Юкио Мисима

ЗАПРЕТНЫЕ ЦВЕТА

Глава первая

НАЧАЛО

Ясуко повадилась приходить в гости к Сюнсукэ, весело плюхалась на его колени, когда он, развалившись на плетеном кресле, отдыхал в саду. Впрочем, это доставляло ему немалое удовольствие.

Лето 1951 года было в самом разгаре. Сюнсукэ никого не принимал до полудня. Обычно занимался делами — и то по настроению. Если работа не клеилась, то сочинял письма; или, распорядившись вынести в сад тростниковую кушетку, читал под деревом; или просто коротал время, отложив книгу на колени. Иногда звонил в колокольчик и просил служанку принести чаю. Или, натянув шерстяной плед до подбородка, дремал — если ночью что-то мешало ему выспаться.

И хотя Сюнсукэ перевалило за шестой десяток, никакими увлечениями из тех, что обычно называют хобби, он не обзавелся за всю свою жизнь. Отчасти потому, что относился к ним скептически. Просто он не ценил личностные отношения, которые скрепляются обоюдными увлечениями. Из-за крайней предвзятости, свойственной Сюнсукэ, душа его пребывала в конвульсивных и несуразных отношениях с окружающим миром. Правда, это благотворно сказалось на его поздних произведениях — от них все еще веяло свежестью и наивностью. Впрочем, за это тоже приходилось расплачиваться. В изображении персонажей его перу недоставало иронии, а также драматизма, вызванного столкновениями сильных характеров. Одним словом, его произведения грешили художественной правдой — вот почему некоторые крайне скупые на похвалы критики до сих пор не решались признать его выдающимся писателем.

Ясуко сидела на вытянутых под пледом ногах Сюнсукэ. Ему стало уже невмоготу. Сюнсукэ хотел как-то отшутиться, но на ум ничего смешного не приходило. Громко звенели цикады, и молчание его казалось еще более глубоким.

Из-за невроза правое колено Сюнсукэ схватывали спазмы. Им всегда предшествовали смутные болезненные ощущения. Мягкая плоть девушки согревала ноги Сюнсукэ, но его старческие и хрупкие коленные чашечки едва ли могли долго выдерживать ее тяжесть. И хотя боль нарастала, он силился изобразить удовольствие, отчего лицо его казалось лукавым. Наконец он не вытерпел:

— Ясуко, пощади колени, а то больно. Дай ногам передохнуть, присядь рядом!

Девушка вдруг стала серьезной, с тревогой посмотрела на Сюнсукэ. Тот рассмеялся. Ясуко бросила на него презрительный взгляд — стареющему писателю он был хорошо знаком. Сюнсукэ привстал и обхватил девушку за плечи. Взял ее за подбородок, запрокинул лицо назад и чмокнул в губы. Он поцеловал ее не из страсти, а будто в одолжение. В этот момент его правое колено пронзила острая боль, и Сюнсукэ снова откинулся на кушетку. Спустя время, когда боль унялась, он приподнял голову и огляделся: Ясуко и след простыл.

Целую неделю от нее не было вестей. В один из дней Сюнсукэ вышел прогуляться и по дороге наведался в дом Ясуко. Оказалось, что вместе со своими школьными друзьями она уехала на полуостров Идзу искупаться в горячих источниках — это где-то на юге побережья. Он записал в блокнот название гостиницы и вернулся домой. Тотчас стал собираться в дорогу. Кипа рукописей на его столе осталась лежать нетронутой. Однако он нашел предлог срочно уйти на летние каникулы.

Чтобы не ехать по жаре, Сюнсукэ выбрал ранний поезд. Все равно льняной пиджак уже изрядно промок на его спине. В дороге он попивал из термоса дешевенький зеленый чай. От скуки перечитывал пробный экземпляр рекламной брошюрки, полученной от сотрудника издательства, — тот пришел на вокзал проводить его. Одной рукой, тонкой и суховатой, он держал проспект, а другую засунул в карман. В этот раз готовилось уже третье собрание сочинений Сюнсукэ Хиноки, первое вышло к его сорокапятилетию.

«В то время, — размышлял Сюнсукэ, вспоминая прошлое, — когда общественность хором приветствовала мои произведения, провозглашая их чуть ли не образцом большого стиля, — в том смысле, что мое творчество приближается к вершинам, как пророчили многие, — мне хватало здравомыслия пренебречь всей этой глупостью. Нет, не глупостью! Никоим образом мои труды, моя душа, мои мысли не имели отношения к глупости. Отнюдь не глупы мои произведения. Конечно, не все безупречно в моих суждениях, но я слишком горд, чтобы искать им оправдания. У меня хватало духа, чтобы мои идеи могли обрести форму, соблюсти чистоту мышления, а это несовместимо со всякими сумасбродными занятиями. Мной, впрочем, двигал не только зов плоти. Моя глупость не имеет никакого отношения ни к духу, ни к вожделению. В чем я был глуп, так это только в том, что погряз в бесперспективных абстракциях своего ума, которые грозили превратить меня в мизантропа. И сейчас все как прежде. Вот так и дожил до шестидесяти шести лет…»

С горькой усмешкой он всматривался в портрет на обратной стороне брошюрки. Фотография малосимпатичного старика. Впрочем, не составляло труда обнаружить в его лице и привлекательные черты, которые обычно ассоциируются у людей с некими достоинствами, порой сомнительными. У него были широкий лоб и впалые, будто отсеченные щеки; большие сладострастные губы и волевой подбородок, — изнурительная работа духа отпечаталась во всем его облике. Это было лицо, не столько созданное тяготами души, сколько подточенное ими изнутри, как дерево вредителями. Его переполняла духовность, а преизбыток ее как бы обнажался на стареющем лице писателя, подобно рудным залежам на поверхности земли. Эта уродливость Сюнсукэ как проявление его духовности — с таким брезгливым выражением обычно говорят скабрезности — понуждала людей отводить взгляд, будто они натыкались на непристойную наготу застигнутого врасплох старика.

Чтобы Сюнсукэ назвать красивым, еще нужно увидеть в этой рыхлой глыбе великолепное сочетание черт лица, подпорченного отравой интеллектуального гедонизма современности, когда общечеловеческие ценности подменяются эгоистическими устремлениями, из красоты искореняется универсальность, а чувство прекрасного, попранное грубой и наглой силой, отрывается от нравственности, — из всего этого по какой-то самовольной прихоти лепился его образ.

Как бы то ни было, эта фотография самодовольного и непривлекательного старика, стоящего в длинном-предлинном ряду видных деятелей, контрастировала с той, что была помещена в начале брошюры. Эта клика разноперых, изрядно полысевших интеллектуалов, как стая попугаев, была готова всякий раз по взмаху дирижерской палочки воспевать на все лады демоническую красоту произведений Сюнсукэ. Вот, например, что пишет один из прославленных исследователей творчества Хиноки, собранного в двадцати томах:

Его многочисленные произведения ошеломили наши сердца, словно внезапным ливнем: сначала они покорили искренностью пера, но затем ввергли нас в полное смятение. Господин Хиноки утверждает, что если бы он не обладал даром все подвергать сомнению, то произведения его были бы мертворожденными, — стоило бы тогда выставлять этих мертвецов на обозрение публики? Сюнсукэ Хиноки изображает красоту со знаком «минус» как явление, обладающее качествами непредсказуемости, нестабильности, злополучия, несчастия, аморальности и мятежности. Безусловно, если определенная историческая эпоха становится фоном повествования, то нельзя игнорировать период декаданса, как нельзя умолчать о разочаровании и апатии, рассказывая любовную историю. Только сильное чувство одиночества, свирепствующее в человеческом сердце, подобно эпидемии в тропическом мегаполисе, обретает под его пером здоровое и яркое воплощение. И кажется, что ревность, страстность, вражда, ненависть нисколько не заботят писателя. Тем не менее он умудряется сказать о сокровенных ценностях жизни значительно больше, когда кровь едва теплится в жилах, чем когда полыхают страсти.

Холодность обостряет все органы чувств, вызывая более сильный телесный трепет; безнравственность порождает жестоких поборников нравственности, бездушие провоцирует человека на героический бунт. Каким же мастерски отточенным должен быть стиль писателя, чтобы связывать парадоксальные явления! Это стиль рококо, стиль старых песен хэйанской эпохи, стиль правдивого искусного слова, стиль пышного одеяния ради самой одежды, а не карнавальных масок. Он диаметрально противоположен стилю наготы. Этот стиль можно сравнить с красивыми складками на одежде богини Нике[1] или на скульптуре богини Фортуны, стоящей на фронтоне Парфенона. Эти ниспадающие, парящие складки на одеянии не просто облегают фигуру согласно ее движению, а как бы сами по себе трепещут и воспаряют в небо…

Сюнсукэ криво ухмылялся, пока читал все это. Он раздраженно пробормотал: «Все не то, не то! Мимо цели! Цветистый панегирик, годный для некролога! И это после двадцати лет знакомства написать такую ахинею!»

Он устремил взгляд в широкое окно вагона второго класса. Вдали синело море. Рыбацкая лодка, расправив парус, уходила в открытый океан. Белая парусина — слабый ветер еле раздувал ее — прильнула к мачте и лениво ласкалась к ней. Вспышка яркого света вырвалась из-под основания мачты. Тотчас электричка врезалась в пронизанный розоватым утренним солнцем сосновый бор, а затем нырнула в темный туннель.

«А что если это зеркальце, — предположил Сюнсукэ. — Видимо, на борту той лодки прихорашивалась рыбачка. У нее руки загорелые и сильные, как у мужчины. Вероятно, она посылала сигналы пассажирам всех проходящих поездов, выдавая свои женские секретики».

В поэтическом воображении Сюнсукэ нарисовалось лицо той женщины-рыбачки. Вдруг в нем стали проявляться черты Ясуко. Стареющий писатель вздрогнул от наваждения.

«Кажется, что ревность, страстность, вражда, ненависть нисколько не заботят писателя».

Вранье! Вранье! Вранье!

Одно дело, когда художник подделывает реальность, и совершенно другое дело, когда обманывает обыкновенный бюргер. Ведь писатель, художник привирает, чтобы выявить всю полноту правды, а обыватель — чтобы скрыть ее от других.

Сюнсукэ уклонялся от простодушных признаний, считал их ниже своего достоинства, и эта скрытность стала одной из причин для нападок на его недомыслие со стороны тех, кто упивался идеей единства искусства и социологии. Он плевать хотел на их худосочный позитивизм, навязываемый его произведениям, в которых они не видели и проблеска на какое-то светлое будущее — заманчивое, как кордебалет танцовщиц, задирающих юбки и сверкающих ляжками. По сути говоря, все же имелся какой-то изъян в размышлениях Сюнсукэ о жизни и искусстве, что необходимо влекло за собой его интеллектуальное бесплодие.

То, что мы называем мыслью, рождается не до свершившегося события, а после него. Ведь акт, поступок, поведение или действие есть результат случайности и импульсивности, а потому всему требуется оправдание. Тогда на авансцене появляется фигура адвоката: случайности придается закономерность, импульсивность наделяется волей — вот поступок и обретает смысл и логику. Мысль не может заживить раны слепому, который столкнулся с фонарным столбом, но в ее силах свалить всю вину на столб, а не на слепоту самого бедняги. Все действия превращаются в теорию постфактум, только впоследствии складывается целая система. Внутри нее субъект становится уже не более чем вероятной фигурой для совершения этих действий. Вот он занят мыслью, шагает по улице и роняет клочки бумаги. Мысли захватывают его все больше, а клочки бумаги летят вдоль дороги. Он, владелец своих мыслей, одержим их силой, которая стремится распространить их через все ограничения, и незаметно превращается в заложника.

Сюнсукэ отличал мысль от глупости. А потому судил свою глупость без поблажек. Ее призрак не проникал в произведения Сюнсукэ, но зато по ночам он не давал ему покоя. За его плечами — три неудачные женитьбы, кое-что из этого опыта все же проскользнуло в его романы. В годы молодости этот бывалый парень Сюнсукэ прошел через ряд поражений, совершил цепочку досадных просчетов и проступков.

Стало быть, он не испытал ненависти? Как же! Не вкусил ревности? Это неправда!

Вопреки ненависти, вопреки ревности, наполнявшим жизнь Сюнсукэ, его произведения сохраняли ясность и смирение. После третьей неудачной женитьбы, после бурлеска десятка беспорядочных любовных приключений этот стареющий литератор, измученный тяжелыми разрывами, до отвращения пресытившийся женщинами, никогда не украшал свои романы цветами ненависти, поднимался в них и до смирения, и до высокомерия.

Героини, обитавшие на страницах его многочисленных романов, казались читателям — и мужчинам, и женщинам — слишком чистыми созданиями. Один любопытный критик, занимавшийся сравнительным литературоведением, поместил его героинь в один ряд с эфемерными героинями Эдгара Аллана По — Лигейей, Береникой, Мореллой и маркизой Афродитой. Все эти женщины были созданы не из человеческой плоти, а как будто из мрамора. Их влюбленность быстро улетучивалась, как случайные пятнышки вечернего света на изваяниях. Сюнсукэ остерегался наделять своих героинь глубокими чувствами.

Другой критик, кивая на Сюнсукэ, не без насмешки называл его вечный феминизм совершенно очаровательным.

Первая его жена оказалась воровкой. За два года их супружеской жизни она умудрилась украсть и перепродать зимнее пальто, три пары туфель, отрез ткани на два весенних костюма и цейссовскую фотокамеру — просто от скуки. Когда она сбежала из дому, то унесла с собой драгоценности, заранее вшитые в пояс и воротничок нижнего кимоно. Сюнсукэ не обеднел даже после этой кражи.

Вторая его женушка тронулась умом. Она страдала навязчивой идеей, будто муж прикончит ее во сне, из-за этого хронически не высыпалась, психоз ее стал прогрессировать. Однажды на пороге дома Сюнсукэ почуял запах паленого. Жена стояла поперек дверей и не пускала мужа.

— А ну пусти! Что за едкий запах?

— Нет, нельзя сейчас! Я занята делом, очень важным!

— Каким?

— Ты всегда бросаешь меня в одиночестве, шляешься невесть где. Вот я стащила с твоей любовницы кимоно и подпалила его. Как хорошо мне теперь!

Он отпихнул жену. В комнате стоял чад, на персидском ковре валялись пылающие угли. Спокойно и грациозно, придерживая рукава кимоно, жена двинулась к печи, зачерпнула совочком горящие угли и швырнула на ковер. Сюнсукэ испуганно обхватил жену. Она вроде бы стихла, но потом неистово рванулась из его объятий. Будто плененная хищная птица, бьющая мощными крыльями. Тело женщины напряглось, мышцы затвердели.

Третья его жена оставалась с ним до своей смерти. Эта сексуально ненасытная женщина принесла Сюнсукэ немало мужских страданий. По сию пору он помнил свое первое мучение.

В те дни Сюнсукэ хорошо писалось, он часто засиживался допоздна. Как-то вечером, около девяти, пошел с женой в спальню. Вскоре оставил ее одну и поднялся в свой кабинет на втором этаже, часов до трех-четырех утра работал и там же прилег на маленькой кровати. Он строго придерживался своего распорядка, с вечера до десяти утра с женой не виделся.

Однажды поздней ночью, это было летом, у него вдруг возникло острое желание разбудить жену, однако он поборол этот неурочный импульс заняться любовью. В то утро часов до пяти, как бы в наказание себе, он трудился еще более упорно, до полного завершения работы. Его не брал даже сон. Конечно, все это время жена его спала. Он потихоньку спустился по лестнице. Дверь в спальню была открыта. Жена отсутствовала.

Сюнсукэ был сражен своей догадкой: «Это случалось всегда! Иначе и не могло быть, при моем-то распорядке. Я должен был это предвидеть! Я должен был этого бояться!»

Однако он совладал со своим волнением. Ведь жена могла выйти в туалет, как обычно, накинув свой черный бархатный халат поверх ночной сорочки. Он стал дожидаться ее. Жена не возвращалась.

В приступе нового беспокойства Сюнсукэ направился по коридору в сторону туалета. На кухне, под окном он увидел облаченную в черный халат неподвижную фигуру своей жены, которая облокотилась на кухонный стол. Еще была предрассветная темень. По ее смутной фигуре он не мог точно определить, сидела ли она на стульчике или преклонила колени. Сюнсукэ спрятался за плотной портьерой в коридоре.

Тотчас на заднем дворе скрипнула деревянная калитка. Вслед за тем он услышал низкий мелодичный свист. В это время приносили молоко.

В соседних дворах залаяли собаки. На ногах у молочника были кеды. Он весело скакал по влажным после ночного дождя камням, ощущая через тонкую подошву их холод, тело его распалилось от ходьбы, оголенные руки, торчащие из рукавов голубой футболки, стряхивали воду с листвы на кустах аралии. В чистых нотах свиста ощущалась свежесть юношеских губ.

Жена поднялась. Распахнула кухонную дверь. В сумерках нарисовалась темная мужская фигура. Белые зубы, обнаженные в улыбке, и голубая футболка были едва видимы. Влетел утренний ветерок и потрепал кисти занавесок.

— Спасибо, — сказала жена.

Она взяла две бутылки молока. Глухой звон бутылок был разбавлен серебристым звоном ее кольца.

— Госпожа, а подарочек! — сказал юноша с притворным нахальством.

— Сегодня не получится.

— Ну, если не сегодня, так давайте завтра днем.

— И завтра не выйдет!

— Вы обещали раз в десять дней. Или кто другой повадился?

— Тише, не говори громко!

— А послезавтра?

— Послезавтра, говоришь…

Слово «послезавтра» жена Сюнсукэ произнесла с важной неспешностью, будто возвращала в шкаф хрупкую фарфоровую чашку. «Послезавтра вечером у моего мужа намечена беседа за круглым столом».

— В пять часов сгодится?

— Хорошо, в пять часов.

Жена отворила дверь. Юноша не сдвинулся с места. Он тихонечко, раза три-четыре пробарабанил пальцами по дверному косяку.

— А если сейчас?

— Что ты возомнил себе?! Мой муж на втором этаже. Не выношу таких безмозглых мальчиков.

— Всего один поцелуйчик!

— Не здесь! Еще кто-нибудь заметит.

— Один поцелуй!

— Какой настырный! Так уж и быть, один!

Юноша закрыл за собой дверь и ступил на порог кухни. Она шагнула следом за ним в комнатных тапочках на кроличьем меху.

Они стояли лицом к лицу — как роза с шестом. Ее черный бархатный халат часто-часто приходил в волнообразное движение на спине и бедрах. Руки мужчины развязали поясок. Жена мотнула головой. Между ними произошла немая размолвка. Все это время спиной к Сюнсукэ стояла его жена, а потом спиной повернулся молочник. Сюнсукэ увидел распахнутый халат. Под ним на ней ничего не было. Юноша встал на колени в тесном проеме дверей.

Сюнсукэ никогда еще не приводилось видеть что-нибудь белее наготы своей жены, неподвижно стоящей в предрассветном сумраке. Эта белизна ее тела не казалась застывшей — она перетекала и мерцала. Словно слепой, шарящий руками, жена ощупывала волосы стоящего на коленях юноши.

Сначала глаза ее поблескивали, потом темнели, раскрывались широко и снова прищуривались — на что она таращилась? На эмалированные кастрюли на полках, на холодильник, на посудный шкаф, на силуэты деревьев за темным окном, на отрывной календарь? Тишина этой кухоньки, сравнимая разве что с интимностью казармы перед побудкой, оживляла глаза этой женщины, — и ничего более. Ее взгляд скользнул по шторам: что-то померещилось за ними… Жена отвела взгляд, и притаившийся за шторами Сюнсукэ не встретился с ней глазами.

«Эти глаза с малолетства приучали не смотреть на своего супруга!»

Сюнсукэ вздрогнул от этой мысли. Он чуть было не рванулся вперед, но этот порыв тотчас иссяк. Его распирало от возмущения и желания отомстить.

Вскоре молочник распахнул дверь и вышел из дому. Двор посветлел только слегка. Сюнсукэ на цыпочках поднялся на второй этаж.

У этого писателя, благородного господина, оставался только один способ пережить свои мужские обиды: это дневник, который он однажды стал вести на французском языке, исписывая целые страницы. За рубежом он никогда не бывал, но французским владел вполне и даже переложил на великолепный японский три романа Гюисманса[2]: «Собор», «Там, внизу», «В пути», а также роман Роденбаха[3] «Мертвый Брюгге» — только для того, чтобы набить себе руку. Если этот дневник опубликуют после его смерти, то он может затмить его другие вещи. Все важные элементы, которых так не хватало в его прозе, изобиловали на страницах дневника, а взять и перенести их слово в слово в художественные произведения — значило бы пойти наперекор авторской позиции: Сюнсукэ презирал правду в ее голом виде. В голове его накрепко засело убеждение, что всякий талант, проявляющий сам себя в какой-либо сфере, есть всего-навсего подлог, мошенничество. Все же произведения его страдали нехваткой объективности, а причина коренилась в его творческой установке — он упорно отстаивал субъективистские принципы. Чрезмерная ненависть к голой правде превратила его произведения в некое подобие скульптур, хотя бы и изваянных из плоти и крови.

Вернувшись в кабинет, Сюнсукэ немедля засел за дневник. Он погрузился в него с головой, описывая мучительные подробности этого тайного свидания на рассвете. Его рука будто намеренно писала неразборчиво, чтобы в другой раз он не смог прочесть ни строчки. Страницы этого дневника и дневников десятилетней давности, которые заполняли книжные полки, буквально пестрели проклятиями в адрес женщины. Если эти проклятия не возымели действия, то по той причине, что они исходили не от женщины, а от мужчины.

В дневнике его много места занимают не столько поденные записи, сколько афоризмы и фрагменты, поэтому легко будет процитировать какой-нибудь художественный отрывок. Вот что он писал в дни своей юности:

Женщины ничего, кроме детей, не приносят в этот мир.

Помимо детей мужчина может быть творцом разнообразных вещей. Творчество, воспроизведение и размножение — мужские способности. Зачатие у женщины — не более чем часть ее материнской заботы в воспитании ребенка. Это старая истина. (Кстати, Сюнсукэ не завел детей из принципа.)

Женская ревность — это просто ревность к творческому дару. Женщина, которая рожает сына и занимается его воспитанием, наслаждается местью против творческих способностей мужчины. Она оживает, когда препятствует его творческим наклонностям. Страсть к потреблению и роскоши является разрушительной страстью. Женский инстинкт побеждает везде и всюду. Капитализм — исконно мужская теория репродуктивности. Ум женский, однако, подточил его основание. В итоге капитализм превратился в экстравагантную теорию роскоши, и вскоре он докатился до военных баталий — и все благодаря каким-то Еленам. Вероятно, в далеком будущем такая же участь ожидает и коммунизм, и сгубит его женщина.

Где угодно выживет женщина, и царствует она как ночь. Поистине над всем возвышается ее низменная природа. Все ценности она стягивает в болото своей чувственности. Ни одна доктрина не доступна женскому пониманию, абсолютно! Ну, еще какой-нибудь «…тический» она поймет, а «…изм» — это уже сверх ее ума. И не только в теории она недалека. Она не осознает даже самой атмосферы, а все потому, что лишена самобытности. Учуять-то она ее учует. Нюх у нее как у кабанихи. Парфюм — это мужское изобретение, выдуманное для того, чтобы развить женское обоняние. Благодаря этим ароматам мужчине удается улизнуть от нюха женщины.

Сексуальное очарование женщины со всеми ее уловками только доказывает, что она ни на что не годится. Ведь то, что полезно, не нуждается в кокетстве. Какая тщета, если мужчина стремится быть привлекательным для женщины! Для духа мужчины это оскорбление! Женщина не ведает, что такое дух, она наделена только чувственностью. Ее магическая чувственность питается смехотворными противоречиями — прямо как самодовольный солитер! Бывает, что материнство делает женщину поразительно возвышенной натурой, но в действительности оно не имеет никакого отношения к духу. Это просто такой биологический феномен, качественно не отличающийся от жертвенной материнской любви, которую мы наблюдаем в животном мире. Дух должен рассматриваться с точки зрения качественных отличий, которые отделяют людей от других млекопитающих животных…

Эти «качественные отличия» духа (скорее всего это называется способностью к вымыслам, только человеку и свойственной) могут быть обнаружены на всунутой между дневников фотокарточке двадцатипятилетнего Сюнсукэ. Безобразность черт его уродливого и юного лица имела как бы рукотворное, а не природное происхождение: на снимке угадывался человек, прилагающий изо дня в день много усилий, чтобы увериться в собственном уродстве.

В его дневнике того года, прилежно написанном по-французски, встречались небрежные и непристойные места. В нем раза два или три было размашисто перечеркнуто крест-накрест слово «вагина». Он проклинал темное женское начало.

Сюнсукэ женился на воровке и сумасшедшей не потому, что рядом не оказалось подходящей женщины. В его окружении вращались и женщины «одухотворенные», которые были бы не прочь увлечься этим одаренным молодым человеком. Однако создание, именуемое «одухотворенной» натурой, оказалось вовсе не женщиной, а чудовищем в женском облике. В любви Сюнсукэ чаще всего приходилось терпеть измены от тех женщин, которые упорно не хотели понимать его единственную сильную сторону, его единственную красивую черту — его духовность. Вот на них-то и можно было бы поставить клеймо подлинности. Это были настоящие женщины. Сюнсукэ влюблялся только в красивых женщин, в этаких мессалин, уверенных в собственной красоте и не нуждавшихся в какой-то там духовности.

Перед глазами Сюнсукэ всплыли нежные черты третьей жены, умершей три года назад. В пятьдесят лет она и ее любовник, моложе ее почти в два раза, покончили с собой. Сюнсукэ понимал, почему жена отважилась на такой поступок. Она не представляла своего совместного будущего со стареющим безобразным Сюнсукэ.

