граница, которую Глэд никогда не пересекал. Здесь его власть надо мной кончалась.

— Слишком много злокозненной ворожбы, — Глэд всегда говорил так, когда кто-нибудь предлагал перенести бизнес на соседний берег. — Человек много раз был обманут этими горами и рекой.

Он не позволял ни одной из своих подопечных пересекать Чит для паломничества, чтобы вновь обрести покровительство и защиту Священного Джакалопа.

Едва мы въехали на усыпанную гравием парковку, как тут же были оглушены целым каскадом ароматов французских духов и прочей парфюмерии, которой пользовались ящерицы.

— Схожу освежиться бурбоном, пока ты там выкладываешь свои проблемы. — Поправив чулки, он удалился в туманные внутренности бара, напоминавшего каменную крепость, сложенную из плитняка.

Я же прогулялся в ту в сторону, где маячила очередь, простираясь до самой двери. Ящерицы стояли в своих вечерних нарядах: нежно розовых, зловеще красных и загадочно черных. Я приостановился, ожидая, пока на меня обратят внимание, красуясь в своих лакированных черных сапожках до колен, контрастирующих с белизной ног, и одернул клетчатую юбку. После чего полез за помадой в отдельный кармашек кожаной косметички, которую ссудила мне Пломбир, и внес уточнения в макияж. Взбив прическу, подошел поближе, выставив себя на всеобщее обозрение. Метнув в мою сторону оценивающие взоры, коллеги отвернулись, нервно тряхнув волосами.

Перед выходом «на охоту» Сара неизменно повторяла:

— У меня такой неотразимый вид, что, когда вхожу в этот бар, я заставляю всех сучек мандражировать словно кошек на раскаленной крыше.

Часть девушек помоложе задержали на мне свои взгляды и даже несколько смущенно заулыбались. Им было неудобно. Сам факт того, что они пришли сюда за помощью, говорил, что не все у них ладно с профессией, раз уж им понадобилась опека Джакалопа. Уж если быть ящерицей — то профессионалкой — иначе это чистый позор и комедия.

Многие ящерицы были в зеркальных солнечных очках, какие носят полицейские из дорожной инспекции, и головных палестинских платках поверх париков в стиле кантри.

Я улыбнулся им, но, видимо, слишком поспешно и откровенно, потому что все, презрительно дернув кудрями, локонами и прочими головными уборами, отвернулись — кроме девушки, стоявшей в очереди последней. Она приветливо кивнула, когда я примкнул к ней, избавив ее таким образом от участи быть крайней. Кивнув в ответ, я высунулся из шеренги, вглядываясь в тусклый свет, пробивавшийся из бара. Там смутно вырисовывались подсвеченные кончики оленьих рогов, гостеприимно раздвинутые, точно руки Иисуса на картинке.

— Черт, да что они там застряли? — пробормотала моя соседка по очереди. — Уже почти час прошел, а очередь еле ползет. Что у них там, поминутная такса?

За шикарными солнечными очками я разглядел заплывший фингал, старательно заштукатуренный бежевой тональной крем-пудрой телесного цвета.

«Никогда так не делай! — учила Сара. — Синяки лучше всего маскировать желтым тоном — и не матовым, а на кремовой основе, — говорила она, старательно промакивая лицо. — На каждом флаконе для этих дур надо писать большими красными буквами: „НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ТОНАЛЬНЫЙ КРЕМ ДЛЯ МАСКИРОВКИ СИНЯКОВ И ЗАСОСОВ!“».

Девушка заметила, что я разглядываю ее «подарок», и самодовольно погладила его:

— Ударили в колокол… — она хрипло рассмеялась.

Я понимающе кивнул. Еще несколько ящериц хмуро обернулись в нашу сторону. Никто не поддержал разговора. Здесь не болтали, даже не курили. Просто молча ждали в очереди, точно пончики на конвейере в ожидании наполнителя.

— И это еще не все… — она скривилась, словно полоскала рот освежителем дыхания.

Мне вдруг захотелось поведать ей о своем намерении стать одной из прославленных «Голубок Глэда», зашибающей кучу денег, топ-менеджером на рынке сексуальных услуг. И я хотел, чтобы это услышали все ящерицы в очереди. Я хотел, чтобы все они знали, что мне вовсе не нужен Джакалоп и что в этой очереди я вообще оказался случайно — чего так стеснялись они. Я же был подсадной уткой. И надеялся ускорить процесс достижения одного из крупнейших с мире енотовых пенисов.

— Я знаю, — заговорщически сказал ей я, переходя на конспиративный шепот.

Она улыбнулась одними глазами и протянула руку.

— Пух. В смысле, не это дерьмо из подушки, а в честь Винни-Пуха.

Ящерицы снова стали оборачиваться, возмущенно зашикав на нас.

— Рад познакомиться, Пух, — шепотом ответил я. — А я Сар… — Но тут я вспомнил, что нельзя раскрываться, чтобы Глэд не вычислил меня, и закончил неопределенным «Сарр», похожим на «Шар», — и, уже совсем сминая слово, добавил «ра». В то же время тщетно пытаясь вспомнить свой псевдоним, который вдруг непостижимо выскочил из головы.

— Клево! Ши-ра. — Она потрясла мне руку. — Ши-ра — «Принцесса Силы» — мой любимый мультик!

— Тебе правда нравится?!

— Нельзя ли потише, — прошипела нам какая-то грудастая ящерица, похожая на официантку из стрип-клуба, в кожаных панталончиках.

Пух закатила глаза и нагнулась к моему уху:

— У меня есть картинка из этого мультика. Настоящая, целлулоидная, которую рисуют художники, чтобы потом оживить.

— Ши-ра?

Она оживленно кивнула. Очередь сдвинулась на полшага вперед.

— И где работаешь, Ши-ра? — шепнула она.

— Да… везде… где придется, — прошептал я в ответ.

Она сдвинула очки к переносице, но, не удержавшись на курносом носике, они тут же вернулись обратно.

— А я — у «Трех Клюк». — Она многозначительно повела бровями над солнечными очками и кивнула, явно ожидая реакции.

Я понимающе кивнул в ответ, понятия не имея, о чем речь.

— Не слыхала о «Трех Клюках»? — недоверчиво спросила она, чуть слытттнътм шепотом. Я только повел плечами. — Да это самая крутая стоянка дальнобойщиков по всей Западной Виргинии.

— Ах, да, прости. — Я состроил гримасу, которая должна была выразить сочувствие ужасам, что довелось ей перенести.

— Так ты и о Ле Люпе ничего не слыхала?

— Хм-м, — неопределенно ответил я.

Прикрываясь ладонью, она зашептала мне прямо в ухо:

— Это самый крутой и зверский сутенер в Западной Виргинии. — В ее дыхании ощущался аммиачный перегар алкоголя. — Это мой кот. — Она торопливо отшатнулась, словно это сообщение должно было произвести на меня эффект разорвавшейся гранаты.

Мне тут же захотелось рассказать ей про Глэда. Ведь это Глэд был, на самом деле, самым крутым.

Я так же приставил ладони к ее уху, унизанному сережками и кольцами, как штора в ванной.

— А хочешь уйти от него? — конспиративно прошептал я.

Она снова отступила, поправила очки и потрясла головой:

— Ты что, спятила? — Это вырвалось у нее нечаянно громко.

— Некоторые шалавы совсем не умеют вести себя в обществе, — процедила одна из палестинских куколок.

— Да я у него на самом высоком счету, и к тому же Ле Люп влюблен в меня! — забормотала Пух. — Он делает для меня все, что я захочу! — С этими словами она развернулась ко мне спиной.

Мы замолчали, продолжая делать крошечные детские шажки в очереди, со скрипом продвигаясь к раззявленному каменному проему.

Деревья скрипели и щелкали вокруг, производя шум, который они издают с наступлением весны. Эти робкие звуки смешивались с доносившимся из бара гомоном мужских голосов дальнобойщиков и сутенеров. Очередь за мной выросла, там уже выстроились новые проститутки, и я стоял с достоинством, не озираясь на них. Пух же, напротив, оглядывалась на каждую новоприбывшую, и я надеялся, что она обратит внимание на мой гордый вид. Она же только скользила по мне взглядом, словно по неодушевленному предмету. Пух улыбалась им, подмигивала, но по лицу ее было заметно, что относятся к ней не особо дружелюбно — и это вселяло чувство уверенности, что я поступаю правильно. Она будто заискивала перед ними.

Внезапно в баре раскатисто грохнул выстрел, за которым последовал звон разбиваемых бутылок — очередная разборка? Ящериц сковало дурное предчувствие Все посмотрели в сторону бара, каждая небось испугалась: не ее ли сутенер ворвался, чтобы вырвать подопечную из очереди, словно осерчавший родитель, утаскивающий свое дитя с детской площадки. Но вместо этого послышался хриплый рев хозяина:

— Джентльмены, спокойствие, у нас случайно разрядился пистолет.

Этот голос погасил вспыхнувшую в баре панику, и очередь тоже расслабилась.

Я вглядывался в свет, бьющий сверху вниз. Нечаянно оступившись, я натолкнулся на соседку по очереди.

— Господи помилуй, — нашептывало это существо, когда я повернулся, чтобы извиниться. Глаза закатились: остались видны только белки и подведенные синие веки, дрожавшие точно выпавшее из формочки желе. Пальцы были судорожно растопырены.

— Блин! — фыркнула Пух. — Ну и видик.

Я подхихикнул, несколько натужно, и глаза ее вновь подозрительно прищурились.

— Мы почти подошли, — заметил я, указывая на вход в гробницу Священного Джакатопа.

Она мотнула головой.

— Наконец-то. Когда в баре пальнули, я уж подумала, Ле Люп за мной прикатил, пока не вызвали шерифа. И пусть меня повесят, если мы в самом деле попадем туда.

Я ощутил признательность, что она вот так, общается со мною на равных, наконец сняв бойкот.

— У тебя естественный цвет волос? — полюбопытствовала Пух, осторожно тронув мои светлые локоны, затем с отвращением дернула свои обесцвеченные лохмы платинового оттенка и бросила клок волос на землю. — Всегда завидовала натуральным блондинкам.

Тут она заметила, что я уставился на ее шевелюру. Издав звук, который может произвести орангутанг, растрепала волосы, обнажая пролысины.

Смущенно кашлянув, я заметил:

— Вообще-то и я не блондинка. В смысле — не альбинос.

В это момент по нам пальнули комком жеваной бумаги. Пух тут же встала на носки, чтобы рассмотреть, кто это шалит в конце очереди. Остальные ящерицы издевательски защелкали языками.

— Чего уставилась? — рыкнула на меня одна тоном, от которого заскребло на сердце, словно по нему проехались пилкой для ногтей.

Мы опять в полном безмолвии стали продвигаться ко входу. Пух то и дело оборачивалась ко мне, корча уморительные гримасы. Я невольно прыснул и тут же потупился, ожидая немедленного наказания за столь неприличное поведение, но тут же услышал, как все благоговейно заматюгались. Подняв глаза, я увидел светящуюся ауру Джакалопа из бара, до которого нам оставалось каких-то шесть футов, и зашептал точно то же самое.

Пух вступила в каменный проем, и, запнувшись на пороге, я чуть было не воткнулся лицом в ее задницу.

Многие владельцы баров тщетно пытались скопировать Священного Джакалопа, водружая его повыше и делая подсветку поэффектнее. Но это все равно что делать икону из комара, расплющенного на ветровом стекле, пользуясь случайным сходством, и что в биттер ни лей — он от этого не станет бренди.

Говорили, хозяин этого бара научился разным штучкам-дрючкам на Севере. Но на сосновых балках, подпиравших потолок, не было никакой подсветки. Нигде не было слышно гудения калориферов, не светили по углам раскаленные спирали обогревателей. Только робко мигали свечки в руках проституток. И все же от Святого Джакалопа исходило самое натуральное, неземное тепло и сияние. Всепроникающий свет был таким сильным, что ящерицы даже не снимали солнечных очков.

Раскрыв от удивления рты, мы с Пух протиснулись в боковую каморку мимо всхлипывающих ящериц, выходивших оттуда.

Говорили, жены приводили сюда своих мужей, высосавших в доме все до последнего дезодоранта и флакончика с растворителем для снятия лака с ногтей. Мамаши притаскивали детей-уродцев, с руками, растущими из головы, точно кроличьи уши. Дедушки с бабушками приводили внуков, ослепших от онанизма. И никто из них ни разу не получил исцеления.

Когда-то, в незапамятные времена, патрульная полицейская машина сбила Джакалопа на трассе — и ящерицы подобрали его, согласно легенде. Плечевые согрели остывающее тело в своих объятиях, лобызая крошечные рожки напомаженными ртами. И когда Джакалоп скончался, они не только испытали первый в жизни настоящий оргазм, но и обрели способность угадывать желания клиентов, так что вскоре превратились в самых желанных ящериц на парковках. Как это удалось сделать Джакалопу, оставалось непостижимой тайной — но с тех пор его чары распространились на все плечевое сословие.

Сперва я даже зажмурился от нестерпимо яркого света, потом прикрыл глаза ладонью и лишь постепенно освоился с обстановкой. Растянутый, словно в прыжке на стальных кронштейнах, перед нами был сам Джакалоп. Всякую надежду украсть это великолепие (что уже пытался сделать не один сутенер) пресекал величественный охранник в форме знаменитого агентства Пинкертона, хмуро сидевший в углу на раскладном стульчике.

На лике Джакалопа застыла блаженная улыбка, и то же выражение навеки осталось в затуманенных глазах цвета васаби — зеленой японской горчицы.

Его пышный серебристо-бурый мех с благородным отливом был столь соблазнителен, что ни одна из присутствующих ящериц не могла устоять, чтобы не потрогать.

Но больше всего поражали, включая телезвезд и операторов национальных новостей, — что подтверждали всюду развешанные в рамках фото с автографами знаменитостей, также находившиеся под охраной Пинкертона, — рога Джакалопа. Они продолжали расти. Крышу несколько раз надстраивали, чтобы удержать это чудо в помещении. Можно было различить даже светящиеся фосфоресцирующие шишечки новых роговых выступов.

В воздухе витали пары алкоголя, скапливаясь туманом над кончиками рогов под потолком. Я почувствовал, как оседают мне в рот жгучие капельки росы.

Пух зачмокала губами точно младенец, присосавшийся к своей бутылочке.

— Вот это да… Он вливает в меня свою силу. Ты чувствуешь, Ши-ра? — простонала Пух.

Я из вежливости кивнул, незаметно и почтительно сплюнув в сторону жгучую жидкость, и вдруг ощутил, что мои руки — как и руки остальных ящериц — невольно тянутся к нему.

— Чувствуешь?

Я подобострастно кивнул в ответ.

— Еще как.

Мы стояли точно сектанты на молельном бдении, пронзаемые неведомыми токами, охваченные общим чувством.

По рядам пронеслись шепот и всхлипывания. Все ящерицы, в том числе и мужского пола, готовы были содрать с себя последнюю тряпку, чтобы кинуть в бочонок для пожертвований. Потом на них неплохо зарабатывал хозяин заведения. Бельем проституток торговали по каталогу, рассылая почтой охочим до этого дела фетишистам. Вырученные средства шли на обновление крыши над постоянно растущими рогами Джакалопа.

Вскоре негромко звякнул китайский гонг, и охранник, не шевельнув ни единым мускулом лица, заявил:

— О’кей, леди и джентльмены, у вас есть еще пять минут, затем придется пройти в бар. Заранее благодарен.

Все тут все зажмурились и зашептали молитвы. Я залез себе под блузку и, ухватившись за енотовый пенис, сжал амулет так прочно, словно боялся, что его вырвут из рук. И стал бормотать про себя нараспев:

— О, Священный Джакалоп, молю тебя — сделай меня настоящей ящерицей. Я так хочу заслужить большую косточку.

Я уставился в мертвые туманные глаза.

— Сделай меня лучшей ящерицей, лучше, чем Сара, — выдавил я с тайным трепетом, в котором были и страх, и растущее возбуждение.

Снова разнесся вкрадчивый звук гонга, и охранник, прокашлявшись, напомнил, что время истекло. Ящерицы стали протискиваться в бар, готовые испытать свою обновленную сексуальную энергию.

Кто-то из старожилов-завсегдатаев зарядил в музыкальный автомат «Jake Lag Blues» в исполнении Папаши Стоувпайпа и Сары Миссисипи.[16] Под это блюз ящерицы, временно парализованные силой Джакалопа, входили в заведение в трансе, точно зомби, отравленные низкопробным самогоном.

Все сутенеры, что еще были способны видеть и ходить, устремились навстречу своим подопечным, спеша проверить их новообретенные возможности. Мой кавалер дремал в углу, распустив слюни.

— Ле Люп! — бросилась Пух в кожаные объятья, точно маленькое насекомое, на лету перехваченное летучей мышью. Он подбросил ее в воздух, как ребенка. — Это была фантастика! — Она заламывала руки, не в силах выразить ощущений.

Ле Люп только кивнул. Пух кивнула мне. Я подошел, чувствуя, как заиграли во мне новые таланты.

— Не будешь разочарован. Клянусь, я стала совсем другой! Это случилось! Просто чудо.

У Пух в глазах блестели слезы.

— Вот увидишь, теперь все будут мною довольны.

Я осторожно приблизился.

— Ах, да, Ле Люп, это Ши-ра. — И с этими словами снова тронула свой фонарь под глазом.

Настолько волосатого лица мне видеть еще не приходилось: оно напоминало небритый черный лобок. Кустистые бакенбарды занимали большую его часть. Маленькие черные глазки сверкали из зарослей, похожие на пряничные изюминки.

Сутенер кивнул в ответ на мое робкое приветствие, скользнув ладонью по напомаженной шевелюре, и затем этой же лапой схватив мою руку.

— Рад познакомиться, мисс Ши-ра!

Галантно склонившись, он чмокнул меня в ладонь. Рука у него была сырой и скользкой, словно собачий «аппарат» после случки. Ле Люп широко оскалился беззубой ухмылкой. Когда мы вместе направились к бару, я исподтишка разглядывал его. Он величественно качнул головой, и я ощутил, как мои щеки запылали от удовольствия.

— Как мило ты краснеешь…

— Я тоже иногда краснею! — торопливо встряла Пух. — Просто если бы меня смутили по-настоящему, я бы могла так покраснеть, что…

Ле Люп шикнул на нее так, что мы вздрогнули.

— Извини, детка, я напугал тебя? — Он погладил меня по руке. — Просто твоя подружка Пух иногда не умеет вовремя заткнуться.

— Прости, прости, — жарко зашептала Пух. — Я не хотела…

Ле Люп, не отрывая от меня глаз, продолжил:

— Такая симпатичная крошка, — и я снова почувствовал, что неудержимо заливаюсь румянцем. — Как мне нравится твоя золотая головка… С кем ты пришла сюда, милая?

Я ткнул пальцем в своего свернувшегося в углу кавалера.

— Да он здесь прилип, как волос на бисквите, — рассмеялся Ле Люп, за ним Пух, а потом и я. — Твой папашка? — осклабился он.

Я потряс головой.

— Ты на него работаешь?

Я снова тряхнул головой. Он ухмыльнулся еще шире и откровеннее.

— А на кого?

Я шеей почувствовал его дыхание, хранившее запах лакрицы.

Я поежился.

— Ах ты моя крошка, настоящая принцесса Златовласка! — услышал я его смех.

За ним рассмеялась Пух, и потом уже подхватил я. Тут я обратил внимание, что швы на плечах его кожаной куртки расползаются по сторонам.

— Впрочем, ты умрешь с голоду, пока я буду тебя расспрашивать. Столько часов проторчала в очереди, бедняжка!

С этими словами он встал, выпустив наконец мою руку.

Пух тут же озабоченно потерла живот.

— Да, я тоже проголодалась. Я бы сейчас съела деревенскую чечевичную лепешку с соусом карри и большой куриный стейк, потому что я…

Ле Люп метнул на нее яростный взгляд. Затем протянул мне руку, и я вложил туда свою ладонь. И послушно устремился за ним в обеденную залу.

— Голодная, — пробормотала Пух за спиной. — Прямо такая голодная…

— Ты просто приводишь меня в восхищение. Такая миленькая, — бормотал Ле Люп, пока я снимал ножом подгоревшую корочку с половинки цыпленка, поделенного на двоих с Пух.

Мне хотелось рассказать им, как кормят в нашем дайнере «Голубятня», о Болли и его пышном шеф-поварском колпаке. А также продемонстрировать свою косточку, поиграть ею перед их обалделыми взорами и поведать о том, как я собираюсь добиться самого большого в мире енотового пениса. Но вместо этого погрузился в молчание.

Ле Люп подбрасывал орешки. Язык его выстреливал изо рта точно у игуаны, хватая их на лету.

— А хочешь Западно-Виргинской шипучки? — Пух торопливо плеснула мне в стакан прозрачной жидкости из фляжки.

— Не пичкай ее этой отравой! — вмешался Ле Люп, ударив ее по руке.

— Пардон, — Пух с размаху хлебнула слишком много и закашлялась.

— Вот видишь, я же сказал… — Его рука не переставала скользить по моим волосам, и мне не оставалось ничего другого, как плотней к ней прижиматься. — Если станешь работать на меня, — он ущипнул меня за ушную мочку, отбрасывая волосы на затылок, — у тебя будет миллион Барби. Тебе нравятся Барби? Сколько я передарил тебе Барбулек, ну-ка, скажи нам, Пух.

— Кучу, — поперхнулась Пух и демонстративно сплюнула, как только Ле Люп от нее отвернулся.

— Я буду тебе отдавать самый высокий процент, почти всю прибыль. Ты у меня будешь в деньгах купаться. Но Пух — это такая драгоценная штучка, от которой столько же пользы, сколько из роскошной меховой шубки, сделанной на куклу Барби.

Пух еще выразительнее закатила глаза.

Я понимающе кивнул.

— У меня ты будешь как у Христа за пазухой. — Он стал трепать меня пальцами под подбородком, так что я невольно дернулся, прижимая его к груди, — как бы его рука не скользнула дальше, обнаружив истину. Наконец он убрал свою лапу и принялся шарить под моей блузкой, нащупывая сосок.

— Лучше папочки у тебя не будет, — клятвенно заверял он меня рокочущим шепотом. Рука его вздымалась и опадала на моей груди — тепло пронзало меня насквозь. Ле Люп коротко хохотнул и стал давить на грудь сильнее и конкретнее.

Передо мной скалилась его широченная улыбка, в которой на этот раз появились золотые зубы.

— Добро пожаловать на борт! — расхохотался он по-пиратски.

Мы влезли в Лелюповский бордовый «Транс Америкэн». Пух вскарабкалась через меня, чтобы сидеть поближе к Ле Люпу. Дернули задним ходом с места так, что только покрышки взвизгнули, подняв густые облака красной пыли. Сделав несколько глотков из фляги Пух, я почувствовал, как рот мне обожгли тысячи муравьиных укусов. Веки налились тяжестью, когда мигнул оранжевый отражатель и желтые глаза оленя и горного кагуара просверкнули где-то рядом с нами. Меня стало сносить на Пух, голова навалилась на ее плечо. Она резко оттолкнула меня, и я переместился в другую сторону. Там и заснул, придавленный к дверце автомобиля.

— Кажется, дождь собирается, — заметила Пух.

С трудом разлепив глаза, я увидел парящие надо мной смутные фрески Ватикана.

— Пора вставать: Ле Люп положил на шоссе черного полоза.

Лик папы Иоанна-Павла Второго смотрел на меня с потолка.

— А небо ясное, как в погожий день, — заметила Пух.

Когда я перекатил голову взад-вперед, папа Иоанн Второй подмигнул мне, и губы его зашевелились, будто бы посылая мне воздушные поцелуйчики.

— Черный змей брюхом кверху наведет сырости.

Я старательно послал Римскому папе ответный поцелуй — но губы не слушались.

— Ты не умеешь пить, — Пух нависла надо мной, заслонив папу вместе с Ватиканом.

Я невольно заерзал, пытаясь выглянуть за ее плечо.

— Классно ты вырубилась, — улыбнулась Пух и отрывисто расхохоталась, показав давно не чищенные зубы. Ее пьяное лицо в красных ссадинах расплывалось и качалось передо мной точно венгерский гуляш. — Заблевала весь салон — а на себя ни капли, не иначе Бог тебя хранит. — Она заливалась смехом. — Надо ж — ни капельки… Только запах… — Она помахала рукой перед носом, — Ну и выхлоп! — Пух показала на плакат на потолке. — Ле Люп даже положил тебя под Его Святейшество.

Пух снова замахала рукой с кислой гримасой:

— Ле Люп ведь истый католик, да будет тебе известно. Здесь он помазает всех своих девок. Он хотел расстелить свои священные полосатые простыни, по я сказала, что у тебя может снова пойти «вертолет», и вместо простыней тебе подложили корыто.

Она ударила носком туфли по тазику. Я посмотрел в ту сторону, пытаясь определить местоположение корыта: голова поворачивалась мучительно долго — в это время я испытал нестерпимую тошноту и головокружение.

— На работу он тебя не выпустит, пока не опробует первый. Вот увидишь.

Пух спрыгнула с кровати.

Я медленно оглядел комнату, с трудом ворочая шеей. Перед глазами расплывались пол, стены, потолок…

— Но змей соберет грозу, а когда у нас гроза, все дальнобойщики сидят по кабинам… вот когда мы нарасхват!

Только тут я понял, отчего все так расплывается вокруг: вся комната заросла шерстью. Это была какая-то странная шерстяная комната, точно берлога, выложенная толстым медвежьим мехом. Кровать, кофейный столик — здесь были даже меховые стенные панели.

— Он хочет проверить, как на нас подействовал Джакалоп, вот почему он вынес черного полоза на разделительную полосу…

Она сидела на шерстяной койке, теребя свою фляжку, взятую с шерстяного кофейного столика. Подув в стакан, откуда вовсе не поднималось пара, Пух осушила его тремя энергичными глотками.

— Скоро дождь, — заметила она, двигаясь в сторону окна. — Надо подкрепиться.

Я кивнул.

— Завтракать будешь?

Не успел я ответить, как она уже подцепила меня за руку и усадила в постели. Резким движением вздернула мой подбородок, так что я снова уставился на подмигивающего папу Иоанна-Павла Второго.

— Смотри-ка — он тебя даже не укусил, вот это да! — Она опустила подбородок чуть вниз. — Ничего, еще все впереди.

Я не знал, как ответить на эту ядовитую приветливость в ее взгляде. В желудке у меня снова екнуло. О каком завтраке могла идти речь!

— Эй, ты! — Она вскочила с кровати. — Сначала запакостил машину Ле Люпа, а теперь меня хочешь? И не думай, что он потом не вычтет с тебя за это, крошка!

— Извини, — выдавил я, заискивающе вглядываясь в ее опухшее лицо.

Мотнув головой, она взяла стакан и вытряхнула в рот последнюю каплю.

— Пожалуй, пора. Собирайся.

Оттолкнувшись, я съехал с кровати и уставился на тазик, оказавшийся между ног.

— Мне бы…

— Все сортиры за дверями. Меня можешь не стесняться.

Мои ступни утопали в глубоком меху, когда я направился к дверям. За одной из них я обнаружил непроницаемо черную пустоту, наполненную стрекотом сверчков. Захлопнув дверь, я распахнул другую.

Вонь как из слоновьей клетки оглушила меня, и я медленно добрался по все тому же вездесущему меху до деревянного стульчака рядом с треснувшим здоровенным зеркалом во весь мой рост.

Я вгляделся в свое отражение. Несколько взлохмаченные волосы, но Пух права — никакой рвоты на мне не было. Слегка помялись юбка и блузка, но в целом вид у меня был в точности такой же, в каком я покидал «Голубятню».

Пух сцапала меня за руку на выходе из ванной.

— Пошли жрать.

И потащила из этого перестроенного сарая, захлопывая и запирая за нами широкие амбарные двери.

— Фу, никогда не привыкну к этой вони! — Зажав нос, она показала на желтые цветки, распустившиеся над зарослями скунсовой капусты.

Миновав ряды ржавых трейлеров и хибарок под жестяными крышами, с одинаково красными вельветовыми шторами, мы добрались до стоянки дальнобойщиков. Вдали маячила неоновая вывеска: три трости, скрещенные, точно мушкетерские шпаги.