Тела любовников-самоубийц нашли на мысу Инубо. Бурными волнами оба трупа забросило на высокие скалы. Было нелегким делом снять их с вершины. Перетянув утопленников за бедра веревками, рыбаки передавали их со скалы на скалу, вокруг которых клубился туман, пенился и грохотал прибой.

Так же нелегко было разнять два мертвых тела. Они буквально сплавились друг с другом, как два мокрых листа бумаги; их кожа, казалось, стала единым целым. С трудом отделенные останки жены Сюнсукэ по желанию мужа были отправлены в Токио, чтобы там предать их кремации. Прощание было пышным. Отдали последние почести, настало время выноса тела из помещения. Гроб перенесли в другую комнату, и супруг, состарившийся в одночасье, остался один на один попрощаться с телом. Лилии и гвоздики погребали мертвое, страшно разбухшее лицо, полупрозрачные кончики волос отсвечивали синевой, виднелись ровные ряды корней. Сюнсукэ вглядывался в крайне безобразное лицо пристально и бесстрашно. Это лицо внушало злость. Оно больше не причиняло ему страданий и не нуждалось в красоте — не поэтому ли лицо ее казалось таким отвратительным?

Он взял бережно хранимую маску девушки театра Но и положил на мертвое лицо. Нажал что есть силы, пока лицо утопленницы не продавилось, как перезревший фрукт. Никто не знал, что он делал в комнате, ведь через какой-то час все следы пожрал огонь.

Дни траура Сюнсукэ метался то в муках, то в злобе. Когда он вспоминал предрассветное летнее утро, означившее начало его страданий, его пронзала такая острая боль, что он с трудом верил, что жена уже не жива. Соперников у него было больше, чем пальцев на руках, — с их юношеским нахальством, с их ненавистной красотой… Одного из них, паренька, он в порыве ревности поколотил палкой по чем попало, тогда жена пригрозила бросить его. Он попросил у жены прощения и откупился костюмом для паренька. Позднее этот юноша был убит на войне в Северном Китае. Сюнсукэ многословно, захлебываясь от восторга, писал в своем дневнике о его гибели; затем, как одержимый, блуждал по городу. На улице его теснили отправляющиеся на фронт солдаты и провожающие. Сюнсукэ пристал к одной группе людей, окружившей воина, который прощался с красивенькой девушкой, его невестой, и с радостью помахал бумажным флажком. В этот самый момент один пронырливый репортер щелкнул фотоаппаратом, и огромная фотография Сюнсукэ, махающего флажком, появилась в газете. Кому могло прийти в голову, что этот чудаковатый писатель своим флажком благословлял солдат на смерть на полях сражений, где недавно погиб тот ненавистный ему юноша?

В этих растрепанных мрачных мыслях Сюнсукэ Хиноки проехал последний отрезок своего пути — еще часа полтора в автобусе от станции до побережья, где остановилась Ясуко.

«Закончилась война, — вспоминал он. — А на второй год, в начале осени жена совершила суицид. Газеты были снисходительны, оповестили о сердечном ударе. Всю подоплеку знали только близкие друзья. После дней траура я неожиданно влюбился в супругу одного бывшего графа. Моя жизнь складывалась из амурных приключений, их было у меня с десяток или около того, и вот, кажется, с этой любовью она обрела полноту. В щепетильный момент явился ее муж и стал вымогать триста тысяч иен. Этот экс-граф прирабатывал шантажом, а жена его была в доле».

Автобус сильно трясло. Сюнсукэ распирало от смеха. Он находил комичным этот эпизод своей жизни. Вдруг этот забавный случай чем-то встревожил его.

«Интересно, способен ли я еще презреть женщину так же сильно, как в годы юности?»

Он подумал о Ясуко, девятнадцатилетней девушке, которая наведывалась к нему несколько раз после их знакомства в мае месяце в Хаконе.

Грудь стареющего писателя всколыхнулась.

В середине мая, когда Сюнсукэ был в Накагора, уединившись для работы, одна девушка, проживавшая в его гостинице, попросила через служанку об автографе. Он столкнулся с ней на окраине парка. Она шла с книгой в руках познакомиться с писателем. Выдался чудесный вечер, и Сюнсукэ вышел прогуляться, а на обратном пути, поднимаясь по каменной лестнице, встретил Ясуко.

— А, это вы? — спросил Сюнсукэ.

— Да. Меня зовут Сегава. Здравствуйте!

На ней было какое-то детское платьице цвета китайской гвоздики. Ноги и руки длинные, грациозные. Даже несколько длинноватые. Голени упругие, как только что выуженная из реки форель. Из-под коротенького подола выделялась белая-белая кожа. Сюнсукэ показалось, что ей лет семнадцать. Благодаря выразительным глазам она казалась девочкой-переростком, а иной человек дал бы ей лет двадцать. Из гэта[4] высовывались чистые пяточки — аккуратные, твердые, по-птичьему маленькие.

— Где ваша комната?

— В другом крыле.

— Вот почему я не видел вас раньше. Вы одна?

— Да, сегодня одна.

Девушка поправляла здесь здоровье, переболев пневмонией. Сюнсукэ импонировало, что она предпочла читать именно его повести. Ее спутница, старая женщина, вернулась по делам на пару дней в Токио.

Сюнсукэ мог бы провести девушку в свою комнату, чтобы надписать книгу, и распрощаться, однако он захотел встретиться с ней еще завтра, поэтому они присели на невзрачную скамейку в парке.

Говорили о том о сем. Старик был малообщителен, девушка — благопристойной, поэтому разговор не сблизил их. «Откуда приехала?» «Как семья?» «Как здоровье?» Сюнсукэ спрашивал, а девушка отвечала, скромно улыбаясь.

Кажется, преждевременно и незаметно для обоих вечерние сумерки окутали парк. С наступлением темноты покатые горы Мёдзё и Татеяма — одна напротив, а другая справа — как бы осунулись, стали ближе, вошли в мысли девушки и старика. Между горами покоилась бухта Одавара. Будто вечерняя звезда, вспыхивали огни маяка — в той стороне, где сливаются в дымке темнеющее небо с узенькой полоской моря. Пришла служанка и позвала на ужин. Они расстались.

На следующий день Ясуко и ее старшая спутница пришли в комнату Сюнсукэ с гостинцем из Токио. Он вручил им две заранее подписанные книги. Говорила только женщина, позволяя Сюнсукэ и Ясуко отмалчиваться, к их вящему удовольствию. Гости ушли, и Сюнсукэ затеял прогуляться — куда-нибудь подальше. Он запыхался, поднимаясь в гору быстрым, нервным шагом.

«Не важно куда, лишь бы идти, пока не устану. Ты погляди, какой я ходок!» — подбадривал он себя.

Наконец он вышел на лужайку под тенью деревьев. Повалился наземь как подкошенный. Вдруг из высокой травы вылетел огромный фазан. Сюнсукэ вздрогнул. Он почувствовал, как радостно и безудержно запрыгало вновь ожившее после усталости сердце.

«Когда последний раз посещало меня такое чувство? Сколько лет прошло с той поры?» — вопрошал Сюнсукэ.

Он уже позабыл, что «такое чувство» было вызвано им по большей части умышленно, когда пустился в чрезмерно длинный и утомительный путь пешком. Конечно, такую забывчивость или такую своенравность можно было бы списать на счет старения.

Несколько раз автобус проезжал близко к морю. С кручи открылся вид на летнее пылающее море — как с высоты птичьего полета. Зарево, просвечивающее и потому невидимое, заливало пламенем сплошь всю акваторию. Это море напоминало гравюру благородного металла с высеченными на ней бороздами заглохших умиротворенных страданий.

До полудня было еще далеко. В автобусе сидело всего несколько пассажиров — все из местных. Они распечатали бамбуковые коробочки; завтракали рисовыми колобками и маринованными овощами. Сюнсукэ пока не чувствовал голода. Когда мысли занимали его ум, он поглощал пищу машинально и забывал о съеденном, а потом удивлялся, что ходит с полным брюхом. Ни умом, ни телом он не замечал повседневности.

Парк К. — вторая остановка от администрации города К. Здесь никто не вышел. Дорога, по которой курсировал автобус, пролегала через огромный, раскинувшийся на тысячи гектаров от горных склонов до побережья парк, разделяя его пополам с горой в центре в одной части и морем в другой. Сюнсукэ скользил взглядом по густым зарослям кустарника, шелестящим под бризом, по безлюдной и безмолвной игровой площадке, по темно-синей эмалевой, прерывистой полоске моря, по неподвижным теням разнообразных качелей на сияющем песке. Чем очаровывался Сюнсукэ, глядя на этот огромный, притихший с утра в самый разгар лета парк?

Автобус затормозил на углу маленького хаотичного городка. Городская управа не подавала признаков жизни. Из распахнутых окон виднелись сияющие белизной лакированные круглые столешницы без единого предмета на них. Навстречу с поклоном вышли гостиничные служащие. Сюнсукэ поручил им свой саквояж, а сам по их приглашению неспешно двинулся вверх по каменной лестнице сбоку от храма. Жары почти не чувствовалось благодаря ветерку с моря. В воздухе завис вялый стрекот цикад — знойные шерстяные звуки. На полпути Сюнсукэ снял шляпу и остановился немного отдышаться. Внизу в блюдце-гавани прикорнул зеленый пароходик. Послышался прерывистый шепоток — звук выпускаемого пара. И тотчас все стихло. Все же мерещилось, что эта дремотная бухточка, обрамленная примитивной кривой каменистой линией, заполнилась меланхоличным шелестом крыльев назойливо-докучливых мух — сколько ни отмахивайся от них, все безуспешно.

— Какой красивый вид!

Сюнсукэ озвучил свою мысль, словно хотел отмахнуться от нее. Вовсе ничего красивого.

— Сэнсэй, а вид из гостиницы намного прекраснее.

— Правда?

Не из радушия, а из простой скуки он не ответил остреньким сарказмом. Почему-то ловкость в общении давалась стареющему писателю с большим трудом.

Сюнсукэ расслабился только в комнате — в самом лучшем номере гостиницы. По пути он несколько раз пытался задать небрежно один вопрос, но что-то его затрудняло. Боясь разволноваться, он спросил горничную:

— Сегава в вашей гостинице проживает? Это девушка.

— Да, проживает.

Все задрожало внутри у Сюнсукэ. Растягивая слова, он продолжил расспрашивать:

— Одна приехала?

— Да, пять дней назад прибыла. Она поселилась в комнате «Хризантема».

— А сейчас она в номере? Ее отец мой приятель.

— Она ушла в парк.

— Одна?

— Нет, не одна.

Горничная не уточнила, с кем именно ушла девушка. Сюнсукэ растерялся. Он не знал, как выведать о ее спутниках и при этом не выказать своего сугубо личного интереса. Сколько их и кто ее друзья — подруги, мужчины или, может быть, один мужчина?

Не кажется ли странным, что этот естественный вопрос даже тенью не промелькнул в его голове раньше? Глупость пребывает в равновесии — не потому ли ей приходится подавлять здравые доводы нашего разума, чтобы сохранить его?

Скорее по принуждению, чем по уговору стареющий писатель полностью отдался навязчивому гостиничному обслуживанию и между купанием и обедом не знал ни минуты покоя. Наконец его оставили одного. Сюнсукэ охватило сильное возбуждение. Это беспокойное чувство подтолкнуло его на недостойный джентльмена поступок. Он прокрался в комнату «Хризантема». Номер-«люкс» был прибран. Сюнсукэ открыл европейский платяной шкаф в примыкающей комнате и увидел мужские белые трусы и белую поплиновую рубашку. Рядом с ними висел женский гарнитур в белую полоску с аппликацией в тирольском стиле. Он взглянул на туалетный столик с зеркалом, где лежали белила, восковой карандаш для волос, пудра, крем и губная помада.

Сюнсукэ вернулся в свой номер, позвонил в звонок. Пришла горничная, и он заказал автомобиль. Пока он переодевал пиджак, подъехала машина. Он поехал в парк К.

Велев водителю ждать, он вошел через ворота в парк, который оказался по-прежнему безлюдным. Ворота новые, под аркой из природного камня. Моря отсюда совсем не было видно. На тяжелых ветвях шелестела под ветром темно-зеленая листва, словно далекий прибой.

Сюнсукэ решил спуститься на пляж. Ему сказали, что там каждый день купается одна парочка. Он покинул игровую площадку и свернул на углу небольшого зоопарка. Тень от клетки, где подремывал на задних лапах барсук, проплыла по его спине. В вольере, спасаясь от жары, прикорнул черный кролик промеж двух прильнувших друг к другу ветвистых кленов. Сюнсукэ стал спускаться по каменным, поросшим густой травой ступеням; за буйным кустарником открылось ему океанское полотно. От края до края, насколько хватало глаз, раскачивались ветви. Вдруг над головой Сюнсукэ с одной ветки на другую летягой проворно прошмыгнул ветерок. Порой грубый порывистый ветер играючи набрасывался, словно крупная незримая зверюга. Все это утопало в нещадном солнечном свете, все это заливал нещадный цикадный звон.

Какой тропинкой спуститься к пляжу? В самом низу поселилось семейство сосен — видимо, к ним сбегали окольным путем каменные, заросшие сорняками ступени. На Сюнсукэ плеснуло солнечным потоком сквозь ветви и тотчас ослепило ярким светом, отраженным травой. Он почувствовал, как все тело его покрылось испариной. Лестница вильнула в сторону. Наконец его нога ступила на узенькую полоску песчаного пляжа у подножия утеса.

Здесь тоже никого не было. Утомленный походом, стареющий писатель присел на каменный валун. Он злился на себя, что его угораздило прийти в этакую даль. Вся его жизнь с громкой славой, религиозным благолепием, суетной деятельностью, случайными дружками и неизбежным в таких обстоятельствах ядом зависти, в общем, не понуждала его к эскапизму. В крайнем случае, ему было бы предпочтительней сойтись с каким-нибудь компаньоном, чтобы бежать от жизни.

Хиноки Сюнсукэ заимел на удивление обширные знакомства, в кругу которых актерствовал с таким мастерством и с такой сноровкой, что тысячи его зрителей и поклонников чувствовали, будто каждый из них является единственным приближенным к его персоне. Его ловкое искусство общения попирало законы перспективы. Ничто не могло подпортить его репутацию — ни восторг, ни насмешка. По одной простой причине: ко всему этому он был совершенно глух… И только теперь Сюнсукэ трепетал от предчувствия поражения, от пронзительного желания, чтобы его ранили; именно это чувство могло подтолкнуть его на изысканное бегство в его собственном стиле. Одним словом, под занавес своей жизни он нуждался в крепкой затрещине по самолюбию.

Кажется, сейчас это широкое море, которое холмилось в двух шагах, умиротворяло Сюнсукэ. Вот море изловчилось и пронырнуло между скал. Еще один прыжок, другой! Его поглотили волны; все его существование захлестнуло море, махом окрасило синевой его нутро. И тотчас отхлынуло из него, выпотрошило.

И снова вспучилась вода в середине бухты, и поднялся белый в мелких брызгах гребень волны. Стремглав воды ринулись к берегу. Когда воды достигли отмели, вдруг из волны, которая напряглась, чтобы обрушиться всей своей мощью, поднялся во весь рост купальщик. Тело его вмиг смыло брызгами, и вновь оно выросло как ни в чем не бывало. Он шел, пиная крепкими ногами воды океана.

Это был удивительно красивый юноша. Тело его превосходило скульптуры античной Греции. Он был как Аполлон, вылитый в бронзе мастером пелопоннесской школы. Все члены его тела были наделены какой-то мягкой, трепетной, несдержанной красотой: и благородная длинная шея, и покатые развернутые плечи, и широкая нежная грудь, и элегантные руки от плеча до кисти, и заостренное поджарое совершенное туловище, и мужественные, отточенные, как два меча, резвые ноги, которые он выбрасывал вперед. Этот юноша, остановившийся на линии прибоя, чтобы проверить, не поцарапался ли он на рифах, склонился над левым локтем, тело его при этом немного изогнулось. Он будто озарился нечаянной радостью, когда солнечные блики на волнах, отступивших из-под ног, высветили его склоненный профиль. Тонкие, подвижные брови; глубокие, печальные глаза; полноватые, невинные губы — из всего этого создавался редкостный рисунок его лица. Красивый изгиб носа, втянутые щеки, строгие юношеские черты давали впечатление целомудренного дикаря, не знающего ничего, кроме благородства и голода. И еще: невозмутимый взгляд темных глаз, крепкие белоснежные зубы, меланхоличные движения рук в сочетании с экспрессией всего тела обнаруживали в нем повадки молодого красивого волка. Да, именно! Это была красота волка!

В то же время в этой мягкой округлости плеч, невинной наготе груди, обворожительности губ — во всех частях юношеского тела проступала таинственная неопределимая свежесть. Уолтер Патер[5] отмечал «свежесть раннего Ренессанса», говоря о прекрасной повести тринадцатого века «Амис и Амели», что уже в ней появились ростки мистицизма, получившие широкое и мощное развитие в более позднее время, и Сюнсукэ тоже увидел нечто подобное в тонких, как будто источавших аромат, телесных линиях этого паренька.

Хиноки Сюнсукэ питал ненависть ко всем красивым юношам мира. Однако красота всегда поражала его — безмолвно и сильно. Именно потому, что он имел дурное обыкновение связывать красоту со счастьем; его скрытое отвращение вызывала не совершенная красота юноши, а его безоглядное счастье — как он завистливо предполагал.

Мельком взглянув на Сюнсукэ, паренек скрылся за скалой с равнодушным видом. Вскоре он появился в белой рубашке и синих саржевых брюках классического покроя. Насвистывая, паренек стал подниматься по лестнице, по которой только что спускался писатель. Тот немедля пошел следом. Молодой человек оглянулся, бросив быстрый взгляд на старика. Из-за того, что лучи летнего солнца упали на лицо парня, отбросив тень ресниц, зрачки его показались намного темней. Сюнсукэ недоумевал: куда подевался тот флер счастья, которым сияла нагота юноши, или это наваждение?

Незнакомец свернул в сторону. Вскоре тропинка стала исчезать из виду. Старый, уставший писатель двинулся по этой тропинке, хотя и не был уверен, что ему хватит сил проследить за молодым человеком до конца пути. Вдруг в глубине тропинки показалась проплешина поляны, откуда раздался зычный ясный возглас парня:

— A-а, все спишь! Ну ты даешь! Пока ты тут отлеживалась, я искупался в океане. Эй, поднимайся, пора возвращаться.

Под деревьями встала девушка. Сюнсукэ опешил оттого, насколько близко от него взметнулись вверх ее тонкие грациозные руки. Две-три пуговицы на спине голубенького европейского платьица были расстегнуты. И только сейчас показался юноша, который стал застегивать пуговицы на ее платье. Девушка завела назад руку, чтобы отряхнуть подол. Цветочная пыльца и песчинки пристали к ней, когда она неприлично разоспалась на траве. Сюнсукэ обомлел, увидев профиль Ясуко.

Обессиленный, он присел на каменные ступени. Вынул сигарету и закурил. Для такого эксперта в области ревности, как Сюнсукэ, не было ничего странного, чтобы переживать смешанные чувства восхищения, поражения и ревности; однако на этот раз сердце его привязалось не столько к Ясуко, сколько к редкостной красоте этого юноши.

Все мечты молодости обделенного красотой писателя — мечты, которые он скрывал от посторонних глаз и за которые изводил самого себя, воплотились в этом совершенном юношеском теле.

В раннюю пору цветения, духовного возмужания, самоедство отравляло юность Сюнсукэ, чувствовавшего, как она умирала прямо у него на глазах. Весна его жизни пронеслась в яростной погоне за юностью. Вот это уж бред!

Надеждами и отчаянием испытывает нас юность, но нам все равно не понять, что наши страдания — это всего лишь ее естественная агония. Сюнсукэ, правда, сумел это осознать. Ни в мыслях, ни в чувствах, ни в рассуждениях о «Литературе и юности» он не позволял себе ничего такого, что имело бы отношение к постоянности, универсальности, обыденности или болезненной утонченности, — одним словом, никакого романтического бессмертия. С другой стороны, его легкомысленность порождалась одними дурашливыми импульсивными соблазнами. В те годы желанием его сердца было только одно: как бы так повезло, чтобы он смог увидеть в своем собственном страдании совершенное, законченное страдание юности. Он и в радости своей желал бы увидеть совершенство. В общем, это стремление присуще всякому.

«С какой легкостью ты сейчас принимаешь поражение! — размышлял про себя Сюнсукэ. — Этот парень обладает красотой юности. Его существование освещено солнечным светом. Он никогда не отравится ядом искусства или чем-то подобным. Он рожден мужчиной, чтобы быть любимым женщиной. Я охотно уступаю ему это место. И более того — приглашаю его сюда. Всю жизнь я боролся против красоты, но сейчас я должен протянуть ей руку примирения. И для этого, видимо, небеса ниспослали мне этих двоих».

Влюбленная пара шла по узенькой тропинке друг за дружкой. Ясуко первая заметила Сюнсукэ. Они смотрели друг другу в лицо. Взгляд его был страдальческим, а на губах мерцала улыбка. Ясуко побледнела и опустила взор. Не поднимая глаз, она спросила:

— Вы приехали? По делам?

— Да, сегодня приехал.

Молодой человек подозрительно посмотрел на Сюнсукэ.

— Это мой друг Ютян, — представила Ясуко.

— Минами Юити, — поправил юноша.

Паренек ничуть не удивился, когда услышал имя писателя. «Он, вероятно, кое-что слышал обо мне от Ясуко, — подумал Сюнсукэ, — поэтому не был удивлен. Если бы он вообще ничего не знал обо мне, а также о моих сочинениях в трех полных собраниях, мне было бы приятней…»

Все трое поднимались по каменной лестнице безмолвного парка, лениво перебрасываясь словами о том, каким заброшенным кажется курорт в это время года. Сюнсукэ переполняло чувство великодушия, и, хотя он не числился в весельчаках, настроение его было прекрасным. Они сели в арендованный автомобиль и вернулись в гостиницу.

Ужинали они тоже втроем. Это была идея Юити. После ужина все разошлись по комнатам. Немного погодя в комнату Сюнсукэ заявился Юити, высокий, в гостиничном кимоно.

— Можно войти? Вы заняты? — раздался из-за перегородки голос.

— Входите!

— Ясуко задержалась в душе, и я заскучал, — объяснил он свой приход.

Его темные глаза помрачнели еще больше, чем днем. Инстинкт художника подсказал Сюнсукэ, что Ютян явился для какого-то признания.

Вначале разговор не вязался. Постепенно они разговорились, и нетерпение юноши поделиться откровением стало все более заметным. Наконец он спросил:

— Вы собираетесь задержаться здесь?

— Да, полагаю.

— Я, если получится, сегодня в десять вечера уеду катером или завтра утром автобусом. Уже сегодня вечером хотел бы выехать, по правде сказать…

Сюнсукэ очень удивился:

— А как же Ясуко?

— Для этого я зашел к вам поговорить. Могу ли я оставить ее с вами? Я подумал, что вы хотели бы жениться на ней…

— Ваше решение продиктовано неправильным представлением…

— Ни в коем случае! Я не могу остаться здесь еще на одну ночь.

— Почему же?

Юноша ответил искренно и холодно:

— Знаете ли, я не умею любить женщин. Сэнсэй, вы понимаете, о чем я говорю? Меня не влечет к женщинам, а мой интерес к ним не более чем интеллектуальный. У меня сроду не возникало желания обладать женщиной. К ним я не чувствую влечения. Я обманывался на их счет, а теперь еще и девушку одурачил, которая ничего не знает…

Странным светом заблестели глаза Сюнсукэ. Он не был чувствительным к подобным проблемам. И был в основном нормальных склонностей. Он спросил:

— А кого ты можешь любить?

— Я? — Юноша залился краской стыда. — Я люблю только парней.

— Ты разговаривал об этом с Ясуко? — спросил Сюнсукэ.

— Нет.

— И не говори. Не следует во всем признаваться. Мне мало что известно о твоих проблемах, но женщины, думаю, не поймут тебя. Если в твоей жизни появится девушка, которая полюбит тебя так же, как Ясуко, то женись на ней, поскольку тебе когда-нибудь все равно придется жениться. О браке нужно думать спокойно, как о тривиальном деле. Тривиальность — вот что делает его священным.

Сюнсукэ вдруг поддался дьявольскому восторгу. Глядя прямо в глаза юноши, он неприлично тихо прошептал:

— Что тебе эти три ночи?..

— Ничего.

— Прекрасно! Вот и преподашь урок женщинам!

Сюнсукэ рассмеялся громко и звонко. Никто из его друзей никогда не слышал, чтобы он заливался таким смехом.

— Мой богатый жизненный опыт позволяет сказать тебе, — продолжил Сюнсукэ, — что не стоит приучать женщину к наслаждению. Наслаждение — это трагическое изобретение мужчин. И ничего более в нем нет.

Нежным, восторженным светом засияли его глаза.

— Я полагаю, что ты размышляешь об идеальной супружеской жизни, наверняка ведь.

Сюнсукэ, однако, не назвал эту жизнь «счастливой». Весьма примечательно, что он понимал, сколько несчастья заключено в браке и для женщины. Его осенило, что с помощью Юити ему по силам будет отправить в женский монастырь сто девственниц. Впервые за всю свою долгую жизнь Сюнсукэ распознал в себе подлинную страстность.

Глава вторая

ЗЕРКАЛЬНЫЙ КОНТРАКТ

— У меня не получится, — обреченно произнес Юити.

В глазах его блеснули слезы отчаяния. Кто же примирится с подобным наставлением после постыдно-отважного признания постороннему человеку? Этот совет для молодого мужчины оказался жестоким.

Он уже раскаивался в том, что открылся Сюнсукэ; а импульсивное желание выдать сокровенное теперь казалось ему минутным помешательством. Мучения последних трех ночей разрывали Юити на кусочки. Ясуко вовсе не приставала к нему. Если бы она стала домогаться его, то ему пришлось бы все рассказать. Он лежал на своей половине кровати, как девица, затаив дыхание, уставившись в потолок; прибой наполнял темноту, время от времени ветер колыхал светло-зеленый москитный полог; сердце его рвалось на части как никогда в жизни. Наконец юноша и девушка от изнеможения провалились в сон. Вновь очнулись, мучаясь бессонницей.

Настежь открытое окно, звездное небо, тонкий свист парохода… Ясуко и Юити еще долго лежали без сна, боясь пошевелиться. Не перешептывались. Ни одного словечка. Ни одного движения. Им казалось, что сдвинься кто-нибудь из них хотя бы на дюйм, то это непредсказуемо изменило бы всю ситуацию. По правде сказать, они оба были истощены ожиданием друг от друга одних реакций, одних движений; Ясуко дрожала от робости, но смущение Юити было, вероятно, во сто крат сильней: он желал только одного — умереть!

Черно-угольные глаза широко открыты, руки сложены на груди, вытянутое одеревеневшее тело увлажнилось — для Юити девушка была мертва. Если бы она шевельнулась в его сторону на дюйм, то смерть, кажется, сама бы пришла за ним. Он ненавидел себя за то, что поддался на этот позорный для него соблазн Ясуко.

«Я сейчас умру, — твердил он себе раз за разом. — Вот выскочу из постели, сбегу вниз по лестнице и брошусь со скалы в море». В этот момент, когда он ублажал себя мечтами о смерти, все казалось ему возможным. Его опьяняла эта возможность. Она вызывала в нем ликование. Притворно зевнув, он пробасил: «Спать хочется!» Повернулся спиной к девушке, поджал колени, прикинулся спящим. Немного погодя Юити услышал нежное покашливание. Ему стало понятно, что Ясуко еще не уснула. Он набрался мужества и спросил:

— Не спится?

— Нет, засыпаю, — тихо, ручейком прожурчал ее голос.

Они притворялись спящими, пока сон не завладел ими. Юити приснилось, будто Бог дал позволение ангелам убить его. Это был счастливый сон, и он разрыдался. Слезы и плач не были всамделишными. И успокоился он, когда почувствовал, что в нем еще вдоволь сохранилось тщеславия.

Вот уже лет семь или около того, как Юити стало воротить от похоти, — со времени его полового созревания. Он соблюдал свое тело в нравственной чистоте. Он увлекся математикой и спортом — геометрией и алгеброй, прыжками в высоту и плаванием. Это был неосознанный выбор согласно древнегреческим представлениям: математика проясняла его ум, а спортивные состязания направляли его энергию в русло абстрактного мышления. Тем не менее, когда однажды в раздевалку вошел один студент младшего курса и стянул с себя пропотевшую рубаху, терпкий запах юношеского тела одурманил его голову. Юити стремглав выскочил из помещения и повалился на вечернее поле, прижавшись лицом к жесткой летней траве. Он лежал на земле, пока желание его не стало угасать. Шла тренировка бейсболистов; биты подсекали мячи, эхо сухих ударов отлетало в линялое вечернее небо и ощущалось на грунте. Юити очнулся от шлепка на своем голом плече. Это был удар полотенцем. Белые грубоватые, колючие нити стеганули по его коже.

— Эй, в чем дело? Простудишься!

Юити поднял голову. Все тот же паренек с младшего курса, уже переодетый в студенческую форму, таинственно улыбающийся из-под козырька фуражки, наклонился над ним. Юити встал, сердито буркнул: «Спасибо!» С полотенцем через плечо он двинулся в сторону раздевалки, чувствуя на своей спине взгляд этого паренька. Юити не стал оборачиваться. Он догадывался, что этот юноша влюблен в него; согласно какой-то своей замысловатой логике решил для себя, что не сможет его полюбить.

«А вдруг я, обделенный способностью любить женщин, но страстно желающий этого, полюблю парня, а он возьми да и превратись из мужчины в одно из омерзительных женоподобных созданий? Ведь любовь привносит в любящего человека разного рода сомнительные изменения…»

Юношеские томления, еще безвинные, не реализованные и потому изнутри его самого разъедающие реальность, как бы намекнули о себе случайной оговоркой во время этого откровения Юити. Встретится ли он когда-нибудь с реальностью? На том месте, где они сойдутся однажды, не только эти намеки его желаний будут разъедать реальность, но и самой реальности так или иначе придется постоянно приноравливаться под его желания. Если б он знал, чего ему хочется! Куда бы он ни пошел, всюду будет натыкаться только на свои желания. Будь он чутким, Сюнсукэ расслышал бы скрежет шестеренок юношеского томления даже в таком беспомощном признании о своих мучениях в течение трех последних ночей.

Уж не служат ли какие-нибудь образчики искусства моделями для реальности? Чтобы желания Юити воплотились, что-то из двух должно погибнуть: либо его желание, либо его понимание того, что есть на самом деле реальность. Считается, что искусство и реальность существуют друг подле друга с беспечным равнодушием; но искусство еще та штучка: оно способно на отвагу — взломать законы самого бытия. А для чего? Ибо стремится стать единственной в своем роде реальностью!

Уже с первых строк полного собрания сочинений Хиноки Сюнсукэ отказался, к своему стыду, от мстительного похода против реальности. И что же? Книги его безжизненны! Едва соприкоснувшись с жизнью, страсть его натолкнулась на грубость и навсегда заперлась в его романах. И по своей непреодолимой глупости он впрягся в роль плутоватого нарочного, совершающего челночные наезды между страстью и реальностью. В сущности, его несравненный и замысловатый стиль — не более чем декорация этой реальности, его можно сравнить с рисунком древесных жучков; это всего лишь орнаментальный стиль, под покровом которого реальность разъедала его страсти. Откровенно говоря, его растиражированного искусства не существует! И все потому, что ни в одном его произведении не попирались законы бытия.

Этот стареющий писатель, бессильный к творчеству, просто пресытился своим кропотливым ремесленничеством. И сейчас, когда ему осталось заниматься только эстетским комментированием своих прошлых произведений, — ах, какая ирония, что перед ним нарисовался этот красавчик!

Юность наделила Юити всеми достоинствами, которых недоставало стареющему писателю, однако главное его преимущество — это одаренность наивысшим счастьем. Каких только гипотез не возводил вокруг счастья этот старый художник! Юити никогда не любил женщин. Сюнсукэ взрастил противоречивый идеал. Возможно, в его жизни не произошло бы череды трагедий с женщинами, если бы в молодые годы он обладал задатками этого юноши. Он считал себя обреченным на несчастья, и эта мысль каким-то образом срослась с его жизнью; кровь юношеских мечтаний смешалась с кровью стариковского раскаяния. И тут подоспел Юити! Если бы в юности Сюнсукэ походил на него, то насколько счастлив был бы он с женщинами! Как счастливо сложилась бы его жизнь, если бы он, под стать Юити, не любил женщин! В одночасье Юити стал идеей Сюнсукэ, его художественной идеей.

Все стили дряхлеют, прилагательные в первую очередь. Значит, прилагательные — это плоть. Они — сама юность. Юити был прилагательным — вот до чего дошел Сюнсукэ своим умом.

На его губах играла улыбочка, как у осененного дедукцией сыщика. Он опирался локтями на столешницу, приподняв под халатом одно колено, и слушал признание Юити. Когда тот закончил, холодно повторил:

— Все хорошо! Иди женись!

— Как можно жениться, если нет к тому желания?

— Я вовсе не шучу! Люди что бревна. Будь они хоть ящиками для льда, и то бы женились. Ведь супружество — человеческое изобретение. Это сфера деятельности человека, а желания вовсе ни к чему здесь! Еще лет сто назад человечество растеряло навык обращения со страстями. Считай, что супружница — это вязанка хвороста на плечах, подушка для сидения, подвешенная на балке вырезка в лавке мясника. У тебя непременно все получится — и прикинуться страстным, и настроение поднять подружке, и осчастливить ее. И все же, я уже говорил тебе, никакого проку нет в том, что мы учим женщину наслаждению, — несем сплошные убытки. В этом деле важно только одно: не признать наличия в ней души. Не стоит зариться на этот отстой души. Верно? О женщине нужно думать как о материи, в философском аспекте. Это личный опыт долгих страданий во мне говорит. Когда мы принимаем офуро[6], снимаем наручные часы. Так же следует оставлять душу, когда приходим к женщине. Иначе подпортится и станет непригодной. Я не делал этого, вот и пришлось за всю жизнь выкинуть на свалку немало часов. Теперь сам их делаю, подгоняю, собираю — уже двадцать позеленевших штуковин в моей коллекции! Это мое собрание сочинений. Читал что-нибудь?

— Нет еще! — Юноша покраснел. — Кажется, понимаю, о чем вы говорите, сэнсэй. В этом есть резон. Я не перестаю думать, однако, почему мне ни разу не захотелось женщины. Я все чаще склоняюсь к мысли, что всякий раз, когда я симулирую духовную любовь к женщине, душа моя превращается в фикцию. Я и сейчас так думаю. Почему я не такой, как все? Почему мои сверстники не знают отчуждения между душой и вожделением?

— У всех все одно и то же! Все люди одинаковы! — повысил голос писатель. — Просто молодые не задумываются об этом — такова привилегия юности.

— Однако я отличаюсь от них!

— Все в порядке! А признания твои зацепили меня за живое, ко мне будто молодость вернулась, — лукаво произнес старый писатель.

Юити озадачился тем фактом, что Сюнсукэ выказал двусмысленный интерес, чуть ли не зависть к тайным склонностям его натуры — тем склонностям, которыми он сам мучился, считая их безобразными. Однако первое в жизни откровенное признание вдохновило Юити на то, чтобы тотчас растранжирить все-все свои секреты; его наполняло чувство радости от вероломства против самого себя, как того вкалывающего без продыху торговца, который затеял назло ненавистному хозяину распродать полюбившемуся покупателю все саженцы за бесценок.

Вкратце он поведал о своих взаимоотношениях с Ясуко.

Отец Юити был старинным товарищем отца девушки. Он выбрал инженерно-технический факультет, по окончании университета работал техническим экспертом, возглавлял дочернюю компанию финансовой группы «Кикуи-дзайбацу», пока не умер. Это было летом 1944 года. Отец девушки закончил экономический факультет, стал работать в одном известном универмаге и сейчас был на руководящей должности. В начале этого года, по достижении двадцатидвухлетнего возраста, Юити обручился с Ясуко — как и было решено их отцами раньше. Холодность Юити приводила Ясуко в отчаяние. В те дни, когда ее попытки добиться от юноши расположения оказывались безуспешными, она появлялась у Сюнсукэ. Этим летом она наконец затащила его сюда, в курортный городок. Ясуко подозревала, что у него завелась какая-то пассия, и страдала, как всякая девчонка. Что-то зловещее было в ее недоверии к своему жениху, но в том-то и дело, что Юити никого больше не любил.

Он учился в частном университете; жил с матерью, болеющей хроническим нефритом, и служанкой — втроем в одном доме сплоченной семьей, теперь обедневшей; его застенчивая любовь была причиной материнских переживаний. Кроме невесты, которая была влюблена в этого красивого молодого мужчину, он продолжал знакомства со многими другими девушками из своего окружения — мать знала об этом, но думала, что сын все-таки не наломает дров хотя бы из сочувствия к ее болезни, а также из финансовых соображений.

— Я вовсе не помышляла воспитывать тебя в такой бедности, — искренне сокрушалась она. — Если бы твой отец был жив сейчас, как он горевал бы! Твой отец ухлестывал за женщинами со студенческой поры, пропадал днями и ночами. Спасибо, что остепенился в зрелые годы, ну и я, конечно, не оплошала. А ты в этом возрасте такой черствый, что я беспокоюсь за Ясуко, как бы ей не пришлось страдать в замужестве. Никак не ожидала от тебя отцовских замашек женского обольстителя. Скорей бы на внуков своих посмотреть — вот что хочется твоей матери; ну а если Ясуко противна тебе, то мы тотчас расторгнем твою помолвку, и тогда сам уж выбирай девушку, какая по нраву, и приводи ее в дом. Смотри только без глупостей, а то глаза-то разбегутся! Я думаю, что десять или двадцать девушек будет предостаточно, чтобы определиться. Кто его знает, сколько еще проходит на этих деревяшках твоя мать из-за хвори, поэтому давай не будем затягивать со свадьбой! Мужчина должен выглядеть достойно, сама знаю. Денег в кармане у тебя маловато, живем мы худо-бедно, однако не голодаем. С этого месяца буду выдавать в два раза больше, не трать деньги на свои книжки.

Он потратил эти деньги на уроки танцев. Забавы ради стал искусным танцором. Его исполнение было весьма артистичным по сравнению с теми современными утилитарными танцами, в которых нет ничего, кроме сладострастной гимнастики, а в движениях чувствуется одиночество гладких механизмов в работе. Затаившая чувства фигура Юити вызывала у зрителя ощущение, что красота его скопила внутри себя энергию разрушения, смерти. Он выступил на танцевальном конкурсе, занял третье место.

За третье место была назначена премия две тысячи иен. Он решил положить эти деньги в банк на счет матери. В балансе сберкнижки он обнаружил чудовищную недостачу: по ее словам, там должно было насчитываться 700 000 иен. С тех пор как мать слегла в постель из-за альбумина в моче, она перепоручила банковскую книжку их верной служанке, старой безмужней Киё. Всякий раз, когда мать просила ее отчитаться по расходам, благочестивая служанка приносила счеты и тетрадь, расчерченную на две колонки, с уже подведенным итогом. Так или иначе, с того времени, когда они завели новую сберкнижку, остаток на ней по-прежнему составлял 700 000, сколько бы они ни снимали денег. Юити пересчитал все заново, и у них на счете оказалось 350 000. Проценты по облигациям прибавляли им примерно по 20 000 ежемесячно, но депрессия сжирала все дочиста. Вскоре расходы на жизнь, его учебу, лекарства и лечение матери выросли настолько, что впору было продавать их домишко.

Это открытие, как ни странно, обрадовало Юити. Он тяготился предстоящей женитьбой и надеялся от нее увильнуть, если случится переехать в дом, недостаточно просторный для троих. Он решил взять управление финансами в свои руки. Мать расстраивалась, что сын стал совать свой нос, причем охотно, в расходные книги, считая это занятие вульгарным для юноши; и особенно когда он сказал, что это якобы хорошая практика в его университетских занятиях по экономике. На самом деле ей казалось, что она сама невольно подбила его на такие действия, когда однажды сказала безо всякой задней мысли: «Это ненормально — принуждать студентов интересоваться домашними расходными книгами!» Юити скорчил физиономию. Мать осталась довольной, что растормошила сына, зацепила за живое, но она не знала, каким словом ранила его. Гнев, однако, освободил Юити от всегда сковывавших его правил приличия. Он поймал момент, чтобы лягнуть романтические мечтания матери о своем сыне. Это были мечты без проблеска надежды, а потому ее надежды оскорбляли его отчаяние.

— Это нелепо — думать сейчас о свадьбе, а дом нужно продать! — сказал он ей. Из жалости к матери он скрыл от нее, что семье грозила нужда.

— Ты шутишь! У нас в банке семьсот тысяч иен лежит.

— Трехсот пятидесяти тысяч не хватает!

— Ты неправильно подсчитал! Или ты прикарманил их?

Видимо, из-за почечной болезни ей в голову ударил альбумин. Это опрометчивое заявление Юити настолько распалило его мать, что она стала разыгрывать сумасбродные интрижки. Рассчитывая на приданое и доход от места в магазине, куда отец Ясуко обещал пристроить Юити после окончания университета, она предложила поспешить со свадьбой, еще чуток поднатужиться — и тогда дом останется в их руках. Издавна мать вынашивала мечту, чтобы в этом доме жили ее сын с женой. Юити, мягкий по своей натуре, поддался ее увещаниям и все больше застревал в ловушке необходимости форсировать женитьбу. Прозрение совести пришло с опозданием. Пусть он женится на Ясуко (от этого слабовольного допущения Юити чувствовал себя еще более несчастным), но все равно ведь вскоре все узнают, что приданое невесты спасло их семью от краха. Люди могут подумать, что он женился не по любви, а из вульгарной корысти. Этот честный юноша, не позволявший себе ни малейшей подлости, сначала согласился на женитьбу из сыновнего долга, но сомневался, что поступок его будет не вполне чистым в отношении любви.

— Ну, давай подумаем вместе, что для тебя важнее всего, — вымолвил Сюнсукэ. — Я настаиваю, что в женитьбе нет никакого смысла. Следовательно, ты можешь жениться безо всякого зазрения совести и чувства ответственности. Лучше поторопиться с этим делом ради больной матери! Хотя бы даже ради денег…

— У меня и в мыслях такого не было!

— Я, однако, понял как раз в этом смысле. Ради денег ты боишься жениться по той простой причине, что не уверен, что сможешь скрыть от жены всю грязную подоплеку твоей любви к ней, не так ли? Или ты надеешься перехитрить свою супружескую жизнь, в которую вступил с неискренними помыслами? А в общем, молодежь убеждена, что у любви свои расчеты. Ты можешь положиться на меня, цельного и расчетливого человека. Ведь ты не целен по своей натуре, отсюда все твои колебания. Возьми эти деньги как отступные и положи в банк. Эти деньги не обязывают тебя ничем. Говоришь, у тебя четыреста или пятьсот тысяч, этого достаточно, чтобы и дом сохранить, и невесту в него привести. Доверься мне! И прости, что вмешиваюсь. Пусть это останется между нами, не говори матери.

На черном лакированном столике напротив Юити стояло зеркало. Круглое зеркало чуть-чуть отклонилось назад, словно кто-то, проходя мимо, случайно задел его полой халата. В нем отражалось лицо Юити. Во время их разговора Юити ловил себя на чувстве, будто на него уставился его собственный взгляд.

Сюнсукэ разгорячился:

— Как тебе известно, я человек небогатый, не могу позволить себе бросаться пятью сотнями тысяч на каждого встречного парня, как в пьяном кутеже. Я хочу дать тебе эти деньги по одной простой причине. Вернее, причин две…

Он осекся, будто от смущения.

— Во-первых, ты самый красивый юноша в этом мире. В юности я хотел быть таким, как ты, красавцем. Во-вторых, ты не любишь женщин! Я тотчас ступил бы на этот путь, но не такой от рождения. Ты был откровенным со мной. Умоляю, переверни мою жизнь, верни меня к юности! Будь моим сыном и отомсти за меня! Правда, ты — единственный ребенок в семье, поэтому не сможешь принять мою фамилию. Я хотел бы, чтобы ты стал моим сыном по духу. Ага, вот это запретное словечко! За меня, безбожного глупца, плачут все мои потерянные дети! Я не пожалею денег. Я ведь копил их не для старческого счастья. А взамен прошу никому не доверять свою тайну. Когда мне захочется познакомиться с какой-нибудь женщиной, ты сделаешь это. Я хотел бы посмотреть на ту женщину, которая не влюбится в тебя с первого взгляда. Ты не питаешь страсти к женским прелестям. Я научу тебя, шаг за шагом, как должен вести себя мужчина, возжелавший женщину. Научу тебя холодности, когда мужчина сам сгорает от страсти, заставляя умирать других от желания к нему. Следуй моим правилам. Разве кто-то догадается, что ты равнодушен к женщинам? Этот трюк предоставь мне! Я пущу в ход всю хитрость, чтобы тебя не раскусили. Если твоя безмятежная супружеская жизнь чем-нибудь омрачится, то для утешения ты можешь поохотиться на территории мужской любви. Насколько будет в моих силах, я позабочусь о такой возможности. Однако ты не должен отказываться от женщин. Не путай сцену с гримерной. Я познакомлю тебя с женским кланом. Проведу тебя за кулисы этого напомаженного, надушенного одеколоном общества, в котором я всегда выставлялся шутом. А ты в роли Дон Жуана и пальцем не прикоснешься к женщине. Так повелось с незапамятных времен, что даже самый плохонький провинциальный Дон Жуан не завершает свою роль в постели. Не волнуйся! Я годы и годы провел на подмостках и за кулисами этого театра.

Вот когда старый писатель приблизился к своему истинному замыслу. Он изложил сюжет еще не написанного романа. И все же в глубине его души затаилось смущение. Этим сумасбродным филантропическим жестом стоимостью в полмиллиона он справлял заупокойную службу своей, вероятно, последней любви — той, которая заставила сорваться его, старого домоседа, с насиженного места в разгар лета на самую оконечность полуострова Идзу; в память той любви, которая в очередной раз по досадной глупости закончилась жалким разочарованием, а также всех остальных десяти нелепых лирических приключений на любовном поприще.

Любовь к Ясуко оказалась для него нежданной. В отмщение за свой провал, за чувство унижения, которое он испробовал по ее милости, Ясуко должна стать любящей женой не любящего ее мужа. Ее брак с Юити диктовался некой ожесточенной моралью, плененной волей Сюнсукэ. Они должны были пожениться!

Этот злосчастный писатель, переживший шестой десяток и уже не находящий в себе силы оградиться от своих желаний, все еще тяготился своей глупостью и растрачивал деньги на ее искоренение, — но что может быть более иллюзорным, чем это опьянение красотой, ради которой он швырялся деньгами? Разве Сюнсукэ не предвкушал сладостные мучения своей совести, когда замыслил это косвенное предательство в отношении Ясуко и ее замужества? Бедный, бедный Сюнсукэ, вечно страдающий, никогда не выступал зачинщиком чего-либо преступного…

Тем временем Юити упивался красивым лицом юноши, который глядел на него из зеркала, освещенного лампой. Из-под вздернутых бровей на него неотрывно смотрели пронзительно печальные глаза.

Минами Юити ощущал магию этой красоты. Это лицо, излучавшее жизнелюбивую энергию юности, в бронзовой телесности которого запечатлелась горестная красота, было его собственным. Юити до сих пор питал только ненависть к сознанию своей красоты, и в то же время красота других парней, которых он любил, наполняла его отчаянным безнадежным желанием. Он, как всякий обычный мужчина, запрещал себе думать о своей красоте. Сейчас, однако, перед лицом старого писателя, проливавшего в его уши хвалебный елей, этот художественный яд, этот сильнодействующий яд слов ослабил его запрет, долго имевший над ним силу. Наконец он позволил себе поверить в то, что он наделен красотой. Впервые Юити увидел себя непредвзято. Из маленького круглого зеркала глядел на него незнакомый юноша редкостной красоты. Его мужественные губы невольно разомкнулись в улыбке и обнажили белые зубы.

Юити и на ум не могло прийти, какое брожение происходит внутри Сюнсукэ, отравленного жаждой мести. Тем не менее такое странное и скороспелое предложение требовало однозначного ответа.

— Что скажешь? Пойдешь на это соглашение со мной? Примешь мою помощь?

— Пока не знаю. Сейчас мне трудно предположить, чем все это может обернуться. — Юити произнес эти слова будто сквозь сон.

— Я не тороплю тебя. Когда будешь готов принять мое предложение, дай знать телеграммой. Надеюсь, что наш уговор не замедлит осуществиться и ты позволишь мне произнести речь за свадебным столом. А после этого мы приступим к воплощению нашего плана. Идет? Тебя ничто не будет беспокоить, а кроме того, ты заимеешь репутацию мужа, который приударяет за женщинами.

— Если я женюсь…

— В таком случае я буду совершенно необходим тебе! — самоуверенно заявил старик.

— Ютян здесь? — спросила Ясуко из-за раздвижной бумажной перегородки.

— Входи, входи! — пригласил Сюнсукэ.

Ясуко отодвинула перегородку и тотчас встретилась взглядом с Юити, который непроизвольно обернулся. В глаза ей бросилась чарующая красота молодого улыбающегося мужчины. Улыбка его сияла каким-то просветлением ума. Никогда прежде Юити не излучал такой красоты, как в это мгновение. Будто ослепленная, Ясуко захлопала ресницами. Вслед за этим Ясуко, как всякую впечатлительную женщину, невольно пронзило предчувствием счастья.

Ясуко только что вымыла голову в ванной и с мокрыми волосами постеснялась войти в комнату за Юити. Она высунулась из окна, чтобы просушить волосы. В порт входил рейсовый теплоход, который вечером отчаливал с острова О., останавливался в К. и на рассвете следующего дня прибывал в Цукисиму. Наблюдая, как в гавань входит заливающий залив огнями пассажирский лайнер, девушка расчесывала волосы. В городке редко звучали и музыка, и пение. Каждый раз, когда судно становилось у пристани, из громкоговорителя на верхней палубе отчетливо слышалась мелодия модной песенки, разносившейся под летним небом. На причале толпились сопровождающие с бумажными фонариками гостиниц. Вскоре резкий свист причалившего парохода пронзил ночь и врезался в уши Ясуко, словно вскрик перепуганной птицы.

Волосы ее высохли, и она почувствовала холодок. Несколько прядок взметнулось на ее висках, и ей померещилось, будто это не ее волосы, а какие-то прохладные листики травы. Ясуко боялась пригладить руками свои высохшие волосы. В прикосновении к ним она ощущала близкую смерть.

«Ютян что-то гложет, а я не понимаю что, — нахмурилась Ясуко. — Если он откроется мне и если это то, из-за чего ему придется умереть, я последую за ним тотчас. Ведь я позвала его сюда именно с этим намерением…»

В голове ее спутались многие мысли, пока она прибирала волосы. Вдруг ее осенило недоброе предчувствие: что если Юити сейчас не в комнате у Сюнсукэ, а где-то в другом, незнакомом ей месте? Она вскочила и опрометью бросилась в коридор. Позвала, затем отодвинула перегородку — и тут же опешила от улыбки Юити. Это естественно, что ее охватило предчувствие счастья.