— «Три Клюки», — пояснила Пух. — Это место основано тремя ящерицами. — Она вдруг тронула пальцем у меня под глазами. — Еще не было стигматов?

Я поспешно отвернулся и тут ощутил внезапное нестерпимое жжение в глазах. Тут же набухли слезы, растворяя весь остальной мир, и я потерял способность видеть.

— Ага! — рассмеялась Пух.

Я присел на корточки, пытаясь сдержать слезы, но не мог даже разомкнуть глаз.

— Я ничего не вижу!

Пух только смеялась.

— Мои глаза. Пух! Что с ними?

Яростно растирая веки, я этим ничего нее добился — напротив, усугубил ситуацию.

Тут она снова расхохоталась и, ухватив меня под мышки, поволокла вперед.

— Давай, Ширли Темпл. У меня нет времени тут с тобой играть.

— Я ничего не вижу! — кричал я, спотыкаясь. — Пух, помоги!

— Добро пожаловать в «Три Клюки», куколка! Заходи.

И она втолкнула меня вперед.

Я пошел, левой рукой вцепившись в Пух, а правой размахивая перед воспаленными веками.

— Давай, ступенька, еще одна… — говорила Пух, пока я нащупывал лестницу под ногами.

Наконец она вытолкала меня на самый верх.

Скрип алюминиевых ступеней отзывался эхом под моими подошвами. Теряя равновесие, я хватился рукой в поисках перил, но ощутил пустоту и в последней надежде прильнул к Пух.

— Помоги мне, я совершенно ничего не вижу, — всхлипнул я.

— Прекрати хныкать. Ты же сама захотела сюда или забыла? Думаешь — это игра пококетничала с Ле Люпом — и с глаз долой? Здесь все с этого начинали.

Звякнул дверной колокольчик, и мое зареванное лицо обдало теплым потоком воздуха.

— Но я же ничего не вижу! — в панике разрыдался я, надеясь, что кто-то сжалится и вызовет доктора. — Ничего! У меня лицо горит!

— Пух, ты что творишь, сучка? — раздался хрипловатый женский голос. — А ведь Ле Люпу не понравится, что ты издеваешься над новенькой!

— Я ей ничего плохого не сделала, Стелла! — огрызнулась Пух.

— Ну-ка, давай ее сюда…

И я почувствовал, как Пух ослабила хватку, передавая меня в чужие руки. У меня дух захватило.

— Подай-ка сюда бутылочку со спреем, Лаймон!

Ко мне прильнуло костлявое женское тело — мослы так и торчали во все стороны. К тому же от нее несло каким-то затхлым прогорклым запахом — какой бывает, если годами не мыться. В эту минуту мне показалось, будто я очутился в птичьем гнезде, среди прутьев и слежавшихся перьев. Я отчаянно зажмурился, уже боясь увидеть то, что неизбежно увижу если вновь обрету зрение.

— Привет, крошка. Меня зовут Стелла. Пух просто пошутила над тобой… — Прекрасный жасминовый аромат облаком окутал мое лицо. — Открой глаза, детка, открой, не стесняйся…

Она раздвинула мне веки, и я глазами ощутил тонкий целебный туман, опускавшийся на лицо.

— Пух не дала тебе лимончика? — Стелла сочувственно защелкала языком.

Я проморгался — глаза понемногу отходили и растворялись в нежном облаке, точно крекеры в топленом молоке.

— Ах, эта несносная Пух… — забрюзжала она и сунула мне в рот что-то терпко-кислое, так что меня мигом передернуло. Я попытался сплюнуть. — Ничего, ничего, потерпи, если хочешь чтобы глаза открывались.

Она закрыла мне рот рукой, от которой пахнуло землей.

— А теперь зажмурься — пусть лекарство подействует.

Чужие пальцы легли на веки, и они послушно закрылись, после чего Стелла замахала руками в жасминовом тумане, бисеринками усеявшем мое лицо.

— Пух просто ревнует — что у кого-то пройдет легче, чем у нее самой с первого раза. Помнишь, что с тобой было, Пух?

Вокруг раздался дружный смех.

— Не надо на меня писать из-за угла и говорить, что дождь! — завопила Пух. — Ты, старая вешалка! А вы все неудачники! — И я услышал, как Пух гневно затопала по алюминиевым ступенькам.

— Я бы на месте Пух тоже побеспокоился, — послышался голос, который мог бы принадлежать кастрированному мужчине. В мои волосы вошла чья-то пятерня, взъерошив их — я скальпом ощутил то же приятное покалывание, исцелившее мои глаза.

— Лаймон! Ступай на кухню, кто тебя сюда звал? Чем ты можешь помочь ей своей болтовней? Надо будет поговорить с Ле Люпом… Убирайся.

Стелла так замахала руками, выгоняя Лаймона, что выронила меня на пол. Ломтик лимона, вставленный под губу, как пуля вылетел у меня изо рта. Открыв глаза, я сквозь туман увидел, что он попал в какую-то хищную птицу, сидевшую на подоконнике.

— О, проклятье!.. Выронила из-за тебя мою куколку.

Эти слова тоже были встречены смехом, когда потревоженный хищник замахал крыльями и заскреб когтями, точно испуганный кот. Все тут же бросились успокаивать его, производя звуки птичьего двора, чтобы привести хищника в благодушное настроение.

И тут я вдруг снова разревелся. Не от нестерпимого запаха, атакующего со всех сторон, который я готов был вырвать вместе с глазами, лишь бы от него избавиться. И не оттого, что шлепнулся на пол, а все как один, забыв обо мне, смеялись и уделяли больше внимания пернатому хищнику. Я плакал горькими безутешными слезами оттого, что навсегда, безвозвратно потерял Сару, пусть она часто забывала о том, кем мне приходится.

— Надеюсь, ты не ушиблась, крошка? Ле Люп убьет меня, если я разобью его новый товар. Я ничего тебе не сломала? — Костлявые пальцы Стеллы тискали меня, словно тряпичную куклу.

Я хотел сказать, что со мной все в порядке, но стоило открыть рот, как из меня толчками выходили одни всхлипывания: «Сара, Сара, Сара».

— Вот как тебя, значит, зовут? Хорошее имя. Может, станешь, как библейская Сарра,[17] и Господь постучит в твою дверь, — с этими словами Стелла ободрительно потрепала меня по затылку.

— Господь может все. Он накладывает проклятие на жизнь — и он же дает на нее благословение, — раболепно вмешался другой женский голос.

— Потому я и не ставлю спираль! Если Господу будет угодно, и я стану плодоносной, как Сарра! — торжественно произнесла Стелла, снова потрепав меня по макушке.

— Почему же он до сих пор тебя не обрюхатил? Я вот ни одной службы не пропускала — а мое лоно иссохло, как колодец в Сахаре! К тому же Господу известно, что я не смеюсь над ним, выискивая беременности, как наша подружка Сара. — Женщина склонилась и потрепала меня по плечу.

— Я никогда еще не была беременной, — ответил я, не переставая всхлипывать.

— Ну, детка, это дело наживное: не сварив свиньи, не получишь ветчины!

— Я залетела с пятью презервативами да еще фольгой, навернутой сверху… — сказала женщина, тонкая и белая, точно рождественская облатка. Она похлопала меня по затылку.

— Я уже никогда не смогу… — вытер я слезы с лица.

— Слушай, Мери Блаженная, а Господь объявлял тебе свою волю?

— Ты слышала Его? — взвизгнул Лаймон так, что хищник рванулся под потолок, бомбя нас оттуда фекалиями.

— У меня не будет детей, — прижал я руки к животу, чувствуя сосущую пустоту, и выморгал еще несколько слезинок.

— Однажды ночью я слышала Его, когда еще мои детки сидели во мне, — сказала Мери Блаженная. — У меня в животе бурчало и шевелилось, и я слышала их голоса, а потом оказалось, меня просто пучило…

— Это от кислого семени, Мери Блаженная, — встряла другая. — У дальнобойщиков бывает такая едкая сперма, что прожжет насквозь хоть деревянный презерватив!

— А потом от этого в организме бурлят газы, причем прескверного качества, — поддержал мысль тот, кого назвали Лаймоном.

— У меня внутри тоже бывали толчки, — нерешительно произнес я, припоминая. Это случилось, когда один из дружков Сары стал наведываться ко мне, когда она задерживалась на работе. Толчки были такие, что меня чуть было не разорвало надвое. Он шептал мне на ухо: «Сладкая детка», — а сам был готов порвать сладкую детку вместе с потрохами. И потом все бесследно прошло — осталась только кровь.

Сложив кулак, я ударил им в свои пустые внутренности.

— Зачем ты бьешь себя! — ахнула Мери Блаженная. — Не надо. Вот тебе лимончик.

И Мери Блаженная сунула кислый ломтик мне под губу.

Я ощутил терпкое жжение и горечь, струящиеся в глотку.

— Ну, вот, — сказала Мери Блаженная, не переставая трепать меня по холке. — Теперь твоим глазкам лучше?

Я кивнул.

— Давай-ка встанем с полу…

Стелла подхватила меня под мышки:

— Только не выплевывай лимон до обеда, тогда тебе скоро станет лучше.

Я опять кивнул в ответ.

— Да, и возьми на заметку — когда что-нибудь берешь в рот, лучше лимончик выплюнуть заранее. Флагшток у дальнобойщиков натертый. Пух, когда здесь начинала, столько мужиков налимонила, что медпункт ломился от жертв с сотрясением черепа о потолок кабины. — Стелла снова подхватила меня на руки, точно ребенка, опутывая костистыми, шероховатыми от ссадин пальцами, и я снова ощутил себя в птичьем гнезде.

— Ты скоро привыкнешь, — заметила Мери Блаженная, проплывая мимо.

— Теперь начнем приучать тебя к рампу.[18] Лаймон, принеси нам большую тарелку ливерного паштета с подливкой из острого томатного соуса, шпик с сорговым сиропом и кукурузных лепешек, чтобы макать в подливу, — окликнула его Стелла, перенося меня в столовую. — Ну и, само собой, побольше рампа!

— Рампа, — забормотали, усмехаясь, все присутствующие.

— Вы что, думаете, Ле Люп захочет ее сажать на рамп? — спросила какая-то девица. — Может, он хочет выставить ее на продажу как девочку, от которой не пахнет луком.

— Может, ты и права, Петуния, все может быть, — ответила Стелла, пока мы забирались в обшарпанную кабинку дайнера. — Но, насколько я знаю наших парней, они скорее полезут на красотку с пенисом, чем на какую-нибудь надушенную шалаву. Сама подумай — иначе ты бы давно осталась безработной.

Стелла вытащила стопку салфеток из салфетницы и удалила с моего лица остатки слез и дезодоранта.

— Чем больше ешь рампа, тем меньше он ест тебя, — заключила Стелла, вытирая мне нос.

Я согласно кивнул.

— Ты никогда не пробовала рампа? — недоверчиво спросила Петуния.

Я отрицательно закрутил головой.

— Значит, ты не девушка из Западной Виргинии, — рассмеялась Стелла. — Рамп — это вроде лука…

— Только ядренее в сто раз! — заключила Петуния.

— Лаймон иногда ходит нарвать дикого рампа, да и у нас еще старых запасов хватает, — сказала Стелла, зачерпывая горсть соли и бросая за плечо.

— Но пробовать сырой рамп до жарки на свином сале — упаси тебя Бог! Жжет, как триппер, если его подхватить через глаза. Кстати, слыхала, бывают такие случаи, — пояснила Петуния.

— Когда постоянно ешь жареный и тушеный рамп, запах сырого тебя не беспокоит. Ты уже перестаешь его чувствовать. Надо же… Бедняжка никогда не пробовала рампа, — сокрушенно зацокала языком Стелла.

Я промычал нечто невразумительное. Рассказать бы им о Болли, о превосходном французском луке-шалоте, который он сотирует в нежном шафрановом соусе с добавкой лобстера и шоколада.

— Прошу к столу, — изрек Лаймон, ставя перед нами на клеенку три дымящиеся миски.

Мои глаза снова затуманились. Только я потянулся протереть их, как Лаймон быстро обшикал мне лицо защитным туманом, а Стелла выдернула у меня из-под верхней губы ломтик лимона и стала потчевать рампом с вилки. Я жевал жирные жгучие луковки, отмаргиваясь в облачке спрея.

— Потом прихватишь с собой такую же бутылочку. Ну, как тебе рамп? — спросила Стелла с набитым ртом.

Я опять ответил безмолвным кивком, безнадежно вспоминая Болли и его мятное престо из сладкого лука на осетрине по-домашнему.

— А на десерт получишь томатно-рамповый шербет под майонезом!

— Есть еще пончики с папайей! — доверительно шепнул Лаймон, склонившись так близко, что его язык оказался у меня едва ли не в центре евстахиевой трубы. Потом повар снова пшикнул мне в лицо из баллончика, предотвращая аллергию на въевшийся в его кожу мускусный рамповый запах. Стелла продолжала кормить меня с вилки, не забывая и про себя. Я жевал и проглатывал все новые порции, одну за другой, на пределах возможностей, но она совала все быстрее, покуда вилка наконец не уткнулась мне в губы.

— Ммм! — с болезненным воодушевлением промычал я.

— Ой! Прости, детка… кажется, у тебя кровь? Ну ничего, чуть-чуть. — Она промокнула мне рот салфеткой.

— Ле Люп ведь спросит, — подала голос Петуния. — «Отчего это из моей новой девочки кровь хлещет, как бензин из простреленного бензовоза?», — а я и отвечу: «Скажи спасибо Стелле за то, что она проделала в ней несколько лишних дырок!»

— Петуния, ты с этими зубами скоро совсем расстанешься… и тогда из тебя выйдет классная миньетчица!

Петуния только фыркнула в ответ.

— Кровь больше не идет, Сарочка? — поинтересовалась Стелла, озабоченно тыкая салфеткой мне в губы. Я кивнул в ответ и ощупал место укола. — А у тебя в самом деле был ребенок или мне только послышалось?

Прокашлявшись для уверенности в голосе, я заявил:

— Что-то во мне шевелилось, но не знаю, ребенок или что другое. Как у Сарры в Книге Бытия. И у мамы моей по ощущениям было то же самое, она рассказывала.

Все закивали, видимо соглашаясь с моими доводами.

— Библия — незаменимая вещь в изучении вопросов любви и семьи. — Стелла мотнула головой в сторону Петунии.

— А у тебя когда-нибудь забирали ребенка на органы? — спросила Петуния, высовывая язык, вымазанный серым паштетом.

— У меня потом текла кровь, — сказал я, и в мой рот тут же был засунут кусочек кукурузной лепешки, которую беспрестанно разламывала и пихала в меня Стелла.

— Если была кровь, можешь быть уверена, что это какой-нибудь янки выкрал у тебя ребенка на органы. Твоего ребенка выпотрошили, внутренности продали, а тело сожгли в крематории, без всякого христианского погребения! — выкрикнула Петуния, брызгая мне в лицо крошками свиного шпика.

— Но моя мать тоже не почувствовала моего рождения — и все же меня не разобрали на органы. И вообще, это были не янки, а дальнобойщики, — заявил я.

— Бьюсь об заклад, что это янки маскировались под дальнобойщиков! — вмешалась Петуния.

— Мать убила бы меня, если бы увидела кровь на сорочке, — продолжал рассказывать я.

— О, Петуния, это так ужасно, — расстроилась Стелла. — Чушь непостижимая — обвинять свое чадо, у которого янки сперли ее внуков. К тому же вместе с кишками.

— Да, и с тех пор у меня внутри страшная пустота, — пожаловался я.

Говоря это, я вспомнил другую картину: когда дальнобойщики уходили — а они всегда уходят, — Сара сидела в постели, зажимая руками живот, и плакала.

— Так вот кто у нас оказался в гостях — настоящая мученица. Надо будет поговорить с Ле Люпом, чтобы он поберег Сару, — она в любой момент может окочуриться.

— Ага, если мы ему расскажем, что у нее нелады со здоровьем, он на нее навалит в три раза больше работы, чтобы успела отбарабанить деньги, прежде чем сдохнет!

— У кого он тебя купил? — спросила Стелла, снова суя мне в рот вилку с рампом.

— Он меня не покупал. Мы встретились у Джакалопа.

— Так он тебя увел! — ахнула Петуния. — Ну, дела. Тогда ничего странного, что он положил черного змея брюхом вверх на разделительную полосу.

— А зачем это? — успел я спросить, проглатывая ложку удивительно вкусного томата с рамповым шербетом, смешанным с майонезом — блюда, тарелки с которым Лаймон в полном молчании расставил по столу во время нашей беседы.

— Черный змей брюхом кверху собирает дождь, каким бы ясным ни было небо! Это ж каждому известно! — В этот момент как раз прогремел сухой громовой раскат, от которого задребезжала посуда, а за окном мелькнули сполохи. — И когда начинается дождь, мы все нарасхват, как катушка с туалетной бумагой.

— Ле Люп хочет выжать из тебя как можно больше, пока не явился твой прежний хозяин, — пояснила Петуния. — Никакой сутенер не позволит ящерице, да еще такой молоденькой, сбежать от него. Ага! — воскликнула она, зажимая виски ладонями, как будто у нее разыгралась мигрень. — Так ты, значит, ездила к Джакалопу, чтобы оправиться от недавней потери детей! — догадалась она. — Просила Джакалопа восстановить эластичность матки.

— Петуния, тебе бы работать экстрасенсом в полиции, — сказала Стелла. — Так быстрее добьешься правды, чем искать ее на панели!

— Что за намеки! Я, между прочим, классная ящерица и на хорошем счету. Уж мне-то нет нужды шляться к Джакалопу каждую неделю.

— Я в глаза не видела твоего Джакалопа! — завопила Стелла, вскакивая, отчего я сполз с ее колен, с глухим стуком приземлившись на пол.

Пока они там, наверху, перебрасывались тарелками и проклятиями, ко мне под стол забралась Мери Блаженная.

— Видишь какое дело, но ты тут не при чем.

Она протянула мне руки, и, пригибаясь от пролетавших столовых приборов, мы перебежали на кухню. Там Лаймон заправил мне под губу очередной ломтик лимона, посыпанный тростниковым сахаром, запустив при этом палец мне в рот несколько дальше, чем требовалось, и Мери Блаженная одернула его.

— Лаймон! — сурово предупредила она.

— Кажется, она еще слишком мала для… месячных. От горшка два вершка. На колено выше утки, — сказал Лаймон.

— А у меня и не было никогда месячных, — заявил я.

На кухне все так и замерли.

— Никогда? — Мери Блаженная осторожно ко мне прикоснулась. — В самом деле?

Я кивнул.

— Были, правда, геморроидальные кровотечения, так что мне пришлось носить «крылышки»…

— Но это совсем другое дело, — очень серьезно произнесла Мери Блаженная.

Все утвердительно закивали, соглашаясь с ее словами.

— Ты же слышала, что случилось с Саррой в Книге Бытия. Господь не нуждается в крови, чтобы из ребенка сделать женщину. Господи! — Мери Блаженная погладила меня по щеке. — Ты не просто жертва, ты настоящее чудо — ниспосланное нам. — Она перекрестилась и поцеловала мне руку.

Меня окатило внезапным теплом изнутри, как бывало, когда я сворачивался калачиком на кровати в ожидании, что Сара придет и пригреет меня.

— Черт побери! Теперь Ле Люп зарядит на тебя такие цены! — в отчаянии простонал Лаймон.

Весь обслуживающий персонал кухни встал передо мной на колени, целуя мне руки и туфли. Кто-то завел спиричуэл на каджуне.

— Может, ты и есть настоящая Сарра, реинкарнация жены Авраамовой, и в этот раз Господь начал пораньше, чтобы тебе не было сто лет, когда твоему ребенку исполнится десять, — предположил один из резчиков рампа.

Хмуро кивнув, я вообразил реальную Сару в «Голубятне». И ощутил чуть заметный стыд, что незаслуженно занимаю ее место — а вместе с ним — почет и поклонение. Наверное, она уже тысячи раз «теряла кровь» и произвела меня на свет, скорее всего, даже этого не заметив.

— Ле Люп теперь и знать не будет, что с тобой делать: трахать или молиться, — сказал Лаймон и получил пощечину от Блаженной.

Стелла с Петунией ворвались на кухню.

— Сара! Она и есть реинкарнация библейской Сарры, — известила их Мери Блаженная, снова перекрестившись.

После того как она посвятила Стеллу и Петунию в подробности моего нового положения, Стелла тут же поклонилась, а Петуния немедленно опустилась передо мной на колени.

— «Уорлд Ньюс» и даже «Энкуайрер» будут здесь с минуты на минуту! Они нюхом чуют, когда в мире происходит что-то сверхъестественное. Там целая бригада ученых, чтобы держать их в курсе насчет последних чудес науки.

Вслед за грандиозной вспышкой прокатился громовой раскат, от которого все так и подскочили.

— Вот это да! Истинное знамение! — вырвалось у Лаймона.

— Я даже не видел проблеска молнии, — подал голос один из резчиков рампа.

Все застонали, точно монахи-флагелланты, истязующие себя плетью, и дружно рухнули на колени.

— Эй, чего это вы? — спросила Пух, захлопывая за собой дверь.

Ни слова в ответ. Я чувствовал руки, скользящие по моим сапожкам.

— Привет, Пух, — встретил я ее широкой неуверенной улыбкой.

— Какого черта? Что здесь происходит? — Пух подошла поближе, с недоумением оглядываясь.

— Ле Люп должен это узнать! Немедленно! Куда он подевался, Пух? — прошептала Мери Блаженная, не отрывая от меня глаз.

— А в чем дело? Зачем он вам понадобился?

— Эта девочка — реинкарнация Сарры! — возвестила Стелла.

— Или, может, дальний ее потомок, — предположил резчик рампа, и все злобно зыркнули на него глазами. — В смысле — в котором она получила реинкарнацию, — поспешно уточнил он.

— Чего? — Пух изумленно вылупилась на меня, и я смущенно опустил глаза. — Сначала она, видите ли, Ши-ра из мультика, а теперь, оказывается, еще и святая, черт побери? — Пух сплюнула.

Все дружно заахали — и три пары рук тут же закрыли мне глаза, уши и нос, чтобы защитить от грубости, переполнявшей Пух. Однако ее слова все равно глухо доносились до меня.

— Так вы хотите знать, где Ле Люп? Он отпаривает пылесосом салон своего «Транс Американ», который заблевала ваша святая. А сама, между прочим, вылезла оттуда, как конфетка!

— О-о, я ощущаю присутствие! — простонал посудомойщик, отрывая ладони от моих глаз. — Жжет!

Руки, отнятые от моих ушей и носа, тоже оказались такими горячими, что на них пришлось дуть, как на картофелины, вынутые из костра.

— Так ты говоришь, что она заблевала весь тягач Ле Люпа? — неспешно переспросила Стелла.

— И еще ваша святая выжрала весь мой убойный виски, который вы без устали сосете у меня!

— И что — ни капли на себя? — дрожащим голосом спросила Петуния.

— Само собой! А вот меня замарала — будьте здоровы!

— Пух, почему же ты сразу не рассказала нам об этом? — едва выговорила Мери Блаженная.

— Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя! — подхватил кто-то.

— Что происходит? — взъярилась Пух.

— А мы столько времени ждем знамения, — благостно произнесла Стелла, массируя мне икры. — Теперь «Три Клюки» прославятся на весь мир!

— Почище старого Джакалопа с его обдиралами! — восклицала Петуния, осыпая торопливыми поцелуями мои ступни.

— Да что вы ей под ноги попадали? Ну, ладно, шутка окончена. Слышите, разыграли, ха-ха-ха! Все, теперь мне надо отвести Ши-ру к Ле Люпу на помазание, так что будьте добры, раздвиньте ноги…

— Стелла, не забудь напомнить Ле Люпу, что ее нельзя помазать. Она уже святая ящерица, — сказала Мери Блаженная.

Пух уставилась на меня непонимающим взором.

— Да она же шлюха, обыкновенная потаскуха, такая же, как все вы. И не надо искать в ней святое, договорились? Она будет зарабатывать свое счастье на спине, каждый вечер. Займитесь-ка лучше своими делами и перестаньте сходить с ума. — И Пух потянулась, вылавливая мою руку в окружившей толпе.

— Сара не такая, как ты, Пух, — возмутился Лаймон, одергивая ее и не поднимаясь с колен. — Она потеряла свои внутренности. Господь может забрать ее в любой миг.

С этого момента Пух смотрела на меня не отрываясь.

— Похоже, тут без меня что-то случилось… — Она попятилась к двери. — Вижу по твоим глазам, гадюка. Наверное, ты их заворожила, но со мной этот номер не пройдет! И Ле Люп твоим чарам тоже не поддастся!

— Пух, если бы на в самом деле была черной змеей, как бы она могла пройти за пепельные деревья? Ты же знаешь, что эти деревья — непреодолимое препятствие для черных змей! — заявила Стелла.

— В принципе, могла проскользнуть, обернувшись сначала крысой. — предположил резчик рампа, постоянно строивший альтернативные догадки о моем происхождении.

Никто даже не обратил внимания на эти слова.

— Я уже поняла, откуда ветер дует, и с чего это вы все спятили разом! Ладно, Ле Люп быстро приведет вас в чувство. И ты, — ткнула она в меня пальцем, — заплатишь за это. За все заплатишь. — Пух развернулась и бросилась по ступенькам вниз.

— Несите бережно, как будто у вас в руках томатные клецки, — распоряжалась Стелла, возглавлявшая толпу. Я качался вверху, поддерживаемый со всех сторон одними кончиками пальцев. Все боялись на меня дышать, от самого дайнера «Трех Клюк», не давая мне сделать ни шагу, чтобы я не утомился до прибытия телерепортеров и газетчиков.

— Она легче воробьиного пука, — не преминул высказаться резчик лука.

— Сколько бы ты весил, если бы из тебя кишки повылезали, — прошипел в ответ посудомойщик.

На них тут же зашикали и стали сносить меня по алюминиевым ступенькам, распевая: «Должен Иисус нести крест в одиночку?» в тональности «ля»:

— «Должен Иисус нести крест в одиночку,

Чтобы весь мир сделать свободным?»

— пели они.

Я смотрел, как серые тучи наползают друг на друга, словно на цирковом представлении.

— «Нет, нет — каждому крест,

Кто-то принес мне добрую весть…»

Как будто я лежал на множестве упругих ватных палочек.

— «Мне б до могилы крест донести,

Чтобы свободу с ним обрести…»

Сладкий озоновый запах дождя и низкого неба надо мной наполнял меня признательной негой.

— «И когда придет конец,

Понесу я свой венец!»

Я расставил руки по сторонам. «Крестообразно» — не преминули отметить несущие меня, с дружным стоном, исполненным удовлетворения.

— «О крест драгоценный!

О венец славы!

О день воскрешенья!» — застонала толпа, и я стал подвывать то же самое.

— «Вот уже ангелы сходят с небес…» — тут кто-то снизу стал пощипывать мою ягодицу.

— «Душу мою отселе унесть…»

— Лаймон! — сердито прошипел женский голос, и я ощутил, как кощунственная рука мгновенно убралась.

Закрыв глаза, я поплыл дальше над толпой. В это момент я представил, что Сара рядом. Я протянул ей руку, и она вложила в нее свою ладонь.

— «Кто-то отдал жизнь свою за бесполезную душу мою…» — продолжалась песня, вскоре сменившись новой: «Ко кресту пригвожденный» в тональности «фа».

Я улыбнулся своей мамочке. Она терпеть не могла романтических спиричуэле, но временами ей нравились те, где пелось о крестных муках Иисуса.

— Любой дальнобойщик так с тобой и поступает, — негодовала она, узнав, что какая-то ящерица «просветилась». — Убеждает, что он и есть Тот Самый, чтобы потом бросить. И что делать потом? Тьфу! — плевалась она. — Взамен любви — один обман. И чертовы доллары… Уж лучше сразу — гвоздями к кресту!

— «Все мои грехи распяты на кресте»… — продолжали петь мои экзальтированные носильщики.

— Но тебе придется за все это заплатить, — туманно улыбнулась Сара, сверкнув голубым пламенем глаз.

— В этот раз все будет по-другому, — шепнул я в ответ.

— «Господь страдал за нас, нес крест свой добровольно…» — пели они.

Сара выдернула руку.