— А, вы разговариваете? — спросила Ясуко.

Взгляд ее склоненной головки, чуточку кокетливый, предназначался не для старика, и, поняв это, писатель отвернулся. Он представил Ясуко в семидесятилетием возрасте.

Атмосфера в комнате была неловкой. Как всякий, оказавшийся в такой ситуации, Юити взглянул на часы. Было около девяти.

Вдруг зазвенел телефон в токономе[7]. Все трое, будто пронзенные кинжалом, повернули головы в сторону аппарата. Никто не пошевелил и пальцем.

Сюнсукэ взял трубку. Затем взглянул на Юити. Это звонили Юити из Токио. Он вышел из комнаты, чтобы принять в конторе междугородний звонок. Ясуко пошла следом, не желая остаться наедине с Сюнсукэ.

Немного погодя они вернулись вдвоем. Глаза Юити утратили прежнее спокойствие. Хотя никто его не спрашивал, он пустился в пылкие объяснения:

— Сказали, что у матери атрофия почек, что у нее слабеет сердце и сильно сушит горло. Отвезут ее в госпиталь или нет, но во всяком случае они хотят, чтобы я немедленно приехал.

Он выпалил от возбуждения все новости, хотя обычно предпочитал смолчать.

— Весь день она твердила, что умрет спокойно только после моей свадьбы. Больные люди как дети!

Сказав эти слова, он понял, что внутренне уже готов жениться. Сюнсукэ почувствовал в нем эту решимость. Темная радость расплылась в глазах старика.

— В любом случае тебе необходимо возвращаться…

— На десятичасовой теплоход еще можно успеть. Я поеду с тобой.

С этими словами Ясуко помчалась в комнату собирать вещи. В шагах ее было что-то развеселое.

«Ох уж эта материнская любовь! — подумал Сюнсукэ, будучи сам нелюбимым ребенком своей матери. — Жертвуя остатками своего здоровья, она спешит в критический момент на помощь своему сыну. Будто ей кто-то подсказал, что Юити желает вернуться сегодня вечером…»

Пока Сюнсукэ изумлялся всем этим совпадениям, Юити утонул в своих мыслях. Глядя на его нахмуренные тонкие брови, на его ресницы, обведенные величавой трагической тенью, Сюнсукэ затрясся в мелком-мелком ознобе. «И вправду сегодня какой-то странный вечер! — думал про себя старый писатель. — Будь осторожен, не дави на его чувства, а то все насмарку пойдет, с его-то заботливостью о матери. Все будет хорошо, и мальчик последует по моему пути, как я задумал…»

Они едва поспели на десятичасовой теплоход. Все каюты первого класса были заняты, поэтому они взяли два места в каюте второго класса на восемь пассажиров. Это были каюты в японском стиле. Узнав об этом, Сюнсукэ подтолкнул Юити:

— Ну, этой ночью ты наверняка выспишься!

Как только они сели на борт, был поднят трап. На пирсе двое-трое мужчин в нательных рубашках и подштанниках, держа в руках шахтерскую лампу-мышь, осыпали скабрезными шуточками какую-то женщину на палубе. Та огрызалась в ответ визгливым голосом что есть мочи. Ясуко и Юити были смущены этой перепалкой. Кое-как сдерживая смешки, они выжидали, когда теплоход удалится от Сюнсукэ. Безмолвная водная гладь равномерно мерцала огнями, словно масленая, и медленно расширялась между судном и пирсом. Это тихое водное пространство разрасталось на глазах, будто живое существо.

Из-за ночного бриза у старого писателя слегка разболелось правое колено. Болезненные спазмы его невралгии — вот что осталось ему от месяцев и дней прошлых страстей. Он ненавидел эти месяцы и дни. Сейчас же не все эти дни казались ему ненавистными. Эта коварная боль в правом колене стала своего рода убежищем для его тайной страсти. Он пошел обратно, велев гостиничной прислуге идти с фонариком впереди себя.

Через неделю, как только Сюнсукэ вернулся в Токио, пришла телеграмма от Юити о его согласии.

Глава третья

ЖЕНИТЬБА ПОЧТИТЕЛЬНОГО СЫНА

Свадьбу назначили на счастливый день третьей декады сентября. За два или три дня до торжества Юити, полагая, что у него больше не будет возможности поесть одному, хотя в одиночку он обычно никогда не садился за стол, вышел в город под этим внезапным предлогом. На втором этаже европейского ресторана, который находился в переулочке, он заказал себе ужин. Конечно, такая роскошь позволительна только богатенькому джентльмену с полумиллионом иен в кармане!

Было пять часов, для ужина еще рановато. В заведении стояло затишье, туда-сюда слонялись полусонные официанты.

Он бросил взгляд на снующих в послеполуденной жаре пешеходов. Солнце наполовину заливало улицу и на противоположной стороне проникало под навесы европейских магазинов вглубь витрин. Словно пальцы воришки, лучи подбирались тихой сапой к нефритовому ожерелью на полочке. Все это время, пока Юити ожидал, когда ему принесут заказ, зеленый камешек на витрине поблескивал в его глазах. Одинокий юноша томился от жажды и непрестанно пил воду. На душе у него было неуютно.

Юити понятия не имел, что многие мужчины, которые любят других мужчин, имели обыкновение жениться и становиться при этом отцами семейств. Он не знал ни одного случая, чтобы кто-либо из них использовал свою природную оригинальность ради супружеского благополучия. Это почти невероятно, чтобы такого рода мужчины, пресыщенные до рвоты женскими щедростями своей жены, были бы еще охочи до прелестей других женщин. Даже среди верных мужей есть немало мужчин этой породы. Если они заводят детей, то становятся для них больше матерями, чем отцами. Женщинам, замученным своими ветреными мужьями, если они собираются выходить замуж вторично, следовало бы искать партнера среди этой когорты мужчин. Их супружеская жизнь, как бы счастливая, спокойная, без потрясений, в основе своей превращается в позорное их осквернение. Самонадеянность, постоянная опора на самих себя — это последнее прибежище такого рода мужей, справляющихся со всеми частностями того, что называется «человеческой жизнью», благодаря сарказму. Жестокие мужчины у их женщин не заводятся — только, вероятно, в их мечтах.

Чтобы разгадать все их секреты, требуются годы жизненного опыта. И потом, чтобы вынести такую жизнь, нужно быть хорошо объезженной лошадкой. Юити было всего двадцать два года. А тут еще его сумасбродный покровитель с недостойными зрелого возраста замыслами! У Юити по меньшей мере уже распылилось трагическое мироощущение, придававшее его лицу отрешенный вид. Будь что будет, смирился юноша.

Кажется, еще не скоро принесут обед, он лениво оглядывал стены. Вдруг почувствовал на своем профиле чей-то пристальный взгляд — будто пришпиленный. Юити обернулся, чтобы перехватить его, но взгляд мигом упорхнул, словно мотылек, прикорнувший на его щеке. В углу стоял стройный гарсон лет девятнадцати-двадцати.

На груди его красовалось два дугообразных ряда позолоченных пуговиц. Он держал руки за спиной, легонько постукивая пальцами по стене. Его прямая неподвижная фигура и блистательная выправка выдавали в нем новоприбывшего стажера. Волосы, черные как смоль, отсвечивали. Изящество расслабленных членов, мелкие черты лица, подростковые губы — все это было воплощением невинности. Линия его бедра подчеркивала мальчишескую чистоту чресл. Совершенно реальное желание пронзило Юити.

Официанта позвали, и тот ушел.

Юити курил сигарету. Словно мужчина, который получил призывное свидетельство и пускается во все тяжкие, чтобы насладиться вольницей в оставшееся до военной службы время, однако напоследок предается безделью, он заскучал в бесконечном предвкушении своих развлечений. Юити уже заранее знал, что желание это минет бесследно, ведь таких случаев было пропущено в его жизни с десяток и более! На отполированный нож рухнул пепел; он подул на него, и пылинки осели на лепестках одинокой розы, стоящей в вазочке на столе.

Подали суп. С салфеткой через левую руку его принес в серебряной супнице все тот же гарсон. Когда он снял крышку и наполнил до краев тарелку, Юити отпрянул назад от клубов густого пара. Он поднял глаза и взглянул прямо в лицо официанту. Вопреки ожиданию их лица оказались слишком близко. Юити улыбнулся. Гарсон обнажил белые зубы, отвечая ему улыбкой. Затем он удалился. Юити молча уткнулся в свою тарелку с супом.

Кажется, этот краткий эпизод, имевший смысл или, может быть, вовсе не имевший, ярко запечатлелся в его памяти. Значение его открылось позднее.

Свадебные торжества проводились в пристройке Токийского дома собраний. Невеста и жених по традиции сидели вместе напротив позолоченной ширмы.

Сюнсукэ, вдовец, с самого начала взявший на себя обязанности свата, для этой роли вовсе не годился. Он присутствовал как почетный и желанный гость. Старый писатель раскуривал папироску в комнате ожидания, когда туда вошла одна чета, одетая как все — в утреннем костюме и тривиальном кимоно. Женщина, однако, выделялась среди других супружеских пар изысканными манерами и красивым, несколько холодноватым лицом с тонкими чертами. Она оглядывала все происходящее вокруг без улыбки, без волнения, чопорно.

Это была супруга бывшего графа и его сообщница по адюльтерам, которая когда-то шантажом содрала с Сюнсукэ триста тысяч. Ведь и не подумаешь, что этот притворно безразличный взгляд прицеливался к своей очередной жертве. Мужчина крепкого телосложения, стоящий с ней рядом и теребивший пару снятых белых лайковых перчаток, числился ее законным супругом; взгляд этого самоуверенного ловеласа тоже беспокойно рыскал по сторонам. Видом своим эта парочка напоминала спустившихся на дикую землю изыскателей — только парашюта за спиной не хватало. Такой смеси гордости и робости, делавшей их потешными, у довоенной аристократии никогда раньше не наблюдалось.

Экс-граф Кабураги приметил Сюнсукэ и протянул ему руку.

— Ваше здравие! — поприветствовал он с расплывшейся во все лицо улыбочкой, чуть склонив голову, при этом его другая подленькая выхоленная ручка крутила пуговицу на пиджаке.

С тех пор как поместья обложили налогами, этим приветствием завладели всякие снобы; а вот средний класс вообще пренебрегал им в силу своего безмозглого упрямства. Грязные делишки аристократии стали очевидным проявлением ее высокомерия, поэтому его слова — «ваше здравие» — впечатляли всякого, кто мог их слышать, совершенной естественностью. В сущности, в этих высокородных снобах едва виделось что-то человеческое, когда они занимались своей благотворительностью, однако совершенные ими преступления делали их хотя бы немного человечными.

Что-то неуловимо мерзостное чувствовалось во внешности этого господина. Или что-то сравнимое с грязными несмываемыми пятнами на одежде, с клеймом каким-то, со смесью болезненной слабости и дерзости, а добавьте сюда еще его мрачноватый, будто сдавленный голос, — и все это вместе создавало впечатление тщательно продуманной естественности…

Сюнсукэ вспыхнул от гнева. Он припомнил вымогательства семейки Кабураги. И разумеется, его любезное приветствие не было поводом проявлять ответную любезность.

Старый писатель сдержанно поклонился. И тотчас понял, что выдал какое-то ребяческое приветствие, поэтому решил исправиться. Он поднялся с дивана. Кабураги носил короткие гетры и лакированные кожаные туфли. Заметив, что Сюнсукэ встает, он ретировался, сделав на отполированном паркете пару шажков, словно танцевальные па. Он вспомнил, что долго не виделся с одной знакомой дамой, присутствовавшей здесь, и стал раскланиваться с ней. Потеряв свою цель, Сюнсукэ не знал куда податься. В тот же миг к нему подоспела супруга Кабураги и препроводила его в сторону окна. Эта женщина обычно не утруждала себя поклонами. Она шла проворно, подол ее кимоно колыхался равномерно, волнами.

Госпожа Кабураги встала напротив окна, в котором на фоне сумерек отчетливо отражались комнатные лампы. Сюнсукэ изумился ее великолепной коже без единой морщинки вокруг глаз. Просто она умела вовремя выбрать правильный поворот головы и правильное освещение, когда на нее обращали внимание.

Она не упомянула о прошлом инциденте. Она и муж ее были хорошими психологами, умели не выказать собеседникам своего смущения.

— Вы хорошо выглядите! По сравнению с вами мой муж выглядит сегодня староватым.

— Уж пора бы и мне состариться, а то в юношеском задоре наделал много оплошностей, — посетовал шестидесятишестилетний писатель.

— Вы старичок шаловливый! Еще горазды на амурные подвиги?

— А вы?

— Какая невежливость! Моя жизнь только начинается, да будет вам известно. А что до виновника сегодняшних торжеств, я бы взяла его с вашего позволения на поруки эдак месяца на три, прежде чем женить на этом сущем ребенке, кое-чему научила бы.

— Вам нравится Минами как жених?

Этот вопрос Сюнсукэ обронил небрежно, но его мутные, с желтоватыми прожилками глаза внимательно наблюдали за лицом своей спутницы. Он был уверен, что если щеки ее хоть чуть-чуть вздрогнут в смятении, если в глазах ее мелькнет слабенький огонек, то он не упустит случая разжечь сердце женщины, распалить его, воспламенить до негасимой страсти. В общем, этот новеллист считал себя парнем, чертовски искушенным в чувствах других людей.

— Я сегодня увидела его впервые. Хотя наслышана о нем. Он оказался симпатичней, чем я предполагала. Если молодой человек двадцати двух лет выбирает в невесты невзрачную девушку, мало смыслящую в жизни, то можно легко предположить, каким пресным и черствым получится между ними роман. И хуже всего, из-за этого я начинаю сердиться.

— Что говорят о нем приглашенные гости?

— Все только и судачат о женихе! Подружки невесты сгорают от зависти, придираются к его недостаткам, кое-кто даже заявляет: «Мне не нравится такой типаж!» Слов не найти, какая красивая у него улыбка! Его улыбка дышит ароматом юности.

— А что если в этом духе произнести застольную речь? Это будет неожиданно для всех, и впечатление произведет наверняка. И вообще, это ведь не из тех новомодных свадеб, когда женятся по любви…

— А разве у них не так?

— Вовсе нет! Это самая что ни на есть благородная свадьба, когда сын женится из почтения к своим родителям!

В углу комнаты Сюнсукэ приметил кресло. На нем сидела мать Юити. Из-за толстого слоя пудры на отечном лице возраст этой пожилой женщины определялся с трудом. Она старалась улыбаться, но ей мешали отеки на лице. Непрестанно на ее щеках дрожала судорожная, тяжелая улыбка. Все-таки в ее жизни это было последнее счастливое мгновение. «Счастье и в самом деле уродливо», — подумал Сюнсукэ. В этот момент мать как будто провела по бедру рукой, на которой было кольцо со старинным камнем. Она что-то сказала — вероятно, ей захотелось удалиться по нужде. Соседка ее, женщина среднего возраста в платье цвета глицинии, наклонила голову и переспросила. Затем она подала руку матери Юити и помогла подняться.

Прорезая группы посетителей и бросая всем подряд приветствия, они направились в коридор, где была туалетная комната. Сюнсукэ вздрогнул, когда увидел вблизи ее отекшее лицо — оно напомнило ему мертвое лицо его третьей жены.

— Для нашего времени это весьма трогательная история, достойная похвалы! — холодно заключила госпожа Кабураги.

— Не устроить ли нам как-нибудь встречу с Минами?

— В ближайшее время, видимо, не получится, свадьба и все такое…

— А что если после свадебного путешествия?

— Вы обещаете? Я бы хотела поговорить однажды с этим женихом спокойно и непринужденно.

— У вас же нет предрассудков насчет брака?

— Только в отношении браков других людей. А что касается меня самой, моего брака, то я ничего такого не хочу знать, — невозмутимо сказала дама.

Распорядитель возвестил всем присутствующим о начале торжества. Толпа из сотни гостей забурлила и потекла в сторону банкетного зала. Сюнсукэ занял место за главным столом рядом с почетными гостями. Старый писатель весьма сожалел, что из своего угла не сможет видеть смущение в глазах Юити в начале церемонии. Те, кто мог видеть, говорили, что темные глаза жениха были необычайно красивы в этот вечер.

Банкет продолжался без перерыва. Согласно традиции в середине торжества жених и невеста поднялись со своих мест и покинули зал под аплодисменты. У сватов, супружеской пары, все спорилось в руках, когда они помогали молодоженам, этим взрослым детям. Юити долго мучился с галстуком, перевязывая несколько раз узел.

У подъезда стояла машина, а рядом с ней Юити и сват в ожидании, когда выйдет затянувшая свои сборы Ясуко. Сват, бывший правительственный министр, вынул сигары и предложил Юити. Молодой жених неуклюже прикурил сигару и посмотрел на дорогу.

Была не самая подходящая погода, чтобы ждать Ясуко в машине, к тому же хмель еще действовал на него. Двое мужчин прислонились к блестящему новому автомобилю, их лица то и дело освещали фары проезжающих машин. Они скупо перебрасывались словами. Сват говорил, чтобы Юити не беспокоился о матери, что он позаботится о ней на время свадебного путешествия.

Юити с радостью принимал трогательные слова старого друга своего отца. Хотя он думал, что стал совершенно бессердечным, однако в отношении матери оставался сентиментальным сыном.

В это время стройный мужчина, иностранец, пересек тротуар у здания напротив. На нем были костюм цвета яичной скорлупы и щегольской галстук-бабочка. Он подошел к припаркованному у тротуара автомобилю «форд» последней модели, по всей видимости его собственному, и вставил ключ. Вскоре следом за ним выбежал молодой японец, остановился посреди каменной лестницы, огляделся по сторонам. Он был одет в тонкий двубортный клетчатый костюм, сшитый на заказ. Его яркий лимонно-желтый галстук выделялся даже в темноте. В вечернем освещении его черные напомаженные волосы блестели, будто намокшие. Юити вздрогнул, когда увидел этого юношу. Это был тот самый гарсон из ресторана, куда он ходил на днях.

Иностранец поторопил юношу, и тот проворно и с непринужденностью вскочил на переднее место. Потом слева за руль уселся этот иностранец, громко захлопнув дверь. Машина мигом набрала скорость и умчалась.

— В чем дело? Ты в лице переменился! — сказал сват.

— Да, не привык к сигарам, видимо. Редко приходилось курить, вот и стало дурно.

— Нет, так не пойдет! Ну-ка верни мне ее! Я конфискую.

Сват вложил зажженную сигару в посеребренный портсигар и звонко захлопнул крышку. От хлопка Юити снова вздрогнул. В этот момент на выходе появилась Ясуко, переодетая в костюм для путешествия, в перчатках с белой каймой, окруженная провожатыми.

Вдвоем они поехали в автомобиле до токийского вокзала, сели в поезд, который отправлялся в 7.30 на Нумадзу, и без остановок следовали до Атами, их конечного пункта.

От счастья Ясуко чуть ли не витала в облаках; Юити было тревожно рядом с ней. Сердце его, доброе, всегда открытое для любви, вдруг превратилось в узкий сосуд, который не вмещал ее счастья. В его сердце скреблись невнятные чувства, в нем было темно, как в погребе. Ясуко сунула ему в руки свой любимый журнальчик. В глаза ему бросилось слово «ревность», набранное в содержании жирным шрифтом. Впервые он почувствовал, что мотив этот может быть связан с его темными импульсами. Кажется, из ревности проистекало его смятение.

К кому?

На ум ему сразу пришел тот юноша из ресторана. Отправляться в свадебное путешествие с невестой, быть равнодушным к ней и питать чувство ревности к юноше, которого едва видел, — от всего этого у Юити портилось настроение. Самому себе он казался чем-то бесформенным, каким-то существом, не имеющим сходства с человеком.

Ясуко склонила голову; Юити откинулся на спинку сиденья и стал наблюдать за ней издали. Ее нельзя было представить мальчиком. Эти брови? Эти глаза? Этот нос? Эти губы? Он досадливо щелкнул языком, словно художник, у которого не получался эскиз за эскизом. В конце концов он закрыл глаза и стал представлять Ясуко в качестве мужчины. В его мыслях красивая девушка напротив становилась все менее очаровательной, менее любимой, и хуже того — образ ее стал отвратительным, его невозможно было полюбить.

Глава четвертая

ВЕЧЕРНЕЕ ЗАРЕВО НА ГОРИЗОНТЕ

В начале октября в один из вечеров Юити уединился после ужина в своем кабинете. Он огляделся. Неприхотливая студенческая комнатенка. Незримой целомудренной скульптурой оцепенели думы ее одинокого обитателя. Во всем доме только этот кабинет оставался не обвенчанным с женщиной. Только здесь горестная юность находила отдохновение.

Чернильница, ножницы, вазочка для ручек, нож, словари — он всегда с любовью смотрел, как ослепительно сияют эти вещицы под настольной лампой. Одиночество предметов. Когда он оказывался в их приветливом окружении, у него возникало смутное представление о том, что все люди обычно называют «семейным очагом». Чернильница перемигивалась с ножницами — они замалчивали причины их взаимного одиночества и не затевали встречных шагов. Ясный и неслышный смех в дружеском кругу. Этот круг обеспечивал только взаимные ограничения…

Когда в его сознании всплыло слово «ограничения», у него сразу заныло сердце. Это внешнее спокойствие комнаты Минами было похоже на молчаливое порицание своего хозяина. И радостное лицо его матери, которую все-таки не отправили в госпиталь, потому что болезнь, к счастью, отпустила; и загадочная улыбка, блуждавшая на лице Ясуко днем и ночью, — все были расслаблены, пребывали в полусне, и только он один бодрствовал. Его нервировало это дремотное семейство. Его все время подмывало встряхнуть их за плечи, чтобы они очнулись. Однако если бы он поступил таким образом, то… Мать его, Ясуко и даже служанка Киё и в самом деле проснулись бы… А спустя некоторое время возненавидели бы Юити. Еще бы! Ведь это было бы изменой спящим! Ночной сторож, однако, охранял их от предательства. Изменяя сну, он стоял на страже их сна. Вот-вот, этот типчик караулил правду возле спящих! Юити закипал от ярости к этому вахтеру. В нем его выводила из себя эта сугубо человеческая роль.

До экзаменационной сессии еще оставалось время. Хорошо было бы полистать конспекты. Лекции по истории экономики, финансам, статистике и другим дисциплинам были записаны в его тетрадях аккуратными красивыми иероглифами. Друзья поражались педантичности его записей; это была какая-то механическая каллиграфия. В залитой осенним солнцем аудитории, среди поскрипывающих по утрам нескольких сотен перьев особенно выделялось своим усердием механическое перо Юити. Его бесстрастное письмо, больше походившее на стенографирование, было не чем иным, как механической привычкой к самодисциплине ума.

Сегодня впервые после свадьбы он пошел на занятия. Университет стал для него настоящим убежищем. Когда он вернулся домой, позвонил Сюнсукэ. Из телефонной трубки звучал высокий, суховатый, ясный голос писателя.

— А, давненько, давненько! У тебя все хорошо? Не хотелось раньше беспокоить тебя… Не придешь ли завтра ко мне в гости, поужинаем вдвоем? Сначала думал пригласить вас обоих, но хотелось бы послушать, как у тебя ладятся дела, поэтому приходи-ка один в этот раз. Жене лучше не говори, что собираешься наведаться ко мне. Это она взяла трубку, поведала о ваших планах прийти ко мне в следующее воскресенье. Если что, прикинься, будто ты впервые после свадьбы видишь меня. Приходи завтра, ну, часов в пять. Кое с кем познакомлю.

Когда он вспоминал этот телефонный разговор, ему все время мерещилось назойливое мелькание большого мотылька над страницами тетради. Он закрыл конспекты. Проворчал: «Ну вот, еще одна женщина». Ему хватало одной, чтобы чувствовать себя измотанным.

Юити боялся ночей — как ребенок. Наконец только сегодня, хотя бы на одну ночь, он избавился от чувства долга. Этой ночью можно позволить себе праздно поваляться в своей кровати, предаться заслуженному отдыху от его супружеских обязанностей до завтрашней ночи. Он проснется на чистых несмятых простынях. Это будет наивысшей наградой. Однако, по иронии, этой ночью желания не давали ему покоя. Во мраке его тела желания, словно воды, подступали, ласкали, затем отступали и снова подкрадывались.

Причудливое, бесстрастное действо — акт за актом. Ледяная игра чувственности — наплыв за наплывом. В первую ночь Юити стал живым образцом страстного усердия. Это ловкачество продавца, надувающего неопытного покупателя. Короче, успех его был налицо. Сюнсукэ подробно проинструктировал Юити насчет контрацепции, но Юити пренебрегал этими методами из боязни, что они обуздают его фантазии, которые возбуждал в себе с таким усердием. Доводы разума приказывали ему избегать зачатия ребенка, однако страх опозориться тревожил его еще больше — а вдруг он потерпит неудачу во время любовного акта. И на следующую ночь, из какого-то суеверия, он действовал также вслепую, уверовав в то, что его первая брачная ночь стала успешной благодаря его неосторожности; опасаясь, что следование этим инструкциям может оказаться причиной его поражения, он очередной раз пренебрег ими. Во вторую ночь он повторил свой успех, и даже дважды!

Юити бросало в дрожь, когда он вспоминал эти рискованные ночи, хоть и пережитые от начала до конца с холодным сердцем. Гостиница Атами, мистическая брачная ночь, охваченные обоюдным страхом невеста с женихом… Ясуко принимала ванну, а Юити тем временем вышел на балкон. В ночи лаяла собака. Яркие станционные огни освещали окрестности, внизу находился танцевальный зал, отчетливо слышалась музыка. Юити присмотрелся: в окнах данс-холла двигались под музыку темные фигуры людей; если она прекращалась, люди тоже останавливались. Вот музыка умолкла совсем, и Юити почувствовал сильное биение пульса. Как заклинание, пробормотал он слова Сюнсукэ: «Запомни, она всего лишь вязанка хвороста, подушка для сидения, подвешенная на балке вырезка в лавке мясника». Юити резко сорвал галстук и, будто плетью, стал хлестать им о железные перила балкона. Ему нужно было выплеснуть свою энергию.

А когда огни погасли, он отпустил свое врображение на волю. Это был самый впечатляющий акт творчества. Юити, вовлеченный в это действо, не знал, какую роль на себя примерить. Инстинкты дурманят людей заурядных, но его самобытное сознание, изнуренное внутренней борьбой, не поддавалось опьянению. «Ни один парень, поступающий так, не остается одиноким — ни потом, ни прежде. Я же один. Я должен сначала поразмыслить, а уж затем что-то предпринимать. Каждое мгновение, затаив дыхание, ожидает приказа моего оригинального ума. Смотрите! Вот холодный пейзаж после очередной победы моей воли над инстинктами! Вот возликовала, завихрилась, как пыльный ветерок посреди пустынного пейзажа, женская радость!»

…Во всяком случае, это не означает, что в постели Юити не обреталось другого красивого мужского тела. Требовалось зеркало между ним и женщиной. Без его помощи успех был бы сомнительным для Юити. Он закрывал глаза и обнимал женщину. В своем воображении он сжимал собственное тело.

В темной комнате две фигуры постепенно удваивались. Подлинный Юити вступал в связь с мальчиком, в которого перевоплощалась Ясуко, и одновременно с этим же актом нереальный Юити занимался любовью с настоящей Ясуко. Если он и мог полюбить женщину, то благодаря этой подмене, которую совершало его воображение. Порой выплескивалась сказочная радость из-за этой двойственной иллюзии. Внезапно на смену удовольствию пришла безграничная усталость. Не раз случалось, что Юити мерещилось то опустевшее футбольное поле возле его родной школы после занятий… Опьяненный восторгом, он рухнул навзничь всем телом. Все закончилось сиюминутной смертью. Со следующего дня этот суицид стал входить в привычку. Тошнота и непомерная усталость сопровождали его со второго дня их медового месяца.

Они поднялись в город, который был расположен на крутом косогоре над морем. Перед встречными людьми Юити чувствовал, будто разыгрывает роль счастливого влюбленного. Они вышли на причал и ради забавы решили посмотреть в телескоп — по пять иен за три минуты. Море было ясным. Справа на вершине мыса они отчетливо увидели беседку в освещенном утренним солнцем парке Нисикигаура. Мимо нее прошла парочка и растаяла в сиянии зарослей мисканта. Еще двое вошли в беседку и прильнули друг к другу. Двое стали одной фигурой. Потом телескоп повернули налево: по извилистой замощенной дорожке на отлогом склоне там и сям поднимались группками люди. Их выпуклые тени отчетливо виднелись на тротуаре. Увидев схожую тень у своих ног, Юити почувствовал спокойствие.

— Они как мы, не правда ли? — сказала Ясуко.

Она отошла от телескопа, облокотилась на парапет и, чувствуя легкое головокружение, подставила лицо морскому бризу. Юити позавидовал уверенности своей жены и промолчал.

…Очнувшись от неприятных размышлений, Юити выглянул в окно: с высоты до самого горизонта открывался вид на окраины Токио с его хибарами, трамвайными линиями и ощетинившимися фабричными трубами. Из-за дыма этот горизонт казался в ясные дни чуточку приподнятым. Ночью подол неба над этими окрестностями слегка окрашивался кармином — из-за ночных работ или, возможно, из-за слабенькой неоновой иллюминации.

Сегодня, однако, вечерняя киноварь была несколько иного оттенка. Край неба стал насыщенно-красным. Пока не вышла луна, под смутным блеском звезд это зарево будто развезло от опьянения. Темно-красный горизонт, похожий на полотно. Этот абрикосовый цвет, чем-то тревожащий, был чрезвычайно подвижным, словно трепещущий на ветру мистический стяг.

Юити принял его за пожар.

Это огневое зарево окутывал белесый дым.

Юношу пронзило желание так сильно, что глаза его наполнились влагой. Мелко-мелко пробежала по его членам дрожь. Не зная почему, он почувствовал, что уже не в состоянии сидеть на одном месте. Он поднялся со стула. Ему вдруг приспичило куда-то податься, куда-то выйти. Ему нужно было встряхнуться от наплыва чувств. Он вышел в коридор, затянул пояс на легком темно-синем пальто, одетом поверх студенческой униформы. Он сказал Ясуко, что вспомнил о справочнике, в котором нуждался, поэтому пойдет поискать его в городе.

С холма он спустился к трамвайным путям. Из бедных домишек на улицу проникал тусклый свет. Не имея в голове определенной цели, он решил поехать в центр города. Вскоре из-за угла, пошатываясь, появился ослепительно освещенный трамвай. Свободных мест не было; около дюжины пассажиров ехали в проходе, держась за висячие поручни или прислонившись к окнам.

Юити приник к окошку и подставил зардевшееся лицо ночному ветру. Отсюда не было видно пламени далекого пожара. Был ли это пожар? Или это был отблеск пламени куда более зловещего?

У окна Юити стоял в одиночестве. На следующей остановке вошли двое мужчин и пристроились рядом с ним. Они могли видеть только спину Юити. Тот безо всякого умысла искоса оглядел попутчиков.

Одному было около сорока лет, вероятно, клерк из магазина, в серенькой курточке, перекроенной из старого пиджака. У него за ухом был заметен небольшой шрам, тщательно причесанные волосы блестели маслом. Лицо продолговатое, глинистого оттенка, на щеках кустилась, как сорняк, худосочная длинная поросль. Его малорослый спутник в коричневом пиджачке был, судя по виду, тоже обычным конторским служащим, лицом напоминающим мышонка. Кожа его казалась скорее мертвенно-бледной, чем светлой. Каштановая оправа очков, имитация под черепаховую, еще больше подчеркивала бледность его лица. Возраста он был неопределенного. Эти двое разговаривали о своих секретах приглушенными голосами, скрытно, причмокивая липкими губами с невыразимым приторным удовольствием. Их разговор ненароком достигал ушей Юити.

— А теперь куда? — спросил господин в коричневом пиджаке.

— Настал сезон безлюдья, а мужчину хочется. В это время обычно выхожу на улицу прошвырнуться, — ответил второй, похожий на торговца.

— А сегодня куда — в сад Н.?

— Тихо, уши рядом! Говори по-английски — «park».

— О, прошу прощения. Ну и как, хорошие мальчики есть?

— Да так, бывают иногда. Сейчас самое время охоты на них. А позднее пойдут одни иностранцы.

— Я давненько не бывал там. Тоже хотел бы прогуляться, только не сегодня…

— Профессионалы тамошние не заподозрят нас с тобой. Они ревнивы только к тем охотникам, кто помоложе да покрасивей.

Скрежет колес прервал их разговор. Юити снедало любопытство, мучило смятение. Его самолюбие, однако, было ранено тем, что он впервые открыл в себе кровное родство с этими уродливыми душами. Чувство изгоя, болезненное, взращенное им на протяжении многих лет, точь-в-точь совместилось с уродством этих людей. «Если сравнивать с этими типами, — подумал Юити, — то у Хиноки хотя бы лицо почтенное. В уродстве его есть хотя бы что-то мужское».

Трамвай прибыл на остановку, где пересаживались ехавшие в центр. Мужчина в курточке покинул своего попутчика и встал на выходе. Юити вышел из трамвая следом. Им скорее двигало чувство долга по отношению к себе, чем любопытство. На перекрестке было довольно оживленно. Он стал немного поодаль от этого мужчины в ожидании следующего трамвая.

В магазинчике напротив того места, где он остановился, под яркими лампами лежали россыпи осенних фруктов. Там были гроздья винограда; пурпурные под смуглой кожицей, они отражали солнечный осенний глянец громоздившихся рядом персимонов[8]. Там были груши, были зеленоватые мандарины. Там были яблоки. Эта груда фруктов, однако, источала холод, подобно трупам.

Мужчина в куртке повернулся к Юити. Их глаза встретились; Юити посмотрел мимо него, как ни в чем не бывало. Тот блуждал взглядом с назойливостью мухи. «Сведет ли меня судьба переспать с этим мужчиной? А что если у меня нет другого выбора?» От этой мысли Юити задрожал, ощущая сладковатый привкус чего-то подгнившего, грязноватого.

Подошел трамвай, и Юити мигом вскочил в вагон. Возможно, во время разговора эти двое не видели его лица. Они не могли подумать о нем как о себе подобном. В глазах мужчины в курточке все-таки вспыхнуло желание. Приподнявшись на цыпочки, он рыскал глазами в поисках профиля Юити в переполненном трамвае. Лица совершенного, бесстрашного лица молодого волка, идеального лица…

Юити повернулся к нему широкой спиной в темно-синей шинели и посмотрел на плакат с красными иероглифами: «Осенняя экскурсия на горячие источники курорта Н.». Типовая реклама. Предлагались горячие источники; гостиница; комнаты на один день или неделю; апартаменты для романтического отдыха; высокий сервис, низкие цены… На одном плакате был изображен на стене силуэт обнаженной женщины и пепельница с дымящейся сигаретой. Его заголовок гласил: «Осенняя ночь — памятный подарок нашего отеля!»

Эти рекламные плакаты как бы укоряли Юити. Они приводили его к неизбежной мысли, что общество навязывает всем интересы гетеросексуального большинства с его извечно занудными порядками.

Вскоре трамвай прибыл в центр города и помчался под освещенными окнами билдингов — одни были уже закрыты, а другие только закрывались. Людей мало, вдоль улицы темнели деревья. В затихшем парке топорщились заросли кустарника, черные на черном фоне. Перед парком была остановка. Юити вышел первым. К счастью, следом вышло много людей. Тот мужчина оказался в хвосте. Юити вместе с другими пассажирами перешел через трамвайные пути, вошел в угловой книжный магазинчик напротив парка. Он взял журнал и, делая вид, будто что-то читает, поглядывал в окно. Мужчина замешкался у общественного туалета рядом с тротуаром. Очевидно, он искал Юити.

Заметив, что мужчина вошел в туалет, Юити покинул магазин и быстренько перебежал через дорогу наперерез большому потоку автомобилей. Туалет стоял в тени деревьев. Вблизи, однако, чувствовалось какое-то вкрадчивое оживление, скрытое шарканье подошв, словно где-то проходило незримое сборище. Все это походило по всем признакам на обычную пирушку за плотно закрытыми окнами и дверями, через которые проникают приглушенные звуки мелодии, перестук посуды, хлопки, вынимаемых из винных бутылок пробок. Если бы к этому впечатлению не примешивался кисловато-грязный запашок уборной. Кроме того, перед глазами Юити не мелькнуло ни одной человеческой тени.

Он вошел в туалет с блеклым и как бы сыроватым на ощупь светом. На языке завсегдатаев эти прославленные места назывались «служебными помещениями», и насчитывалось их в Токио около четырех-пяти. Это была своего рода контора, в которой все процедуры проводились по умолчанию, когда вместо движения документов шло в ход подмигивание, вместо машинописи практиковалась жестикуляция, а вместо телефона использовался пароль. И вся эта повседневная офисная рутина в молчаливом, мрачном помещении разом бросилась в глаза Юити. Ничего определенного он не разглядел. Правда, здесь было слишком людно для этого часа — человек десять мужчин украдкой обменивались взглядами.

Все тотчас уставились на Юити. Их глаза заблестели, вспыхнули завистью в одно мгновение. Красавчик Юити задрожал, запаниковал. Эти взгляды будто разрывали его на кусочки. Его закачало. Все же в движении этих мужчин угадывался какой-то порядок. Казалось, что их сдерживает одна сила, которая задает всем одинаковый темп движения. Они двигались медленно, словно спутавшиеся морские водоросли снова распутывались под водой.

Через боковую дверь туалета Юити выбежал в парк, в сторону зарослей азалии. Вдоль тропинки там и сям вспыхивали огоньки сигарет. Днем и вечером на задворках этого парка прогуливались рука об руку влюбленные — они и во сне представить не могли, что вскоре их сменят совершенно другие парочки. Парк, так сказать, изменял лица людей. Именно сейчас проявляется странность другой стороны их лиц, скрытой дневным светом. Этот банкет полуночников можно было бы уподобить финальному акту шекспировской пьесы о пиршестве призраков; днем эти беспечные любовники, обычные клерки в офисе, занимают места в партере с хорошим видом и развлекаются разговорами, а с наступлением ночи оказываются на «первоклассной сцене»; и полутемные каменные ступени, по которым поднимаются вприпрыжку школьники, чтобы не отстать от экскурсии, становятся для них своего рода артистическим помостом, именующимся «мужской дорогой цветов»; а протяженные тропинки под деревьями на окраине парка называются «дорожкой первого свидания». У всего есть ночное имя. Полиция прекрасно была осведомлена об этих названиях, но не имела законных полномочий, чтобы преследовать этих людей. И в Лондоне, и в Париже парки специально служили подобным целям, хотя не без иронической милости общества и, разумеется, по практическим соображениям, чтобы публичные места, как символы принципиального права большинства, приносили мало-мальскую пользу этим малочисленным париям. Мужчины подобного сорта собирались в парке Н. со времени последнего императора[9], когда эта территория была превращена в военный плац.

И вот Юити, сам того не ведая, вступил на краешек «дороги первого свидания». Он ошибся направлением. Соглядатаи стояли в тени деревьев или мелькали вдоль тротуара, словно рыбки в большом аквариуме. Эта стайка — страстно желающих, выбирающих, преследующих, творящих чистосердечную молитву, сожалеющих, воздыхающих, мечтающих, скитающихся, чувственных, возбужденных наркотической привычкой мужчин, чье вожделение трансформировалось в нечто неприглядное под влиянием эстетики, фатального болезненного чувства прекрасного, — эта стайка мужчин обменивалась пронзительными и печальными взглядами, блуждая под тусклым светом уличных фонарей. В течение ночи множество жаждущих, широко раскрытых глаз впиваются друг в друга и растворяются друг в друге. На пересечении этих дорожек было все, все, все — и соприкосновение руками, и столкновение плечами, и взгляды через плечо, и шелест ночного ветерка в деревьях; и вальяжные променады в одну и другую стороны; и быстрые оценивающие взгляды, и повторные встречи на том же самом месте, и гудение насекомых над кустарником, окропленных светом луны или уличного фонаря… Пение насекомых и сигаретные огоньки, вспыхивавшие там и сям в темноте, делали молчание еще более глубоким, а страсть гнетущей. Иногда фары мчащихся автомобилей приводили в сильное содрогание тени деревьев в парке и за его пределами. И тотчас на мгновение выплывали во весь рост очертания тех мужчин, которые до сих пор незаметно стояли под деревьями.

«А это ведь все мои собратья, — осенило Юити. — Независимо от класса, профессии, возраста и красоты — они мои товарищи, все мы связаны только одной страстью, так сказать, одной срамотой нашего тела. Что за узы! Этим мужчинам теперь уже нет необходимости ложиться в одну постель. С рождения мы все спим вместе! В ненависти, в ревности, в презрении мы ложимся вместе на короткий миг любви, чтобы сохранить тепло друг друга. Вон мужчина пошел впереди, что вы скажете насчет его походки? Во всем его теле столько пижонства, плечи его и туда, и сюда; широкие бедра ходуном; голова покачивается — походочка так и шьет зигзагами! Они — мои товарищи, ближе, чем родители, чем братья и сестра, ближе, чем жена». Какой-то безнадежный покой сквозил в его мыслях.

Мало-помалу печаль Юити стала развеиваться. Это было отчасти потому, что даже среди большого числа людей его круга не встречалось такого красавца, как он сам. «И все же любопытно, что случилось с тем мужчиной в курточке? Он что, все еще там, в туалете? С испугу я сбежал оттуда, упустил его из виду. Вон там, под деревом, не он ли притаился?»

К нему вернулось предчувствие, суеверный страх, что если он опять повстречает этого мужчину, то все неизбежно завершится постелью с ним. Чтобы унять волнение, Юити прикурил сигарету. В этот момент к нему подошел молодой человек попросить огонька — наверняка свою сигарету он заранее нарочно затушил.

— Извините, у вас не найдется огонька?

Это был парень около двадцати четырех лет в сером двубортном костюме. Фетровая шляпа, стильный галстук… Юити молча протянул ему сигарету. Парень наклонил свое вытянутое лицо. Когда Юити разглядел его лицо вблизи, то вздрогнул. На руках его выпирали вены, в уголках глаз были глубокие морщины, этому юноше перевалило за сорок. Брови его были аккуратно подведены, а тонкий слой макияжа, словно маской, скрывал на лице признаки старения. Слишком длинные ресницы едва ли были натуральными. Этот стареющий юноша распахнул кругленькие глазки — кажется, он собирался вступить в разговор с Юити. Тот повернулся к нему спиной и пошел прочь. Юити старался не ускорять шага, чтобы не показалось, будто он сбегает от этого жалкого незнакомца; тем временем другие мужчины, собиравшиеся было подойти к ним, тоже отвернулись. Их было пять или более. Они разошлись в разные стороны. В одном из них Юити узнал мужчину в куртке. Эти безмолвные поклонники, однако, не отставали, шли рядышком — кто впереди, а кто позади — и поглядывали исподтишка на профиль юного красавца.

У подножия каменной лестницы, когда он приблизился к ней, Юити решил отвязаться от попутчиков и прикинул на глаз расстояние наверх. Он понятия не имел о ночном имени того места, куда нацелился. Ступени заливало лунным светом, отчего они казались влажными. Когда он поднимался, навстречу ему, насвистывая, спускался какой-то человек. Это был мальчик в белом тонком свитерке. Юити взглянул ему прямо в лицо. Он узнал в нем официанта из того самого ресторана.

— А, старший брат! — сказал паренек и машинально протянул руку Юити.

Из-за выбоин на ступенях мальчик покачнулся. Юити подхватил его за грациозную, совершенную талию. Эта встреча, это прикосновение взволновали Юити необычайно.

— Ты вспомнил меня? — спросил парень.

— Да, вспомнил, — ответил Юити.

Он сглотнул подступившую к его горлу горечь, вызванную воспоминанием о предсвадебном дне, когда увидел его впервые. Юноши пожали друг другу руки. Юити почувствовал, как его ладонь кольнуло колечком на мизинце парня. Неожиданно ему вспомнилось это колющее ощущение от вонзившихся нитей, когда однажды в школе его хлопнули по голому плечу полотенцем. Не разнимая рук, они бросились наутек из парка. Грудь Юити вздымалась волнами. Он тащил за собой мальчика, незаметно сцепившись с ним локтями. Они бежали по затихшей ночной дорожке, по которой иногда тайком прогуливались любовники.

— Почему ты бежишь? — задыхаясь, спросил мальчик.

Юити залился румянцем и остановился.

— Нечего пугаться. Это потому, что ты еще не привык, брат, — сказал паренек.

Три часа они провели в комнате одной гостиницы с сомнительной репутацией. Это время как будто обрушилось на Юити горячим каскадом. Он сбросил с себя всевозможные искусственные путы, душа его на протяжении всех этих трех хмельных часов пребывала в наготе. Какое наслаждение обнажить тело! Едва душа его скинула бремя одежд, Юити весь возликовал, в тело его вселилось столько мощи, что радости, кажется, негде было поместиться.

Истины ради, однако, стоит признать, что это не Юити был купцом — скорее мальчик покупал Юити. Это как в случае с хитроумным продавцом, который покупает бездарного клиента. Благодаря умению этого гарсона Юити познал настоящий трепет своего тела. Отражение неоновых вывесок, проникавшее сквозь шторки на окне, напоминало пожар. Среди отблесков этого пламени дрейфовала красивая мужественная грудь Юити, словно два щита. В этот вечер из-за странного холода на его груди проявились сразу в нескольких местах красные аллергические пятнышки крапивницы. Мальчик ахнул и поцеловал каждую крапинку.

Сидя на краю кровати, натягивая трусы, гарсон спросил с мольбой в голосе:

— Когда же мы встретимся опять?

На завтра у Юити была встреча с Сюнсукэ.

— Послезавтра хорошо бы, только не в этом парке.

— Ты прав. Это место нам не подходит. С малых лет я тосковал о мужчине, которого впервые встретил сегодня вечером. Я никогда не встречал такого нежного человека, как ты, мой старший брат! Ты для меня словно божество! Разве нет? Не бросай меня никогда, умоляю тебя!

Мальчик теребил его изящный затылок и плечи. Юити тоже провел кончиками пальцев по затылку мальчика и закрыл глаза. В этот момент он насладился предчувствием скорого расставания со своей первой любовью.

— Я приду послезавтра в девять вечера, как только закроется заведение. Здесь поблизости есть закусочная, где собираются наши парни. Это что-то вроде клуба, но туда заходят и обычные люди, чтобы выпить кофе, правда, они не в курсе всего. Я буду очень рад, если бы ты пришел туда. Я тебе план черкану сейчас, угу?

Он вынул из кармана брюк блокнот, послюнявил карандаш и неумелой рукой стал чертить схему. Юити смотрел на маленький вихорок на затылке мальчика.

— Ну вот! Думаю, ты найдешь это место. Ах да! Меня зовут Эйтян. А тебя как?

— Ютян.

— Какое милое имя!

Юити покоробило от этого комплимента. Его поразило, что мальчик был более спокоен, чем он сам.

На углу они расстались. Юити успел заскочить в последний трамвай. Ни мать, ни жена не поинтересовались, куда он ходил. За все это время он впервые чувствовал себя умиротворенным, засыпая в одной постели с Ясуко. Он уже достиг свободы. Будучи под властью странных греховных наслаждений, он сравнивал самого себя с уличной девицей, которая хорошо позабавилась на выходных и теперь возвращается к своим будничным занятиям.

В его полушутливом сравнении все-таки имелся глубокий смысл. В нем было еще только первое предчувствие того непредвиденного влияния, которое впоследствии окажет на своего мужа такая скромная и слабосильная жена, как Ясуко.

Юити думал: «Когда я сравниваю мое тело, лежащее рядом с тем мальчиком, с моим же телом, лежащим рядом с Ясуко, я чувствую себя дешевкой. Ведь не Ясуко уступает мне свое тело, а я уступаю ей свое тело со значительной скидкой. Я как неоплаченная проститутка!»

Это самообличение не задевало, не ранило его самолюбие, как раньше; эти низкие мысли даже чем-то восхищали его. От усталости его голова легко скатилась в сон. Это был сон ленивой проститутки.

Глава пятая

НА ПУТЬ СПАСЕНИЯ

Сначала хозяин, а уж затем его гостья, приглашенная познакомиться с Юити, были смущены улыбающимся, счастливым лицом юноши, появившегося на следующий день в доме Сюнсукэ. Каждый из них ожидал увидеть на нем печать несчастья, более подходящего его юности. Следует сказать, что оба заблуждались. Красота этого юноши не была обычной. Нет такого ярлыка, который можно было бы прицепить к нему. Все это сразу бросилось в глаза госпоже Кабураги с присущим ей как женщине острым оценивающим взглядом. «Этот юноша создан для счастья!» — подумала женщина. Юноша, который умеет быть счастливым, подобен тому, кто умеет носить черный костюм, а в наши дни в обоих случаях это весьма претенциозно.

Юити поблагодарил госпожу Кабураги за то, что она удостоила его своим присутствием на свадебном банкете. Его манеры, бесхитростные и экзальтированные, сразу расположили к себе замужнюю леди, которая с фамильярной непринужденностью осыпала юношу дружескими остротами. У него такое радостное лицо, заметила она, что кажется, будто надо лбом его развевается флажок с надписью «женился!», но потом она выразила беспокойство, мол, если он не будет снимать этот флажок всякий раз, когда выходит из дому, то может потерять бдительность и ненароком столкнуться с машиной или трамваем.

Старый писатель диву давался, что Юити не отвечает на ее колкости, а только простодушно улыбается. Это замешательство на лице Сюнсукэ обнажило всю глупость мужчины, который старался делать хорошую мину, зная, что его попросту дурачат. Сначала Юити стал чуточку презирать этого напыщенного стареющего мужчину. Кроме того, он еще предавался плутовским мечтаниям и радовался барышу в пятьсот тысяч, который получил от старика. Вот так, неожиданно, в это застолье на троих было внесено легкое оживление.

У Сюнсукэ Хиноки был давний почитатель, умевший хорошо готовить. Произведения его кулинарного искусства подавались большими порциями в соответствующих блюдам фарфоровых и фаянсовых чашах из коллекции отца писателя. Сам Сюнсукэ не отличался врожденным вкусом ни к кулинарии, ни к посуде, и если он приглашал гостей на ужин, то, по обыкновению, обращался за помощью к этому человеку, который умолял его о подобном услужении. И вот он, второй сын торговца текстилем из Киото, ученик Кидзу Иссайи из школы Кайсэки, приготовил на сегодняшний вечер следующее меню: набор закусок под саке à la Kaiseki, так называемый поднос хассун: трюфели в сосновой хвое, жареные побеги тюльпанного дерева, присланные друзьями из провинции Гифу персимоны Хатия, соевые бобы из храма Дайтокудзи, жареные миткальные крабы; затем подали горчичный красный бульон мисо со струганым мясом маленьких птичек; после чего принесли на большом старинном элегантном красном блюде с рисунком пиона сасими из сырых ломтиков индийского плосколоба; на жаркое подали форель под соевым соусом; из закусок, сервируемых на противоположной стороне стола, вынесли приправленные зеленью грибы хацутаке и ракушки Анадара под соусом из белого кунжута, тофу и мисо[10]; из вареного подали окуня в соевом твороге тофу с маринованным папоротником-орляком и горячий бульон в горшочке из красной марены. После ужина на десерт им вынесли сладости Морихати — белые и розовые куколки монашков-неваляшек, обернутые по отдельности тонкой мягкой бумагой «сакурагами». Все эти редкостные деликатесы не потрясли неискушенного вкуса Юити. Ему весь вечер хотелось омлета.