— Ты все время крадешь у меня, — сказала она с саркастической усмешкой. — Одежду, косметику, теперь вот — имя. И всегда потом за это расплачиваешься. — Она показала пальцем в небо.

— «Он умер на кресте, омыв мои грехи».

Я распахнул глаза и увидел в небе стервятника, кружившего над нашими головами. Двуцветный узор его распахнутых крыльев. Увесистая капля ударила мне в лоб, обдав брызгами.

— Похоже, собирается грозовое облако, — услужливо заметил Лаймон, и под шумок снова дружески пожал мне ягодицу.

— Не время для песен! — прогудел где-то рядом знакомый голос, прерывая «Под распятием Иисуса» в тональности «ре бемоль». — И что это вы несете мою новую детку точно на пасхальном празднике в воскресной школе?

Ле Люп стоял в проеме своего амбара, Пух маячила у него за спиной, злорадно ухмыляясь.

Стелла потопала к Ле Люпу и принялась что-то втолковывать, то и дело тыча пальцем в мою сторону. Пух закатывала глаза и прыскала от смеха, Ле Люп щурился на меня своими крошечными глазками. Я отвечал невинным взором, делая большие глаза.

Когда у Сары заводился какой-нибудь постоянный ухажер, она заплетала на голове крысиные хвостики, как у маленькой девочки, и делала большие глаза перед зеркалом.

— Ничто не создает в мужчине такого страстного желания, как взгляд нетронутой девственницы, — говорила она, запихивая дармовые пакетики с кетчупом из «Короля Гамбургеров» себе в лифчик. — Тогда он чувствует себя не меньше чем богом и готов расшибиться для тебя в лепешку.

— Давайте-ка опустим на землю нашего ангелочка! — Ле Люп сделал жест, как будто останавливал автопоезд.

— Ее надо уложить в кровать! — вступилась за меня Петуния.

— А куда же еще? Туда и попадают все мои куколки. — Ле Люп развязно подмигнул, и Петуния затрясла головой, растерянно улыбаясь. — Внесите святое, заклинаю, — махнул он рукой, и все подчинились. Когда мы протискивались в дверной проем мимо Ле Люпа, он ухмылялся, плотоядно щурясь.

Пух фыркнула мне в спину — следом раздалась громкая затрещина и отчаянный вскрик. Оглянувшись, я увидел Пух, согнувшуюся пополам, она прижала ладони к лицу — а Ле Люп смотрел на все происходящее все с той же непостижимой улыбкой.

— Я вижу, ты уже все приготовил, — кивнула Стелла на сатиновые черно-белые, как шкура зебры, простыни, на которые меня опустили. — Ей этого не нужно…

— Я уже понял, — оборвал ее Ле Люп с улыбкой, но заметно изменившимся тоном.

Голографический плакат с папой Иоанном-Павлом Вторым на потолке снова подмигнул мне, на этот раз несколько игриво. Все столпились вокруг кровати и не спускали с меня глаз. Улыбнувшись, я сделал ручкой, как Пух накануне утром.

Последовал хлопок огромных ладоней, от которого все вздрогнули.

— Ладно, ребята, спасибо за кавалькаду.

Ле Люп снова хлопнул в ладоши, и все потянулись к дверям, продолжая гудеть под нос: «Мы не узрели тебя» в тональности «фа».

— Так, значит, святая, — произнес Ле Люп похоронным голосом. Он опустился на кровать рядом со мной: маленькие свинячьи глазки сверкали.

Я услышал, как Пух презрительно щелкнула языком. И даже не шелохнулся.

— Ладно, Пух, тебе уже пора на вечернее дежурство. Надеюсь, Джакалоп сегодня не оставит тебя.

— Ле Люп, ты же не веришь…

— Во что я не верю?

— Во всю эту белиберду, что она святая? — Пух предусмотрительно держалась на безопасном расстоянии.

Ле Люп поигрывал моими кудрями, словно кот с мышиным хвостиком.

— Разве это имеет значение? — оскалился он. — Шлюха или святая, какая разница? И та и другая приносят деньги. — Тут Ле Люп утробно рассмеялся.

Пух гневно прищурилась на меня. В ответ я опустил голову в подстав ленную ладонь Ле Люпа.

Я продолжал улыбаться в ответ на слова Пух, как Сара, когда какая-нибудь девка катила на нее бочку, выставляя перед собой «розочку» пивной бутылки, разбитой о край стола. Съежившись от ужаса, я, бывало, завороженно наблюдал, как Сара льнет при этом к своему кавалеру, и на лице ее, словно маска, отрешенная улыбка карминово-красного, пунцового рта. Я смотрел, забившись в угол под пыльные полоски света, как ее мужчина бросал банкой из-под пива в разъяренную девку, и кричал той убираться, а Сара после этого победоносно и с чувством превосходства проводила языком по губам.

— Уматывай, Пух, — спокойно сообщил ей Ле Люп.

Пух собиралась что-то сказать, но Ле Люп только сжал кулак, и она моментально захлопнула за собой дверь.

— Ну, а теперь, детка, займемся чудесами, — сказал он, мягко запуская мне лапу в волосы.

Дождя в эту ночь так и не случилось. Небо гремело, сверкало и в конечном счете выдавило лишь несколько крупных капель, не более. Чудо явно находилось в юрисдикции святой, одержавшей победу над чародейством черного змея. Пошептывались о том, что несколько пепельных деревьев вспыхнули от молнии, что могло означать происки черной змеи. Однако Стелла прямо заявила, что вокруг всегда полно еретически настроенных завистников, которые только и ждут случая распространить зловещие слухи.

Пух в эту ночь почти ничего не заработала. Все дальнобойщики валом посыпались смотреть на меня, лежащего на зебровых покрывалах. Они нашептывали молитвы, испрашивая для себя грузовик с обогреваемой гидрокроватью в спальнике, и еще о чем-то, выражавшемся пылающим зудом в паху, обходившимся им так дорого. Ле Люп зажег свечи и старательно жал дальнобойщикам руки, пока они не расщедривались в тарелку для пожертвований.

Бригады телевизионщиков и репортеров так и не появились в округе, но все ящерицы старательно намазывались косметикой и были наготове, чтобы предстать перед камерами во всеоружии.

Пух усиленно распускала слухи, будто Джакалоп дал ей третий глаз. Ле Люп молча засунул деньги, которые она принесла, в ботинок и выставил ее за дверь. Пух приволакивала к нему восхищенных клиентов, чтобы они могли засвидетельствовать ее сверхъестественные способности, но стоило любому из ее «Джонов» увидеть сияющий нимб над моей головой, как он тут же впадал в ступор. Старательно замаскированная Ле Люпом подсветка обеспечивала неровное, однако заметное сияние, вроде того, что было у лучезарного Джакалопа. Ле Люп объяснил, что этот маленький обман необходим для того, чтобы лишь подчеркнуть исходящую от меня натуральную ауру, которую плохо различают усталые шоферские глаза. Клиенты Пух были так возбуждены рассказами уже побывавших здесь коллег, что сразу брякались на колени. Большие чаевые, которые они приготовили Ле Люпу в признательность за таланты Пух, тут же перекочевывали на поднос с пожертвованиями, с прибавкой еще полсотни баксов и просьбой помолиться за них: чтобы им следовать невредимыми через весовые станции под бдительным оком инспектора. Пух приходилось напоминать им, зачем они сюда явились. Но на нее уже не обращали внимания и бормотали свои просьбы мне, новой святой дальнобойщиков. Наконец она в отчаянии набросилась на поднос, пытаясь забрать свой навар, и я едва успел предупреждающе крикнуть, увидев взметнувшийся кулак Ле Люпа. Пух оторвалась от денег, посмотрев на меня — в глазах ее пылала ярость. Но кулак уже настиг ее, прежде чем я успел что-то сказать.

Ле Люп так и не «помазал» меня. Он обращался со мной точно с прикормленным диким зверем — даже гладил с какой-то опаской, хотя, по слухам, все местные ящерицы носили отметины от его зубов. Он никогда не вонзал мне зубы в шею, чтобы оставить свое клеймо и ввести в кровь свою слюну, вызвав вечное неутолимое желание.

Он только гладил меня по головке да пятки чесал. Короче, занимался тем же самым, чем раньше Глэд. И дальнобойщики не смели ко мне прикоснуться. Временами патрон так зажимал мне ладонь, что казалось, сейчас он ее сломает, но я только закусывал губу, не издавая ни звука, и тогда Ле Люп немедленно оставлял меня в покое.

Одежда, в которой я сюда приехал, давно истрепалась и была заменена на ангельские кружевные одеяния в оборочках, в которые облачил меня Ле Люп. Я лежал как декоративное украшение поверх одеял.

Ле Люп пальцем не трогал меня, даже во время переодевания, словно я стал чем-то неприкосновенным. Если я говорил, что не могу дотянуться до молнии на спине, она так и оставалась расстегнутой.

— Он не хочет осквернить тебя своим прикосновением, — пояснила Стелла, кормившая меня с ложечки прямо в кровати. — Как только Ле Люп увидел твою детскую нетронутую кожу — она поежилась, — он испугался, что мог покуситься на тебя и навлечь вечное проклятие на свою душу.

— А также на свой гребаный поднос для приношений, — сплюнула Пух.

— Что это торчит у тебя из-под блузки? — спросил Ле Люп однажды, когда я надел непривычно тесный шелковый топик.

— Это же крестик, разве не ясно? — пояснила Петуния. — Она его никогда не снимает. Самодельный резной крест, он так классно проступает у нес под одеждой.

Я только кивнул и притворно закашлялся, зажимая грудь рукой, чтобы скрыть предмет, выдающий меня с головой.

— Что-то он слишком велик для крестика, — сказал Ле Люп, пересчитывая пачки денег. — Я куплю тебе другой в универсаме «Пэй-март».

Я неохотно расстался с енотовым пенисом, вышвырнув его за окно и понимая, что теперь моя карьера похоронена под одним из раскидистых лопухов скунсовой капусты.

Я завидовал Пух, которая красовалась в кожаных мини-юбках, бюстгальтерах с серебряными блестками, на тонких до головокружения шпильках. Она притаскивала Ле Люпу все больше мятых банкнот, которые он, не глядя, засовывал в башмаки.

— Надеюсь, твое здоровье не подведет нас в ближайшее время, — вымолвил он со знакомой усмешкой, после того как у моей кровати были протянуты бархатные канаты, чтобы организовать очередь и избежать случайностей в виде драк и перестрелок.

— Даже отчаявшиеся ящерицы не нарушают очередь к Джакалопу, — подтрунивала Стелла.

— Дальнобойщики — отчаянный народ и готовы пойти на все, чтобы снять инспектора сзади — гораздо на большее, чем ящерицы — чтобы прицепить кого-нибудь спереди, — заметил Лаймон, тративший всю свою зарплату за право погладить мои ноги.

Иногда, когда моя ладонь покоилась на сердце у очередного «джона» Пух, я начинал чувствовать, как раскрывается мое второе зрение. Странное смутное ощущение, будто пытаешься вспомнить какой-то особенный запах из детства. Я чувствовал, какую позицию в сексе они предпочитают, угадывал их любимое наказание, а также к каким ругательствам и обидным прозвищам они неравнодушны и чего именно жаждут, чтобы им простонали на ухо.

Пух перестала притаскивать клиентов, после того как водитель шаланды, груженной кингефордским углем, первым делом запросил свидания со мной. Приложив ладонь к его взмокшему лбу, я вдруг увидел вспышки похоти и страсти, столь черной и отвратительной, что только вздрогнул и отстранился. Все тут же заметили происшедшее и восприняли это как знак божественного промысла. Ле Люп прошептал мне потом на ухо, что надо как можно чаще включать это в репертуар трюков. С тех пор я не делал ровным счетом ничего, кроме как полеживал и время от времени проваливался в сон: новые способности обеспечили еще большее обожание и привязанность, не говоря уже о преклонении паломников, число которых росло день ото дня. Но Пух прекрасно знала, чем был вызван мой трепет от прикосновения к этому человеку Она заметила, что я обратил внимание на синяки, оставшиеся у нее на шее, и синюшную бледность в лице, которая сохраняется некоторое время после удушья. Пух понимала, что с ней могло произойти. Она вторым зрением угадала, что ему нельзя сопротивляться — и он вскоре потерял к ней интерес и ослабил хватку. Именно эта вялость, а также отсутствие испуга во взгляде спасли ее. Она стала первой ящерицей, побывавшей в его руках, не найдя при этом свою смерть в придорожной канаве на обочине. После чего, поняв, что он не может задушить ее, дальнобойщик разразился безутешными рыданиями. И Пух уговорила его рассказать обо всем Ле Люпу, не приводя, естественно, списка жертв. Иными словами, Пух становилась проституткой-психологом высокого класса — из тех людей, что привлекают интерес прессы и телевидения.

Она в самом деле была проницательной девушкой, наделенной к тому же предчувствием — или тем, что скрывается за названием.

Конечно, человек этот был слишком омрачен, чтобы так вдруг встать на религиозный путь исправления, но, наслушавшись обо мне, покровительнице дальнобойщиков, решил, что этот визит поможет вернуть ему душевные силы.

Как только я убрал руку с его лба, мы с Пух уставились друг на друга в молчании. Что-то прошло меж нами, какая-то искра пролетела — словно бы один застал другого в туалетной кабинке за мастурбацией. Я стал частью чего-то глубоко интимного в ее жизни. Испытал ужас предчувствия смерти, который сковал Пух, когда в ее горло впились пальцы маньяка. И ей стало кое-что известно обо мне, чего я прежде не раскрывал никому. Нечто тайное. Хмуро кивнув, Пух подавила улыбку — но в глазах промелькнула какая-то искра, с намеком, что теперь ее очередь унизить меня.

— Сегодня будешь ходить по воде, — объявил Ле Люп со стремянки — он менял лампочку в подсветке перед началом утренней службы.

— Это как? Я же не умею…

— Ничего, у Иисуса ведь тоже получилось с первого раза. По мановению души и ты пойдешь. — Он хрипло рассмеялся, сбросив на постель перегоревшую красную лампочку. — Прибывает колонна баптистов с Севера, специально, чтобы поглядеть на тебя. Янки-баптисты!

Он сплюнул, и плевок приземлился рядом с лампочкой.

— Зато у этого народа есть бабки, — пробурчал он сквозь зубы, спускаясь по стремянке, — и мы устроим им чудо за бабки…

Не шелохнувшись, я смотрел, как он хватает лестницу своими огромными лапищами — вот так же, совсем недавно, он уволок одну девушку в соседнюю комнату.

— Оденься поприличней. В ту розовую тряпку, что я тебе купил. Организуем выездное шоу. — Он хлопнул ладонями так, что я вздрогнул, вспомнив крики из соседней комнаты. Провинившиеся девушки молили о пощаде и клялись, что такого больше никогда не случится.

— Пошли! — Он снова хлопнул так, что я чуть не подпрыгнул. Вскочив с кровати, я метнулся в специально устроенную для меня гардеробную.

Я все ждал, когда же он переступит черту нашего неписаного договора и «тронет меня пальцем». Уже готовый протянуть руки навстречу, чтобы он схватил и отволок меня гуда же. Я даже как-то забрызгал черри-колой мою белую ризу, специально, чтобы спровоцировать его. Он лупцевал Пух за то, что на ней слишком быстро рвутся чулки, которые он покупает. Сидя на краешке кровати, я заметил, как его физиономия приобретает свекольный оттенок, а руки хватают воздух, точно пытаясь поймать рыбу. Не шелохнувшись, я сидел и выжидал. Примерно так же я поступал и с Сарой, когда она заявлялась домой после недельного отсутствия. Тогда я вытаскивал из ее чемоданчика какую-нибудь особенно дорогую для нее вещь и портил ее. Выложив на виду, замарывал кетчупом из разовых пакетиков. Потом сидел и ждал, пока она обратит внимание. Рядом был предусмотрительно положен ремень.

Ho Ле Люп только крякал и фыркал как неисправный пылесос.

— Стоит уйму денег? — невинно спросил я.

— Хмм! — прокряхтел он.

— Ты сердишься?

Ле Люп не оборачивался, но я чувствовал, как внутри у него кипит и как сжимаются громадные кулаки. Затаив дыхание, я смотрел, как он разворачивается на каблуках.

— Скажи Пух, пусть пошевелит задницей и зайдет ко мне как только появится.

И улыбнулся пустым провалом рта, напоминающим мертвую щель каньона.

Позже в этот день я слышал, как он отдубасил Пух за то, что та слишком громко хлопнула дверью.

После этого я уже никогда не испытывал его терпения.

Солнце почти закатилось, когда Ле Люп закончил свою проповедь, и я покинул укромное местечко в густых зарослях пихт, елей и калифорнийского лавра. В кустах ивняка он замаскировал иллюминацию, и теперь жутковатый красный туман дымился над мрачными водами, распахнувшимися предо мной. Десятка два янки толпились на противоположном берегу с Библиями в руках.

Стелла и Петуния стояли рядом. Янки, будь они дальнобойщиками, баптистами или еще кем, были откровенно презираемы обитателями «Трех Клюк», и к тому же здесь давно привыкли к мелкому мошенничеству, тем более, когда оно приносило немалые деньги.

— Почти то же самое, что дурачить мужика, симулируя оргазм! — заметила Петуния.

Ле Люп добавил:

— На Севере нет чудес. В землях янки слишком тесно для чуда — и господнему семени негде упасть на благодарную почву.

Все энергично закивали.

— Вот почему они слетелись сюда посмотреть на божественное знамение, — встрял Лаймон.

— У нас достаточно чудес, чтобы поделиться, даже с янки, — заявил Ле Люп похлопывая по бумажнику.

И когда янки сидели за обедом, никто не заострял внимание на новом меню, в котором цены вдруг выросли в три раза. И никто не предлагал горько рыдающим янки ломтик лимона или спасительный спрей для их воспаленных глаз, разве что за особое вознаграждение, не такое уж, скажем, и маленькое и довольно бесцеремонно взимаемое.

Разглядывая этих янки-дальнобойщиков, выстроившихся на противоположном берегу болота, я заметил, что все они яростно трут мокрые глаза. Было ли это вызвано проникновенной речью Ле Люпа или же развязанным мешком свеженашинкованного рампа, спрятанным в траве у них за спиной — пусть каждый решает по-своему.

Мое появление все встретили восхищенными вздохами.

Ле Люп наконец определился с моим нарядом для выступления: короткая тирольская юбочка и красные банты в тон. Мери Блаженная сделала мне макияж, используя последние достижения косметики «Мери Кэй». С гордостью дальнобойщика, заполучившего девственницу, я смотрел, как она макает палец в свежераспечатанные банки с тональными кремами, сбросив наземь крышки.

Ле Люп пригласил несколько человек из публики убедиться, что фокус происходит без обмана. Они покидали в воду тяжеленные каменюки, которые тут же всосала трясина. Как только разошлись круги на воде, Ле Люп заговорил, выдержав красноречивую паузу:

— Как видите, джентльмены… — многозначительно объявил Ле Люп.

— Никакого надувательства, — подтвердил один из наблюдателей, и по толпе прошел одобрительный ропот.

— А, может, на этой крошке спасательный жилет? — предположил другой, но ему тут же заткнули глотку.

Лаймон нажал кнопку на кассетнике, и в воздухе немедленно взревело: «Алилуйя, хвала Иегове!». Это был условный сигнал — я поднял руки — и Стелла с Петунией подняли меня.

Я замолотил пятками в воздухе, демонстрируя, что и здесь нет никакого обмана — ни подставок, ни каких-либо других приспособлений для «левитации».

Музыка притихла, и Ле Люп стал читать Писание.

«Мне надо идти, — сказал я себе, — вступить в эти мрачные хладные воды».

— Что бы ни случилось, только не останавливайся, — зашептали мне Стелла с Петунией.

— Главное — всегда вперед, — наставлял Ле Люп. — Никто за тобой туда не полезет, если застрянешь.

Я вглядывался в толпу на том берегу. Янки простерли руки мне навстречу, точно отцы, призывающие чадо сделать первый шаг в их объятия.

Я невольно содрогнулся при столь ярком детском воспоминании…

И вот я сделал решительный шаг в холодную мутную воду и тут же ощутил, что меня засасывает — вкрадчиво, постепенно.

— Иди ко мне, иди ко мне, — раскатывалось эхом над болотами.

Я сделал еще один нерешительный шаг, как только вода добралась до щиколоток. Выдернув ногу, шагнул снова, чувствуя, как с каждой секундой паника овладевает мной все сильнее.

— Иди, тебе говорят! Не останавливайся!!! — донеслось сзади.

Рой москитов зажужжал над ухом, а возбуждение дальнобойщиков достигло пика, когда вода добралась до моих колен.

Один из них, футах в двадцати пяти передо мной, уже опустился на корточки, протягивая руки.

Я выдернул ногу из трясины и сделал еще шаг.

Он одобрительно кивнул и улыбнулся, приветствуя мою неуверенную решимость поскорее добраться до него.

Затем последовала другая нога и, к моему великому удивлению, я по-прежнему держался на поверхности. Подо мной словно плыло большое мягкое облако. Шаг за шагом я шел по воде, направляясь к этому человеку.

Музыка грянула громче. Дальнобойщики приветственно размахивали Библиями и папками, в которых содержались документы на груз и машину. Всеобщее ликование достигло предела и охватило толпу на берегу.

Его карие глаза были совсем рядом, я уже различал их цвет. Оставалось каких-то пять футов до протянутых рук присевшего на корточки человека, и только громкий зычный рев Ле Люпа удержал меня от недостойно торопливого рывка.

Шаг за шагом я чинно двигался вперед, грациозной походкой, приличествующей святой, как мы заранее репетировали перед Ле Люпом.

Осталось переступить два раза — и я в крепких мужских руках. И все позади. Я простил ему долгое отсутствие и даже не спрашивал, как он мог бросить меня и думал ли обо мне все это время, как я — о нем…

Радостный рев толпы был заглушен стуком сердца. Последний шаг — и я на суше, и он здесь, предо мной. Ле Люп завел оглушительное «Аллилуйя!». И вот я протянул руки мужчине, который внезапно подпрыгнул и повернулся, чтобы хлопнуть по ладони другого дальнобойщика:

— Ты проиграл, приятель! С тебя двести долларов!

Он воздел пятерню, ударив еще по нескольким протянутым ладоням, и завопил «Аллилуйя!» и «Мать твою!».

Мне стали пихать документы на груз и машины.

— Я целую неделю мчался сюда без остановок. Благослови это фуфло! — заклинал меня какой-то дальнобойщик, подползая ко мне на коленях.

— И мне… И мой тоже! — взывали другие.

— Джентльмены, — заорал Ле Люп, мгновенно осадив толпу. — Вы можете иметь аудиенцию со Святой Саррой по возвращении в церковь.

Церковью назывался амбар Ле Люпа, с которого теперь посдирали шкуры, выветрив заодно тяжкий сырой аромат берлоги. Деревянные полы были усыпаны опилками и всюду расставлены кадильницы с импортными благовониями, на фанерных дощечках. Зеброполосатые простыни сменились покрывалами, более приличествующими святой. Даже голографический портрет папы Римского был убран с глаз долой.

— Это может смутить членов иных христианских конфессий, — пояснил Ле Люп.

Лаймон завернул меня в громадное полотенце и стал выводить из толпы. Я оглянулся на того человека — как раз в этот момент ему отсчитывал деньги проигравший.

— Ты сделала это, детка, — причитал Лаймон, опускаясь на колени и благоговейно вытирая мне ноги. Впервые мной не овладела тошнота от густого и едкого запаха, исходившего от кулинара.

Я погладил его по спине и провел рукой по коротко остриженному «ежику». В ответ он застонал, в эпилептической судороге вцепившись в мои икры. Я погладил его по плечам, вдоль натянутых как струны сухожилий. Руки у него тряслись — он поднял на меня робкий взгляд ребенка. Глаза были полны слез.

— Я так переживал за тебя… — прошептал он.

— Я тоже, — погладил я его по щеке.

— Эй, два голубка, разворковались, — прошипела мне в спину Пух. — Пора сваливать… а то… — Она мотнула головой в сторону шедшего следом за ней Ле Люпа.

— Пух? Не думал, что ты придешь, — сказал я, искренне удивленный.

— Смотреть твое выступление? Такие штуки обычно у нас проходят раз в год, на Рамповом Карнавале, — Пух подмигнула, и Лаймон поспешно отошел прочь. — Пошли домой. — Пух обняла меня и повета по хлюпающей болотистой почве к «Транс Америкэн» Ле Люпа.

— Пух, мне в самом деле жаль, что все так вышло… — Я вдруг ощутил сильнейшее желание взять ее за руку, но рука оказалась недостижима — она поигрывала каким-то ожерельем или бусами под блузкой.

— О, теперь можешь не беспокоиться, — ответила она. — Все путем.

Она улыбнулась, и мне показалось, я заметил проблеск искренности за ее откровенной усмешкой. Пух вытащила руку из-под блузы и похлопала меня по ладони.

— Кстати, — сунула она руку за воротник. — У меня есть кое-что любопытное. — Она медленно вытянула кожаный шнурок. — Взгляни.

Сперва я решил, что там болтается какой-нибудь амулет, вроде облезлой кроличьей лапки, но тут внезапно передо мной предстал енотовый пенис.

— Разве он не великолепен? Правда, классно? — спросила Пух, покачивая передо мной косточкой.

Первой моей мыслью было, что это ее заслуженный пенис. Должно быть, до Глэда докатилась слава Пух, и он вознаградил ее.

— Так тебе тоже выдали?

— Не поняла? — недоуменно качнула головой проститутка.

— Ну, то есть ты его… заработала? — с натужным спокойствием как можно мягче спросил я.

— Нет. Я его просто нашла. — Улыбка Пух стала еще шире.

Моя рука невольно потянулась к шее, и тут я вспомнил, как зашвырнул амулет…

— Забавно. — Пух засмеялась несколько натянуто.

Словно соглашаясь, что это и в самом деле забавно, я ответил отрешенной улыбкой.

— Скунсовую капусту сажают у дома, потому что она зимой согревает землю и не приходится лишний раз махать лопатой.

Я ощутил, как зазубренное лезвие страха вгрызается мне в позвоночник.

— Но приходит тепло, и приходится ее косить, пока не поднялась вонь, как на августовской свиноферме.

Пух качала передо мной амулетом, а я — головой, точно китайский болванчик.

— Я взяла мачете и стала полоть, — Пух рубанула в воздухе ладонью, — и нашла этот сувенирчик в зарослях скунсовой капусты. Как раз в тех, что под окном на задний двор, ну, напротив твоей кровати.

— Ты его показывала? Ему? — спросил я, пытаясь не выдать волнения в голосе.

— Ой, да у тебя ноги в крови… — вдруг посмотрела она вниз.

— В самом деле… — я проследовал за ее взглядом.

— Это ловчие листы росянки. Плотоядные растения, вроде пиявок. Здесь куча паразитов, недаром сюда трупы скидывают с трассы. — Пух поежилась. — В этих болотах — она ткнула пальцем в ту сторону, где я только что закончил свое чудесное выступление, — ты идешь по мху, точно в гамаке, а они тебя поджирают снизу.

— Так ты показывала ему? — спросил я, отрывисто дыша.

— А зачем? Эта штука что-нибудь значит? — Пух подозрительно сощурила на меня свои вечно опухшие глаза.

Я тут же принялся рассматривать окровавленные ноги — будто истыканные шилом.

— Что бы это значило? Да ничего. Просто мне приходилось работать раньше… на другого хозяина.

— Вот именно об этом я и хотела узнать.

— Ты что-то слышала?

— Да так… ничего особенного. Я же не спрашиваю всякого встречного-поперечного. Понятия не имею, кому бы это могло принадлежать… — Пух поморгала глазами, изображая притворное удивление. — И на кого же ты работала?

— Да так… теперь не имеет значения. Все в прошлом, — ответил я, заметив за стеклом приближавшегося Ле Люпа.

— М-да… Слушай, — Пух схватила меня за руку. — Ты, пожалуйста, не думай, что я желаю тебе зла. Ведь мы можем работать вместе, верно?

Посмотрев на нее, я кивнул — Ле Люп в этот момент распахнул дверцу автомобиля.

— Ничего себе шоу, — сказал он, усаживаясь за руль, в то время как Пух с невинным видом теребила енотовый пенис под блузкой. — Зацепило этих янки по самые яйца, точно им показали загробное царство! — Он потянулся через Пух, чтобы погладить меня по голове.

Пух кашлянула.

— Трава-пиявка… — сказала она, указав на мои кровоточащие ноги, — чуть не сожрала ее.

— Ах, так теперь у нас открылись и стигматы! Значит, будут и слезы. Ну, скоро мы их подадим под луковым соусом! — рассмеялся Ле Люп и мы тронулись.

Однажды Пух начала играть со мной в Барби. Произошло это так. Ле Люп был в тот день на выезде — высматривал новых ящериц, чтобы выкрасть их у прежних сутенеров. Пух присела на корточки возле моей постели, где я отдыхал после затянувшегося утреннего визита дальнобойщиков и раздачи благословений. Не сказав ни слова, она стала раскрывать пластиковые футляры. Разложив Барби на постели, села рядом.

— Черт возьми, да у тебя тут больше забот, чем у кошки, загадившей мраморный пол. Это ж сколько нужно времени, чтобы ухаживать за такой оравой! — рассмеялась Пух.

— С ними все в порядке. — Я пожал плечами.

— Когда я была маленькой, больше всего на свете мечтала иметь Барби. Много Барби. — Пух вздохнула, и ее глаза остановились на чем-то далеком и недостижимом. — Когда Ле Люп выкупил меня у дядюшки, он обещал принести столько Барби, что в комнате пукнуть будет некуда, — рассказывала она, перебирая кукол и бережно раскладывая их на покрывале.

— И за сколько он тебя купил?

— Хрен знает. Наверное, за ящик пива. Я бы ушла с ним и так, за бесплатно. — Она с озадаченным видом разглядывала пестро разряженных Барби.

— А как вы встретились? — Я взял Барби-Дантистку и помахал перед ней, привлекая внимание.

Пух сморщила нос, крутя Барби то так, то сяк и рассматривая с разных сторон.

— Дядя продавал Ле Люпу кукурузное виски собственного изготовления, но на самом деле это был обыкновенный разбодяженный денатурат, так что приходилось прогонять его через хлеб, чтобы отбить хоть немного запах. — Пух озадаченно насупилась, стягивая с Барби юбочку из лайкры.

— И Ле Люп вывел его на чистую воду?

Я нырнул под кровать за «Барбимобилем» и подкатил его к Пух, чтобы она усадила туда куклу.

— Дядюшке пришлось бы туго, не предложи он меня Ле Люпу в качестве неустойки. — Не обратив внимания на прикатившуюся машину, она стала сдирать с Барби фиолетовые колготки. — Сперва Ле Люп был добр ко мне. Относился как к своей дочке. — Она вздохнула и руки ее на миг замерли. — Но быстрее чем перо успеет опалиться в пекле, я стала выводить его из себя. — Она подняла на меня глаза, потемневшие от тайной боли. — А сначала пылинки сдувал — как с тебя вот сейчас. — Она посмотрела на меня в упор, так что мне оставалось только отвести взгляд.

— Смотри, а у этой колечко в пупке, — сказал я, сунув ей другую Барби из коробки.

Не сводя с меня безмолвного взора, Пух сдернула с куклы колготки. Потом, схватив еще несколько кукол, произвела с ними ту же операцию. Странная зловещая улыбка расплылась по ее лицу. Я бросил взгляд на рядок кукол-Кенов, разложенных между нами. Их рубашки были вздернуты до головы, выставляя напоказ пластиковые пиписьки.

— 3-забавно, — я улыбнулся вполсилы, стараясь успокоить ее.

— Да уж, еще как, — ответила она все с той же блуждающей странной усмешкой.

— Я знаю, для Ле Люпа ты значишь очень много, больше, чем я.

— О чем ты? — Тряхнув головой, она продолжала улыбаться плотно сжатым ртом.

— Ведь он… никогда не притрагивался ко мне.

— Что это? — Она смотрела, как я цепляю на куклу самодельный енотовый пенис, который смастерил из кусочков соломинки для коктейля, нанизанных на зубную нить.

Собравшись с духом, я выпалил:

— Да просто ожерелье.

Рот ее чуть скривился, затем обрел прежнюю форму. Она хлопнула в ладоши, совсем как Ле Люп — от неожиданности я вздрогнул и выронил куклу зажав ее коленями.

Ее рука потянулась за упавшей куклой. Зацепив ногами Барби по моим трусам, она извлекла ее:

— Бдж!.. ой, простите, я кажется, что-то задела…

Мы продолжали играть в отсутствие Ле Люпа.

Однажды Пух достала клочок красного вельвета.

— Смотри, что у меня есть.

Я выжидательно поднял брови в предвкушении новой игры. Она села рядом и осторожно развернула материю, причем с таким загадочным видом, будто там у нее был завернут как минимум бриллиантовый перстень. На деле там оказались кусочки цыплячьих косточек, перевязанные золотой нитью.

— Выглядит более похоже на настоящий, чем тот, что смастерил ты, — она запустила туда розовый мизинец. На крашеном ноготке повисло крошечное ожерелье. — Енотовый пенис, — подмигнула она.

Впервые я услыхал от нее это слово. Стало быть, ей было известно истинное назначение предмета.

— Я взяла у Лаймона куриные косточки из бульона, потом напилила из них колец и выклянчила у Стеллы немного золотой нитки. — С этими словами она потянулась к кукле у меня в руках. Это был Кен в форме летчика. Пух нацепила на куклу новое ожерелье и вручила мне ее обратно.

— И что они сказали?

— Кто? Лаймон со Стеллой? Они ничего не спрашивали… да и зачем? — Пух побренчала микроскопическим ожерельем.

Я кивнул и пожал плечами.

— Я просто думал, мы должны хранить это в секрете, ну, это же наша игра… — Я стал снимать с кукол старые ожерелья из зубной нити.

— Это никого не касается. Какое им дело? — сказала она приглушенным голосом. — Теперь пилот отправляется на похищение Кена-Рок-звезды, — заявила она.

— Ты что — забыла? Это было уже в прошлом месяце. С тех пор Рок-звезда живет с Барби-балериной, — запротестовал я.

— Ну и что. Месть еще не свершилась. — Пух выхватила у меня куклу, сунула ее в барбимобиль и стала катать взад-вперед по кровати. — Увела моего парня, чертова сучка…

Я молча наблюдал, как она срывает с куклы одежду, затем отламывает ей голову и конечности.

— Будешь знать, — твердила она нараспев.

Хладнокровно отбросив локон, упавший на глаза, Пух довольно потерла руки и улыбнулась.

— Так во что мы играем сегодня? — спросила она как ни в чем не бывало, самым ласковым голосом на свете.

После этого случая я значительно охладел к игре, обычно ссылаясь на то, что болен или устал. И, наконец, попросил Ле Люпа унести коробки с куклами: дескать, дальнобойщики удивляются, что посланница Господа играет в Барби.

— Так и знал! — рявкнул он, впервые повысив на меня голос.

Бизнес шел на убыль. Все меньше паломников навещало меня: их число сокращалось день ото дня. Некоторые водилы дошли до того, что требовали деньги обратно: якобы патрули стали прижимать их еще чаще, шерстя их фиктивные формуляры и обложив непомерными поборами, так что прибыль от «контрабаса» сократилась, — и все это, как ни странно, началось после визита ко мне. Несколько водителей получили на одежду внушительные отпечатки подошв Ле Люпа, и требования не возобновлялись.

Ле Люп отрегулировал освещение, сделав его еще выразительней, но толпа посетителей вокруг моего «ореола» редела. Ширились слухи, будто я приношу одно невезение.

Мне не пришлось ей ничего объяснять. Пух сама перестала ходить ко мне, плюхаться на кровать и завлекать в игру. Сперва я ощутил облегчение, но потом стало как-то скучно.

Между тем Пух носила все более толстые комки денег. Ле Люп не мог игнорировать ее растущей славы. Водилы, которые выстраивались в очередь, чтобы одним глазком взглянуть на меня, теперь караванами тянулись на стоянку, где «работала» Пух.

Впервые за все это время я забеспокоился. Надо было что-то делать, чтобы поднять авторитет «святой». Для этой цели я употребил все известные мне средства: трясся в припадках, изображая смех Матушки Шапиро, закатывал глаза, как дальнобойщики в своих загадочных судорогах, и сводил напряженные пальцы, как Сара во время припадков гнева. Я даже возлагал ладонь на головы коленопреклоненных дальнобойщиков и бормотал несвязные отрывки из песен племени чокто, которыми Глэд благословлял своих ящериц перед ночной вахтой. И хотя это несколько обострило интерес ко мне и дела вроде бы немного пошли в гору, но никто с объективами и блокнотами не появлялся, чтобы привлечь внимание мировой общественности к «Трем Клюкам». Даже самые ярые мои поклонники мало-помалу переключались на Пух.

— Я десять раз ходил к Святой Саре — лопнули пять баллонов на трассе, и с женой в постели не клеилось! — подслушал я как-то из разговора двух водил. — Теперь же, когда я посетил Святую Пух, баллоны стали как железные и стояк — будто во время медового месяца.

— Со мной та же хрень. Сейчас же иду к Пух. — И я услышал шаги, торопливо удалявшиеся от моей постели.

— Святая Пух, — саркастически хмыкнул я.

— Во всяком случае, ей хотя бы не надо подсветки, — прорычал Ле Люп тоном, который навел меня на безрадостные размышления.

Он простер надо мной ручищи с тусклыми ногтями, качая ими, точно маятник с секирой из одного страшного рассказа.

— Ты обходишься мне в круглую сумму…

— Я тоже могу работать на стоянке, как Пух, — жарко зашептал я, следя за его руками. — Ведь и я видел Джакалопа. И тоже могу развить мое второе зрение.

Кулак его рванулся в мою сторону. Я зажмурился, пряча лицо от удара. Над кроватью брызнула штукатурка, и, открыв глаза, я увидел, как он вытаскивает кулак из пролома в стене. Он подул на кулак, осмотрел, как зверь лапу из капкана, и молча удалился.

Я осторожно поднялся из кровати, чувствуя себя так, словно испытал этот удар на собственном теле. Очереди ко мне сегодня не было, как и подноса с завтраком перед кроватью. Стелла больше не нянчилась со мной, не кормила с ложечки, с тех пор как окончательно уразумела, что никто с телевидения не появится, и деньги на платья и макияж растрачены напрасно. Теперь все, что я от нее слышал, — это перечисление чудес, которые, как доносили слухи, творила Пух на стоянке. У слепых просветлялись бельма, увечные, хромые и парализованные обретали ловкость гимнастов, а самое чудесное — Пух склеила мотоциклиста на «Харлее», у которого были знакомые телевизионщики. Я уставился на здоровенную гору рампа и жареной печенки.

— Теперь ее можно кормить одним рампом, — сказала Петуния. — Все равно уже некого распугивать смрадом.

Я подошел к окну на задний двор, тому самому, куда запустил енотовый пенис, и распахнул его, жмурясь на яркий солнечный свет, от которого успел отвыкнуть. Ради вящей призрачной бледности, свойственной святым, Ле Люп запретил мне высовываться до заката, да и вообще мне редко позволяли показываться на улице.

— У дальнобойщиков, которые ездят только по ночам, и то бывают ожоги третьей степени — от лунного сияния, — поведал мне Ле Люп.

Но даже когда луна скрывалась за облаками, я оставался взаперти.

— Полно сутенеров, которые только и мечтают прибрать к рукам мою святую крошку, — говаривал он, запирая за собой дверь.

Нежный ветерок доносил запах болотного розмарина и хвои с легким привкусом солярки. Я представил протянувшиеся ко мне руки Глэда, в которых была косточка побольше, чтобы вознаградить меня за впечатляющий, хотя и сорвавшийся, дебют. Я вообразил, с какой помпой встретят мое возвращение в «Голубятне», как все мои старые клиенты заплачут, растроганные тем, что наконец могут похвастаться новыми шелковыми трусами в пастельных тонах хлопьев «Лаки чармс».[19] И Матушка Шапиро разморозит деликатесы из своего холодильника. Но главное, что придавало решимость, — внезапно возникшее предо мной лицо Сары. Ее заплаканные глаза помогли мне перекинуть правую ногу за подоконник.

Обрубленная скунсовая капуста по идее должна смягчить прыжок с восьми футов высоты. Сара больше не будет плакать, и я никогда не оставлю ее в одиночестве.

Я высунулся за окно и стал подтягивать левую ногу, но она за что-то зацепилась. Я рванулся — тщетно. И тогда, повернувшись, увидел перед собой то, что меня удерживало.

— Куда намылились… — произнес ровным тоном Ле Люп без вопроса. Моя нога была крепко зажата его клешней.

— Я… я… — заморгал я, заикаясь. — Просто хотелось подышать свежим воздухом. — Я торопливо стал слезать с подоконника, что было, учитывая зажатую ногу, не так-то просто.

— Быстро в кровать. Сейчас придет клиент.

Ле Люп ткнул пальцем в сторону моей демонстрационной постели с подсветкой. Я молча последовал в указанном направлении.

Позже в этот же день я лежал, уставясь в плакат с папой Римским, под монотонные удары молота и звон металла.

— Я поставил на окнах решетки, так что, если захочешь свежего воздуха, попробуй сначала выйти через дверь, — сказал Ле Люп напоследок. Я услышал, как повернулся ключ и щелкнул наружный замок.

Подбежав к окну, я застал только шум мотора отъезжавшей машины. Везде взгляд натыкался на толстые прутья. Съежившись, я горестно завыл.

Вскоре под окнами стал собираться народ, недоумевая, какого черта тут происходит. Я закатил истерику, даже когда они сбегали за Стеллой, у которой были дубликаты ключей. Я не переставал голосить, даже когда она зажимала мне рот. Я укусил ее в ладонь и отбрыкивался до последнего. Я вопил и лягался еще пуще, когда увидел Петунию, приближавшуюся ко мне с большим толстым шприцем, которым колола себя ежедневно.

— Быстро, держите ей руку! — распорядилась Стелла.

Я почувствовал резкую боль в плече и тепло, растекающееся по руке.

— Говорил же я вам — это оборотень, самая настоящая черная змея, — услышал я шепот посудомоя, не переставая сражаться.

— Никогда нельзя недооценивать силу черной змеи, она умеет очаровывать и превращаться во что угодно, — изрекла Мери Блаженная, высовываясь из-за посудомойщика.

Комната стала таять и расплываться перед моими глазами. Мышцы внезапно свело, и я упал в руки, пригвоздившие меня к постели. Прежде чем глаза мои закрылись, я увидел перед собой Лаймона, сочувственно смотревшего на меня, как водитель, склонившийся над сбитым на шоссе оленем.

— Живо, подъем!

Я почувствовал тычки в бок и, открыв глаза, увидел гигантскую сверкающую черную змею, заглотившую всю мою руку. И тут же завопил, пытаясь стряхнуть ее.

— Держи ее, держи, держи!

Я резко повернулся — это были Лаймон с Пух. Я снова осмотрел руки, и на этот раз никакой змеи там не оказалось.

— Где она?

— Кто?

— Змея! — У меня перехватило дыхание, и я бессильно обмяк на руках Лаймона.

— Где-где… в тебе — судя по тому, что про тебя рассказывают, — изрекла Пух, на губах которой играла едва заметная усмешка.

— Да ну, что ты городишь, никакая она не змея и не святая, просто девочка, которую нужно приласкать и успокоить, — сказал Лаймон, оглаживая меня трепещущей ладонью.

— Все думают, что ты змея. — спокойно сообщила Пух. — Кроме нас с Лаймоном, конечно.

Я уставился на Пух — она сильно изменилась. Впервые я видел ее лицо не опухшим от побоев и спиртного, и на голове не было заметно, что из прически клочьями драли волосы.

— Ты классно выглядишь, Пух, — прошептал я.

— Пить бросила, — сообщил Лаймон.

— Я стала чуть не самой знаменитой ящерицей в на Северном континенте! — раздраженно заметила Пух. — Алкоголь тут не при чем. Да и я больше не пью, в самом деле. — Она торжествующе хлопнула себя по ляжкам.

— Мои поздравления, Пух, — протянул я вялую руку для рукопожатия.

— Спасибо, — вцепилась она в мою ладонь.

— Ле Люп, наверное, гордится тобой.

Пух стрельнула в меня взглядом, словно заподозрив подвох и скрытую иронию, но лицо ее скрывалось в тени, чуть повернутое в сторону, так что я не мог точно определить его выражения.

— Ты здесь совершенно одна, в этом доме больше никто не живет, — медленно проговорила она, будто иностранцу, с трудом понимающему английский. — Понимаешь, к чему я клоню?

— Понимаю — он скоро выбросит меня на стоянку. Буду работать вместе с тобой! — Я стал освобождаться из цепких объятий Лаймона. — Да и хорошо бы поскорее. — Я попытался выдавить улыбку. С тех пор как наши совместные игры закончились, я часто проводил день в праздных мечтаниях о том, как мы могли бы жить в своем трейлере, играть в куклы, а над дверью чтобы светилась красная неоновая вывеска — и все знали, где можно найти самых знаменитых в округе ящериц. — Я уже устал ждать, пока у меня тоже откроется второе зрение.

— С чего это тебе взбрело в голову, будто ты можешь тягаться со мной? — прошипела Пух, склоняясь ко мне. Ее дыхание отдавало сладким травяным запахом, а не привычным перегаром.

— Но ведь Джакалоп… — заспорил было я.

— Что-о? — грозно нависла Пух. — Опять хочешь украсть у меня все?

— Девочки, — вмешался Лаймон, мягко оттаскивая меня в сторону. — Не ссорьтесь. Пух сама попросила меня помочь тебе, Сара.

Пух поправила прическу жестом леди.

— Вторые ключи от дверей есть только у Стеллы и Лаймона, — пояснила она.

— Но Ле Люп может появиться здесь с минуты на минуту.

— Не появится, — покачал головой Лаймон в своей манере печального ослика Иа. — Дальнобойщиков так поразили новые способности Пух, что они могут снять напряжение лишь изрядным количеством спиртного.

Пух гордо кивнула в подтверждение этих слов.

— Так что Ле Люп собирает по округе все, что горит. Все самогонные аппараты работают в полную силу — и все равно не хватает.

Я вопросительно посмотрел на зарешеченное окно.

— Но почему бы ему просто не выставить меня за дверь? Ведь от меня все равно никакой прибыли.

— Ну, во-первых, — стала загибать пальцы Пух, — выставить тебя отсюда — это значит признать, что ты никакая не святая. Но в наше время никто так просто не превращает настоящую святую в шлюху. — Она загнула второй палец. — К тому же все думают, что ты просто черный полоз. То есть — ворожея.

Лаймон снова хлопнул себя по затылку.

— Все твои чудеса, — поспешил пояснить он, — обернулись порчей, так все говорят. Я столько раз безуспешно пытался объяснить им, что ты просто маленькая девочка, которой нужно немного любви…

— И потом, какой же дальнобойщик потащит себе в спальник черную змею! — фыркнула Пух.

— Да и в любом случае такой поступок не простят в приличном обществе. Другие сутенеры просто не поймут Ле Люпа!

— К тому же поговаривают, будто он влюбился в тебя, — лукаво добавил Лаймон.

— В чем я сильно сомневаюсь! — оборвала его Пух.

Лаймон категорически покачал головой:

— Разве он тебя хоть раз пальцем тронул?

Повар наклонился, всматриваясь в мое лицо, словно видел меня впервые — очевидно, в поисках следов побоев. На меня снова дохнуло колким ароматом рампа.

Я затряс головой.

— Ни разу?

Лаймон недоверчиво покачал головой.

— И не подглядывал, как ты одеваешься?

Снова отрицательный кивок.

— Но он же покупал тебе все эти одежды, игрушки и прочие причиндалы, так ведь? — сказал Лаймон, хихикая.

— Это ничего не доказывает! — заартачилась Пух.

— А тебе он покупал такие шмотки? — почти взвизгнул Лаймон. — А трусики? — выложил он последний козырь. — Ведь он ни разу не отдавал нам в стирку ее розовые трусики, вместе с остальным бельем!

Пух мотнула упрямо головой и качнулась на высоких каблуках.

— Перестань, Лаймон.

— Я только хотел сказать: значит, он стирает их сам!

— Прекрати, Лаймон! — Пух занесла руку, чтобы отвесить пощечину, но ужас, сверкнувший в глазах Лаймона, остановил ее. — Заткнись, — уже более миролюбиво добавила она.

— Он сушит их на шнурке, в кладовке, куда никого не пускает, — пробормотал я, избегая встречаться взглядом с Пух.

Мы сидели в полном молчании, нарушаемом только стрекотом цикад и гудением болотной мошкары, бившейся в мутное оконце.

— Ладно, Лаймон, — наконец вымолвила Пух, чуть севшим голосом, — как бы там ни было, свинья, даже если она слепая, желудь себе найдет. Может, ты и прав. Кто знает, вдруг Ле Люп в самом деле втюрился в нее, но долго это не протянется. Уж мне-то поверь! Деньги он любит куда больше, чем симпатичных маленьких девочек!

Последние слова были адресованы мне.

— Так что Ши-ра ты, или Сара, или как тебя там на самом деле, — Пух опустила веки и завращала под ними зрачками точно стеклянными шариками для игры. Внезапно глаза ее распахнулись, и на лице расцвела улыбка. Она осторожно сдавила мое запястье, точно маленького геккончика — чтобы и не задушить и не выпустить. — Эх, не играть нам больше в куклы, — вздохнула она — и в голосе ее вдруг появилась нежность.

Я почувствовал в душе тепло взаимности:

— Я тоже буду по тебе скучать, — выдавил я и отвернулся в сторону.

— Тебе пора домой. — Но налет нежности в ее голосе пытался лишь прикрыть горечь, точно сахар в абсенте.

— Я хочу, — сказал я. — Очень хочу попасть туда.

Пух одобрительно кивнула, словно приветствуя это решение, и ее взгляд стал чуть менее озабоченным.

— Для того я и привела сюда Лаймона. Он довезет тебя.

Лаймон ухмыльнулся, обнажая ряд траченых табаком зубов.

— Я тебя доставлю домой, — погладил он меня по руке.

— Вот, принесла тебе еду, — объявила Стелла, вплывая в амбар и с грохотом опуская тарелку на стол. Она осмотрелась, попутно оглядывая мою кровать на пьедестале, посреди комнаты.

— Лаймон, Пух? Какого черта вы здесь делаете?

— Мы проходили мимо и услышали шипение. Зашли на всякий случай посмотреть, не превратилась ли она во что-нибудь еще! — сказал Лаймон.

— И что? Превратилась? — спросила Стелла, испуганно выкатив глаза и кивая на босые ноги, торчавшие из-под одеяла.

— Нет, мы застали ее в человеческом обличье.

— Брр! — поежилась Стелла. — Пух, что ты с ними сделала? Похоже, тебе придется еще поработать, лежа на спине, чтобы привести их в чувство.

— Мы как раз собирались уходить, — сказал Лаймон, наматывая мне черный шарф на лицо.

— Она еще не просыпалась? — спросила Стелла. — Может, проверить, с ней все в порядке? Ле Люп может покончить с ней разом — попросту даст слопать болотным травам — и никаких проблем с кормежкой! — расхохоталась Стелла.

— Я проверял. С ней все в порядке. — осклабился Лаймон.

— Очень надеюсь, Лаймон, что это именно так и ты проверил как следует. С ней все в порядке, ты уверена, Пух?

Я кивнул.

— Боюсь, Петуния вколола ей слишком сильную дозу. Слава тебе, Господи, что вы заглянули сюда. Я уже сдрейфила, что она проснется и попытается околдовать меня, как раньше. Лучше бы ее связать по рукам и ногам на всякий случай, но Ле Люп этого никому не уступит — такие вещи он любит делать самолично, — фыркнула Стелла.

Мы с Лаймоном утвердительно закивали в ответ.

— Ну что, тогда мы почапали. — Лаймон протянул руку Стелле.

— До встречи, черная змея! — бросила Стелла за плечо, пока Лаймон выпроваживал ее за дверь.

Если бы Стелла хоть ненадолго завязала с алкоголем, она могла бы обратить внимание, что Пух стала на добрые полфута ниже ростом и куда субтильнее. И если бы Стелла не была основным ликвидатором оскудевших запасов самогонного вискаря в «Трех Клюках», то не преминула бы заметить золотые серьги, блеснувшие из-под шарфа, как подброшенная в воздух монетка. И если бы ее внимание не было целиком сосредоточено на буфете, где хранилась драгоценная жидкость, возможно, увидела бы серебряные цыганские браслеты на ногах, торчавших из-под одеяла. Но все, что Стелла могла разглядеть в таком состоянии, — исключительно тени и силуэты. Она доверяла памяти, двигаясь наугад и находя предметы на ощупь.

Закрывая Пух в сарае Ле Люпа, Стелла поведала нам с Лаймоном свежие слухи. Поговаривали, что змею пора сжечь, если Ле Люп не избавится от нее в ближайшее время.

— Многие только сейчас обнаружили, что она сделала с их машинами. Кто-то должен за это ответить. Сейчас все собрались в шалмане — и факелы наготове!

— О, я думаю, змея сама уползет в свое логово, — заверил ее Лаймон, осторожно похлопав по плечу, чтобы ненароком не сбросить с лестницы.

Сделав ручкой на прощание, он обнял меня трепещущей рукой, в которой по-прежнему сохранялась дрожь не то вожделения, не то испуга, и мы вышли на ночную парковку.

— Так что они — собираются подпалить Пух? — спросил я, пока он отводил меня в свою ветхую жестяную хибарку. — Она что — погибнет из-за меня?

— Да ее там давно уже нет. Она открыла моими ключами, когда мы отошли на порядочное расстояние. Поверь мне, Пух не из тех, кто будет ждать, пока кто-то решит за нее. — Пошарив в воздухе, он дернул цепочку, включив нервно мигающую лампочку. — Это все разговоры. Никто не захочет связываться с Ле Люпом и его собственностью.

Молча кивнув, я обвел взглядом комнатку с убогой обстановкой. Узкая походная койка, большое треснувшее зеркало на трубе парового отопления да несколько журнальных картинок, налепленных по стенам.

— К тому же ходят слухи, что Ле Люп сам оборотень и когда-то был волком, занимаясь черной магией.

— Ты отвезешь меня сегодня? — спросил я, украдкой любуясь в свое отражение в сверкающей кожаной экипировке, которую Пух принесла в рюкзаке, одолжив мне на время. Я не мог удержаться, чтобы не погладить восхитительно гладкую кожу.

— Мне больше нравится розовое, на которое ты это все напялила, — заискивающе произнес Лаймон.

— А мне — нет, — рассмеялся я. — Но лучше я в самом деле сниму вещи Пух. А то она станет потом меня разыскивать.

— Да, она может… Тебе лучше сразу снять эти жуткие тряпки. Ты слишком красива для них.

Голос Лаймона вновь стал срываться, становясь визгливым и неврастеническим, на что я поначалу не обратил внимания.

Я стал стягивать кожу.

— Погоди, дай, Лаймон тебе поможет.

Он ухватился за юбку, так что я смог легко вылезти из нее. Я нерешительно положил руку ему на плечо, вынужденный опереться.

— Давай теперь снимем лодочки. — Присев, он вцепился в туфли — мне оставалось только поднимать по очереди ноги. — Я без ума от твоих обычных, — прохрипел Лаймон, извлекая их из рюкзака, которым Пух снабдила меня в дорогу.

Над головой у него я заметил картинки, прилепленные к стене. Это были вырванные листки с рекламой маленьких девочках в кружевцах, купальниках и в нижнем белье.

— Лаймон… — я погладил его по голове, и он тут же прильнул ко мне. — Нам в самом деле пора. Я хочу домой.

— Сейчас, ну пожалуйста. Прошу тебя. — Он обнял мои ноги. — Я так соскучился… так давно не трогал маленькую красивую девочку. — Всхлипнув, он зарылся лицом в мой подол.

— Лаймон, скоро все выяснится, и меня хватятся. — Я держал руки над его головой, уже опасаясь прикасаться вторично, чтобы не спровоцировать новую вспышку симпатии.

— Стелла не заглянет туда до завтра. — Он уткнулся в меня, точно ребенок в мамину юбку. — Я так давно… с самой тюрьмы, — бормотал он и всхлипывал.