— Ну вот, угощение наше оказалось не во вкусе Юити, — пожалел Сюнсукэ, наблюдавший, как тот без аппетита поглощал пищу.

На его вопрос: «Какое твое любимое кушанье?» — юноша назвал первое, что было у него на уме: «Омлет!» Этот бесхитростный односложный ответ растрогал госпожу Кабураги до глубины души.

В радости своей Юити впал в самообман, позабыв о том, что не склонен любить женщин. Люди нередко излечиваются от навязчивых идей, выставляя их напоказ; от идей они излечиваются, но причины, их порождающие, остаются. Это ложное выздоровление хотя бы на первое время раскрепостило охмелевшего от своих гипотез Юити.

«Может быть, все сказанное мной — ложь…» — размышлял юный красавец. Настроение его было приподнятым. «Я и вправду люблю Ясуко, но из-за денежных затруднений состряпал фарс для этого добренького писателя. Впрочем, положение свое я поправил — более или менее. И задрал нос, возгордился счастьем в своем миленьком огороде, вскопанном на могиле дурных помыслов. Чтобы потом мои еще не рожденные дети слушали побасенки о скелетах, схороненных под полом в столовой…»

Сейчас Юити застыдился своего излишне правдивого и неизбежного признания. Три часа, проведенные прошлой ночью в гостинице, изменили саму сущность его искренности.

Сюнсукэ налил даме саке в чашечку. Саке перелилось через край и замочило ее блестящую накидку.

Юити вынул из кармана пиджака носовой платок и промокнул хаори[11]. Яркая белизна его носового платка, вспыхнувшая в один миг, вызвала у нее какое-то сладостное напряжение.

Сюнсукэ тоже с удивлением обнаружил, что руки его затряслись по-старчески. Он похолодел от ревности к своей гостье, не спускавшей глаз с профиля Юити. И хотя все рушилось для Сюнсукэ из-за его глупого пристрастия, которое следовало бы подавить в себе, эта внезапная веселость Юити все-таки вновь озадачила старого писателя. Он размышлял самокритично: «Меня поразила не красота этого юноши, это неправда! Я, вероятно, просто влюбился в его несчастье, и не более того…»

А вот госпожа Кабураги была тронута проявленной Юити теплой заботой о ней. В любезности многих мужчин скрывался корыстный интерес, она вычисляла это быстрым наметанным глазом, и только Юити покорил ее подлинной сердечностью.

Юити же, наоборот, смутился своего поступка, того, с какой поспешностью вынул из кармана носовой платок. Он почувствовал всю неискренность этого жеста. Он будто бы вновь протрезвел и тотчас испугался от осознания того, что все его слова и поступки могли принять за легкомысленный флирт. Вскоре привычка к рефлексии примирила Юити с его же несчастьем. Глаза его помрачнели, как прежде. Сюнсукэ заметил эту перемену и успокоился, будучи обрадован, увидев в нем уже что-то привычное. Взгляд старика, направленный на Юити, излучал признательность и сочувствие. Сюнсукэ посчитал, что эта юношеская жизнерадостность, весь вечер сиявшая на лице Юити, была его маской, его искусной подделкой, его хитростью, призванной помочь ему, писателю, исполнить все свои замыслы.

Ошибкой, первой в череде других, было уже то, что госпожа Кабураги появилась в доме Хиноки за час до назначенного времени. Этот свободный час Сюнсукэ приберег для себя, чтобы расспросить Юити о его делах, но госпожа Кабураги вторглась со своей обычной бесцеремонностью, пролепетав с порога вместо приветствия: «Что-то я заскучала, вот и наведалась пораньше».

Через пару дней Сюнсукэ получил от нее письмо. Одна строка вызвала на его лице улыбку: «Как бы то ни было, а этот юноша весьма элегантен».

Вовсе не такой реакции ожидал Сюнсукэ от этой высокородной дамы, которую восхищало дикарство. «Разве Юити был слабым? — размышлял Сюнсукэ. — Нет, совсем не так. В таком случае, словом „элегантен“ она хотела выразить свое учтивое безразличие к Юити вопреки впечатлению».

Наедине с Сюнсукэ, без женщины, Юити расслабился. Сюнсукэ, давно привыкший к чопорной вежливости своих молодых поклонников, не мог на него нарадоваться. Это было как раз то, что Сюнсукэ называл элегантностью.

Когда настало время госпоже Кабураги и Юити уходить домой, хозяин пригласил юношу пройти в свой кабинет, чтобы он помог выбрать книгу, которую якобы обещал ему одолжить. Молодой человек замешкался. Сюнсукэ подмигнул. Это был единственный способ увести его от женщины, чтобы не показаться грубым перед ней. Госпожа Кабураги не имела привычки читать книги.

Снаружи окна библиотеки размером семь цубо[12], расположенной на втором этаже, рядом с рабочим кабинетом, где сохранялись его язвительные дневники наряду с его прекраснодушными произведениями, оплетали, словно доспехами, жесткие листья магнолии. Сюда редко кто захаживал.

Когда Юити, этот беспечный красавец, проследовал в затхлое помещение с запахами плесени, выделанной кожи, сусального золота и пыли, Сюнсукэ почувствовал, что многие его книги среди десятка тысяч других будто зарделись от стыда. Еще до выхода в свет, еще до их блистательного художественного воплощения его произведения стали стыдиться своей тщеты.

Золотое тиснение на обложках и корешках его собрания сочинений в оригинальном переплете еще не утратило своего блеска, а позолоченные срезы дорогой бумаги отражали черты лица. Когда молодой человек взял в руки один из этих томов, Сюнсукэ испытал такое чувство, будто мертвящий запах произведения развеялся благодаря этому юношескому лицу, на которое упала тень сотен страниц.

— Тебе что-нибудь известно о поклонении в японском Средневековье, подобном культу Божьей Матери в средневековой Европе? — спросил Сюнсукэ и, ожидая отрицательного ответа, продолжил: — Это был культ мальчика — тиго, педераста. В те времена мальчикам уступали за столом почетное место, они первые получали из рук господина чашу с вином. У меня есть любопытная копия одной стариной эзотерической книги.

Сюнсукэ достал со стеллажа манускрипт в тонком японском переплете и протянул Юити:

— Копию этой книги мне сделали в библиотеке Эйдзан.

На обложке стояли иероглифы «Тигокандзё». Юити затруднялся прочесть их, поэтому спросил старого писателя.

— Читается как «тигокандзё»[13]. «Тиго» — паж, мальчик-прислужник при буддийской процессии, а также мальчик-педераст; «кандзё» — помазанник. Эта книга разделена на две части: «Помазание Мальчиков» и «Божественные Мистерии Великого Культа Мальчиков». Вторая часть подписана именем Эйсина, хотя это бесстыдная ложь. Он жил в другое время. Я хочу, чтобы ты прочитал вторую часть «Мистерий». В ней подробно рассказывается о чудесном любовном ритуале. Какая изысканная терминология! Тот орган мальчика, который отдается любви, величают «Цветком закона», а орган мужчины, которым любят, именуется «Огнем мрака». Идея, которую, как мне хотелось бы, ты должен усвоить, заключена в первой части.

Он нервно перелистал страницы старческими пальцами. Вслух прочитал одну строчку:

— «Тело твое есть глубинное место святости, древнейший титул Будды, Татагата. Ты пришел в этот мир, чтобы спасти все живое». Слово «ты» здесь означает обращение к мальчику, тиго, — пояснил Сюнсукэ, затем процитировал: — «Отныне и впредь к твоему имени прибавляется знак „мару“, и будешь именоваться: такой-то и такой Мару». После ритуала наречения обычно возносили хвалу, а потом давали наставления. Однако… — усмехнулся Сюнсукэ, — давай рассказывай, как прошли твои первые испытания на пути к спасению. Кажется, успешно!

Юити сначала слегка опешил.

— Если госпожа Кабураги заглядывается на мужчину, это уже о чем-то говорит, в течение недели должно что-то случиться, ждите слухов. Правда-правда! Примеров тому множество. Бывают, однако, и курьезы. Если ее домогается мужчина, который несимпатичен ей, то ожидайте в течение недели какого-нибудь эксцесса. А когда ее припирают к стенке, не обходится без ее ужасных хитроумных уловок. Я сам едва не поймался на ее крючок. Я не стану вдаваться в подробности, чтобы не разрушать твоих иллюзий насчет этой леди. Через недельку сам узнаешь, какова бывает эта леди в критический момент. Ты должен увильнуть от всех ее козней. Конечно, с моей помощью, дружок. Пусть пройдет неделька. Есть много способов помучить эту женщину, чтобы у нее появилась причина не отпускать тебя. Потом пройдет еще одна неделя. И вскоре ты получишь над ней огромную власть. В общем, вместо меня ты должен спасти душу этой женщины.

— Но она же замужем за кем-то… — наивно возразил Юити.

— Она тоже об этом говорит. «Я замужняя», — заявляет она. Не похоже, что она собирается разводиться со своим мужем, но и верность ему не хранит. У этой женщины есть слабость — то ли ветреностью это называется, то ли беспредельной преданностью своему мужу, и какая из этих слабостей владеет ею, человеку со стороны не разобраться.

Когда Юити рассмеялся его иронии, Сюнсукэ соизволил подтрунить над ним, сказав, что сегодня он веселится словно дурачок. «Дела, видно, пошли на поправку после женитьбы, и с женщинами, кажется, у тебя наладилось», — выведывал подозрительный старикашка. Юити все рассказал. Сюнсукэ был поражен новостью.

Они спустились в гостиную в японском стиле, госпожа Кабураги курила. Она пребывала в задумчивости, ее пальцы сжимали папироску, ладонь лежала на тыльной стороне другой руки. Перед ее глазами все еще стояли большие руки парня, на которые она смотрела несколько минут назад. Он рассказывал о своих занятиях спортом — плавании, прыжках в высоту. Это были одиночные виды. Он был одиночкой и в спорте обходился без партнера. Почему юноша сделал такой выбор? А как же танцы?.. Вдруг госпожа Кабураги зажглась ревностью. Она вспомнила о Ясуко. Юити представал в глазах госпожи Кабураги одиночкой, и она не желала расставаться с этой иллюзией.

«Этот юноша все равно что волк, избегающий свор. Это не значит, что он отступник; конечно, накопленная внутри него энергия — не разрушительная и не бунтарская. На что он способен? На что-то сильное, большое, глубокое, совершенно темное и бесполезное. На дне его ясного и прозрачного смеха лежит отчаяние, словно золотое грузило. А эти неумелые теплые ладони его, внушающие чувство надежности, словно деревенский стул… Как хотелось бы мне примоститься на нем! Брови его, будто тонкое лезвие меча… А как идет ему этот двубортный темно-синий костюм! Его движения подобны грациозным повадкам настороженного волка, который, чуя опасность, изгибает тело и держит уши востро. Это безвинное опьянение! Он покрыл чашку ладонью в знак отказа от саке, склонил набок голову, и блестящие волосы упали на его захмелевшие глаза. Дикое желание протянуть руку и сграбастать его челку пронзило меня тотчас. Я хотела пощупать масленистые пряди его волос. Еще чуть-чуть, и моя рука потянулась бы вперед…»

Она подняла свой наигранный привычно-томный взгляд на двух спускающихся мужчин. На столе стояли наполненная гроздьями винограда ваза и недопитые чашки с кофе. Она держалась слишком независимо, чтобы сказать: «Долго-долго!», или «Будьте любезны, проводите меня домой», или еще что-то в этом роде. Она встретила мужчин молча.

Юити взглянул на одинокую фигуру женщины, вокруг которой вился душок слухов. Что-то внушало ему чувство, будто эта женщина была его двойником. Она проворными пальцами смяла в пепельнице окурок, мельком взглянула в зеркальце из сумочки, затем встала. Юити последовал за ней. Его заворожило поведение женщины. Она не сказала ему ни слова. Сама заказала такси; сама распорядилась отвезти их на Гиндзу[14]; по ее воле он сопровождал ее в бар; она позволила ему разговаривать с официантками и сама проводила его домой.

В баре она выбрала место напротив него, чтобы наблюдать за ним в окружении женщин. Непривычный к подобным местам, к тому же не привыкший к своему костюму, Юити то и дело поправлял белые манжеты рубашки, которые иногда скрывались под рукавами пиджака. Госпожа Кабураги наслаждалась этим зрелищем с великим удовольствием.

Они впервые танцевали вдвоем в узких проходах между стульями. В углу бара под пальмой играл приглашенный музыкант. Танец, который скользил между стульями, этот танец пронизывал нескончаемый пьяный смех и прошивал завесу табачного дыма… а женщина ласкала пальцами затылок юноши. Ее пальцы слегка трогали его волосы, будто летнюю траву. Она подняла глаза. Юити смотрел куда-то вдаль. Это взволновало ее. Она еще долго искала те высокомерные глаза, которые никогда не взглянут на женщину, пока та не упадет на колени…

Она не давала о себе знать только неделю. Спустя три дня Сюнсукэ послал элегантную записку. Юити сообщил ему о неудаче, и тот впал в замешательство. На восьмой день Юити все-таки получил от нее длинное письмо.

Глава шестая

ТРЕВОГИ ЗРЕЛОЙ ЖЕНЩИНЫ

Госпожа Кабураги взглянула на сидящего рядом с ней мужа. За всю их десятилетнюю супружескую жизнь они не спали вместе ни одной ночи. Никто понятия не имел, чем занимается ее муж. Даже его благоверная толком не знала.

Доходы этой семейки прирастали естественным образом — из лености и всяких грязных делишек. Муж был директором правления Бегового общества. Имел членство в Обществе охраны природных памятников. Был президентом Дальневосточной корпорации морепродуктов, производящей кожу для сумочек, почетным директором европейской школы кройки и шитья. Наряду с этим он втайне спекулировал валютой на бирже. Когда его денежные запасы иссякали, он прикидывался этаким безвредным простачком на манер Сюнсукэ и под благородной маской джентльмена совершал свои подлости. Это было для него разновидностью спорта. У иностранных любовников своей супруги экс-граф вымогал деньги, в качестве компенсации за моральный ущерб, но с учетом их платежеспособности. Кто боялся скандала, выкладывал до двухсот тысяч иен без вопросов, словно какой-нибудь оптовый закупщик.

Любовь, которая связывала эту парочку, была образцовой супружеской страстью криминальных любовников. Сексуальная неприязнь графини к своему супругу имела давнюю историю. Ее нынешняя нескрываемая ненависть, питаемая угасающей чувственностью, еще больше запутывала узлы, связывавшие эту пару в преступное семейство. Они проматывали свою жизнь бездумно и сожительствовали по необходимости, поскольку из-за грязных нескончаемых авантюр были одинокими. И все же в глубине души каждый из них желал развода. До этого не дошло по той причине, что желание развестись у них было обоюдным. Ведь разводы случаются чаще, когда одна из сторон не желает этого.

Бывший граф Кабураги непрестанно трудился над поддержанием себя в хорошей форме. Его холеное лицо с тщательно ухоженными усиками казалось искусственным и могло вызвать ощущение брезгливости. Под складчатыми веками беспокойно двигались заспанные глаза. Иногда у него судорожно дергалась щека, как вода от ветра, поэтому он имел привычку пощипывать гладкую кожу на щеках своими беленькими ручками. С пресыщенным и отчужденным видом он болтал со своими приятелями. В разговоре с малознакомыми людьми из него буквально выпирало бахвальство.

Госпожа Кабураги вновь посмотрела на мужа. Плохая привычка. Она никогда не смотрела ему в лицо. Когда она впадала в задумчивость, когда ее одолевала скука, когда на нее накатывала антипатия к супругу, она смотрела на него, как смотрит больной на свои чахнущие руки. Если какой-нибудь болван замечал этот взгляд, то вскоре разносился невероятный слушок, будто она по-прежнему без ума от своего мужа.

Они сидели в вестибюле, который примыкал к большому танцевальному залу Промышленного клуба. Здесь собралось около пятисот членов Общества ежемесячного благотворительного бала. На шее у госпожи Кабураги поверх вечернего платья из черного шифона красовалось поддельное жемчужное ожерелье — под стать фальшивому роскошеству всего этого общества.

Она пригласила на этот бал Юити с женой. В пухлом конверте оказались два билета и около десятка чистых листов бумаги. Ее раздирало любопытство, с каким выражением лица прочтет Юити эти страницы ненаписанного письма. Он не знал, что женщина заменила белыми листами все страницы своего страстного послания, которое сначала написала, а потом сожгла.

Госпожа Кабураги была женщиной напористой. Она не верила ни в какой «женский вопрос». Будто героиня повести маркиза де Сада «Жюльетта», которая всегда предсказывала несчастья, из-за своей порочной лености графиня стала склоняться к мысли, что впустую тратила время с тех пор, как провела малоинтересный вечер с Юити. Она была чертовски раздражена. Так бездарно потерять время с этим скучным молодым человеком! Еще она поняла, что находила Юити недостаточно, по собственной лени, очаровательным мужчиной. Она предавалась этим мыслям и освобождалась от какого-то бремени; и поражалась тому, как в ее глазах все мужчины мира утрачивали свое прежнее очарование.

Мы влюбляемся, и нас переполняет чувство беззащитности; из-за этого мы испытываем страх и трепет перед ежедневным существованием, которое проводили до поры до времени в счастливом неведении. Иногда люди благодаря любви становятся добродетельными.

В глазах окружающих госпожа Кабураги приближалась к возрасту матери Юити. Интуиция подсказывала ей, что, вероятно, по этой причине Юити сохранял запрет на их любовную связь, словно на отношения между сыном и матерью. Она думала о Юити примерно в таком духе, как вспоминает большинство матерей своих мертвых сыновей. Разве ее интуицию пробудили не эти надменные глаза юного красавца, в которых женщина натолкнулась на невозможность исполнения своего желания, и не влюбилась ли она в саму эту невозможность?

Госпоже Кабураги, гордившейся тем, что ей никогда не снились мужчины, стали сниться невинные губы Юити, которые нашептывали ей что-то жалобное. Она истолковала эти сны как предвестие какой-то беды. Вначале она почувствовала, что ей необходима защита.

Это основание было единственным для того, чтобы женщина, которая, по слухам, завязывала интимные отношения с любым мужчиной в течение одной недели их знакомства, обращалась с Юити уникальным образом. Чтобы забыть Юити, графиня задумала не встречаться с ним. Из прихоти она написала ему длиннющее письмо, но без намерения отправить его. Она писала это письмо с улыбочкой, вставляла в него полушутливые и соблазнительные фразы. Когда она перечитывала свое письмо, у нее задрожали руки. Из страха, что ей снова захочется перечитать письмо, она взяла спички и подожгла его. Неожиданно письмо вспыхнуло моментально; она поспешно распахнула окно и швырнула листы в сад под дождь.

Часть пылающего письма упала на сухую землю сразу под карнизом, а другая — рухнула прямо на краешек лужи. Листы продолжали гореть еще некоторое время. Они горели долго; казалось, что слишком долго. Графиня запустила пальцы в свои волосы. Кончики пальцев ее окрасились белым. На волосы ее спарашютировали тоненькие хлопья — пепел раскаяния.

…Госпожа Кабураги очнулась, ей померещился дождь. Это умолкла музыка, а танцующие пары еще продолжали шаркать по паркету, издавая шорох, похожий на шум дождя. Через распахнутую дверь на балкон открывалась заурядная картинка вечернего города — вкрапления звезд на небе и яркие хаотичные пятна окон высотных домов. Толпы женщин с голыми белыми плечами, разгоряченных танцами и вином, несмотря на проникающую ночную прохладу, невозмутимо скользили туда и обратно.

— А вот и Минами-кун с женой! — произнес господин Кабураги.

В толчее у порога графиня заметила супругов, оглядывающих гостиную.

— Это я их пригласила, — сказала она.

Впереди в сторону их столика шла Ясуко, протискиваясь сквозь толпу. При встрече сердце женщины осталось спокойным. Когда она виделась с Юити без Ясуко, она ревновала этого мальчика; но почему же сейчас, когда они вместе, сердце ее ничего такого не чувствует?

Она почти не видела лица Юити, указала Ясуко на стул рядом с собой и стала нахваливать ее прелестный наряд.

В отделе закупок отцовского универмага она прикупила недорогой отрез импортной ткани и еще раньше заказала костюм для осеннего гардероба. Это была тафта цвета слоновой кости. На пышном подоле из плотной холодноватой материи — из-за света текстура тафты казалась зыбкой, непрерывно текущей — широко открывались безмятежные серебристые, мертвенные, удлиненные глазки. Грудь Ясуко расцвечивала орхидея каттлея. Фиолетовая с желтизной головка цветка, его фиалковые лепестки-губы завораживали своим странным кокетливо-застенчивым ликом. От золотого ожерелья с мелкими индийскими орешками, от длинных лавандовых перчаток до локтя, от орхидеи на корсаже исходил тончайший аромат духов, словно воздух после дождя.

Юити удивился, что госпожа Кабураги ни разу не взглянула на него. Он поприветствовал графа. Граф, чьи глаза были намного светлей, чем у японцев, поздоровался с Юити, окинув его взглядом, словно на военном смотре.

Заиграла музыка. Стульев возле стола не хватало. Их разобрали молодые люди, сидевшие за другими столиками. Кое-кто был вынужден стоять. Разумеется, Юити тоже стоял, попивая предложенное графом виски с содовой. Женщины довольствовались крем-какао. Из бальной залы лилась музыка; она застилала, будто мгла, холл и гостиную, препятствуя общению. Все четверо молчали. Вдруг госпожа Кабураги поднялась.

— Ах, простите! Вы стоите один. Не желаете потанцевать со мной?

Граф Кабураги лениво покачал головой. Он был удивлен ее предложением. Они никогда не танцевали на этих балах.

Юити было понятно, что ее муж не примет это приглашение. Он мог только догадываться, что госпожа Кабураги предвидела этот отказ. Должен ли он предложить ей танец хотя бы из вежливости? Было очевидно, что она желает танцевать с ним. Растерявшись, он взглянул на Ясуко. Решение ее было вежливым, но детским:

— Что-то я оплошала! Давай потанцуем.

Ясуко кивнула графине, оставила свою сумочку на стуле и поднялась. Юити повернулся к стулу, с которого только что поднялась госпожа Кабураги, и безо всякого умысла взялся обеими руками за его спинку. Графиня снова присела, слегка прижав его пальцы к спинке стула. Она намеренно надавила спиной на его пальцы. Ясуко не заметила этой сценки.

Оба направились сквозь толпу к танцевальной площадке.

— В последнее время госпожа Кабураги изменилась. Стала какой-то тихой, — вымолвила Ясуко.

Юити промолчал.

Он знал, что графиня издали, как и прошлый раз в баре, наблюдает за его танцем с бесстрастным выражением лица под стать конвоиру.

Юити осторожничал, чтобы не помять орхидею, поэтому они танцевали чуть поодаль друг от друга. Ясуко чувствовала себя в чем-то виноватой, а Юити вовсе не был раздосадован этой помехой. Когда он представил, однако, этот мужской восторг оттого, что грудью своей расплющивает ее драгоценный цветок, пылкость этого воображения вмиг помутила его сердце. Следует ли сдерживать свои поступки, если даже им не хватает страсти, какой бы скромной и малостоящей эта страсть ни была, чтобы выглядеть в глазах света пристойными и сдержанными? А если он все-таки сорвет его? В каком кодексе записано, что без страсти это не положено делать?.. Пока он предавался своим мыслям, между ними горделиво красовался этот громоздкий и прелестный цветок, а бредовая затея смять его мало-помалу стала преображаться в чувство долга.

Середина зала была переполнена. Это давало извинительный предлог для любовных парочек, которые старательно прижимались друг к другу, как бы вынужденные тесниться в этой массе людей. Во время шассе Юити, подобно рассекающему воды своей грудью ватерполисту, старался вонзиться в ее цветок. Ясуко двигалась нервозно, пытаясь спасти свою орхидею. Конечно, женщине было милей сохранить орхидею, чем оказаться в крепких объятиях своего мужа во время танца, и это вселяло в Юити легкость. Он по прихоти своей входил в роль одержимого страстью мужа. Темп музыки возрастал, и молодой мужчина с его сумасбродными трагическими мыслями резко притянул к себе жену. Ясуко не успела уберечься. Орхидея была смята и перекошена — со всей безжалостностью!

Эта причуда Юити произвела впечатление. Что ни говори, а Ясуко почувствовала себя счастливой, правда с опозданием. Она метнула на мужа нежный и сердитый взгляд, выпятила грудь с помятой орхидеей, словно щеголяющий своими орденами и медалями солдат, и спешно, детскими шажками, вернулась к столику. «О, вашу каттлею разнесли в пух и прах с первого танца!» — желала она услышать подтрунивания в свой адрес.

Когда она вернулась к столику, госпожа Кабураги в окружении четырех-пяти друзей весело щебетала. Граф позевывал и попивал в одиночестве. Графиня хоть и заметила раздавленную орхидею, но не обмолвилась ни словом, чем весьма удивила Ясуко.