— За что тебя посадили, Лаймон?

Он приник, целуя мне ноги.

— Господи, как же я забыл про ножки моей крошечной девочки, — визгливым голосом произнес он.

— Лаймон, — я возложил руки ему на плешь, но тут он вздрогнул так, будто через него пропустили электрический ток.

Я отдернул руку, точно коснулся горячей конфорки.

— Лаймон, как же ты не понимаешь, они хотят меня сжечь. А я не хочу, чтобы меня обратили в пепел или скормили болотным растениям, я хочу домой!

И я потянулся за своими туфлями. Лаймон вцепился в мои руки и рухнул на пол, не выпуская.

— Пожалуйста! Ну, пожалуйста! — подвывал он. — Я же полюбил тебя с первого взгляда. Я всем говорил, что ты не змея. Я не хотел, чтобы кто-нибудь причинил тебе зло, никогда, никогда!

Он ударил головой в пол.

— Я же не собираюсь с тобой перепихиваться, ты не думай, я просто хочу подержать тебя, потискать, полюбоваться и все — понимаешь? — Лаймон застучал лбом по полу еще энергичнее.

— Лаймон… — умоляющим шепотом произнес я.

— Ты даже не представляешь, что это такое. Извини, не хотел пугать тебя, но ничего не могу с собой поделать. Я рассказал это тюремным докторам, и они упекли меня в одиночку, на долгие годы. — После каждого удара на лбу стали появляться красные пятна. — Потом они меня выпустили на свободу — но я ничего не могу с собой поделать! Это выше меня, сильнее меня! Я люблю тебя, понимаешь?!

— Лаймон, перестань колотиться башкой, ты уже весь в крови.

Я присел рядом, удерживая голову Лаймона.

— Прости! Мне так жаль! — Он снова захныкал, прильнув ко мне. — Мне просто нужно немного побыть с тобой, а потом я отвезу тебя куда захочешь. Никто ничего не узнает. Каких-то десять минут…

— Лаймон, — удрученно вздохнул я.

— Пять! Всего лишь пять минут! И я дам тебе, — тут он полез в задний карман брюк, — сто, нет, двести долларов! — Он помахал бумажками предо мной. — Я так одинок, — скуксился и заныл он.

Я посмотрел на него: стоя на коленях, Лаймон глядел с надеждой, снизу вверх, точно собака в ожидании команды хозяина, готовая исполнить любой фортель.

— Я понимаю, что такое одиночество. Лаймон. — И посмотрел на деньги, подумав: «Неплохо было бы вернуться к Саре с добычей». Взяв протянутые деньги, я сунул их в туфлю.

— О, благодарю тебя, благодарю! — дрожал голос Лаймона. — Ты святая, спасительница.

— Это мне уже говорили, — грустно вздохнул я. — Пять минут… — напомнил я ему.

— О, да, конечно! — воскликнул он, вскакивая. — Конечно! Давай посид им немного у меня на кровати. — Голос его дрожал и срывался.

Я присел на краешек кровати, а он встал передо мной на колени.

— Я только расстегну пуговки на твоем восхитительном розовом платьице… — Пальцами, трясущимися, как с бодуна, ему с трудом удавалось это делать.

— Пять минут, Лаймон, — напомнил я.

— Да, знаю, знаю. Только дай мне посмотреть… О, о-о! — задышал он, хватая воздух ртом, как человек, только что потерявший на рулетке миллион долларов.

— Что?

— О, ты разрываешь мое сердце!

— Что случилось?

— На тебе эта восхитительная распашоночка, с тесемочками и бантиком? — Слезы хлынули по его счастливому лицу. — Благодать-то какая! — Он посмотрел на меня — даже морщины на его лице разгладились, он помолодел на десяток лет. — Теперь я могу умереть спокойно.

— Рад был доставить тебе это удовольствие, Лаймон, — я улыбнулся ему.

— Позволь, — захрипел он, — позволь мне…

— Что, Лаймон?

— А давай теперь снимем эту рубашоночку, ну, пожалуйста?

— Конечно, Лаймон, сниму ради тебя, — забросив руки вверх, я стал стаскивать с себя нижнее белье, но тут он остановил меня.

— Дорогая, не так быстро. Я столько мечтал об этом мгновении — оно не должно пройти так стремительно. Я хочу использовать свои пять минут в полную силу, — капризно сказал он. — Ты не могла бы прилечь?

Я послушно распластался на сплющенном матрасе. Он навис надо мной. Я поддернул исподнее и не спеша стал стягивать его с головы.

— О, это у тебя такой пупок? — пропел он, будто разговаривал с грудным младенцем. — А можно… я его поцелую?

— Конечно, целуй на здоровье, Лаймон.

Из груди его вырвался сдавленный крик. Повар медленно склонялся, пока его горячее дыхание не защекотало мне живот, отчего я инстинктивно рванул вниз задранную рубаху.

— Ах, маленькая девочка боится щекотки! Боится?

— Нет, — всхлипнул я между приступами смеха.

Но тут он прижался губами к моему животу, издавая непристойные трубные звуки, какими обычно родители балуют своих новорожденных младенцев.

— Лаймон! Лаймон! — закричал я, уже задыхаясь. — Перестань! — Я не мог сдержаться от гомерического хохота, когда он тыкался мне в живот своими губами. — Кончай! — И я оттолкнул его, схватив за волосы.

Вдруг он поднял голову.

— Не обижайся. Я больше не буду там щекотать. Можно продолжить?

Я кивнул, снова откинувшись на продавленную подушку, и задержал дыхание. Он задрал мне рубашку до самого подбородка.

— О, Господи! О, Господи! Неужели я это вижу! О Боже Всемогущий!

Схватившись за сердце одной рукой, второй он продолжал задирать сорочку.

— С тобой все в порядке? — Я тревожно поднял голову.

— О-о-о! — Он издал долгий стон. — Оу-у. Оххх… У тебя самые… — тут голос его сорвался… — самые прелестные в мире детские сосочки! — Он вцепился пальцами в свое лицо, будто собирался сорвать его, как маску. — Т-такие розовенькие, — заикался он, — такие плоские грудки, такие крошечные — само совершенство!

Я уставился в щелястый деревянный потолок. Сквозь него различалась жестяная крыша.

— А можно… можно потрогать? — выдавил Лаймон, беспрерывно ахая и охая.

Кивнув, я сосредоточился на потолке. Какая-то тварь торопливо перебирала лапками, мечась по доскам.

Пальцы его зачертили вокруг моих сосков. Он стал пощипывать их, словно копался в солонке.

Я постарался не обращать внимания на это не совсем приятное ощущение, а также на его опостылевшие вздохи-причитания. Маленькая когтистая лапка высунулась из щели над нашими головами.

— Лаймон, пора, — сказал я в потолок.

— Еще минуточку, только минутку, одну, всего…

Высунулись маленькие хвостики, торопясь к большому хвосту. Я прислушался к писку и возне — очевидно, мышата или крысята жались под брюхо своей мамы.

— Лаймон…

— Перевернись на живот, крошка, для меня. Тебе же не трудно?

Недовольно кряхтя, я выполнил желаемое и перекатился.

— О, спасибо, спасибо тебе, добрая душа! Теперь я только стяну с тебя эту юбочку… — Я почувствовал, как он тянет ее, ухватив за подол.

Юбка заскользила по моим бедрам. Затем он запыхтел как паровоз, так что я уже всерьез испугался, что он возьмет вот так и гикнется у меня на глазах.

— Лаймон, тебе бы лучше посидеть, — бросил я за плечо.

— Я в порядке, в полном порядке, просто уже так давно…

— А как же Пух? Ты что, ни разу с ней не был?

— О, она, конечно, юна, но уже не такая, как ты, — чистая невинная малышка. Только самые маленькие, чистые и невинные, как те, из журнальной рекламы, возбуждают меня. А теперь, если ты не против, я сниму твои прелестные белые колготки, хорошо? — Он не стал ждать моего разрешения, сразу запустив пальцы под резинку.

Я лежал, скрестив руки под головой, и теперь, за недоступностью потолка, пялился на фото какой-то малолетней девчурки, прямо у меня перед глазами.

— Порядочек, теперь только спущу твои обворожительные тр-русики… Ле Люп так делал? Разрази меня гром, делал, ведь они ужасно очаровательны, такие р-розовые.

Я боднул головой сложенные руки и тут обратил внимание, что некоторые места на картинках Лаймона протерты до дыр.

Я почувствовал сзади еще один, последний рывок — и окончательно лишился колготок.

— О, что я вижу! Моя маленькая драгоценная принцесса у меня на кровати в одних розовых трусиках! О, я не переживу этого счастья!

— Пять минут прошли, Лаймон, — сказал я, обращаясь к девочке на стене.

— Только позволь посидеть рядом и погладить тебя, чуть-чуть. Я хочу прикоснуться к этой мягкой белой коже.

Я повел плечами, и он азартно уселся рядом, как игрок за карточный стол.

— У тебя кожа совсем как у моей падчерицы, — простонал он.

— Мне пора домой, Лаймон.

— Сейчас, сейчас… — Пальцы его забегали по моей спине, точно потерпевший аварию самолет, пытающийся найти место на аэродроме. Наконец, еще немного астматически попыхтев, он стал ласкать мне попеременно спину, руки и ноги.

— Как хорошо, Лаймон, — отозвался я на этот массаж и потер налившиеся тяжестью веки. — Кажется, это лекарство, которое вколола в меня Петуния, еще действует.

— А ты отдохни, расслабься, — заботливо закудахтал Лаймон.

— Ты классный массажист. У тебя здорово получается, — пробормотал я в сложенные руки, куда безвольно уткнулась моя голова.

— Все в порядке, не беспокойся ни о чем, крошка. — Он запустил пятерню мне в волосы, словно чесал лошадиную гриву. — Такие прекрасные золотые локоны, крошка моя… — заклинал он высоким бабьим голоском. На миг мои глаза вдруг закрылись сами собой.

— Мне пора домой, — пробормотал я в матрас и заснул окончательно.

— Что это? — тряс меня Лаймон, пытаясь привести в чувство.

Открыв глаза, я вытер слюну с подбородка.

— А? — обалдело спросил я, оглядываясь по сторонам. Прошла минута, прежде чем я вспомнил, где я нахожусь.

— Где твоя дырочка? — В голосе Лаймона звенело отчаяние.

— В заднице, — ответил я, вытирая растекшуюся по руке слюну краем подушки. Внезапно я ощутил, что трусов на мне уже нет. Интересно, как долго я дрых?

— Но где другая?

— В чем дело? Мне надо идти, Лаймон. — Я стал вставать.

Лаймон пихнул меня обратно в постель. Это было с его стороны так неожиданно, что я на некоторое время оцепенел. Я почувствовал, как он раздвигает мне ноги. Пальцы его усердно копались в моей промежности.

— Ничего себе, — вырвалось у него, и я завопил от боли. — Ничего себе! — воскликнул он еще громче и перевернул меня на спину.

Лаймон безмолвно уставился в мой пах: в глазах его отразился ужас.

Я медленно опустил руку между ног, прикрываясь.

— Кто ты? — спросил Лаймон, и я увидел, как на его растерянное лицо медленно набегает тень.

Я не знал, что сказать. Я чувствовал себя не менее потрясенным. Я снова потрогал — там, как всегда, все было на месте.

— Кто ты? — воскликнул он, и я вскочил.

— Пожалуйста, отведи меня домой, — тихим голосом произнес я.

— Кто ты? — взревел он в третий раз. — Или ты дьявол? Или ты змея? Кто же ты, разрази тебя гром? — вскричал он, наверное, во всю мощь своих легких.

— Пожалуйста, Лаймон, я просто хочу домой. — И с этими словами осторожно попятился к двери.

— Ты не маленькая девочка! — возопил он и вдруг накинулся на меня. Я вышиб спиной ветхую дверь и побежал в чем мать родила.

Я слышал его топот, крики, но настичь меня ему не удалось. Вскоре он устремился в сторону парковки, с криками о помощи. Я свернул было к длинной очереди грузовиков, выстроившихся на прием к Пух, но тут же передумал — и заметался в панике, отчаянно пытаясь сообразить, куда мне деваться. Может, сбегать обратно, за одеждой, брошенной в лачуге Лаймона? Не успел я принять это решение, как из забегаловки «Три Клюки» хлынула толпа народа, размахивая чем-то, издали напоминавшим незажженные факелы.

Словно ведьма, преследуемая инквизицией, я бросился к лесному болоту.

Позади доносились вопли, меня называли всеми сатанинскими именами, какие мне доводилось слышать, и даже до сих пор незнакомыми. Болотные травы, саррацении, гелиамфоры и пузырчатка жалили в лодыжки, а рой москитов присосался ко мне, как к вишневой газировке. Я затаился за исполинскими вонючими зарослями скунсовой капусты. Сквозь листья можно было разглядеть толпу с уже горящими факелами, впереди которой плясали гротескные тени.

— Господи, — пробормотал я чуть слышно. — Как же я влип!

— Ши-ра, Ши-ра! Сара! Сара! Ши-ра! — различил я зов издали. Это был голос Пух. Высунувшись из кустов, я рассмотрел на краю леса ее фигуру, одиноко шарившую фонариком по кустам. Я встал под луч света, ударивший мне в грудь.

— Это ты? — громким шепотом окликнула она, остолбенев от этого зрелища.

— Выключи свет, — ответил я таким же пронзительным шепотом.

Щелкнув фонариком, она стала продираться сквозь кустарник.

— Где ты?

— Тут… сюда. — Я наводил ее голосом. Вынырнув у Пух из-за спины, я похлопал ее по плечу.

Пух вздрогнула.

— Черт возьми! — Она заморгала, привыкая к свету узкого лунного серпа. — Ну и вонь!

Я едва сдержал себя, чтобы не броситься ей в объятия. Охватив себя руками и стуча зубами, я безуспешно пытался согреться.

— Да ты же голышом, как персиковая косточка, — заметила Пух.

Я кивнул — речь шла об очевидном. Осмотрев меня сверху донизу и споткнувшись где-то посередине, она затрясла головой, как лошадь, и дико заржала.

— О, Боже! — зажав рот ладонью, она похлопала меня по плечу. — Прости. Просто эта штука напоминает… — И Пух снова сложилась пополам от смеха.

По неведомой причине я тоже расхохотался, хотя смех быстро перешел в нервные рыдания — но Пух этого не заметила.

— Ф-фу, — перевела она дыхание, вытирая глаза. — Извини, просто такое впечатление, что он у тебя не там приставлен.

— Я не просил, чтобы мне его там ставили.

— Ну да, если они изловят тебя, — она ткнула пальцем за плечо, на дайнер, — то с охотой помогут избавиться от этой соски! — Она снова прыснула в рукав.

— Ты мне поможешь, Пух? — подергал я рукав ее кожаной курточки.

— Да что за хрень стряслась? Ты мне сначала объясни! — Она хлопнула меня ладонью в висок.

Оглушенный, я невольно шагнул назад, ожидая следующего удара. Пух, видимо, почувствовала мою растерянность.

— Ты же должен был ехать с Лаймоном к себе домой, а не трахаться с ним в каморке! — гневно прошипела она.

— Я не знаю, что произошло… — Я уставился на свои голые ноги, утопавшие в пружинистом мху.

— Что произошло? Да ты просто поступил по-жлобски. Он всем раззвонил, что ты слупил с него пять сотен долларов!

— Пять? Две — он больше не давал мне ни цента!

— Какая теперь, на хрен, разница! Ни фига себе! Ты же знаешь, на что он падок. Что, забыл, кто ты на самом деле? — Она шлепнула меня по руке.

— Ты же сама понимаешь, — шепотом отвечал я.

Она снова влепила мне по руке.

— Я так и знала, что вы вдвоем только еще больше влипнете. — Она прихлопнула на моей груди насекомое… — Я так и знала, что ты не удержишься, чтобы не содрать бабки с этого лоха! Думаешь, крутой!

Я посмотрел на раздавленного комара, прилипшего к моим ребрам.

— Это были не его деньги.

— Да ну? Он сам тебе это сказал? — насмешливо фыркнула она.

— Это не его деньги, — упрямо повторил я.

— Да, конечно, верю. И Ле Люп расплачивался с тобой одними Барби. Сколько ты получал от Ле Люпа?

Я покачал головой.

— Где ты прячешь свои деньги? Скажешь — я помогу тебе выбраться отсюда.

— Ты прекрасно знала, что Лаймон вовсе не собирался везти меня домой, — сказал я и закрыл глаза.

— Да, это моя ошибка. Это ведь я одна виновата, я заставила тебя надуть Ле Люпа еще тогда, у Джакалопа. Ле Люпа, мою единственную настоящую любовь. Это же я всем раззвонила, что ты святая. И конечно же я — кто еще? — заставляла тебя целый день пролеживать ленивую задницу в постели, вытворяя всякие чудеса, вымогать бабки у дальнобойщиков и превращать Ле Люпа в стирающего трусики педофила типа Лаймона!

Я выдохнул так, будто меня ткнули в живот.

— Так что лучше по-хорошему скажи, где спрятал деньги. Иначе я подниму такой визг — как резаная свинья под забором! Ты же не собираешься похоронить их здесь навечно?

— Сам не знаю, как так получилось, — как можно спокойнее ответил я. — Я ничего не мог поделать. События развивались так стремительно, что…

— Я знаю, ты спрятал деньги. Я все перерыла у Ле Люпа. Где они? Где деньги?

— И поверь, я очень сожалею…

— Скажешь это Святому Петру, когда он даст тебе от ворот поворот. Не теряй понапрасну времени. Мне некогда слушать эту галиматью. Где деньги?!

Я смахнул с груди раздавленное насекомое.

— Две сотни лежат у меня в туфле, в бараке Лаймона.

— А деньги, которые тебе давал Ле Люп?

Я сделал глубокий вдох. Потом снова зажмурился и представил себе Сару. Как будто она рядом, каждую минуту, идет со мной, помогает мне. Я мысленно призвал на помощь всю ее хитрость и проницательность.

— Пух, если я скажу тебе, ты поможешь мне выбраться отсюда, — решительно заявил я. — Остановишь попутку, и мы разойдемся каждый своей дорогой. У меня нет возможности достать эти деньги. А там их целая куча.

— Сначала я увижу эту кучу, а потом отправишься восвояси.

— Нет, Пух. Я уже видел, как ты играешь в куклы. Сначала ты посадишь меня на попутку. А потом я скажу, где спрятаны деньги.

— Какого черта я должна верить тебе, что ты спрятал их именно там?

— Мне уже нет пользы от них, Пух. Я уеду и больше не вернусь. И просто хочу заплатить тебе за помощь.

Пух стала дергать прядь, сосредоточенно размышляя. Она снова вперила в меня взгляд своих глаз с угольно-черной окантовкой.

— Тебе все равно не выбраться отсюда без моей помощи.

— Ладно, тогда пусть меня сожгут. — я ответил ей таким же прямым взглядом. — И поверь, тогда от меня будет еще меньше пользы — после сожжения я уж точно не захочу тебе открывать, где спрятаны деньги.

Пух отшатнулась, как будто я ударил ее.

— А спрятаны они надежно.

— У меня готов водитель. Вон там. — Она указала в сторону боковой дороги, уводившей к шоссе. — Уговор такой: как только ты садишься в кабину, сразу говоришь мне, куда спрятал деньги.

— Идет.

— Только, чур, называть это «Барби». Про деньги ни слова. Ты говоришь, например: «Пух, забери моих Барби — они там-то и там-то». Понял? Не хватало мне еще, чтобы дальнобойщик по рации сказал своим, где искать бабки.

— Ему вообще можно доверять? Он довезет меня домой?

— Это тебе не Лаймон, не какая-нибудь «шестерка» из педрил, — саркастически отрезала Пух. — И к тому же он влюблен в меня. — Пух гордо взмахнула рукой, очертя в воздухе дугу, конечной точкой которой послужил уткнувшийся мне в грудь указательный палец. — Он сделает все, что я скажу.

Я кивнул:

— Отлично.

— Заметано. — Она кивнула в ответ. — Вот. — Пух сняла свою кофту. — Прикрой этот окаянный предмет, что выпирает из тебя, это же просто неприлично.

Мы выбрались из густого кустарника и стали пробираться вдоль угрюмого леса. Черный «Питербилт» маячил неподалеку от разбитой асфальтированной дороги, выводившей к шоссе.

— Не думай, я бы не позволила им подпалить тебя. Я знала, где тебя искать — в лесу, — говорила Пух, ободряюще похлопывая меня по голой спине. — Видишь, я все заранее подготовила для твоего побега. — Она показала на грузовик.

— Спасибо, Пух, — я постарался, чтобы это прозвучало искренне.

Она проводила меня до самой кабины. Пух выбила на дверце условную дробь. Сердце мое ушло в пятки, я застыл в тревожном ожидании.

— Залезай, Пух, — послышался смутно знакомый бас из кабины.

— Попросишь его, чтобы остановился возле универсама «Пэй-март» и купил чего-нибудь из одежды. Когда приедем, я с ним рассчитаюсь.

Она согласно кивнула, взбираясь по ступенькам и распахивая дверь высокой кабины. Потом жестом пригласила подниматься следом. Мне хотелось разглядеть человека, который повезет меня домой, но это было не так просто. Он ссутулился над огромной дорожной картой, занявшей полсалона, водя пальцем по голубым и красным прожилкам дорог. Он лишь коротко глянул на нас, затем снова уткнулся в свою географию дубленым профилем дальнобойщика, обветренным и загорелым. Когда я увидел карту, то сразу решил, что он вычисляет путь моего бегства, и у меня сразу полегчало на душе.

— Так кого везем? — буркнул он.

Пух повернулась ко мне, буравя выжидательным взором:

— Итак… Где Барби?

Я посмотрел на водилу.

— А что это он имел в виду?

Пух шлепнула меня по руке, и я снова повернулся к ней.

— Так ты хочешь вернуться домой? — сердито прошипела она. — Или передумал?

— А, вот кто у нас, — послышался знакомый голос, от которого меня окатило ледяной волной.

— Куклы. Где куклы? — твердила мне Пух яростным шепотом.

— Я же забрал кукол, Пух. Сама знаешь. Святым игры не положены.

Я медленно повернулся и увидел перед собой… его башмаки из кожи рептилий.

— Это лишь маленьким сладким девочкам положено играть в куклы. — Протянувшаяся рука Ле Люпа небрежно развязала узел, которым я стянул рукава кофты.

— Я же говорила тебе, что найду ее, — тут же пылко заявила Пух.

Я посмотрел на распадающийся узел — Ле Люп ленивым движением стянул с меня кофту.

— И между прочим, никто из вас…

— Вот тут у них заныкано еще несколько перегонных кубов. — Водила постучал пальцем по карте.

— Вернемся на время. Надо утрясти кой-какие проблемы, — сказал ему Ле Люп.

— Мне как — на работу? — залебезила Пух.

— Я знаю, как ты любишь работать. Пух. Смотри не пропадай, чтобы мне не пришлось тебя звать.

— Ну, до встречи, — воодушевленно откликнулась Пух, теребя рукоятку двери.

— И вот еще…

— Да?

— Очень надеюсь, что ты в этом не замешана. Очень. Что не ты подсказала Лаймону эту идею или не помогала ему как-нибудь…

— Ле Люп, ты же знаешь — Лаймон или другой из этих завистливых пьяниц может наклепать на меня что угодно, — Пух громко сглотнула. — Я просто знаю, что Лаймон давно мечтал трахнуть ее — она прокашлялась, — то есть — его, а не «ее», — брови Пух приподнялись, признавая ошибку. — именно за тем он туда и явился. Если бы я знала о чем-нибудь заранее, то сразу же рассказала тебе.

— Ну ладно, пошла вон.

Щелкнул замок, и в этот момент у меня вдруг само собой вырвалось:

— Я не прятал никаких кукол. Пух, — подчеркнул я. — Их нет и никогда не было.

Дверца кабины захлопнулась, и скрипнули ступени.

— Надо будет еще раз объяснить Пух, как закрываются двери, — взрыкнул Ле Люп.

Я пытался поднять глаза, но я не мог оторвать их даже от ботинок. Я сидел, трясясь от испуга и одновременно боясь шелохнуться.

Впервые за долгое время, выжидая, когда гнев Ле Люпа прогремит над моей головой, я ощутил жутковатое чувство спокойствия.

— Кент, выруливай к моему дому, — распорядился Ле Люп, не дрогнув ни мускулом.

— Ясный пень. — Зашуршала складываемая карта, и хотя теперь я знал, что мои надежды оказались иллюзией, водила вовсе не вычислял по ней путь к моему дому, но все равно на миг меня посетило страшное чувство утраты.

Грузовик тронулся с места, неторопливо направляясь к амбару. Я чувствовал прикованный ко мне взгляд Ле Люпа. Меня швыряло из стороны в сторону на кочках разбитой дороги, и я то и дело хватался за сиденье, не поднимая глаз.

Как только грузовик встал, Ле Люп впервые за всю дорогу заговорил со мной:

— Выходи.

Открыв дверь, я выкарабкался наружу.

Ле Люп бросил несколько слов Кенту, затем спрыгнул рядом. Все так же молча он подошел к двери и открыл ее. Я проследовал за ним в затхлые холодные внутренности амбара.

Как только мы вошли, оставшись один на один, плечи его поникли — Ле Люп ссутулился и замер, как будто чего-то выжидая.

Мне хотелось сказать что-нибудь, отчего все стало бы на свои места. Окажись в подобной ситуации Сара, она бы точно знала, как выкрутиться. У нее всегда получалось.

Впервые я решился взглянуть ему в лицо. Оно чуть дрогнуло, как от порыва ледяного ветра. Ле Люп задумчиво пожевал губами, будто собирался что-то сказать, но передумал.

Я чувствовал в его взгляде какое-то невысказанное томление и хотел произнести подобающие обстановке слова. Нужные слова, которые могли удержать Ле Люпа и все исправить. Но тут он отвернулся и вытащил деревянный стул на середину комнаты.

— Садись, — мирно произнес он.

Я двинулся к стулу и вцепился в него. Сел, прикрывая руками все, что можно было прикрыть. Ле Люп поднял мои руки подержал их, затем отбросил по сторонам.

И вытащил складной нож из-за голенища.

— Чему быть, тому не миновать, — глухо произнес он, щелкнув длинным лезвием.

С холодным беспокойством я понял, что неверно истолковал выражение страстного томления на лице Ле Люпа.

Внезапно у меня пресеклось дыхание и я стал хватать воздух ртом. Голова моя свесилась набок — я как будто потерял дар речи, и только этим жестом мог сказать: «Нет! Не надо!» И тогда я прочел, что было написано на его лице — то, чего никогда не показывал мне. Это лицо видели ящерицы, которых он уволакивал в свою комнату. И это было его истинное лицо. Только при мне он носил маску покладистости и уступчивости. Столько времени сдерживаемая ярость была направлена теперь на меня одного, и чувство было такое, будто я заглянул в могильную яму. Я пытался вымолвить что-то в свое оправдание, уже все равно что, но слова прочно застряли в горле. Он подошел так близко, что стоял теперь между моими расставленными коленями.

— Прощай, Сара, — сказал он и занес надо мной лезвие. Я увидел только, как сверкнула сталь, почувствовал острую боль, за которой последовало тупое ощущение, будто какая-то часть меня шмякнулась на пол.

Я лежал на полу. Дневной свет ударил в лицо своими длинными косыми лучами. Боль была нестерпимая, пронзающая насквозь. Рука оказалась мокрой и скользкой на ощупь. Подняв ее к глазам, я увидел кровь. И все растворилось во мраке.

— Встать! — Удар в бок носком ботинка. — Очнись.

Открыв глаза, я увидел Ле Люпа, чей облик расплывался в тумане. Откуда-то со стороны гудела толпа. Повернув голову, я увидел заливающий комнату мягкий вечерний свет.

— Я уже умер? — прошептал я.

— Вставай! — Ботинок Ле Люпа еще сильнее ударил по ребрам.

Удивительно — я еще мог приподняться на локтях и, поощряемый пинками, сесть. Смутно ощущая, что все мое тело залито алыми ручьями крови. Голова разрывалась от боли, точно ее терли миллионом скребков.

Слез уже не было. Я потерял эту способность — плакать.

В голове смутно пронеслось: надо броситься ему в ноги, просить, умолять — но о чем?

— А ну, встал! — Тяжелая рука схватила за предплечье, отрывая от пола.

Самое удивительное — оказалось, я еще могу принять вертикальное положение и доковылять до ванной, куда он волок меня.

Пинком распахнув дверь, он затащил меня за собою. Все ясно, здесь он меня и порешит. Я уже и так, наверное, истек кровью, так что осталось только включить горячую воду…

— Смотри! — прозвучало как приказ.

Я оторвал взгляд от ванны и с трудом посмотрел на него.

— Смотри! — встряхнул он меня и кивнул на зеркало.

Это было зеркало в раме, подсвеченное гирляндой круглых лампочек, вроде тех, что стоят в гримерной какой-нибудь звезды. Сколько раз я стоял перед ним, примеряя на себя улыбку Сары, ее манеру подмигивать, посылать воздушные поцелуи, отбрасывать волосы…

— Смотри! — приказал Ле Люп в третий раз, ткнув меня в зеркало.

Я различил в зеркальном отражении кого-то рядом с Ле Люпом. Но никак не мог узнать, кто это. Череп был залит кровью. От былого великолепия остался, словно в насмешку, единственный золотой локон, болтавшийся точно иссохший рог единорога. Ле Люп, любуясь этим зрелищем, потянулся к нему. Он оттянул его точно сорвавшуюся пружину часового механизма. В руке снова блеснул складной нож с лезвием на пружине. Точно птица, пронзающая водную поверхность, для того чтобы схватить добычу, лезвие врезалось в скальп, снимая последнюю прядь. Ле Люп поднял окровавленный локон над головой.

По обнаженному скальпу хлынул новый ручеек, заливая лоб, обводя окантовкой брови и наконец застыв рубиновой каплей. Я смотрел на эту затвердевающую капельку, похожую на слезу, которая оторвалась, падая с чуть слышным всплеском в глаз.

Мой глаз. Я сморгнул эту каплю, и она отекла глазное яблоко, окрашивая белок жидко-розовым цветом.

Послышался смех, низкий и утробный. Я повернулся: Ле Люп совал кулаком в воздух над моей головой, оскалив рот в победной улыбке, как индеец, доставший скальп врага. Внезапно он схватил меня и выволок из ванной. Голоса снаружи стали громче и слышней, перерастая в зловещий настойчивый ропот.

Мы прошли мимо стула, на котором свершилась моя казнь. Ошметки волос валялись вокруг, точно хвоя с рождественской елки.

Он подтащил меня к двери, но, прежде чем распахнуть ее, зашел сзади и заломал мне руки за спину, связав запястья.

— Стой здесь, — бросил он, прислонив меня к стенке.

Дверь распахнулась настежь. Скрипнуло крыльцо под его башмаками. Голоса толпы мгновенно стихли.

Я сполз по стенке вниз.

Снаружи доносилось только молчание. Наконец, сквозь приотворенную дверь, я услышал, как Ле Люп чиркнул спичкой о деревянное перильце. Была такая тишина, что я услышал, как он затягивается и выпускает дым. Но до меня донеслись не горячие табачные клубы, а копченый смрад керосина. Я мигом нарисовал себе картину: я был, словно Жанна д’Арк, окружен лесом горящих факелов. Когда Сара узнает о том, что я погиб мученической смертью, она заплачет от зависти.

После нескольких неторопливых затяжек Ле Люп прокашлялся и поведал толпе:

— Хочу выразить признательность за то, что в этот прекрасный осенний вечер вы почтили присутствием мой особняк. — Голос его был обманчиво спокоен. — Много шума поднялось вокруг этого места последнее время, насколько я понимаю.

Впервые со времени появления Ле Люпа на крыльце толпа нарушила молчание одобрительным гулом.

— Слышал, здесь толковали о черной магии.

Эти слова были поддержаны еще более выразительным шумом.

— Обвинения в оборотничестве, мошенничестве, ворожбе и… — крыльцо перестало скрипеть под его башмаками, — в преступлениях против природы.

Прежде чем толпа успела отозваться, Ле Люп продолжил:

— Еще мне известно, что там, где деньги текут рекой, нет недостатка в разговорах о чудесах, святых и призраках. А также об Иисусовом откровении.

Он стал говорить нараспев, точно странствующий проповедник с палаткой, бросающий в толпу риторические вопросы, сам же на них отвечая. Между тем никто не издал ни звука в ответ.

— М-да, деньги между тем льются и льются рекой, и мне даже не верится, что кто-то — подчеркиваю — кто-то заговорил об огне и даже об истреблении моей собственности. Возможно, я заблуждаюсь.

Я услышал, как заерзала толпа.

— Может, здесь кто-то хочет просветить меня насчет огня и его благодатного использования?

Толпа растерянно переминалась.

— Вы уверены, что таких нет? Потому что я специально вышел на крыльцо, чтобы поучиться у вас мудрости и дальновидности! — Снова крыльцо заскрипело под его башмаками. — Итак, среди нас появилась черная змея. Интересно узнать, какой урон нанесла она вам?

Ле Люп с шумом передвинул кресло на веранде.

— Ну, что ж, посижу, послушаю, что вы расскажете. Пусть каждый, кто пострадал от этой напасти, выступит сам. Давайте, смелее! Я знаю, вы все не из робкого десятка. Стелла?

Стелла только сухо закашлялась в ответ.

— Может, ты, Петуния? Слышал, как ты вымогала деньги у паломников — но разве это может сравниться с затратами на косметику и платья для телевизионщиков, которые — вот досада — так и не прибыли поглядеть на наше чудо. Ах, как жестоко она разочаровала нас, черная змея! Какие мы понесли убытки! Во всем этом чувствуется коготь Сатаны, спланированная работа Супостата и Архиврага.

Стелла зашлась в усердном кашле, словно это могло сделать ее невидимой.

— Ну, давай же, Стелла! Петуния! Начинайте выражать свое возмущение! Только не рассказывайте, что вы стали такими скромницами в моем присутствии. А ты что как воды в рот набрала, Мери Блаженная? — Кресло под Ле Люпом скрипнуло, когда он развернулся к ней. — Слухи до меня дошли, хоть я никогда особо не верил слухам, что ты вместе со всей честной компанией неплохо поторговала картофельными чипсами. Видно, осталось еще несколько мешков, и у тебя от жадности бельма раздуло, как у слепого в повязке. Какой удар по финансам — не иначе дело рук властителя ада!

Я услышал, как Мери Блаженная пролепетала что-то в ответ.

— Сама знаешь, лучше тебе помолчать — потому что ответить нечего! — сказал Ле Люп с сардоническим радушием. — Ну же, давайте! Я же за вас рассказываю все, что натворила здесь черная змея! — Он топнул в крыльцо. — Несите свои факелы, кидайте! Вперед! Никто не хочет?

Сердце мое замерло после этого откровенного предложения сжечь меня дотла. Я ловил малейший шорох в ответ на его приглашение.

Ле Люп встал.

— Лаймон! — послышался его зычный рев — словно бы он узнал давнего знакомого с расстояния в километр. — Лаймон! Возьми факел и выкури это зло из моего дома, ты же хотел? — Ле Люп двинулся к двери. — Ведь маленькая девочка… — последние слова он выговорил с нескрываемым сарказмом, — оскорбила тебя в лучших чувствах, не так ли? — Ле Люп ударил кулаком в дверь. — Ты же просто хотел поиграть с ней, в отсутствие папочки — и какая досада! Какой кошмар! Представляю, как ты был разочарован, и скорблю вместе с тобой, Лаймон. — Тень от головы Ле Люпа закачалась из стороны в сторону… — Что скажешь, повар?

Последовала долгая пауза.

— Ну, кто из вас?

Только сверчки и далекий волчий вой отозвались на эти слова.

— Ну что ж, тогда я расскажу вам кое-что.

Не успел я и глазом моргнуть, как Ле Люп выволок меня наружу, и я повис в его лапах посередине дверного проема.

Все ахнули. Я уставился на свои голые ноги, производившие странное впечатление на обыденно сером крыльце.

— Позвольте представить, — Ле Люп выдержал паузу, после чего задрал мне подбородок. — Сэм.

Стало так тихо, что можно было услышать, как потрескивают факелы. Мой рассеянный взгляд прошел над головами толпы и языками огня и остановился на далеких горах.

— Теперь, раз никто из вас не решился поджечь эту… — он дернул меня за руку, и я сделал неверный шаг вперед, — черную змею… то, полагаю, с этим можно покончить.

Освещенный щепкой луны, ветер играл травой на плато, отчего казалось, в ней возятся невидимые существа.

— Теперь, если вам захочется найти Сэма, вы можете отыскать его на стоянке Стейси. Договаривайтесь с ним или непосредственно со мной, согласно почасовой оплате. Лаймон, тебе все ясно?

В толпе раздался сдавленный смех, тут же проглоченный жуткой тишиной ночного болота.

Краем глаза я заметил, как Ле Люп обводит взором толпу.

— Ну, что ж, тогда… по койкам, господа.

С этими словами Ле Люп развернулся и исчез в доме. Вместе со мной.

— Оденься, — Ле Люп указал на сложенные джинсы, майку и стоптанные кроссовки. — Старые шмотки Пух будут тебе в пору, — сказал он и удалился на кухню, где сел с мрачным видом за стол и налил себе виски.

Прошло долгое время, прежде чем я натянул джинсы, втискивая в них ноги с опаской, словно в каждой штанине таилась неведомая угроза. Сколько я ни дергал молнию — ширинку словно заело. У меня перехватило дыхание. Словно из комнаты выкачали кислород — безмолвный крик застрял в моей груди.

— Надевай эти чертовы шмотки, — рявкнул Ле Люп из угла.

Пыльный комочек перекати-поля прилетел, кувыркаясь, к моим ногам из сора на полу. Я узнал в нем клок моей бывшей золотой шевелюры. Впечатление было такое, словно бы в меня вдруг впрыснули шприц с ядом. Пальцы оцепенели. Затем отказали ноги. Рухнув на колени, я почувствовал, как что-то оборвалось во мне, вместе с рыданием вырвавшись наружу.

— Ты что там устроил? — завопил Ле Люп, вскакивая.

Но истерика уже овладела мной.

— Надевай эти чертовы шмотки! — Ле Люп стал наступать на меня, громко стуча башмаками. — Сейчас же!

Я глотнул воздуха, прежде чем следующая волна истерики накрыла меня.

— Черт тебя раздери! — заорал Ле Люп, замахиваясь стаканом. — Будь ты проклят! — Он с воплем метнул стакан, который, описав дугу разбился от меня в добрых пяти футах. Еще раз послав проклятие, Ле Люп выбежал из амбара, хлопнув дверью.

Я стал работать на стоянке за флигелями, укрытыми лавровыми зарослями, к которым подходила пыльная дорога. В сцепках дырявых трейлеров, только и ждущих первого урагана, чтобы закончить свое жалкое существование, со мной проживали еще шесть ящериц. Все парни. Стейси — лысый, заплывший жиром, с выщипанными бровями — по слухам, бывший дальнобойщик был главой этого петушатника. Он просиживал до поздней ночи в грязном кресле с откидной спинкой, распределяя заказы на мальчиков по рации и просматривая все мировые мыльные сериалы по спутниковой антенне. Не зная ни одного иностранного языка, Стейси всегда безошибочно чувствовал, когда нужно смеяться, плакать или напряженно грызть ногти. Впоследствии, восхищенный какой-то злодейкой из португальского мыльной оперы, он заказал себе курс «Португальского для дома», чтобы озвучивать ее проникнутые ядом речи по одному выражению лица.

Мальцы Стейси спали в гамаках на заднем дворе. Я был младшим в бригаде, но никто не брал меня под крыло. Ко мне относились со сдержанным равнодушием.

Двое из ящериц были абсолютно безнадежными алкашами, сидевшими на самогонном виски: их заработков хватало как раз на то, чтобы покупать его по безбожным ценам у Стейси. Еще двое были «брошками», забытыми в «Трех Клюках» своими бывшими любовниками-дальнобойщиками. Все их существование заключалось в том, чтобы топить свои печали в полиэтиленовом пакете с клеем или другим пахучим растворителем, которыми также торговал Стейси. Стоило все настолько дорого, что ребята давно были по уши в долгах. Так что никто и не мечтал выбраться отсюда, когда-нибудь расплатившись, — да и все равно, податься было некуда.

Ближе всех мне по возрасту был малолетний воришка, в конце концов пойманный на подоконнике «Трех Клюк» с книгой учета выручки и десятком банок печеночного паштета. Как и остальные, включая меня, он был обречен оставаться здесь до выплаты долга.

Мы, точно пожарные, сидели, ожидая вызова по рации. Хотя особого спроса на нас не было. Так что обычно все отсыпались в своих наркотических грезах либо просиживали перед телевизором Стейси.

Чаще всего клиент валил из тех, у кого не хватало денег на оплату женских услуг — проституток с главной стоянки, — или же надравшегося и озверевшего народа, которому все уже было по барабану.

Никакого деликатного обхождения не предусматривалось. Перед выходом на «кабинное свидание» я глушил себя несколькими глотками пойла или занюхивался клеем из пакета, расплачиваясь с пацанами заныканными от Стейси бабками. Он несколько раз ловил меня на том, что я приношу не все деньги, и здорово отметелил, но не настолько, чтобы отбить охоту к приключениям.

Клиенты со мной не цацкались. Они скручивали меня в бараний рог — как баранку во время крутого поворота. Они поносили меня на чем свет стоит, когда были пьяны и также яростно ненавидели, если недопивали. Уже спустя несколько недель я забыл прежние уроки Глэда о вежливом обхождении и непринужденном взимании чаевых. Новые университеты стоили мне нескольких фонарей под глазом и какого-то количества выбитых зубов. Наконец я сообразил, откуда берутся ящерицы без сутенерской защиты, что вылетают из машин, точно снаряд из пушки. От такой клиентуры лучше убираться поскорее, поскольку ты для них — профессиональный пидар, чмо — и больше никто.

Нас так здорово колошматили, что Стейси почти не приходилось добавлять или жаловаться на нас Ле Люпу. Стейси просто выдавал ключ от аптечки первой помощи и даже не предполагал, что мы выжираем обезболивающего аж по девяносто таблеток.

Геи обычно отсылали меня обратно, говоря, что им нужен мужчина, а не сосунок. Пользовался я спросом лишь у педофилов вроде Лаймона. Они так же охаживали меня, ласкали и базарили о вечной любви и привязанности. Только на них я мог отрабатывать свое шестое чувство, но, поскольку им хотелось всегда одного и того же, нам нетрудно было понять друг друга. Так что это уже было вроде игры в поддавки.

Они клялись вернуться за мной на обратном пути. Пели песни о том, как увезут меня и усыновят. После того как я пару раз поверил, проторчав возле рации положенное время и всю зиму наблюдая за шоссе, а дождался лишь оттепели — я пресекал эти разговоры в зародыше. Просто позволял им целовать ручку на прощание, уверяя, что вовсе не собираюсь отсюда сматывать, а лучше стану дожидаться их возвращения. После чего запихивал в трусы половину гонорара, а другую в карман, чтобы заткнуть пасть Стейси.

В дайнер нам ходить не дозволялось, так что я давно уже не видал никого из персонала. Питались мы из разогретых в микроволновке банок «СпагеттиОс» и кларбургских пепперони. Ле Люп не показывался с того самого дня, как забросил меня сюда. Тем не менее я все время высматривал его со своего насеста, откуда открывался отличный вид на шоссе. То и дело его «Транс Америкэн» шмыгал по дороге, и всякий раз я с нетерпением ждал, что Ле Люп свернет к нам. И скажет, что я отработал сполна и отныне свободен — никто меня больше не задерживает. И, само собой, отвезет домой. Но машина Ле Люпа мчалась мимо, даже не притормаживая.

Вор уже однажды пытался навострить лыжи. Но отсюда было только два пути. Один лежал через болота, и еще ни разу не было слышно, чтобы оттуда кто-то возвращался — кроме утопленников. Оставалось шоссе. Лес по обе стороны был совершенно непроходимым, и пешеходу приходилось пробираться исключительно по обочине, где невозможно остаться незамеченным и десяти минут. Дальше все шло по накатанному: Стейси слышал оповещение по УКВ-связи дальнобойщиков о том, что кто-то маячит на дороге, — оставалось только выяснить, кого это понесло в дальний путь. Всех ящериц знали наперечет. Убраться же вместе с попутным дальнобойщиком было и вовсе безнадежным занятием. Сколько бы ни принял Стейси на грудь, пусть был совершенно вдрызг и валялся в своем раскладном кресле со стеклянными глазами, как у его подопечных токсикоманов, он проявлял сверхъестественную сноровку в выслеживании любого парня. Он знал, где, когда и с кем тот мог исчезнуть. Он даже мог примерно рассчитать, когда они успели смыться. У Стейси был талант узнавать об этом даже заранее, как только попытка побега успевала взбрести в голову опекаемого. Грузовик еще не успевал выбраться на шоссе, как старая сирена воздушной тревоги срабатывала в дайнере. В компании дальнобойщиков было хорошо известно: ящерицы Ле Люпа неприкосновенны. Свои кости к тому же дороже — это знал любой водила. Надо быть тупым, как шлагбаум, чтобы пойти на такое. Правда, ящерицы пытались временами прорваться, чтобы разжиться спиртным и клеем, урезав тем самым законный паек Стейси, но еще ни разу никому не удалось уйти далеко. Рассказывали, как беглый воришка запрыгнул в бордовый «Транс Американ», подхвативший его на дороге, и попросил водителя поддать газку, обещая заплатить как следует. Только на пятой миле он заметил, что за рулем был сам Ле Люп, которому даже стало интересно, сколько времени пройдет, прежде чем беглец обратит на него внимание.

Два месяца о воре не было ни слуху ни духу. Потом он приковылял с фиолетовым лицом, хранившим следы полученного урока.

Последней надеждой оставался один педофил, с которым у меня сложились особо теплые отношения. Но прежде чем он завел старую песню о том, что вытащит меня отсюда, я прижал палец к его губам и тайком всучил записку с адресом «Голубятни» Глэдинга.

— Пожалуйста, передай, что я влип и застрял здесь надолго, — заклинал я, засовывая ему скатанную трубочкой бумажку в нагрудный карман и прижимая к сердцу.

Каждый день я с нетерпением высматривал Глэда, который непременно прикатит за мной. Я был просто уверен, что он выкупит меня, как только узнает, куда я пропал. Для меня он сделает исключение и отправится на другой берег Чит, чего никогда раньше не делал. Пусть даже это случится через несколько месяцев, если Глэд ждет оттепели.

Наконец, уже весной, я заприметил со своего насеста смутно знакомый силуэт, приближавшийся ко мне торжественной семенящей походкой. Я сорвался с места и уже на подходе, постепенно замедлив шаг, обнаружил, что это Пух. Она приветливо размахивала руками и улыбалась, словно мы только вчера расстались за чаепитием. Я уже собирался развернуться задом, но что-то остановило меня, словно бы я почувствовал, что спасение может идти с той стороны, откуда не ожидаю.

— Привет! — негромко воскликнула Пух. — Говорят, ты теперь здесь тарабанишь. — На ней был красный комбинезон с искрой и сапожки до колен, а волосы уложены точно у нэшвиллской кино дивы.

— Боже мой. Пух! Неужели это ты? Звезда, и только! — вырвалось у меня, когда она подошла поближе.

— А ты… — Она отступила на шаг, рассматривая. — Уж извини, но вид у тебя совершенно дерьмовый. Твои локоны должны были отрасти за это время! — И она провела рукой по моему стриженому затылку.

Я резко отдернул голову — это получилось машинально. Удивление и легкое раздражение отразились во взгляде Пух, когда ее рука повисла в воздухе.

Я кашлянул, чтобы разрядить обстановку.

— Мне не разрешают отращивать волосы.

И уставился на ее ботинки — кая у Ле Люпа, из крокодиловой кожи.

— Ты шутишь? Разыгрываешь меня? — сказала она, опуская руку.

— Нет. Таков приказ Ле Люпа. Стейси стрижет меня под машинку строго каждые десять дней.

Пух некоторое время жалостливо рассматривала меня, качая головой, затем повернулась и сплюнула в сторону.

— Забавно, ты говоришь, что я словно кинозвезда, а я ведь в самом деле собираюсь в Голливуд!

Я покосился на нее недоверчиво.

— В самом деле?

Она кивнула.

— И Ле Люп тебя отпускает?

— Один знаменитый голливудский агент узнал обо мне — слава моя докатилась и до Калифорнии. Он сам приехал сюда и теперь целиком и полностью в моих руках! — Пух радостно хлопнула по бедрам.

— И как это тебе удалось?

— При помощи моего второго зрения. Я быстро раскусила его: все, что ему было надо, это чтобы его завернули в пеленки и дали пососать из бутылочки. Он это так глубоко зарыл в себе, что никто бы не понял его бедную измученную душу, но я-то угадала сразу!

— Черт… — Я с завистью потряс головой, находясь под впечатлением от ее рассказа.

— Он выкупил меня у Ле Люпа, и мы уматываем в Голливуд, чтобы там начать мою карьеру кинозвезды! Он сказал, что с моими способностями можно разложить под себя любого режиссера или продюсера с мировым именем.

— Ну что ж, Пух, мои поздравления. В добрый час. Если ты пришла позлорадствовать напоследок, то что ж… А для пущей радости я даже попрошу у тебя на память твою фляжку. Как сувенир от будущей кинозвезды.

— Ну что ты, я же совсем не…

— И еще — хорошо бы полную. Пух, хорошо бы полную…

Пух взяла меня за руку.

— Сара…

Услышать имя мамы из чужих уст, да еще это пожатие — я ощутил в себе резкую перемену. Я словно оттаял при звуке этого имени. И ответно сжал ладонь Пух.

— На самом деле я пришла, чтобы все исправить. Ты понимаешь? Приставить оторванные головы и конечности. На самом деле, мы что-то заигрались в куклы.

Мы постояли в тишине, разглядывая тритона, переползавшего по моим истрепанным кроссовкам — которые раньше принадлежали Пух.

— Смотри. У меня есть кое что для тебя. — Она стала снимать с шеи кожаный шнурок осторожно, чтобы не повредить прическу.

— Это тебе. — И отдала мою енотовую косточку.

В ладони Пух мой енотовый пенис казался артефактом давно погибшей цивилизации — чем-то бесконечно прошлым и забытым веяло от него. Меня вдруг разобрал смех.

— Что такое? — спросила Пух, растерянно усмехаясь.

Я просто захлебывался от смеха. Наконец мне удалось перевести дыхание.

— Знаешь, Пух, — смог вымолвить я, — ты была совершенно права насчет меня. Как в воду глядела. — И я опять расхохотался. — Потому что я в самом деле жаден! Хотел косточку побольше и… — я подцепил ожерелье с ее ладони и подержал. — И вот куда она в результате меня привела!

— Да ладно… — начала она.

— Так что, если ты думаешь, что возвращение этого амулетика привинтит конечности к сломанным куклам… — Я запихнул его в карман. — Честно говоря, сейчас бы мне гораздо больше пригодился самогон. Черт возьми, я бы даже от денатурата не отказался, которым вы торговали с дядюшкой!

— Но я… больше не пью. И не ношу с собой фляжки, — виновато сказала она.

— Ну, тогда… — Я решительно протянул руку для прощального рукопожатия, и Пух неуверенно вложила свою ладонь, после чего я энергично встряхнул ее так, что наши руки заходили локтями, как поршни в паровозных колесах. — Что ж, тебе самое время в Голливуд! А мне, прости, пора на работу. — Последние слова я произнес с заметной оскоминой. — Где меня и в хвост и в гриву… — Я развернулся, уходя прочь. — Так что не бери в голову, ты тут не при чем.

— Сара! — позвала она.

Сжав кулаки, я двинулся вперед, изо всех сил стараясь не оборачиваться.

— Сара! — повторился возглас.

Я слышал, как она сорвалась с места, догоняя меня, и тоже припустил вперед. По болотной прогалине, изо всех сил. Бросив взгляд за плечо, я увидел настигающую меня Пух. Не знаю, зачем я бежал и какая в том кому-либо была польза. Только сейчас в голове крутилось одно «бежать»! Я выбрался к самому краю крутого склона и понесся вниз, спотыкаясь и перепрыгивая кургузые черничные кочки, зверобой и камыш.

— Сара! Погоди! — донеслось за моей спиной. Однако я даже не оглядывался.

Я ринулся сквозь кусты голубики. Проклятье! Запнувшись о берег, я полетел и плюхнулся в моховое мелководье. Черт! Я забарахтался в клюкве и осоке, охватившей меня со всех сторон.

Пух уже торопилась ко мне.

— Давай руку, — склонилась она надо мной.

Я схватил ее протянутую руку и рванул изо всех сил. Точно акробат, который вертит «солнце», кубарем она пролетела надо мной и рухнула в болото на моховину.

— Черт! Что ты вытворяешь! — Пух поднялась, отплевываясь и вся истекая водой. — Ты что, совсем охренел? — заорала она, выбираясь из мха.

Я удовлетворенно кивнул, увидев, что с ней все в порядке и Пух проучена как следует, а тогда уж стал выбираться и сам. И тут почувствовал, как она ухватила меня сзади за ногу, и сам полетел в зеленый омут.

Мы покатились в воде точно два тюленя, не давая друг другу выбраться.

— Я не виновата! — выкрикнула Пух, задыхаясь и булькая.

— Да? А я бы сейчас где был, если бы ты тогда не сдала меня Ле Люпу с потрохами?

— Сама знаю! — заорала она мне в ухо. — Поэтому я и вызвала Глэда!

Я еще продолжал бултыхаться, пока до меня не дошел смысл сказанного.

— Что?

Она выпрямилась в струях стекающей воды и клочьях мха, точно болотная русалка.

— Что сказала — то сказала, — обидчиво огрызнулась она. — Я вызвала Глэда. Он обо всем знает.

— Что-о? — Я не мог поверить собственным ушам.

— Да, черт возьми, сколько можно повторять. Или ты оглох? Смотри, что ты сделал с моим новым костюмом. Хорошо еще, мой агент не бедняк, так что ему ничего не стоит купить новый — можешь не злорадствовать!

— Не дури меня, Пух. Это серьезно?

— Что серьезно? — опять огрызнулась она. — Что ты меня чуть не утопил?

— То, что ты сказала только что.

Тут я заметил, что со времени нашей последней встречи я перерос ее — теперь, даже несмотря на отсутствие каблуков, я был выше.

— Я… — она внезапно завязла ногой, наступив на кочку, и стала падать. Я подхватил ее под локоть. — Спасибо, — и тут только заметил, что она поднимала ожерелье. — Не думай, что я такая дура… я сразу поняла, откуда ты взялся, — и наотмашь сунула мне ожерелье — будто хотела ударить. — Я прекрасно знаю, что эта штука означает.

— Так ты… нашла Глэда и все рассказала ему?

— Слушай, я уже устала повторять одно и то же. Да, я пыталась выкупить тебя через агента, но Ле Люп отказался наотрез. Ни за какие деньги он не согласится отпустить тебя. Из принципа. Принципа мести. Наверное, поэтому у нас с ним ничего и не получилось: мы оба слишком упрямы и мстительны.

— Так он не продаст меня? Не уступит?

— Ни за что. Деньги для него значат больше, чем любовь, но не больше, чем жажда мести.

— Мести? За что?!

— За свое разбитое сердце. За обман и вероломство.

— Черт возьми! И что сказал Глэд? — воскликнул я в отчаянье.

— Сказал, что найдет тебя, Черри Ванилла! — Она со смехом произнесла мою прежнюю кличку. — Он сказал, что с трудом верил в безумные слухи о тебе, но действительность превзошла все ожидания.

— А насчет Сары он ничего не говорил? — вырвалось у меня.

— Я же сказала, ему о тебе все известно.

— Нет, я говорю о моей маме. Ее зовут Сара.

— Что-о?! — протянула Пух. — Так ты еще и назвался материнским именем?

Она презрительно — или недоуменно — хмыкнула.

— Так получилось. Они сами хотели сделать из меня легенду. — Затем я спросил с надеждой: — Так он точно о ней ничего не рассказывал? Или, может быть, ты слышала о ней от кого-нибудь другого из «Голубятни»?