Она попыхивала длинной женской сигаретой, пристально разглядывая поникшую на груди Ясуко орхидею.

Как только они начали танцевать, Юити простодушно и нетерпеливо произнес:

— Благодарю вас за приглашение. В письме ничего не было, поэтому я пришел с женой. Могу ли я надеяться, что вы остались довольны?

Госпожа Кабураги, не отвечая на вопрос, возмутилась:

— Жена! Вот еще! Ты меня удивляешь! Это не совсем подходящее слово. Почему ты не зовешь ее просто по имени — Ясуко?

Юити растерялся. Она впервые назвала его жену по имени, правда, он не знал, было ли это ее оплошностью?

Госпожа Кабураги еще раз убедилась, что Юити не только умело танцует, но делает это с легкостью и без пижонства. С каждым мгновением его юношеское высокомерие внушало ей симпатию — не было ли это ее наваждением? Или его прямота была всего лишь своего рода заносчивостью? «Обычные мужчины привлекают женщин текстом на страницах, — размышляла графиня, — а этот юноша притягивает белыми краями, маргиналиями. И все же любопытно, от кого перенял он это искусство?»

Спустя некоторое время Юити спросил ее о пустых листах в письме. Вопрос этот смутил графиню — наивность его была вне сомнения.

— Ничего особенного. Просто мне было лень писать. Тогда мне многое хотелось тебе сказать, страниц на пятнадцать.

Юити почувствовал, что графиня уклоняется от ответа. Чем был обеспокоен Юити на самом деле, так это сроком — письмо пришло на восьмой день. Сюнсукэ давал неделю на испытание. Это было похоже на экзамен — пан или пропал! В конце седьмого дня, когда ничего особенного не произошло, его чувство собственного достоинства сильно страдало. Вмиг рухнула его самоуверенность, поддержанная подстрекательством Сюнсукэ. И хотя было очевидно, что он не влюблен в нее, никогда прежде он не желал так сильно, чтобы его любила эта женщина. В тот день он почти не сомневался, что завел любовную интригу с госпожой Кабураги.

Пустые страницы письма вселяли в него сомнения. Еще больше подозрений вызвали у него два билета, вложенные в конверт ради приличия, чтобы не задеть чувства Юити. Госпожа Кабураги предполагала, что он все-таки любит Ясуко, и почему-то побаивалась увидеть его без жены. Когда он позвонил Сюнсукэ, чье любопытство доходило до самопожертвования, тот обещал прийти на бал, но не танцевать.

Кстати, а где Сюнсукэ, он пришел?

Когда они вернулись на свои места, официант принес свободные стулья, и около десяти мужчин и женщин окружили Сюнсукэ. Он взглянул на Юити и улыбнулся. Это была дружеская улыбка.

Госпожа Кабураги удивилась, завидев Сюнсукэ; но все слухи уже были обглоданы теми, кто знавал его. На этом ежемесячном бале Сюнсукэ появился впервые. Кому по силам было завлечь старика на это сборище? Только профан может задаться этим вопросом. Чуткость к злачным местам — это талант, присущий романистам, однако талантом своим оказываться в центре событий Сюнсукэ пренебрегал.

Ясуко, уже захмелевшая, не привыкшая к вину, простодушно лепетала какую-то чепуху про своего Юити.

— Ютян в последнее время стал таким щеголем! Купил гребешок и теперь носит его во внутреннем кармане. Не знаю сколько раз в день причесывается. Боюсь, как бы он не полысел.

Все пустились нахваливать Ясуко за ее благотворное влияние на Юити. Он же добродушно засмеялся, однако слова ее запали ему в голову. Вот и расческу купил, не осознавая своей привычки. Во время скучных университетских лекций, забывшись, вынимал гребешок и прихорашивался. Только сейчас, перед лицом всех этих людей, благодаря Ясуко он впервые осознал, какие произошли в нем перемены — даже расческу стал прятать во внутреннем кармане. Вдруг его осенило: этот пустяковый гребешок он притащил из чуждого ему мира, словно та собачка, которая украла в чужом доме косточку.

И все же для Ясуко было естественным думать, что произошедшие вскоре после свадьбы перемены в ее муже всецело связаны с ней. Есть такая игра, когда на рисунок наносится несколько десятков произвольных точек, которые изменяют содержание всего рисунка, постепенно выплывает совершенно иное изображение; если кто-то взглянет на него случайно после нанесения уже пяти-шести точек, то может увидеть только бессмысленные треугольники или четырехугольники. Нельзя сказать, что Ясуко была настолько глупенькой.

Рассеянный взгляд Юити не ускользнул от Сюнсукэ.

— Что случилось? У тебя потерянный, страдальческий вид, — тихо проговорил он.

Юити поднялся и вышел в холл, за ним небрежно последовал Сюнсукэ.

— Ты заметил, как помрачнели глаза госпожи Кабураги? Что-то удивительное, что-то духовное случилось с ней. Возможно, у нее впервые в жизни возникли узы духовного порядка. Более того, именно с тобой проявилась мистическая сторона любви, которая спровоцировала и обнажила в ней тоску по духовности. Это постепенно навело меня на мысль, что хотя ты и говоришь, что можешь любить женщину только духовно, это все же неправда. Человек вовсе не обладает такой способностью. Вот ты не можешь любить женщину ни духовно, ни физически. Только естественная красота господствует над человечеством, и подобным образом ты владеешь женщинами при полном отсутствии пресловутой духовности.

Сюнсукэ не отдавал себе отчета в том, что в этот момент он видел в Юити духовную марионетку собственной персоны. Тем не менее это была характерная для него эстетская похвала.

— Люди обычно любят тех, кто оказывается им не по зубам. Это особенно верно в отношении женщин. Госпожа Кабураги благодаря любви сегодня выглядит так, будто она совершенно забыла о своем физическом очаровании. Для нее до вчерашнего дня забыть это было трудней, чем какого-нибудь мужчину.

— Да, но ведь недельный срок уже истек? — спросил Юити.

— Это особая благосклонность. Раньше я не замечал за ней такого исключительного обращения. Во-первых, она не может скрыть своей любви. Ты заметил, как, когда вы оба вернулись к своим местам, она взяла со стула свою концертную сумочку из парчи «Сага» с вышитым павлином и поставила ее на стол? Она внимательно осмотрела поверхность стола и аккуратно поставила ее ровненько между кляксами пролитого пива! Тот, кто говорит, что балы приводят женщин в возбуждение, сильно ошибается.

Сюнсукэ протянул Юити сигарету. Он продолжил:

— Думаю, это дело потребует много времени. Тебе не о чем беспокоиться сейчас. Шарм твой произвел впечатление, и теперь расслабься, несмотря ни на что. Во-первых, ты защищен женитьбой; во-вторых, ты женился только что. Правда, у меня вовсе нет желания оберегать тебя. Подожди-ка минутку. Я хочу познакомить тебя еще кое с кем.

Сюнсукэ посмотрел по сторонам. Он искал Кёко Ходака, которая отвергла его так же, как Ясуко, и вышла замуж лет десять назад.

Юити неожиданно взглянул на Сюнсукэ как на незнакомца. В окружении этого великолепного молодого общества он казался мертвецом, озирающимся в поисках чего-то. Цвет его щек был таким, будто на них легла свинцовая тень. Глаза его потускнели, между черными губами неестественно сверкали фарфором ровненькие фальшивые зубы, словно белая стена обрушенного замка. И все же сочувствие Юити было на стороне писателя. Сюнсукэ знал себя, и знал досконально. С тех пор как писатель повстречал Юити, он что есть мочи ринулся вплавь по своей реальной жизни и решил проделать этот путь до конца, пока не свалится в гроб. Когда он был вовлечен в творчество, мир виделся ему куда яснее, а человеческие дела казались прозрачней — потому что в такие моменты он превращался в мертвяка. Сюнсукэ по глупости своей наломал немало дров, но это было не более чем следствием неуклюжих попыток омертвевшего человека вернуться в стремнину жизни. Подобно тому как он обращался с персонажами своих произведений, он использовал плоть Юити и вселял в нее свой дух, чтобы таким образом исцелиться от мрачной ревности и зависти. Он хотел полного воскрешения. В сущности, ему было бы лучше воскреснуть в своем прежнем качестве — качестве трупа.

С какой ясностью обнажался этот земной мир во всей своей структуре, когда смотрел он на мир мертвыми глазами! Каким безошибочным ясновидцем в любовных делах других людей слыл он! Каким свободным и непредвзятым был его взгляд, который превращал этот мир в крохотное стеклышко некой механической шкатулки!

Порой внутри этого безобразного старикашки, мертвеца, все-таки происходило какое-то движение, вроде самобичевания. Когда он услышал, что Юити не получил ни одной весточки в течение семи дней, где-то под спудом его страхов оступиться и растерянности из-за своих промахов проросло легкое чувство радости. Оно происходило из того же корня, что и его страдания, которые сжимали его сердце, когда госпожа Кабураги светилась слишком очевидной любовью.

Сюнсукэ поймал взглядом Кёко. Однако подойти к ней помешали один издатель и его супруга. Они задержали Сюнсукэ своими почтительными церемонными приветствиями.

Кёко, красивая женщина в китайском платье, стояла возле столика с грудой разыгрываемых в этот вечер лотерейных призов, вовлеченная в веселый и бурный разговор с седовласым иностранным джентльменом. Когда она смеялась, всякий раз ее губы, будто волны, вздымались и опускались вокруг белых зубов.

Ее китайское платье было из сатина, на белом подбое вырисовывался дракон. Пряжка на воротничке и пуговицы были золотыми. Ее бальные туфли, скрытые волочащейся юбкой, были тоже сплошь покрыты золотым шитьем. Зелеными вспышками вздрагивали на шее нефриты.

Когда Сюнсукэ попытался приблизиться к ней, средних лет женщина в вечернем платье снова перехватила его. Она подступила к нему с глубокомысленным разговором об искусстве, но Сюнсукэ ускользнул от нее, даже не утруждая себя вежливостью. Она отошла, и Сюнсукэ посмотрел вслед, на ее удаляющуюся фигуру. На ее ровной обнаженной спине с нездоровым оттенком точильного камня торчали серые лопатки, покрытые слоем белой пудры. Сюнсукэ удивлялся, почему эти людишки прикрывают интересом к искусству свою уродливость и свои преступления против общества.

Чем-то обеспокоенный, подошел Юити. Заметив, что Кёко все еще разговаривает с иностранцем, Сюнсукэ показал взглядом Юити в ее сторону и прошептал:

— Вот эта женщина. Она хорошенькая, веселая, шикарная и добродетельная женушка, но в последнее время у нее не ладится с мужем. Я слышал, что они пришли сюда в разных компаниях. Собираюсь познакомить тебя с ней, как только она освободится, и без твоей жены. Ты должен станцевать с ней пять туров. Не больше и не меньше! В последнем танце, перед тем как расстаться, извинись перед ней и скажи, что пришла твоя жена. Ты вынужден солгать, потому что, если ты скажешь ей правду, она не станет с тобой танцевать все это время. Вложи в свои слова как можно больше чувства. Она простит тебя, ибо ты производишь мистическое впечатление. К тому же было бы умно с твоей стороны подбросить ей маленького леща. Ты попадешь в точку, если похвалишь ее красивую улыбку. В женской гимназии она привыкла обнажать десны, когда смеялась. Это было очень забавно. Спустя лет десять после этого — исполненных тренировкой лет, — она приучила себя не оголять десны, как бы ни заливалась смехом. Похвали ее нефриты. Она думает, что эти камни подчеркивают белизну ее кожи на шее. Ни в коем случае не делай ей эротических комплиментов. Она любит мужчин с чистыми помыслами. Истинная причина в том, что у нее маленькие груди. Грудь ее прекрасна, но и тут не обошлось, так сказать, без ухищрений тонкой ручной работы — подкладки из мягкой губки. Ведь это принято — ввести мужчину в заблуждение какой-нибудь красивой чертой, не так ли?

Иностранец перешел к другим иностранцам, и Сюнсукэ воспользовался моментом, чтобы представить Юити:

— Это Минами-кун. Он уже давно просит меня познакомить его с тобой, но я не находил возможности. Он еще студент и, как это ни прискорбно заметить, уже женат.

— Правда? Такой молодой. Сейчас все хотят рано жениться.

Сюнсукэ продолжил в своем духе:

— Еще до свадьбы он просил, чтобы я познакомил вас, и с тех пор Минами-кун сердится на меня. Говорит, что впервые увидел тебя за неделю до свадьбы на вечеринке в начале осени.

— Ну, если так… — осеклась на полуслове Кёко, и в этот момент Юити вопросительно взглянул на Сюнсукэ. — Ну, раз так, то женат он всего ничего — три недели. В тот вечер было жарко, помните?

— Когда он увидел тебя впервые, — говорил Сюнсукэ тоном, не допускающим возражений, — его осенила ребяческая причуда. До женитьбы он хотел станцевать с тобой пять туров. Это правда, именно с тобой! Не красней! Если бы он сделал это, то мог бы жениться без сожаления. В итоге он женился, так и не осуществив своего заветного желания. От мысли этой он никогда не отказывался и попрекает меня. Говорит: «Я знаю тебя, какой ты забывчивый!..» Сегодня, ты сама видишь, он пришел один, без жены. Ты можешь исполнить его желание? Он будет счастлив станцевать с тобой пять туров подряд.

— Это простая просьба, — великодушно согласилась Кёко, скрывая всплеск своих эмоций. — Боюсь разочаровать молодого человека, как бы он не ошибся в выборе своего партнера.

— Вот и ладно, танцуй, Юити! — напутствовал Сюнсукэ.

Он направился в комнату отдыха, а двое вошли в полумрак танцевальной залы.

У столика в углу гостиной Сюнсукэ задержал его друг с семейством; его усадили на стул, откуда была хорошо видна госпожа Кабураги в трех-четырех столиках от них. Она только что вернулась, сопровождаемая иностранцем, с танцев и, кивнув Ясуко, присела напротив нее. Эта картина с двумя несчастными женщинами, если посмотреть издали, прочитывалась как длинная изысканная повесть. На груди Ясуко уже не было орхидеи. Женщина в черном платье и женщина в светлом от нечего делать обменивались взглядами. Словно медалями.

Несчастье людей, заглядывающих в окна снаружи, обладает красотой большей, чем смотрящие изнутри. Это потому, что печаль их не проникает через оконную раму и не обрушивается на нас.

Толпы людей подчинялись деспотизму музыки, которая устанавливала свой порядок. Музыка, похожая на чувство затаенной усталости, продолжала методично двигать людьми. Где-то в глубине этого музыкального потока зияла пустота — музыка не могла заполнить ее, — и Сюнсукэ казалось, что он наблюдает за госпожой Кабураги и Ясуко сквозь это вакуумное окно.

За столом семнадцати-восемнадцатилетняя молодежь дискутировала о кино. Старший сын, служивший в отряде наступательных сил и одетый в роскошный костюм, объяснял своей девушке, чем отличаются двигатели на автомобиле и аэроплане. Его мать разговаривала с подругой об одной изобретательной вдовушке, которая мастерила на заказ стильные сумочки для покупок из старого перекрашенного пледа. Эта подруга была женой бывшего олигарха, который вовлек ее в спиритические сеансы с тех пор, как погиб на войне его единственный сын. Глава семейства, назойливо подливая пива в бокал Сюнсукэ, повторял:

— А как вам вот это? Что если сделать повесть из моей семьи, это можно? Взять вот так, как оно есть, ничего не упуская, и описать! Вот посмотрите, какой персонаж выйдет из моей жены, такой чудачки!

Сюнсукэ улыбнулся и оглядел присутствующих. Главе семьи с его гордостью ничего, увы, не светило. Семей, подобных его, водилось много. И мало чем отличались они друг от друга, поэтому поневоле представлялись одной семьей, которая боролась со скукой шпионскими романами и заботами о своем здоровье.

Писателя, впрочем, давно ждал его пост. Пора было возвращаться к столику госпожи Кабураги. Если он задержится надолго, то его заподозрят в сговоре с Юити.

Когда он приблизился к своему месту, Ясуко и госпожа Кабураги как раз поднялись, чтобы ответить на приглашение какому-то мужчине. Он опустился на стул рядом с Кабураги, который остался в одиночестве.

Он не спросил, где пропадал Сюнсукэ. Молча налил ему виски с содовой.

— Куда ушел Минами? — спросил он.

— Я видел его некоторое время назад в холле.

— Правда?

Кабураги скрестил руки на столе, выставил вверх два указательных пальца и уставился на них.

— Ты взгляни-ка! Совсем не дрожат! — сказал он.

Сюнсукэ ничего не ответил, глянул на часы. Он прикинул, что на пять танцев уйдет минут двадцать. Учитывая время, которое он проторчал в вестибюле, уже прошло минут тридцать — молодой жене, впервые пришедшей на бал с мужем, это нелегко вытерпеть.

После первого же танца госпожа Кабураги и Ясуко вернулись к своему столику. Обе женщины были немного бледны. Обеих распирало желание обменяться неприятными суждениями об увиденном, однако по каким-то причинам они пока удерживались от разговора, обошлись скупыми замечаниями.

Ясуко погрузилась в мысли о своем муже, который завершил второй тур с женщиной в китайском платье. Она улыбалась ему, когда они оказывались рядом, но Юити не посылал ей вслед свою улыбку — возможно, потому, что просто не видел ее.

До замужества Ясуко мучилась подозрениями — они так и подстрекали ее сказать: «У Юити завелась подружка». После свадьбы, однако, она разом распрощалась с ревностью. Если быть точным, она рассталась с ней благодаря новоприобретенной силе рационализма.

Скучая, Ясуко то стягивала с рук перчатки, то снова надевала их. Свои перчатки цвета лаванды. Когда она надевала их, ее потерянный взгляд слепо нашаривал какого-нибудь постороннего человека…

Так и есть! Рассудок Ясуко расправлялся с ревностью. Еще раньше, на курорте К., ее переполняли тревога и предчувствие беды, вызванные сплином Юити. После замужества она стала размышлять и взвалила на себя — из наивной девической гордости — всю ответственность за его настроение. Она решила, что причина его пробудившихся терзаний кроется в том, что жена была недостаточно отзывчива к его супружеским успехам. И с этой точки зрения те проведенные на курорте К. три ночи, когда между ними ничего не произошло, три нескончаемых мучительных для Юити ночи, стали первым свидетельством его любви к ней. Он, несомненно, старался перебороть свою страсть.

В ту ночь его сковал страх быть отвергнутым, и нет сомнения в том, что этот страх питался его чрезвычайно сильным юношеским самолюбием. Ясуко поняла отчетливо, что завоевала это приятное право высмеять и презреть свои прошлые детские подозрения насчет Юити, будто у него водилась подружка, когда они еще женихались; и в конце концов, у нее, неопытной девушки, молчащей, словно камень, с застывшим телом все три ночи подряд, не было доказательств его чистоты более действенных, чем его руки-скромницы.

Их первый визит после свадьбы в отчий дом был счастливым. Юити расположил к себе ее родителей, в их глазах он еще в большей мере показался консервативным юношей, и будущее его в отцовском универмаге, где многообещающий красавец мог бы понравиться покупательницам, было твердо гарантировано.

Он производил впечатление сына почтительного, честного, радеющего о своей репутации.

В первый же день, когда он возобновил после свадьбы занятия в университете, Юити стал возвращаться домой поздно вечером, оправдываясь тем, что его заманили на угощение настырные приятели. Ясуко не нуждалась в увещаниях своей умудренной свекрови, чтобы самой догадаться, что общение ее новоиспеченного мужа с этой дурной компанией будет продолжаться и впредь.

Ясуко снова стянула с рук свои фиолетовые перчатки. Внезапно ее охватила тревога. Она испугалась, когда взгляд ее натолкнулся, словно на себя в зеркале, на лицо госпожи Кабураги с точно таким же выражением испуга. Будто Ясуко заразилась своей печалью от необъяснимой меланхолии Кабураги. «Может быть, это потому, что между нами есть какое-то родство?» — предположила Ясуко. Вскоре их обеих пригласили на вальс.

Ясуко увидела Юити. Он вальсировал с той же самой женщиной в китайском платье. На этот раз она проследила за ними без улыбки.

Кабураги тоже обвела их долгим взглядом. Она не знала партнершу Юити. Насмешливый дух Кабураги измывался над ее фальшивыми нефритами вокруг шеи и над всем этим претенциозным карнавалом филантропии. Она не бывала на этих балах прежде, вот и не случилось ей познакомиться с Кёко — одной из распорядительниц этой вечеринки.

Юити закончил танцевать обещанные пять туров.

Кёко отвела его к своему столику и представила своей компании. Он колебался, когда же признаться во лжи о том, что жена его не пришла, пока не появился однокурсник, веселый паренек, побывавший у столика Кабураги, и не заметил Юити.

— А, вот ты где, беглец! Жену бросил, сидит она за тем столом одна-одинешенька уже давно! — воскликнул он.

Юити взглянул на Кёко. Та посмотрела на него и тотчас отвела взгляд.

— Ну, идите же скорей, умоляю вас. Какая жалость! — сказала Кёко.

Ее совет, ее голос, учтивый и спокойный, бросил Юити в краску стыда. Это нередко бывает, когда честолюбие подменяет страсть. Удивляясь собственной смелости, Юити подошел к Кёко.

— Я хотел бы поговорить с вами, — выпалил он и отвел ее в уголок.

Холодная ярость переполняла Кёко. Юити не придал значения всей силе своей страсти, но если бы он сделал это, то ему было бы понятно, почему эта красивая женщина покорно поднялась со своего стула и, будто одержимая, последовала за ним. Его глаза, и без того темные от природы, еще больше потемнели, весь его понурый вид выражал искреннее чувство вины.

— Я солгал, — признался Юити. — Нет мне прощения. Ничего не поделаешь. Я боялся, что, если скажу правду, вы никогда не станете танцевать со мной.

У Кёко распахнулись глаза на этого отмеченного печатью искренности и чистоты юношу. Она немедленно простила Юити, почти доведенная до слез женским великодушием, которое поставило ее на грань самопожертвования. Он поспешил к столику своей жены. Глядя ему вслед, эта чувствительная женщина запомнила наизусть все мельчайшие складочки на спине его костюма.

По возвращении на прежнее место Юити обнаружил госпожу Кабураги, которая обменивалась шутками в развеселившейся компании мужчин, и поневоле вовлеченную в эту атмосферу грустную Ясуко, а также Сюнсукэ — он как раз собирался уходить. Во что бы то ни стало Сюнсукэ хотел избежать конфликта с Кёко в присутствии этих людей. Завидев, что его подопечный возвращается, он поторопился со своим уходом.

Юити почувствовал себя неловко здесь и вызвался проводить Сюнсукэ до лестницы.

Тот смеялся от души, когда услышал, как отреагировала Кёко. Он похлопал Юити по спине и сказал:

— Сегодня ночью не балуйся со своим мальчиком. В этот вечер ты сможешь исполнить свой супружеский долг как никогда лучше, порадуй свою жену. Кёко встретится с тобой через пару деньков совершенно случайно. Я свяжусь с тобой, дам знать когда.

Старый писатель по-молодецки пожал его руку. Спускаясь по устланной красным ковром лестнице, которая вела к главным дверям, он на ходу засунул руку в карман. Пальцы наткнулись на что-то острое. Это была старомодная опаловая заколка для галстука. Еще раньше он заглянул к Минами, чтобы пригласить Юити и его жену поехать вместе. Перед тем как они стали выходить, матушка пригласила их знаменитого друга в гостиную и вежливо вручила эту вещицу в память о ее умершем муже.

Сюнсукэ с благодарностью принял этот подарок из ушедшей эпохи. Он представил, как потом она по-матерински скажет Юити: «Когда даришь подобные вещи, ты можешь смотреть на людей с открытой душой».

Он посмотрел на палец. Капелька крови застыла на нем, словно драгоценность. Кровь в его организме уже давно стала такого цвета. Он удивился проделкам судьбы, которая позволила старому человеку с больными почками нанести Сюнсукэ такую нечаянную телесную рану только потому, что он — женщина.

Глава седьмая

ВЫХОД НА ПОДМОСТКИ

В этом баре никто не выяснял, где живет и кто такой Юити Минами. Все звали его просто — Ютян. Это было место, куда он пришел, чтобы повидаться с Эйтяном — тем самым пареньком, который неумело, по-детски нацарапал для него план расположения бара.

Типичный чайный магазинчик под вывеской «Рудон» открылся после войны на углу квартала Юраку. Позднее он превратился в мужской клуб по интересам. Сюда заявлялись компаниями ничего не знавшие о специфике этого заведения простые посетители, выпивали кофе и отбывали в прежнем неведении.

Владельцем этой кофейни был евроазиат во втором поколении, невысокий стройный мужчина сорока лет. Все звали этого предприимчивого бизнесмена — Руди. Юити стал называть его так по примеру Эйтяна только с третьего своего посещения.

Руди проживал в районе Гиндза уже лет двадцать. До войны он держал заведение в Западной Гиндзе под названием «Блюз». У него работали девушки и пара-тройка смазливых мальчиков. И с некоторых пор к Руди стали наведываться гомосексуалисты.

Эти мужчины, наделенные животным инстинктом распознавать себе подобных по нюху, не пропускали, как муравьи сладкое, ни одного заведения, где хоть сколько-нибудь заваривалась такая атмосфера.