Пух потрясла головой:

— Ни слова. Зато он знает Ле Люпа. Я спасла тебе жизнь — не рассказав Ле Люпу, что ты из глэдовских парней!

Я кивнул, с нетерпением ожидая продолжения.

— И он знает прекрасно, что деньги здесь не сработают — тебя не выкупить…

— И?.. — с надеждой произнес я.

— Он просто пришлет за тобой грузовик.

— Так он сам приедет за мной?

— Не думаю, — покачала она головой. — Он сказал, что никогда не переправится на другой берег Чит. Но пришлет кого-нибудь.

— Когда? — схватил я ее за руки, нетерпеливо дергая. — И что мне делать? Кого ждать? Говори скорее.

— Слушай, — отстранила меня Пух. — Он передал одно: сиди спокойно. И все. Ни кто, ни что, ни когда, ни где и ни как — не важно! Просто ждать! Все, мне пора. Надо срочно переодеться и вообще поскорее убираться отсюда — не хватало, чтобы Ле Люп застал меня с тобой.

Мы с Пух стали выгребать из болота.

— Прости за одежду, — я стал стряхивать с нее нитки мха.

— А, пустяки, — отмахнулась она. — Тебе тоже лучше переодеться, не то Стейси подумает, что ты собирался дать деру через болота.

— Да ну его.

Вдруг Пух отступила на шаг, осмотрев меня с ног до головы.

— Теперь уж ты точно не Ширли Темпл.

Я подобным же образом смерил ее взглядом.

— Да и ты уже не похоже на прежнюю пропойцу!

Какой-то миг мы молчали, не сводя друг с друга глаз.

— Я обязательно навещу тебя у Глэда, как только устроюсь в Голливуде.

— И я заеду к тебе, — игриво отвечал я. — Может, найдешь и для меня рольку?

Она подставила ладонь, и мы ударили по рукам.

— Только… — приподнялась она на цыпочки и жарко зашептала мне в ухо: — Надо заплатить, если хочешь улестить.

— Запросто! — откликнулся я таким же заговорщическим шепотом. Минуту мы не выпускали друг друга, прислушиваясь к дыханию друг друга, сбившемуся после беготни и кувыркания в болоте.

Наконец мы медленно ослабили объятия.

— Хотела бы видеть сейчас рожу Лаймона, — рассмеялась она.

— А я — не очень, хотя зрелище, должно быть, было бы преуморительное, — откликнулся я.

— Да, ты же не знаешь…

— А что с ним?

— В тюряге. Ты совсем свернул ему крышу набекрень. Он поехал в город и залез под юбку какой-то девчонке, чтобы убедиться, что в этот раз глаза его не обманывают… а она оказалась дочкой шерифа. Единственной! Так что этот срок он будет наматывать до самого Армагеддона!

— Ну…

Мы вздохнули, опустив головы на прощание.

— Спасибо тебе, Пух.

Она кивнула и побрела прочь.

— А Ле Люп правда платил тебе только куклами Барби? — вдруг бросила она за плечо.

— Слово дракона. То есть ящерицы. Вернее быть не может.

— Ну и тип…

И она побрела прочь.

— Держись. — пожелал я.

— А как же, — махнула она рукой и скрылась в высокой траве.

Я возобновил свои вахты, не пропуская ни единого грузовика на дороге. Попутно наблюдал ночное небо, изучал жизнь многочисленных млекопитающих, амфибий, птиц и рептилий этой местности, поскольку для условного сигнала Глэд мог воспользоваться магией чокто.

Я бросил пить и нюхать клей, отчего целую неделю ломало, но я прошел через это.

Миновал месяц, с наступлением лета дикие азалии, горный лавр, лилии и вороний глаз развернулись во всем своем головокружительном блеске. Каждую минуту я был настороже, прислушиваясь к земле и окружающему миру. Даже мои клиенты заметили происходящие во мне перемены.

Я стал отдавать всю свою добычу — теперь даже пьяные дальнобойщики стали совать мне чаевые.

— Ты ходишь, точно у тебя под ногами угли, а в заднице кочерга, — прокомментировал мое поведение Стейси, когда я сидел у него между ног, а он в очередной раз брил мне голову.

Я кивнул и подавил улыбку.

После того как ничего определенного не проявилось, червь сомнения прокрался в мои мысли.

А что, если Пух никогда и не встречалась с Глэдом?

Ведь она снова спрашивала про деньги Ле Люпа. Может, она появлялась лишь затем, чтобы выяснить, не припрятано ли у меня где кубышки?

Если даже она и видела Глэда, то вполне могла соврать ему, что меня здесь давно уже нет.

Чем больше я думал об этом, чем чаще прокручивал заново наш разговор, тем упорнее приходил к единственному выводу: меня опять надули.

Почему Глэд не выслал за мной сразу? Какая причина могла остановить его? «Сиди тихо». Что это значит? Он должен был дать хоть какие-то инструкции, поделиться планом, стратегией. Почему ни слова о Саре? Это имя прозвучало бы как пароль — он должен был хотя бы упомянуть ее, сказать, как она беспокоится, хоть что-нибудь, в конце концов!

Определенно, меня опять обставили.

День за днем я вел торг с самим собой за последнюю надежду. Я словно пытался заключить сам с собой сделку. И каждый день я обнаруживал как минимум от пяти до двадцати предзнаменований близкого спасения.

Стейси вынес свой телевизор, рацию и кресло во двор, потому что с наступлением жары стал обливаться потом, который ручейком вытекал под треснувшее днище трейлера. Это была такая жуткая смесь сахара, свиного сала и прочих запахов, что, точно дудочка крысолова, привлекала полевок, землероек, енотов, кротов, крыс, белок, тушканчиков, кроликов и горностаев. Среди них попалась и одинокая летучая мышь, которая было присоединилась к сородичам, но, не найдя ничего интересного, взгромоздилась на кресло Стейси и стала смотреть вместе с нами душещипательный бразильский сериал. Этот нетопырь был воспринят как знак от Глэда, и я тут же начал готовиться к освобождению.

Дошли слухи, что какой-то белохвостый олень обрюхатил проститутку со стоянки, по пути в дайнер. Маленькие рожки уже отчетливо проступали под туго натянутым животом. Я тут же увидел в этом магический сигнал племени чокто.

Одному из наших токсикоманов неожиданно попался чудесный тюбик обувного клея — сколько из него не выдавливай, он всегда оставался полным. Я не стал объяснять восторженному собрату, что это еще один знак со стороны «Глэдинг ИТД…», чтобы он не благословил попусту за это чудо Аллаха Всемогущего и не превратился в сурового мусульманского аскета.

Но даже, невзирая на все очевидные подтверждения близкой свободы, которая может прийти со дня на день, ни Глэд, ни кто другой из «Голубятни» до сих пор не добрался до «Трех Клюк».

После почти двух месяцев непрерывного получения тысяч сигналов, знаков и намеков из окружающего мира я, наконец, сидя с фляжкой семидесятипятиградусного пойла, украденного у дальнобойщика, принял окончательное решение: Пух солгала.

Сидя в гамаке, я поднял серебряную флягу, будто бы чокаясь с Пух:

— За обезглавленных Барби!

Набрав полный рот горючей жидкости, я с усилием протолкнул ее в горло и тут же произнес новый тост:

— За Сару.

Затем, хлебнув еще несколько раз без всяких речей и приветствий, я распластался в беспамятстве под тяжелым покровом ночи.

Я стал дышать клеем и питаться одним самогоном с упорством приговоренного. Чтобы обеспечить свои нарастающие потребности, я надрывался на работе, не упуская ни одного клиента и ни одной возможности прибрать к рукам его лопатник. Стейси относился к моему преступному рвению отечески снисходительно. Стоило появиться разъяренному водиле с заявлением, что я свистнул его бумажник, как Стейси приходил в негодование, устраивая целый спектакль: лопотал какой-то вздор на португальском и, гневно топая, уходил, чтобы появиться с украденным. Кошелек, естественно, оказывался пуст, за что он рассыпался в извинениях, выражал соболезнования и неизменно предлагал вызвать шерифа. Водители так же неизменно отклоняли предложение, забирали свои порожние мошны и мрачно исчезали.

Я поддерживал у Стейси постоянный кредит на вещества, погружавшие меня в пустую могилу забвения.

Между летним сбором урожая и зимней развозкой угля наступил мертвый сезон, и бизнес пошел вяло. Водилы поуходили в отпуска, снова вспомнив, что у них есть семьи. Временами по нескольку дней не удавалось залезть ни в карман, ни даже просто в кабину. Кредиту Стейси был еще не исчерпан, однако я терял постоянных клиентов. Остальные парни говорили, что кайф помогает забыть им про клиентов. Но я был другим — я стал кайфом заполнять время между клиентами. Потому что как бы ни груб оказывался водила, тот момент, когда между нами все замирало, был вечен как сама природа. И я старался не упустить этот миг — когда пропахшая табаком, измазанная соляркой и мазутом рука ласкает мне шею, губы раскрываются в безмолвном экстазе, и на моем челе запечатлевается отеческий поцелуй — как пожелание «доброй ночи» над колыбелью — и я отплачивал тем же.

С наступлением осени и исчезновением добычи я завернулся в свой наркотический кокон, почти не обращая внимания на редкие приходящие грузовики.

Стейси застал меня в постели:

— Сегодня тебя ждет встреча с Ле Люпом, — сказал он, отирая круглую лысину пожелтевшей майкой и покачивая розгой в руке.

— Ладно, — откликнулся я с койки, наблюдая, как пауки на потолке плетут многоцветные нити своих вееров.

— Я не стану пачкать руки, — с омерзением заявил Стейси, разламывая березовую розгу. — От тебя все равно пользы как от куриного дерьма на ручке водокачки. — С этими словами он отправился в свои «кабинеты», где вся меблировка состояла из шезлонгов и телевизора. — Пусть Ле Люп сам тебя воспитывает.

— Ладно, — повторил я и провалился в токсический лабиринт.

— Он хочет тебя, только тебя, — тряс меня вор, пытаясь добудиться.

Не разлепляя глаз, я сглотнул большое зеленое облако отрыжки.

— Че? — пробормотала.

— Он хочет тебя.

— Ле Люп хочет меня? — От удивления я даже попытался встать. Мысль о том, что я потребовался Ле Люпу, пусть даже для того, чтобы переломать мне кости, почему-то воодушевляла.

— Давай выходи скорее. — Вор дернул меня и я вяло скатился вниз. Затем первым делом нащупал флягу, вспоминая, что она пуста.

— Вор, плесни мне чуток. — Я чувствовал тошнотворно-могущественную силу похмелья, настоятельно заявляющего о себе.

— Было б что — сам бы давно вылакал. Ты давай лучше пошевеливайся. А то ведь напросишься.

— Да, — честно заявил я. — Напрошусь.

В меня вселилась безразличная уверенность, что Ле Люп прикончит меня сегодня. В худшем случае сделает инвалидом — тогда и вставать больше не придется.

— Принцесса! — пренебрежительно бросил Вор. — Тоже мне — принцесса.

— Была когда-то, — сказал я, покачиваясь. Ухватившись за что-то, дабы сохранить равновесие, я направился на выход, Я был совсем плохой от побоев, слишком долгого лежания и продолжительной диеты из интоксикантов.

К тому времени, когда я добрался до Стейси, тот был уже весь в «мыле». То есть — смотрел свои сериалы. На его лице попеременно вспыхивали красно-голубые блики, отчего он походил на разъяренный вулкан.

— А! Решил оторвать холявную задницу от постельки? Устал гладить простыни?

— Где он? — смутно откликнулся я и оглянулся в поисках машины Ле Люпа. Пешком бы он сюда вряд ли явился.

— Уже здесь, — «успокоил» он и показал в сторону парковки, укрытой небольшой рощицей корявых пихт и кургузых берез.

— Стейси, дай разжиться на несколько глотков. — Я сцапал его мясистую ручищу, протягивая свою пустую фляжку, и посмотрел на него когда-то неотразимым взором девственницы. Однако, судя по его ответному взгляду, я сейчас был, скорее, похож на инопланетянина.

— Не дай умереть порожняком.

Стейси с омерзением стряхнул мою руку и чуть не выбил фляжку.

— Пшел вон! Пока я не добавил!

— Ну, пожалуйста! — внезапно я ощутил издревле знакомый страх. — Умру ведь!

Стейси испустил продолжительный вздох, от которого смолк даже ветер.

— С Ле Люпом это тебе не поможет! — пробурчал он, звеня связкой ключей, которую всегда носил на поясе.

Отстегнув ключи с цепочки, он отпер громадный ящик возле кресла и, покопавшись в нем, извлек глиняную кружку. Облизывая губы, я наблюдал за его действиями. Тут же в памяти всплыло лицо Сары — именно так она делала, когда бармен набулькивал ей в стакан.

Едва Стейси совершил последний «бульк», как я уже присосался.

— Ты и так уже как оленья кишка. Уноси отсюда задницу! — Стейси потянулся за сломанным прутом и швырнул мне вдогонку.

— Спасибо, Стейси. Заплачу тебе в следующей жизни, — искренне пообещал я.

— Ты заплатишь намного раньше. А теперь проваливай!

Я направился к жалкой горстке деревьев, останавливаясь каждые десять шагов, чтобы уточнить траекторию движения. Когда я вышел на дорогу, то нигде не заметил сверкающего бордового тягача, который ожидал застать. Здесь стоял единственный грузовик — очень похожий на тот, в который «сдала» меня Пух в последний раз, когда мы вернулись к Ле Люпу.

Я задрал голову в небо и двинулся вперед — как идут навстречу судьбе. Над головой плыло черное небо, в котором даже случайное облако выглядело зловещим силуэтом.

Глазея вверх, нетрудно запнуться даже на ровном месте, что я и сделал: пролетев, как мне показалось, добрых десять метров и затормозив наконец ладонями и коленями.

Я лежал, решив никогда уже больше не подниматься. И даже не двигаться. Просто слиться с асфальтом. Все же любопытство взяло верх и заставило меня поднять голову. Грузовик все так же стоял там: вполне обычный грузовик на вполне обычной стоянке. Что же он для меня придумал? Может, порвать цепями, привязав между грузовиков? Или какое-то более ухищренное наказание? Нечто непостижимо хмурое было в этой машине, походившей на катафалк.

Внезапно меня осенила сумасшедшая мысль: бежать! Но сама фантазия о бегстве вызвала такой острый приступ тошноты, что я выплеснул на асфальт изрядную порцию проглоченного пойла.

Отжавшись от асфальта, я встал, вытер рот и подул на ободранные ладони. Краем сознания понял, что то же самое у меня с коленями, но сейчас было не до этого. Передо мной явился призрак Ле Люпа. Он присел передо мной на корточки, промокнул мои ссадины перекисью водорода и залепил пластырем саднящие колени. Так, наверное, приводят в чувство самоубийцу-смертника, даже если казнь назначена на завтра.

— Тук-тук, я твой друг, — постучал я в дверцу машины. Закрыв глаза, я выбил условный сигнал по кабине. — Шаловливые кулачки…

— Это Сэм? — послышался грубый мужской голос. — Мне нужен только Сэм.

— Это Сэм, — отозвался я.

— Тогда залезай, — распорядился водитель.

Я вскарабкался по ступенькам и распахнул дверь. Лицо водителя зарылось в карту, как в тот раз, в лесу, во время моего неудачного побега. Но это был совершенно другой человек. На нем была кепка-бейсболка с дырочками для вентиляции, просторная летная куртка и на лице — аккуратный газончик бороды и усов. И было в нем еще что-то неестественное, чего я не мог определить.

— Ле Люп здесь? — Я показал на шторку, за которой прятался спальник.

Водитель повернулся, и лицо его дрогнуло.

— Так ты — Сэм? — недоверчиво спросил он.

Я кивнул, не спуская глаз с занавески, точно из-за нее в любой момент как чертик мог выпрыгнуть Ле Люп.

— Тот самый, что был святым?

Я снова кивнул, уже начиная сомневаться: а был ли здесь Ле Люп, и кто вообще ждал меня на этой удаленной стоянке.

Может, этот парень должен был отвезти меня к нему, поближе к месту, где прячут тела.

— Так что, поехали? Покончим с этим поскорее. — Я уставился на прошитые толстые перчатки автомобилиста, державшие карту.

— Да, сейчас. — Он кивнул опять на меня. — Что-то с тобой не то. Ты не можешь быть Сэмом. Так не работают профессионалы.

— О чем ты? Я профессионал. Я лучший!

— Тогда ты не с того начал. «Ну что, поехали?» — не лучшее начало для прелюдии.

— Ах, так, значит, это я тебя должен трахнуть первым?

— Вот видишь — ты не Сэм. Я так и знал.

— Я Сэм, черт возьми! Да, я немного поддал, но это почти выветрилось по дороге. И до сих пор у меня все получалось прекрасно и на поддаче. Так что не будем рассусоливать, может, отодвинемся куда в сторону?

— Ладно, — ответил он и забросил ногу на ногу — жест, совершенно неприемлемый для дальнобойщика. — Поедем, но как только я смогу убедиться, что ты настоящий Сэм. Ты уже четвертый, которого мне подсовывают. Я потерял надежду встретиться с настоящим. — Он закрутил головой, придирчиво рассматривая меня. — Мне сказали, Сэм заболел.

— Говорю тебе, я — Сэм. Я — и больше никто! — выкрикнул я, чувствуя приближающуюся истерику.

Водитель кивнул, сузил глаза в щелочки и почесал бородку.

— Ладно… — сказал он как человек, который долго рассматривал абстрактную картину и вот наконец решил «понять» ее. — Скажи мне, в таком случае, где твои локоны?

— Мои локоны? — Я машинально потеребил бритый затылок. Видимо, один из моих старых обожателей не узнал меня в новом обличье. — Да, у меня были пышные золотые локоны, — вздохнул я. — Были, у Святой Сарры.

— Святая Сарра? — Он стал смеяться. — Надо же…

— Так ты повезешь меня к Ле Люпу или нет? — разозлился я и сел на металлический пол, уже не чувствуя сил двигаться. Плечи мои затряслись от рыданий. — Не хочешь — не вези. Мне все равно…

— Ты уверен, что надо ехать к Ле Люпу? — отчего-то вдруг смягчился водитель.

— А куда еще?

— Может быть, — продолжал он загадочным тоном, — домой?

— Разве ты не хочешь домой? — послышался другой голос. — Из спальника вылезла Пирожок — та самая Пирожок, из «Голубятни». Она выглядывала из-за отодвинутой шторки в полном облачении японской гейши.

Я встряхнул головой, подумав: «Господи, что за дурь подсунул мне Стейси?».

— Ну, Пирожок, ты убедилась? — спросил водитель, чей голос из мужского вдруг превратился в женский.

— Само собой — это он, кто же еще, — отозвался призрак Пирожка, — но, по правде говоря, я вижу причину твоего замешательства.

— В таком случае, покончим с проверкой, — сказал водитель и стал сдергивать усы и бородку.

— Мне что-то не по себе, — полуобморочно выдавил я, опуская голову между колен.

Когда я ее поднял, водитель снимал кепку, из-под которой рассыпался водопад роскошных золотых волос медового оттенка.

Прямо на моих глазах дальнобойщик перевоплотился в Пломбир.

— О, Г-господи, — только и смог выдавить я.

— Знаю, вид у меня был ужасный, — сказал мираж Пломбир. — Но у тебя хуже. Ты как медвежья задница, зашитая колючей проволокой.

— Крошка, постарайся не наблевать, — высунулся из-за шторы призрак Пирожка. — Это арендованный грузовик. И его хозяин простит мне запах чужих духов, но не чужую блевотину.

Пирожок зашелестела шелками, подбираясь ко мне.

— Мамочки! — Она похлопала меня по плечу. — Черри Ванилла?

Медленно подняв голову, я посмотрел на нее снизу вверх.

— Так это… не галлюцинация?

— О, детка! — Пирожок опустилась рядом на корточки. — Что сделало с тобой это чудовище?

— Что, черт возьми? — отозвалась Пломбир, срывая шоферские перчатки из толстой кожи и открывая ухоженные благоухающие руки с маникюром.

Я вцепился в Пирожок, как медвежонок в свою мамашу, зарывшись в складки ее кимоно, благоухающие мандарином.

— Знаю, знаю, — сказала она, гладя меня по затылку.

С тех пор как Ле Люп выбрил мне голову, я никому не позволял прикасаться к своим волосам. Меня били клиенты, а потом еще от себя добавлял Стейси — за то что я давал по рукам каждому, кто пытался это сделать.

— Пусть меня таскают за уши, как кастрюлю с супом, но до волос дотрагиваться не дам никому! — объяснял я после каждого такого разбирательства. Вскоре я научился просто вовремя убирать голову и подставлять шею.

Сейчас, чувствуя, как пальцы Пирожка зарываются в мой многострадальный ежик, я ощущал себя котом на руках у хозяйки, которому счесывают струпья, оставшиеся на боевых шрамах.

Несколько раз я подавлял невольный крик, готовый вырваться из меня.

Когда я наконец оторвал голову, кимоно было мокрым от моих слез.

— Бедные ручки, — произнесла Пирожок, осматривая мои исцарапанные ладони. — Мы позаботимся о них потом.

— Пора убираться, — предупредила Пломбир. Теперь она была в джинсах «Бен Дэвис», летной куртке и ботинках, выдающих ее специализацию садо-мазо. Этот наряд, пусть и не очень выразительный, как нельзя более подходил для такой выездной операции.

— Мы купили всего полтора часа у того противного коротышки, — скривилась Пирожок. — И время уже на исходе.

— Говорила тебе — оплатим подольше, — буркнула Пломбир, устраиваясь на водительском месте. — Не в обиду, Черри, но эти мерзавцы торгуют тобой ниже рыночной стоимости.

— Но как вы нашли меня? Вам Пух сказала?

— Кажется, похожее имя называл Глэд. — ответила Пломбир, снова сверяясь с картой, которая затем запросто, сама собой, свернулась в квадратик.

— Но почему вас так долго не было? — Я моргал, удостоверяясь, что они — не иллюзия.

— Глэд ждал, пока Ле Люп отлучится, — объяснила Пирожок.

Пломбир снова нацепила свою кепку, но волосы под нее уже не убирала.

— Глэд сказал, что мы без труда справимся с шайкой местных аборигенов. Но он не станет никого посылать в пасть Ле Люпу.

— Ну, теперь нам уже никто, кажется, не страшен, — заметила Пирожок, указав мне лечь им под ноги. — Выползем отсюда тихо, как жук по чайному листу.

— Так Ле Люп уехал?

— А то! — ответили обе одновременно.

Пломбир достала из-под сиденья пару туфель на высоком каблуке и нацепила на ноги. — Подходящая обувь для вождения, — заметила она. — Ну, ладно, поехали… — Пломбир щелкнула парой переключателей. — Норм дал нам машину из гаража и отладил ее так, что мы выползем тише мыши.

Пирожок одобрительно кивнула.

Я ожидал, что вспыхнут фары или раздастся привычное шипение сжатого воздуха из тормозов, но мы почему-то тронулись с места в полной тишине.

— Глэд дал денег на специальные амортизаторы и глушители, — шепотом сообщила Пломбир.

Я выглянул за ветровое и ахнул: на нас надвигались деревья.

— Опа! — Пломбир ударила по тормозам, так же бесшумно остановив машину в сантиметрах от частокола стволов.

Вытащив из футляра толстые окуляры, она протерла стекла:

— Очки ночного видения. Глэд одолжил у одного клиента, из Отдела по борьбе с наркотиками. Ого! — видно как днем. — И она снова стронула тягач с места.

Я схватился за сиденье, когда Пломбир стала выруливать за деревья и кусты ежевики. Невольно затаив дыхание, мы в полной тишине беззвучно выехали на узкую разбитую дорогу, выводящую к шоссе. Я повернулся к боковому стешу и увидел Стейси, который все так же сидел у телевизора и смотрел душещипательные мыльные оперы, не заметив грузовика, едущего в полной темноте, с выключенными фарами.

— Черт возьми! Сработало!

— Еще бы — ведь Глэд все рассчитал. Хочешь выпить? — спросила Пирожок.

— Само собой! — Я тут же обхлопал себя, но вместо фляжки удалось отыскать лишь енотовый пенис в заднем кармане. Отбросив его, я еще раз обыскал себя. Тут меня охватила паника: я понял, что, должно быть, выронил фляжку при падении. Была какая-то доля секунды, когда я чуть не заорал: «Назад!»

В этот момент Пирожок достала серебряный термос.

С огромным облегчением смотрел я, как она отвинчивает маленькую блестящую крышечку.

— А ты превратилась в такого…

— Парня, — закончила за нее Пломбир. — О! Прости, не хотела тебя обидеть. Я совсем не то хотела сказать.

Пирожок наполнила крышечку чем-то похожим на темный подогретый бурбон.

— Нормально, — ответил я. — Вернусь домой — и все встанет на свои места.

— Да уж, конечно, — с преувеличенной любезностью откликнулась Пломбир. — Смотри, смотри!

Я оторвался от напитка и посмотрел на медленно надвигающиеся сверкающие огни федеральной автомагистрали.

— Боже, как я хочу домой. — Я глотнул и чуть не поперхнулся. — Что это? — спросил я, вытирая рот.

— Сливовый чай. Домашний. — Удивление Пирожка сменилось легкой обидой: — Специально для тебя делала. Слива — великолепное средство при расстройствах желудка. А здесь, в стране рампа, тебя небось и не кормили как следует.

— Мне здесь так не хватало кухни Болли…

— Недавно снялся для журнала «Гурмэ». Теперь они заказывают места в «Голубятне». Но, само собой, для всех, кто работает на Глэда, двери «Голубятни» распахнуты в любое время, и заказы по рации, из кабин дальнобойщиков, принимаются в первую очередь, — рассказывала Пирожок.

— А у тебя больше ничего нет выпить?

— Вроде виски? От тебя им уже и так несет.

— Причем даже на расстоянии, — рассмеялась Пломбир. — Нет, мы такого не держим. Только сливовый чай и бисквиты.

— Хочешь бисквит? — Пирожок наклонилась к коробке под ногами.

Я отрицательно потряс головой. Я жаждал. Я алкал. Мне нужно было выпить, чтобы выдавить из себя слова, вертевшиеся на языке, слова, которые лезли из меня с тех пор, как я понял, что все это — не иллюзия.

Я прокашлялся, чтобы не хрипеть:

— А как же Сара? Как моя мама?

— Смотри, смотри! — привскочила Пломбир. — Мы сделали это! У нас получилось!

Фонари на шоссе расплывчато мигали над нами точно яркое небесное гало. Пломбир вновь подпрыгнула, и в этот раз ее пятидюймовый каблук угодил в педаль тормоза. Ее резко бросило вперед, на руль.

Сигнал был единственным, что не имело глушителя. Казалось, рев пробрал грузовик насквозь, словно вопль басового тромбона.

— Меня зажало! — завопила Пломбир, пытаясь перекричать гудок. — Я не могу достать руку!..

Пирожок вскочила и дергала руку Пломбир, которая застряла в баранке. Теперь вопили обе, пока их не отбросило назад, когда рука наконец освободилась.

Молчание, когда смолк сигнал, казалось просто оглушительным.

— Давайте-ка сматываться отсюда поскорее, — предложила Пломбир.

Услышав сирену воздушной тревоги, я ничуть не удивился и мигом дорисовал картину. И тут же понял, что давно ждал, когда же это случится. Даже рассердился на себя за то, что с самого начала мог поверить в такую авантюру.

Пирожок и Пломбир тут же в панике откликнулись воплем — сигнал сирены напоминал вой приближающейся мины на излете. Их самоуверенность как ветром сдуло, и началась истерика.

— Но мы от них оторвались! — самонадеянно кричала оглохшая от гудка Пломбир.

Грузовик с ревом пробирался по горному кряжу выбираясь на серпантин. Камни будто пули летели из-под колес.

— Догоняют! — сообщила Пломбир таким тоном, словно ее любимой команде забили гол.

— Не думала, что нас поймают так скоро, — скуксилась Пирожок, поправляя в зеркальце прическу.

— Может, просто остановимся, и я вылезу, — предложил я, сразу вспомнив об оставленной фляге, и похоже, теперь неспособный думать ни о чем другом.

— Черта с два! — Пломбир произнесла эти слова скорее мужским, чем женским голосом. — Я уже не в том возрасте, чтобы назначать такие свидания!

— Дай сюда рацию! — рявкнула Пирожок, чей голос тоже вдруг обрел мужские интонации, и мигом вырвала из бардачка микрофон с энергией, какой я никогда не ожидал встретить в ее хрупком обличье гейши.

Тут меня озарило, что их резкие смены эмоционального состояния напоминают инвертированную метаморфическую трансформацию. Будто две бабочки прячутся обратно в кокон и затем превращаются в гусениц. Изогнувшись, я разглядел в зеркале заднего обзора следующий за нами красный пикап. Из него высунулось помповое ружье и увесистая харя Стейси. Пасть у него была злобно распахнута, как у собаки, воющей на Луну.

— Они прямо перед нами, — сказал я, пытаясь сохранить самообладание.

Я снова посмотрел и заметил еще один пикап, идущий следом. И тут же вспомнил, как Стейси рассказывал, что Ле Люп выплачивает ему по тысяче долларов за каждого беглеца. Причем Стейси хвастался, что солидную часть этих премий он тратит на всякие примочки для своей машины, чтобы у беглецов не оставалось никаких шансов.

— Мы пропали! — заявил я. — Нам никогда отсюда не выбраться.

— Не раскисай, — пожурила меня Пломбир. — Не будь мальчишкой, — и стала выруливать на дорогу над крутым обрывом, уводящим в гору Чит.

Пирожок тем временем вещала в микрофон:

— Нинах Вайя[20] племя один-девять, как слышите, один-девять, прием.

— Говори, приемщик, — донесся бесплотный голос по громкой связи.

— Как ваша двадцатка? — отозвался другой хриплый мужской голос, пробившись сквозь треск эфира.

— Иду в гору, у меня на хвосте конвой из пикапов.

— Вас понял.

— Черт! — закричал я, увидев, что Стейси прижимает нас к обрыву.

— На нас наехали! Какая-то коляска только что протаранила сзади, — доложила Пирожок по рации.

— Вас понял, — снова произнес все тот же бесплотный голос.

— У него ружье, — закричал я.

Стейси поравнялся с нами и сейчас старательно целился в кабину.

— Кажется, наступает охотничий сезон, — бросила Пирожок в микрофон.

— Не беспокойтесь. Он не посмеет открыть стрельбу на автомагистрали, — сказала Пломбир, старательно выруливая по серпантину, уводящему в гору. На ее лице заходили желваки.

— Я потерял там фляжку, — выложил я последний аргумент насколько можно спокойнее. — Может, я лучше вернусь вместе с ними и заберу ее, а вы приедете за мной в другой раз?

Лицо Пирожка, несмотря на обычно мягкие черты, вдруг стало холодным и отстраненным, как железная маска, когда она посмотрела в мою сторону. Затем на нем последовательно сменились жалость, сочувствие и разочарование. Я почувствовал себя вдруг таким потерянным и безнадежным, что невольно рыгнул.

И этому звуку раскатистым эхом ответил громкий выстрел, судя по всему, из М-80.

— Он стреляет по колесам, — будничным тоном сообщила Пломбир, — на мой взгляд, грубая и совершенно неподобающая манера поведения на большой дороге.

Крутанув руль, она ударила в борт пикапа Стейси.

— Эй, у нас здесь проблема. Пикап лупит по нашим покрышкам… Теперь пойдет автомобильное сумо — кто кого первым столкнет в пропасть.

Я заметил, как автомобиль Стейси вздрогнул. В воздухе повис запах паленой резины.

Нас оглушил еще один выстрел, за которым последовал взрыв. Грузовик стало сносить в кремнистое ущелье.

— Лопнул баллон, собака тяпнула по ногам, только что сбросили, — сообщила Пирожок в микрофон.

— Вас понял, как ваша двадцатка?

— Скоро выйдем к Жемчужным Вратам. Придется кое-что подлатать сзади и сбоку.

— Следуйте намеченным курсом. С кузовом разберемся потом.

Пирожок отключила переговорник и встала, непостижимо сохраняя равновесие в болтающемся грузовике с простреленным колесом. Она кокетливо задрала кимоно, открывая пару черных шелковых трусиков, искусно вышитых огнедышащими драконами.

Раздался новый залп.

— Какой невежа, — сказала Пломбир, махнув большим пальцем назад, — выделывается как дерьмо на лопате, — и снова таранила Стейси. — Пирожок, золотце, знаю, что ты любишь объезжать диких мустангов, но сейчас не время для любви, — рассмеялась Пломбир.

Пирожок иронично улыбнулась, запуская руку в трусики между ног.

— Я лучше знаю, когда держать свои чувства в узде, — сказала она, обращаясь ко мне, — и когда их следует пришпорить.

Она вытащила из трусов маленький блестящий пистолетик, мини-глок 45-го калибра, затем достала из кармана кимоно обойму и вдвинула ее в рукоять.

Запахнув кимоно, Пирожок перегнулась за окно и, прежде чем я успел понять, что происходит, высадила всю обойму. Я услышал визг колес относимой в сторону машины.

Пирожок пошарила под пеньюаром, вытащила новую обойму, высадила ее, до последнего патрона, туда же и снова перезарядила пистолет.

— Теперь обе тачки мотает по дороге на ступицах, — объявила Пирожок, приветливо помахав преследователям на прощание.

Я высунулся и увидел, как водитель Стейси пытается выровнять машину со спущенными передними колесами.

— У меня был любовник-самурай, он давно перешел с меча на сорок пятый калибр. Говорил, что мечи устарели. Он даже снабдил малютку прицелом ночного видения, специально доя меня, — бросила через плечо Пирожок. — Боже, как он стреляет! — вздохнула она и выпустила по врагам еще несколько пуль.

— Пирожок, Жемчужные Врата уже близко, — предупредила Пломбир.

Пирожок опустила пистолет, и впервые с нее исчез налет куртуазности гейши. Привстав с пола, я с ужасом увидел, как впереди выгнулся дугой знаменитый Чит.

— Готовы? — спросила Пломбир, притормаживая у серой металлической конструкции, словно бык перед атакой. Мы с Пирожком, кивнув, набрали, сколько могли, воздуха, раздув щеки, точно белки, запасающие на зиму орехи.

Все мы слышали рассказы дальнобойщиков про страшный Чит-Ривер.

Говорили, что здесь обитают призраки пионеров, которые переправлялись через некогда спокойную и бесстрастную реку в фургонах. Воды завистливо смыли товары и вместе с ними унесли первых поселенцев, навечно исчезнувших под бурными с тех пор водами.

— Эти утопленники не станут лежать спокойно и не пропустят просто так, — предупреждал Глэд всех ящериц, которые собирались за рекой Чит. — И с ними еще духи индейцев, возводивших мост.

Все мы знали истории о том, как машины, без всякого повода, вдруг срывались с моста и падали в Чит. И какие бы высокие ограждения ни ставились, и какими бы сцепляющими составами ни обрызгивали протекторы, и какие бы знаки скоростных ограничений ни выставляли — ничто не могло помешать мертвецам Чит пополнять свою компанию.

Все, что можно было сделать, чтобы уцелеть, — это задержать дыхание в надежде, что мертвецы пропустят тебя, приняв за своего. Говорят, дальнобойщики, которым по многу раз приходилось проезжать по мосту Чит-Бридж, разработали легкие до такой степени, что могли соперничать с великим Гудини.

Посмотрев туда, я увидел далеко-далеко внизу перекатывающиеся воды, что сеяли в воздухе радужные брызги, расплывающиеся, точно крошечные медузы.

Грузовик задрожал по металлической ребристой поверхности, отчего сдерживать дыхание становилось все трудней.

Я увидел, как позади, у моста, остановилась машина Стейси. Его рожа, набирая воздуху, раздулась, словно волынка.

Я прочнее вцепился в сиденье, стараясь преодолеть парализующие вибрации моста, подавляющие все естественные звуки и чувства моего тела.

Пирожок и Пломбир сидели тихо как мыши. Их раскрасневшиеся лица хмуро сосредоточились, ведь чтобы достичь другого берега, надо было ни разу не пополнять запас кислорода.

Закатив глаза, я мчался по мосту сквозь грохот колес, сквозь рев голодных струй под нами и сквозь стоны мертвецов, взывающих к своим потерянным детям и родителям, мчался уже на грани полного изнеможения, с трудом удерживаясь от того, чтобы от ужаса не выдохнуть.

Я видел перед собой лицо Сары — как я приводил ее в чувство, когда у нее однажды остановилось дыхание: из руки торчала игла, точно протекающая авторучка с красными чернилами. У меня тоже перехватило дыхание, пока «скорая помощь» трудилась над ней, пока она вдруг не ожила — внезапно и быстро, как прорастают семена в документальных фильмах о природе. Глаза ее дико смотрели на меня, храня тайны загробного мира. «Я пришла за тобой», — произнесла она.

Никогда, ни разу потом она не повторила этих слов: «за тобой» — значит, из-за меня. Но всегда забирала меня с собой так же беспечно и беззаботно, как шарф, забытый в гардеробе, как чужое, сданное тебе на хранение дитя, как обузу, с которой надо смириться. Она забывала обо мне всякий раз, когда на горизонте маячил очередной заранее обреченный брак, бесполезный, как ядовитый сумах. Я мысленно представил свою смерть. Моя решимость во что бы то ни стало быть с моей мамой — вот чего требовалось мне сейчас больше, чем воздух.

Открыв глаза, я увидел, как лилии на дальнем конце моста приветливо машут нам, словно толпа монахов под белыми капюшонами.

— Почему ты всегда возвращаешься из-за меня? — спросил я ее однажды, когда Сара лежала на кровати, в смутных алкогольных грезах.

Она медленно повернула голову, положила мне руку на затылок и привлекла к себе, жестом игрока, загребающего выигранные в покер жетоны.

— Каждому нужен человек, который знает твое место в мире, — рассмеялась она и уложила меня рядом на подушку.

Белизна лилий становилась все пронзительней и нестерпимей, вместе с давлением воздуха в легких.

— Я знаю, кто ты, — просипел я, задыхаясь, и позволил одинокому мертвецу стащить меня вниз.

— Мы перебрались через Чит, — сказала Пирожок, ухватив ладонями мою голову.

Я потряс головой и понял, что мы по-прежнему в кабине, и все еще едем.

— С тобой все в порядке? — спросила она и провела нежными кончиками пальцев по моему лбу. — Ты чуть кони не двинул. Нельзя было тебе так долго задерживать дыхание.

— А Стейси… упал?

— Это было бы слишком хорошо, — засмеялась Пломбир. — Он еще болтается где-то сзади на своих осях! Впрочем, это уже неважно, мы почти приехали. Смотри! — показала Пломбир.

Пирожок подняла меня с полу, но вместо розовых неоновых вывесок «Голубятни» я увидел желтые указатели весовой станции, на которой положено останавливаться всем грузовым машинам. Желтые огни извещали о том, что станция закрыта.

— Там же никого нет. — Я обернулся к Пломбир, раздосадованный, что она говорит о доме, до которого еще ехать и ехать.

Пломбир притормозила и направила грузовик в ворота станции.

— Они же догонят нас.

В зеркале уже маячил пока еще казавшийся крошечным красный пикап.

— Надеюсь, — с усмешкой сказала Пломбир.

Мы медленно прокатили по пустой парковке.

Сзади донеслись предупреждающие выстрелы.

Стейси — вести прицельную стрельбу с такого расстояния бесполезно, поэтому он наверняка палил в воздух.

— Ишь как его разобрало! — рассмеялась Пломбир и повела фургон в мутный свет фонарей, где и остановилась.

— У него вид, как у собаки, скачущей верхом на дохлой лягушке, — сказала Пломбир и, перегнувшись через меня, распахнула дверь со стороны Пирожка.

— Вы отдадите меня обратно? — спросил я с некоторой надеждой, не в силах представить возвращение в «Голубятню» и жизнь на одном сливовом чае.

— Пошли со мной, — Пирожок протянула руку. Я послушно подал свою, ничуть не удивленный, что Пирожок дрожит, как осенний лист на ветру.

— Это не от нервов, — заметила Пломбир. — Тут другое.

Послышался скрежет колес — это Стейси с компаньонами подруливали к парковке. Я последовал за Пирожком в хмурую темень. Ни одной машины вокруг, не считая пикапов, мчавшихся наперехват. Сейчас мы были как на ладони на этой пустынной площадке. Сжав ладонь Пирожка, я снова почувствовал, как меня бросило в дрожь.

— Стейси перестреляет нас, как тыквы на заборе, — пробормотал я.

— Да уж, не сомневайся, голубчик.

Гарцующий на простреленных колесах пикап шел прямо на нас.

— Простите, мадам? — прокричал Стейси, высовываясь из окошка.

— Что такое? — грациозно обернулась Пирожок. Я тут же спрятался ей за спину, в глупой надежде, что меня не заметят. Смех Стейси, больше похожий на ослиный рев, огласил стоянку. Машины подъехали к нам, окружая.

Стейси со своим напарником, рабочим с бензоколонки «Трех Клюк», вышли из машины.

— Привет, — неуверенно махнул я ему рукой, не получив ответа.

Точно собака, облизывающаяся на звук открываемой консервной банки, я чутко уловил перезвон ключей на поясе Стейси, — отчего в глотке пересохло и нос мой хищно сморщился в предвкушении напрасной добычи.

Лицо Стейси было притворно удивленным.

— Мадам. Прошу прощения за беспокойство, — произнес он с почти нескрываемым сарказмом, — но, по-моему, у вас имеется кое-что, принадлежащее мне.

И кивнул на меня.

— Вы имеете в виду — этот мальчик? — спросила Пирожок, не выпуская моей руки, точно мать, которой сообщили, что ее чадо совершило неблаговидный проступок.

Заправщик поднял обрез — палец плотно лежал на спусковом крючке.

— Водитель в машине? Мне надо с ним поговорить, — заявил Стейси тоном директора школы.

— О, да. Думаю, он все еще там. Вроде никуда не выходил, — отозвалась Пирожок.

Стейси обменялся взглядом с партнером, издав короткий железный смешок. Пирожок поддержала его льстивым смехом, и Стейси тут же грозно помрачнел.

— В чем дело? — заговорил он с лицом непроницаемо каменным, не считая челюсти, которая все еще нервно дергалась от смеха. — Может, вы объясните мне, мисс? Сначала крадут одного из моих мальчиков, я вынужден среди ночи пускаться в погоню, мне простреливают покрышки, а теперь я еще должен стоять здесь и болтать с какой-то восточной гейшей, точно мы выехали на пикник. «Voce е ит maluco е tambem ит sete um!» — гордо произнес Стейси, которому наконец посчастливилось продемонстрировать познания в португальском. Стейси произнес эти слова, смачно щелкнув языком, точно «серийная» злодейка из португальского «мыла».

Я почти гордился им — тем, что Стейси оказался способен на столь саркастический юмор. Наконец-то сработал его португальский, за который было заплачено кровными денежками.

— Сожалею насчет ваших покрышек. Но не вы ли первый открыли стрельбу? — спросила Пирожок.

— Детка, не знаю, кто ты и чья, но теперь ты с потрохами принадлежишь Ле Люпу из «Трех Клюк» и являешься его собственностью. Я не бью женщин и не стреляю в них, а вот Ле Люп не настолько терпим, так что учись хорошим манерам.

Пирожок ответила уступчивым поклоном гейши.

— Ну а теперь перейдем к водиле. — Стейси кивнул своему напарнику, и заправщик подтолкнул нас стволом обреза в направлении фургона, где осталась Пломбир.

Мы шли в полном молчании. Только стук мужских башмаков, да тихий шелест сандалий гейши, да сладкое дыхание ветерка, перебирающего отбросы, да испуганный шорох крыс, прячущихся в мусоре. Сквозь облака не просвечивало ни единой звезды.

Я хотел сказать какие-то слова утешения — ведь Пирожок только что попала из-за меня в рабство, и та же участь ожидала Пломбир. Они пойдут моей тропой.

Я тут же решил — пока тошнота не одолеет меня, буду бороться за Пирожок и Пломбир до последнего. Пожав ладошку Пирожка, я ощутил ответное рукопожатие: я хотел ободрить ее, она же еще крепче сдавила мою ладонь — совсем как мать удерживает за руку падающего ребенка.

Вот мы подошли к фургону — Стейси встал у нас за спиной. Заправщик поднял ствол.

— Стучи, — приказал Стейси.

Пирожок ответила тем же поклоном гейши и постучала.

Молчание. Может быть, Пломбир успела под шумок скрыться?

Стейси властно кивнул. Пирожок постучала еще раз, и снова никакого ответа.

— Дерни дверь, — приказал Стейси.

— Как пожелаете, господин, — откликнулась Пирожок и подчинилась.

Лицо водителя повернулось к нам. Но это оказалась не Пломбир — плечи, расправившие летную куртку, были намного шире!

— Руки вверх и выбрось оружие, — повторил Стейси слова из какого-то полицейского сериала.

— Ты же знаешь, я не могу этого сделать, при всем желании, — откликнулся знакомый голос. Сердце мое сжалось в дурном предчувствии еще одного розыгрыша со стороны Ле Люпа.

— Сейчас проделаю в тебе форточку, — посулил Стейси. — Тогда перестанешь шутить.

— На здоровье, давай, — откликнулся голос.

— Я не шучу! Я тебя продырявлю! — завопил Стейси.

— Даю право первого выстрела, Стейси. А потом настанет мой черед. — Водитель повернулся, вставая. В смутном свете я различил Глэда, с громадным енотовым пенисом, гордо болтающимся на шее между двух кожаных кисетов.

— Глэд? — опешил Стейси. — Так это ты? — И тут же отвел ствол компаньона в сторону.

— Это мое дело, Стейси. И я хотел мирно все уладить, но вы бросились в погоню. Мне пришлось вмешаться. Теперь как ты собираешься из этого выкрутиться?

— Я… я просто… — стал запинаться Стейси, — должен был изловить сбежавшего мальчишку Ле Люпа. — Упоминание этого имени ободрило Стейси. — Я выполнял свой долг. А ты здесь при чем? У тебя какой интерес в этом деле?

— Это мой мальчишка, Стейси. А ты знаешь, что я делаю с теми, кто покушается на мою собственность…

— Он — твой? Он? — для вящей убедительности Стейси ткнул в меня жирным пальцем. — И ты влез во все это из-за него?

Глэд хмуро кивнул, не глядя в мою сторону.

— Так забирай его. Ле Люп, конечно, не будет на седьмом небе от радости, но раз ты говоришь, что он твой…

— Рад был повидать тебя, Стейси.

— Взаимно, взаимно, — произнес Стейси без особого воодушевления. — Ну, ладно, тогда, — он махнул рукой своим людям, поджидавшим позади, — мы возвращаемся. Вот только не пойму, с чего он тебе так понадобился. — Он снова ткнул в меня пальцем. — От него проку, как от поросячьей сиськи.

С этими словами Стейси развернулся и направился со своими ребятами по машинам.

Глэд смотрел им вослед, даже не удостаивая меня взором, пока пикапы Стейси не скрылись на автостраде. Затем он смерил меня взглядом сверху вниз и скорбно покачал головой.

— Я хочу большую косточку, — нетвердым голосом сообщил я. — Самую большую.

Он кивнул.

— Похоже, ты ее уже получил.

Я отрицательно помотал головой.

— Мне надо чего-нибудь выпить — иначе я умру. — Эти слова я еле сумел выговорить.

Он снова кивнул, но ответ его был:

— Тебе придется это переболеть.

Я кивнул.

— Я ведь хочу стать настоящей ящерицей, как Сара.

— Похоже, ты уже своего достиг, — сказал он, нагибаясь и подхватывая меня. Глэд сграбастал меня, и я прильнул к его широкой груди.

Я почти не помню возвращения в «Голубятню» — большая часть пути выветрилась из памяти. Я все время просил пить и каждый раз расплескивал сливовый чай из термоса Пирожка.

Зато я живо помню рассказы про Стейси. Я, скорее, даже не слышал, а видел, что с ним произошло. То, что рассказывал Глэд, оживало мультфильмами, пока я находился в полубессознательном, галлюцинаторном состоянии.

Когда-то Стейси работал при «Голубятне». Он был одной из «звезд» Глэда. Это происходило лет семь назад, и Стейси был стройным как лань. Пытаясь представить Стейси с длинными, как у всех ящериц, волосами, я смог вообразить лишь дикобраза.

— Стейси покорил много сердец, он был такой клевой девчонкой, — рассказывал Глэд, — и вот как-то раз некий молодой человек назначил ей свидание — и влюбился. Он увез Стейси, чтобы жениться. — Глэд вздохнул. — И что же — не прошло и месяца, как Стейси вернулась вся избитая, в слезах и соплях, и сказала, что супруг выгнал ее. Мы приняли беглянку, и все было как раньше. — Голос Глэда отвердел. — И в довольно скором времени мои девочки стали болеть. Блевотина как смола, кашель, как у собаки, они закатывали глаза и бормотали невнятное, будто разговаривали на неведомых языках. Пошел слух, что на «Голубятню» наложено проклятье. И что это моя магия принесла зло, — хмыкнул Глэд. — В конце концов я послал за старым шаманом из племени чокто. Он осмотрел девочек, их мочу синего цвета и все понял. Кто-то травил их ядом. Кто-то подобрал с земли высохший енотовый пенис, растолок и подкладывал его моим девочкам в пищу.

Он негодующе потряс головой.

— Меньше пяти минут заняло у меня выследить Стейси. Он в своем трейлере подмешивал истолченный пенис в жидкий блеск для губ, который ящерицы покупали у нее из-за чудесного магического блеска. Еще пятнадцать минут ушло на то, чтобы обнаружить ее супруга, вообразившего себя моим конкурентом. — Глэд презрительно оскалился, продолжая: — Он скупал падаль с дороги, все, что попадало под колеса. Доставал у охотников и покупал енотов в зоомагазинах, отсюда до самой Луизианы. Я не подал виду, что мне обо всем известно. Просто тихо сообщил девочкам, чтобы больше не покупали у Стейси. А сам угостил Стейси самыми соблазнительными жареными лепешками, которые она тут же на месте и сожрала. — Он довольно потер руки. — Ну и, короче говоря, намешал туда всякой всячины, которую получил в подарок от шамана. В результате шары у нее разнесло, как у быка на случке. — Глэд захихикал. — И тогда я отправил ее назад, к мужу. Теперь он уже не мог отказаться от Стейси под предлогом, что у нее не хватает гениталий. Вот как я познакомился со Стейси, и вот какие дела у меня были с Ле Люпом, ее супругом. — Глэд отряхнул ладони, как от налипшей грязи. — И вот почему Ле Люп так старательно доказывает проституткам свою мужественность. Устраивает из этого целый ритуал. К сожалению, пришлось и тебе вляпаться в это, — посетовал Глэд, обращаясь ко мне.

Я не стал говорить ему, что Ле Люп обошел меня стороной. Я вообще по преимуществу помалкивал, за исключением настойчивых просьб о тюбике обувного клея или фляжечке самогона.

Целый месяц я провалялся в кровати, приходя в чувство. Жил в трейлере Глэда и питался лечебными супами-гурмэ, приготовленными Болли. Волосы у меня отросли и уже прикрывали уши — впервые за два года почти я почувствовал себя длинноволосым.

Пирожок и Пломбир приносили мне книги и развлекали анекдотами о своих недавних приключениях на стоянке. Но стоило мне спросить о Саре — и разговор искусно переводился на другую тему.

Наконец как-то ночью, ощутив себя достаточно окрепшим, я выскользнул через окно и пустился по направлению к мотелю старого Харли. Задержавшись перед дверью, я осмотрел многочисленные выбоины — следы от ударов: к старым ссадинам прибавилось несколько свежих. Я прижался ухом, надеясь услышать спящее дыхание. Каждая клеточка моего тела взывала к Сапре, говоря: «вот, я вернулся». Казалось, мы — два магнита, разделенные хрупкой преградой фанерного листа. Наконец я постучал и, не получив никакого ответа, нажал кнопку звонка.

Я услышал за дверью приглушенные голоса мужчины и женщины, позвонил еще раз, настойчивее, стал колотить кулаком, пока не распахнулся проем, и я пронесся мимо мужика в комнату. В нашу комнату И нырнул под одеяло, как делал всегда.

Я слышал рассерженный негодующий рев, но, не обращая внимания, зарывался все глубже в одеяла, прижимаясь как можно теснее к моей голой матери.

Я не воспринимал воплей этой женщины, а просто лежал, пока мужчина не выволок меня из постели и со всего маху шваркнул о стену. И когда на меня посыпались удары, я закричал ей, лежавшей в постели:

— Мама, мама, мама!

Очнувшись, я обнаружил, что лежу в тюремной камере на продавленном матрасе. Тело мое было точно мешок с костями — на нем не было живого места.

— Они не стали возбуждать дело, Глэд. Можешь его забрать.

Решетка распахнулась, и в камеру вошел Глэд, посмотрев на меня с тоской, прожигавшей насквозь.

— Она уехала, — наконец сообщил он.

— Знаю, — уставился я в облупленный потолок.

— Десять месяцев назад она распрощалась с Матушкой Шапиро. С тех пор никто о ней ничего не слышал.

Я кивнул.

— Они отправились в Калифорнию — это все, что мне известно.

— Она всегда хотела туда. — Я уперся взглядом в прямоугольную щель тюремного оконца с толстыми проржавевшими прутьями.

— Все в порядке, — потупившись, он смотрел на свои ботинки, — ты работаешь на меня. Ты теперь ящерица совсем другого класса.

Я кивнул. Странно, зачем солнцу понадобилось заглядывать в эту камеру — продираясь сквозь стекло и решетку?

— Можешь оставаться у меня, сколько пожелаешь.

Я кивнул. И протянул руки навстречу солнечным лучам.

— И вот еще. Норм нашел это в своем грузовике. Твоя косточка. — Он склонился и вложил ее мне в протянутую ладонь.

Я признательно мотнул головой.

— Проку от нее все равно никакого.

— Знаю, — сказал я, поднимая руку вверх.

— Ты теперь так похож на нее, — произнес он с усмешкой, но нам обоим было понятно: на самом деле это не пустой комплимент.

Я и внутри во многом такой же, — признался я. — Стараюсь быть. — И вытянул руку еще выше, с намотанным на пальцы шнурком, и смотрел, как играет свет на кончиках пальцев.

Примечания

1

Сэндвич с ветчиной и сыром на гриле.

2

В русском синодальном переводе: «Лукаво сердце человеческое более всего и крайне испорчено: кто узнает его?» (Книга пророка Иеремии 17:9.)

3

Пс. 1:1.

4

Пс. 150:6.

5

Пс. 139:11.

6

Фторированная зубная паста производства «Проктер энд Гэмбл».

7

«Молочный коктейль» (англ.)

8

Сухой завтрак из цельной овсяной муки и пшеничного крахмала с минерально-витаминными добавками, в форме колечек.

9

Старый виски-бурбон с медовым ароматом.

10

Знаменитый фольклорный лесоруб, богатырь, валивший криком деревья.

11

Сеть супермаркетов с одинаковой планировкой и расположением товаров, где покупателям легче сориентироваться.

12

Лицо без имени.

13

Придорожный ресторан продолговатой формы, имитирующей вагон, с музыкальным автоматом. Располагаются «дайнеры» обычно вдоль трасс и автомагистралей.

14

Охотник, зверолов.

15

Мистическое существо западноамериканского фольклора, рогатый кролик.

16

Знаменитые блюзовые вокалисты и музыканты 20-х годов прошлого века.

17

Сара (др. — евр.) — госпожа моя; Сарра — «госпожа многих», перемена в имени библейской Сары описана в Книге Бытия: XVII, 15.

18

Одна из разновидностей лука (allium tricoccum), растущая в США, с чрезвычайно острым и едким запахом.

19

Сухие завтраки в виде глазированных фигурок-талисманов из овсяной муки.

20

Мистический холм, букв. «Курган Матери», от которого ведет свое происхождение индейское племя чокто.

Content

Дж. Т. Лерой

СЕРДЦЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ОМЕРЗИТЕЛЬНО (рассказы)

Пропажи

Сердце человеческое — омерзительно

Пленные игрушки

Глупость привязалась к сердцу ребенка

Ящерицы

Куколка

Уголек

Вива Лас-Вегас

Метеоры

Натома-стрит

САРА роман

Примечания