С трудом верится, что до войны Руди не был осведомлен о тайном существовании этого сообщества. У него были жена и дети, однако свое пристрастие к другим объектам он воспринимал всего лишь как болезненное отклонение. В ресторан он пристраивал красивых мальчиков, отобранных по своему вкусу. Когда сразу после войны Руди открыл в квартале Юраку свое заведение, он организовывал дело таким образом, чтобы там всегда можно было лицезреть пять-шесть официантов. Местечко стало популярным среди маргинального сообщества и в конце концов превратилось в подобие клуба для мужчин. Он понял, какую репутацию обрело его заведение, и принялся совершенствовать свою торговую политику. Предвидя, что однажды пришедшие отогреть свое одиночество люди уже никогда не смогут добровольно расстаться с его баром, Руди разделял своих клиентов на две группы: молодых, очаровательных, обладающих магнетической силой — их появление у него могло принести заведению процветание; и богатых гостей, которые щедро спускали шальные деньги в его кассу. Руди подсаживал клиентов из молодежной категории к состоятельным гостям, однако, когда один из его постоянных мальчиков, приглашенный в апартаменты, сбежал от клиента прямо у дверей гостиницы, Юити услышал спустя пару дней, как хозяин осыпал его руганью: «Ты позоришь мое имя! Тьфу! Никогда в жизни не сведу тебя с хорошим господином, и не проси даже!»

По утрам Руди занимался своим макияжем, уходило на это часа два. За ним тоже водились странные невинные привычки, которые общество не осуждает, но и не приветствует: «Я смущаюсь, когда мужчины смотрят на меня». И всех, кто смотрел на него, он без обиняков принимал за гомосексуалистов. Даже младшие школьники, завидев его на улице, с изумлением оборачивались ему вслед. Этот сорокалетний мужчина носил костюм, как у цирковых артистов, а также усы а-ля Рональд Колман, которые всегда подкручивал — то вверх, то вниз, то потолще, то потоньше, — согласно своему настроению.

Публика собиралась здесь, как правило, после заката. Из музыкального автомата в глубине бара всегда звучали танцевальные мелодии. Это делалось из осторожности, чтобы тайные частные разговоры не были слышны другим посетителям. Руди всегда занимал позицию на стуле в глубине зала, но, когда обслуживался дорогой шикарный клиент, он выныривал из своего угла, чтобы взглянуть на счет. И затем объявлял подобострастным голосом: «Ваш счет, пожалуйста!» От такого изысканного обхождения клиент порой раскошеливался и переплачивал в два раза.

Когда в дверях появлялся гость, все присутствующие тотчас смотрели на него. Их глаза лучились, и вошедший буквально купался в сиянии. Разве кто-то мог гарантировать, что из-за этой стеклянной двери не появится внезапно воплощение идеала, который каждый ищет столько времени? В большинстве случаев их ждало разочарование, и взгляды затухали. Оценка этими экспертами выносилась в одно мгновение. Когда входил молодой человек, ничего не знающий о заведении, его могли ошеломить разговоры за каждым столиком о его личности, услышанные им порой из-за того, что музыка играла недостаточно громко. «Что за типчик? Ни то ни се». — «А, тот, что ли? Он везде вращается». — «Носик махонький! Кажись, инструмент у него такой же маленький». — «Нижняя губа оттопыривается, не люблю такие целовать». — «А галстук ничего, модненький». — «Хотя сексапильность его на нуле».

Каждый вечер этот партер был обращен к подмосткам пустынных ночных тротуаров, будто на них непременно должно произойти чудесное явление. В этом было что-то почти сакральное. В мужском клубе, пронизанном табачным дымом, атмосфера набожности и ожидания чудесного казалась намного проще, интимней, чем в какой-нибудь закоснелой церкви сегодняшнего дня. За стеклянными дверями простирался их воображаемый мир — огромный задуманный и основанный по их правилам город. И подобно тем многим дорогам, которые стекались в Рим, бесчисленные невидимые улицы и улочки мегаполиса вели от каждого из красивых юношей, рассеянных, как звезды в ночном небе, в эти клубы типа «Рудон».

Согласно Эллису[15], женщин ослепляет мужская сила, но у них нет четких понятий о мужской красоте. Скорее всего, их глаза не настроены, чтобы увидеть эту красоту, они почти слепы; а то, что они отличают своим женским критическим чутьем, это не сильно разнится с обычной мужественностью. Тонким чувственным восприятием мужской красоты наделены по преимуществу гомосексуалисты. Чтобы утвердился идеал мужской красоты, эстетике нужно было дождаться появления Винкельмана[16], тоже гомосексуалиста, описавшего в своих книгах древнегреческую мужскую красоту, воплощенную в первую очередь в скульптуре. Когда обычный юнец впервые сталкивается с пылким мужелюбным восхвалением (женщина не способна одарить мужчину таким чувственным комплиментом), он преображается в дремлющего Нарцисса. В этих разговорах о его красоте, которая становится объектом похвалы, он воображает свой эстетический идеал, основанный на мужской красоте вообще, и таким образом в нем зарождается гомосексуальная чувственность. Есть и другие мужчины, которые лелеют этот идеал с раннего детства, ибо они таковы по природе. Их идеал — не разделенный телесно и умственно подлинный ангел — сродни религиозной чувственности восточной теологии, прошедшей, если так можно выразиться, через александрийское очищение.

Юити должен был встретиться с Эйтяном в самое оживленное время — девять часов вечера, и когда он вошел в бар в своей темно-синей шинели с поднятым воротником и каштановым галстуком, это выглядело божественным явлением. Он еще не осознавал, что с этого момента установилось его превосходство над другими. Появление Юити на этой сцене надолго стало темой разговоров.

Тем вечером Эйтян пораньше ушел с работы и, как только переступил порог «Рудона», тотчас выпалил своему юному дружку:

— Позапрошлой ночью я встретил в парке что-то необычайное. Вместе мы провели совсем немного времени, такого красавца я еще не видал! Он скоро придет сюда, его зовут Ютян.

— Каков он лицом? — ревниво спросил Кимитян, который считал себя самым красивым юношей среди других. Его знали по кличке Кимитян из Оазиса, потому что он был мальчиком данс-холла «Оазис». Он носил двубортный зеленый костюм, доставшийся ему от иностранца.

— Какое лицо? У него мужественное, скульптурное лицо. Глаза проницательные, зубы белые. Профиль отважный. А какое превосходное телосложение! Прямо атлет, определенно!

— Эйтян, погоди, ты же разоришься на нем, если влюбишься. И сколько раз вы успели за то время?

— Трижды!

— Поразительно! Не слышал, чтобы кто-то трижды кончал за один час! Смотри, не ровен час, угодишь в санаторий!

— Он и вправду силен. Как хорош он был в постели!

Сложив ладони вместе, он кокетливо склонился к ним щекой. Из репродуктора завопила песенка, он вскочил и закружился вульгарно, как волчок.

— Эй, Эйтян, что, подцепил кого-то? — пропел Руди, который подслушивал. — Говоришь, мальчишка придет? Что же это за пташка?

— Фу, похотливый старикашка! И ты туда же!

— Ну, если этот парнишка симпатяга, то я угощу тебя шампанским, — пообещал Руди и беззаботно присвистнул.

— Ты обещал принести ему бокал шампанского за что-то, правда? — вмешался Кимитян. — Как ненавижу я этих процентщиков!

Слово «процентщик» — арго этого общества. Раньше это словечко имело значение «продавать свое тело за деньги», но со временем его значение изменилось и оно стало синонимом любой корысти.

В этот час в баре начиналась жизнь, было полно завсегдатаев, которые знали друг друга в лицо. Если бы сюда нагрянул обычный посетитель, он не заметил бы ничего экстравагантного, кроме разве что отсутствия женщин — и то случайно. Был какой-то старичок. Один иранец-коммерсант, двое-трое других иностранных граждан. Были мужчины среднего возраста. Была влюбленная парочка юнцов-сверстников. Они прикурили сигареты, затянулись, а потом обменялись ими.

И все же кое-что можно было приметить из разряда экстраординарного. Говорят, что на лицах гомосексуалистов стоит несмываемая печать одиночества. Кроме этого, в их взглядах кокетливость сочетается с трезвым расчетом. Кстати, взгляд у женщин, направленный на мужчин, заигрывающий, а на свой пол — оценивающий; только гомосексуалисты смотрят на партнера и тем и другим взглядом одновременно.

Кимитян и Эйтян были приглашены за столик иранского коммерсанта, которому Руди что-то нашептал.

— Идите за тот столик, — велел Руди и подтолкнул ребят в спины.

Кимитян забрюзжал:

— Фу, какой противный иностранец! — На подходе к столику уже нормальным голосом Кимитян спросил: — Интересно, этот мужчинка хоть по-японски говорит?

— По виду вроде нет.

— Не удивлюсь, если он может говорить. Теперь многие научились.

Подойдя к столику, они в знак приветствия пропели в один голос на смеси ломаного английского с японским:

— Привет, дорогой придурок! Привет, грязный старикашка!

Иранец засмеялся:

— А, развратные мальчишки пришли со мной, грязным стариком, поболтать!

У Эйтяна нарастало беспокойство. Он то и дело поглядывал на дверь — за ней простиралась ночь, улица… Где же тот отважный и печальный профиль, будто отчеканенный на металле редчайшего сплава? Когда-то в детстве Эйтян коллекционировал иностранные монеты, и ему казалось, что он уже видел этот профиль на одной из них[17]. Или этот мужественный образ навеян старинными сказаниями?

С юношеской силой распахнули дверь. Ворвался свежий ночной воздух. Все посмотрели в сторону входа.

Глава восьмая

ДЖУНГЛИ ЧУВСТВЕННОСТИ

Универсальная Красота сразила всех наповал с первого натиска.

Юити проплыл сквозь сластолюбивые взгляды. Они были сравнимы с теми, что чувствует на себе женщина, проходящая среди мужчин, чьи глаза раздевают ее до последней ниточки. Глаз этих оценщиков редко ошибается. Широкая и нежная грудь, которую Сюнсукэ видел на побережье в брызгах; сужающийся к бедрам, отточенный торс и длинные, мускулистые ноги. Если на плечи этого блистательного нагого изваяния юноши водрузить голову с тонкими, как лезвия, бровями, меланхоличными глазами, мальчишески припухлыми губами и ровными белыми зубами, то зримые и скрытые части его тела обнаружат гармонию, сравнимую разве что с пропорциями золотого сечения[18]. Великолепный торс венчает великолепная голова, разбросанные фрагменты предвосхищают реконструкцию Красоты…

Самые придирчивые критики бара «Рудон» прикусили языки. Они робели даже слово вымолвить перед компаньонами и персоналом от невыразимого восхищения. В их глазах, однако, плыл сонм красивых юношей, которых они ласкали когда-то и теперь невольно сопоставляли с воображаемой наготой новоприбывшего. Проплывали смутные очертания призрачных юнцов, их плоть излучала тепло, их тела источали запах, их гортани издавали звуки, их губы посылали поцелуи. Стоило этим видениям оказаться рядом с обнаженной фигурой Юити, как они стыдливо ускользали. Их красота была заточена в узилище индивидуальности; красота Юити стала блистательной, ибо попрала его индивидуальность.

Они сидели молча, со скрещенными руками, прислонившись спиной к темной стене в глубине бара. Юити потупился, ощущая на себе тяжесть бесчисленных взглядов. В красоте его виделось некое сходство с невинным знаменосцем, стоящим во главе полка. Эйтян застыдился и покинул столик иранца. Подойдя к Юити, он тронул его за плечо.

— Присядем! — сказал Юити.

Сидя лицом к лицу, они от смущения не знали, куда девать глаза. Принесли десерт. Юити запросто, без жеманства, запихал в широко раскрытый рот полкуска песочного пирожного. Белые зубы врезались в клубнику с кремом. Эйтян впивался в него взглядом с таким наслаждением, будто скармливал ему собственную плоть.

— Эйтян, познакомь меня с мастером! — пропел Руди.

Мальчик нехотя, поневоле представил их.

— Рад познакомиться с вами. Ну, так заходите теперь к нам почаще! Люди у нас водятся благородные, — промурлыкал хозяин.

Спустя некоторое время Эйтян удалился помыть руки. В этот момент к стойке бара подвалил за расчетом клиент лет за тридцать в модном костюмчике. В лице его барахталось какое-то мальчишество, утаенное младенчество. Припухлые веки, молочные щеки. «Уж не отек ли у него?» — подумал Юити. Похоже, что клиент был пьяненьким. Этот дешевый спектакль вовсе не вязался с инфантильным вожделением в его скользких глазках, которые обхаживали новичка. Рука его, как бы делая попытку опереться на стену, плюхнулась на плечо Юити.

— Ах, простите! — буркнул он и убрал руку.

Пока он извинялся, пальцы его, прежде чем отпрянуть, пробежались по плечу Юити. Легким онемением отпечатался на плече парня этот неприятный зазор между словом и действием. Незнакомец обернулся еще раз, зыркнул на Юити и улизнул — будто напуганный лис.

Когда Эйтян вернулся из туалета и Юити рассказал ему о происшествии, тот изумился:

— Что, уже? Какие прыткие! Вот и очередь к тебе образовалась!

Этот чопорный бар, почти не отличавшийся для Юити от того парка, поразил его тем, что все были здесь на короткой ноге.

В бар вошел невысокий молодой человек, играя темными ямочками на щеках, с элегантным иностранным господином под руку. Юноша был балетным танцором, стал известен публике недавно; иностранец — его преподаватель из Франции. Они познакомились сразу после войны. Славой молодой человек был во многом обязан своему наставнику. Этот рыжеволосый француз слыл весельчаком, уже несколько лет жил вместе с дружком лет на двадцать моложе себя. Слухи о нем бродят всякие, на пьяную голову — это как бы его конек — он может отмочить черт-те что. Вот недавно он вскарабкался на крышу, чтобы показать всем, как снести яйца. Протеже своему велел стать под карнизом с лукошком, а остальным гостям предложил отойти подальше в залитый лунным светом сад. Забрался по лестнице на крышу и присел на манер курочки. Эта рыжеперая несушка засучила гузкой, захлопала крыльями, закудахтала во весь голос. После чего в корзинку скатилось яйцо. Снова захлопала крыльями, закудахтала. На этот раз скатилось четыре яйца. Гости от смеха схватились за животы, захлопали в ладоши. В довершение этого представления, когда хозяин сопровождал гостей до дверей веранды, из его штанины выкатилось и шлепнулось на каменные ступеньки последнее забытое яйцо. После этого как не верить, что курица зараз может упрятать в своей гузке пяток яиц!

Юити зашелся от хохота, когда услышал этот анекдот. Вдосталь насмеявшись, он вдруг замолчал, будто кто-то укорил его за веселье. И спросил:

— И сколько длится у этого балетного танцора с иностранцем?

— Года четыре, говорят.

— Четыре года!

Юити пытался представить этот четырехлетний срок с сидящим за столом напротив мальчиком. Почему у него возникло несомненное предчувствие, что тот восторг, который он познал позапрошлой ночью, никогда не повторится в последующие четыре года?

Тело мужчины сродни волнистой равнине, которую можно обозреть с одной точки до самого предела. Там нет ни прохладных родничков, открываемых в странствии каждый раз заново, как это происходит с телом женщины, ни пещер с их удивительными кристаллами. Эта тривиальная наружность стала воплощением чистой, зримой Красоты. В тот момент, когда мы разгорячены любопытством сексуального познания, страсть и любовь держат между собой пари. Впоследствии же дух, завладевая любовью, предает ее забвению или какое-нибудь другое тело потихоньку притягивает ее к себе.

Тот единичный опыт натолкнул Юити на аналогии: «Если б только моя любовь проявилась во всем совершенстве с первого раза, то обоюдным предательством было бы с нашей стороны — и моей, и партнера — копировать опыт той первой ночи. Преданностью партнера невозможно измерить мою собственную искренность. И наоборот. Вероятно, моя верность обретет какие-нибудь формы, когда я познаю бесконечное число „первых ночей“ с чередой других партнеров. Моя постоянная любовь, если говорить о таковой, это своего рода простенькая ниточка, которая протянется сквозь наслаждения „первых ночей“. В конце концов эта же любовь приведет меня к стойкой пылкой неприязни ко всякому, кого полюблю хотя бы раз».

Эту любовь Юити сопоставил с искусственной любовью к Ясуко. Его терзали обе эти любви. Им завладевало одиночество.

Пока Юити молчал, Эйтян праздно поглядывал на соседний столик, занятый компанией молодых людей. Они сидели, повиснув друг на друге. Теребили плечи, трогали руки — казалось, что они чувствовали непрочность этих уз, но едва ли сопротивлялись своей тревоге. Их отношения можно сравнить с привязанностью товарищей по оружию, понимающих, что завтра их ожидает смерть. Будто не в силах превозмочь себя, один из них поцеловал другого в затылок. Вскоре эти двое поспешно удалились, маяча бритыми затылками.

Эйтян проводил их взглядом, чуть приоткрыв рот. На нем был двубортный костюм в клеточку и галстук цвета лимона. К этим бровям, к этим векам, к этим кукольным мальчишеским губам прикасались губы Юити. Юити рассматривал своего товарища. Взгляд его был строгим. Не было ни одного закоулочка на теле этого мальчишки, ни одной родинки на его спине, которые бы он не исследовал. В той простой комнатенке он побывал однажды, но запомнил ее обстановку навсегда. Там была ваза для цветов, там был стеллаж для книг… Уж точно, в этой комнате ни один предмет не сдвинется с места, пока она сама не придет в упадок.

Мальчишка перехватил его холодный взгляд. Вдруг схватил под столом руку Юити. Тот резко вырвал ее. Отчасти его жестокость была умышленной. Юити тяготился своей постыдной черствостью к жене и, не зная, как справиться с этим, искал оправдание для недвусмысленной жестокости к тому, кого давно любил.

Глаза мальчика наполнились слезами.

— Ютян, я знаю, что ты сейчас чувствуешь, — выдавил он из себя. — Видно, я уже надоел тебе, это правда?

Юити стал истово отрицать, но Эйтян продолжал:

— Да, да! Я понял это сразу, когда ты вошел. Ничего не поделаешь. Мы встали на этот путь, но почему-то не делаем больше одного шага. Когда-нибудь я тоже свыкнусь и смирюсь… Все же хотелось, чтобы ты остался моим братом до конца жизни. Я так горжусь, что ты стал моей первой любовью. Ты меня никогда не забудешь, нет?

Речь его была умудренной и решительной, будто опытностью своей он намного отличался от своего старшего друга. Юити был растроган его ласковыми мольбами. Из глаз его тоже хлынули слезы. Он нащупал под столом руку мальчика и нежно-нежно стиснул ее.

Раскрылась дверь, и вошли трое иностранцев. Юити вспомнил лицо одного из них. Этого стройного мужчину он видел во время свадебной церемонии — тот выходил из здания напротив. На нем был другой костюм, но все тот же галстук-бабочка в горошек. Ястребиным взглядом он обыскал помещение. Кажется, он был под хмельком. Он звонко всплеснул руками и закричал:

— Эйтян! Эйтян!

Его приятный сладенький голос отскочил от стен. Прячась от него, мальчишка склонился. И щелкнул языком — как профессионал.

— Черт! Я сказал, что сегодня вечером меня не будет здесь.

Взмахнув полами своего небесно-синего пиджака, над их столом навис Руди и прошипел тоном, не терпящим возражений:

— Эйтян, пришел твой мужчина! Иди встречай его!

Атмосфера в заведении стала грустной. Требования Руди усугубляли ее еще больше. Юити застыдился своих только что выступивших слез. Зыркнув на распорядителя, мальчик резко вскочил — казалось, что он сейчас чем-то швырнет в него.

Бывает, что миг, когда принимается решение, действует на уязвленное сердце как бальзам. Юити почувствовал гордость за Эйтяна и посмотрел на него безо всякого огорчения. Взгляд его неуклюже столкнулся со взглядом мальчика. Будто стараясь исправить эту неловкость, их взгляды вновь встретились, но попытка эта оказалась тщетной. Мальчик ушел, а Юити отвернулся в другую сторону. Какой-то юнец подмигнул ему игривыми глазками. С легкостью мотылька, без внутреннего препятствия Юити принял посыл этого незнакомца. Тот прислонился к стене — рабочие брюки и вельветовый пиджак цвета морской волны. На шее расхлябанный карминный галстук. На вид он был года на два младше Юити. Плавные линии бровей, волнистые роскошные волосы придавали его облику флер легендарного героя средневековых повестей. Словно карточный валет, он печально подмигивал Юити.

— Кто это?

— Это Сигетян, сын торговца из Накано. Экий симпатяга! Что, пригласить его за ваш столик?

Руди подал знак, и этот принц из простолюдинов шустренько вскочил со стула. Он заметил, что Юити вынимает сигарету, и, отточенным грациозным жестом чиркнув спичкой, поднес ее в ладони. Его рука, просвечивающая огнем, пылала агатом. Честная, большая рука, унаследовавшая отцовское трудолюбие.

Поистине, люди, посещавшие это заведение, были тонкого склада ума. Уже со второго дня Юити стали величать Ютяном. Руди обращался с ним не как с гостем, а как с близким другом. На следующий день после появления Юити посетителей в баре у Руди прибавилось — будто слухи о новичке нарочно распространялись. На третий день произошел инцидент, который раздул славу Юити еще больше. В ресторанчике появился выбритый наголо, как монах, Сигетян. После того как Юити переспал с ним прошлой ночью, он состриг безо всякого сожаления свои густые красивые волосы в знак любви к нему. Множество историй такого толка разлетались в кругу этих людей моментально. Все эти рассказы не выходили за пределы тайного сообщества по его негласным правилам, однако стоило появиться одной громкой небылице, как она замещала все предыдущие будуарные россказни. Это потому, что девять из десяти ежедневных разговоров касались откровенной информации о своем и чужом опыте в постели. По мере того как знания Юити накапливались, он все больше удивлялся обширности круга этих людей.

Днем они коротают время в плащах-невидимках. Это называется по-разному: дружбой, филантропией, товариществом, сотворчеством, любовью мастера и подмастерья. Среди них бывают помощники, менеджеры, ученики, опекуны с их подопечными, братья, кузены, дядюшки и племянники, личные секретари, мальчики-прислуги, шоферы, всевозможные директора фирм, белые воротнички, артисты, певцы, писатели, художники, музыканты, напыщенные профессора университетов, ассистенты, служащие и студенты — все мужчины этого мира околачиваются в плащах-невидимках всякого покроя.

Они сами молили о снисхождении на этот мир наивысшей благодати; связанные одним горем-счастьем, предавались мечтам о времени простых, очевидных истин, когда любовь между мужчинами опровергнет аксиому любви между мужчиной и женщиной. Силой духа с этим родом человеческим могут сравниться разве что иудеи. И по силе сплоченности, и по степени унижения. В годы войны чувственность этого племени порождала пылкий героизм на поле брани, а после войны потаенная гордость выталкивала их в первые ряды декадентов. И полем для их процветания стало смятение. Вот так на расколах тверди прорастали темненькие крохотные фиалки.

Однако над миром этих мужчин нависла огромная тень женщины. Все содрогались от ночного кошмара этой невидимой женской тени. Кто-то боролся с ней; кто-то примирялся; кто-то сопротивлялся и терпел поражение; кто-то с самого начала заискивал перед ней. Юити верил, что он исключительный. Он боролся за то, чтобы быть исключением. Или старался, чтобы влияние этой чудовищной тени ограничилось хотя бы мелкими привычками-слабостями — как, например, непрестанно поглядывать в зеркало, или задерживать взгляд на своем отражении в уличных витринах, или слоняться бесцельно взад-вперед в антракте в фойе театра, когда он его посещал. Разумеется, это были безобидные привычки, присущие всяким нормальным молодым людям.

Как-то раз Юити встретил в театре одного певца. Известный в маргинальных кругах, он был повязан браком. У него были мужественное лицо и телосложение. Он вел неутомимую сценическую жизнь, а в свободное время любил боксировать на ринге, устроенном у него в доме. Кроме сладкого голоса он обладал всем набором мужских достоинств, столь заманчивых для шумных и экзальтированных девушек. За ним оживленно увивалось около четырех-пяти женственных созданий. Неожиданно со стороны к нему обратился некий джентльмен примерно его возраста. Возможно, это был его школьный приятель. Певец грубо схватил его за руку и принялся ее трясти. (Казалось, сейчас между ними начнется драчка.) Он размашисто пожал правую руку своего знакомого, затем энергично похлопал его по плечу. Тот слегка покачнулся. Вид у его худощавого товарища был потешно-серьезным. Юные особы переглянулись, сдержав смех из приличия.

Эта сценка кольнула Юити в сердце. Она была диаметрально противоположна той, что наблюдал он в прошлый раз в парке: сотоварищи и К. совершали кокетливые телодвижения, покачивали бедрами, обнимались за плечи — вся утаенная телесная физика этих приятелей всплывала в Юити подобно симпатическим чернилам и вызывала у него отвращение. Если бы он был идеалистом, то назвал бы это просто фатумом. Искусственное, бесплодное кокетство этого артиста, обращенное к женщинам, и непрестанная мучительная для его психики игра в этом «мужском театре» в течение всей жизни представляли горестное слезно-трогательное зрелище.

Вскоре за Ютяном стали волочиться ухажеры. То есть склонять его к интимным отношениям.

Среди них был даже один среднего возраста романтический коммерсант из далекой провинции Аомори — прослышав о нем и возжелав его, он нагрянул в Токио спустя несколько дней. Один иностранец предлагал через Руди костюм-тройку, пальто, туфли и часы — щедрое вознаграждение за одну ночь наслаждения. Юити отказался от такого подарка. Другой мужчина подсел к нему на освободившийся стул, прикинулся пьяным, натянул на глаза козырек фуражки. Широко расставил локти на подлокотниках, несколько раз многозначительно ткнул локтем Юити под ребра. Юити частенько приходилось возвращаться домой окольными путями, поскольку кое-кто из поклонников выслеживал его тайком.

О нем было известно только то, что он студент. Ни социального положения, ни биографии, ни родословной, ни местожительства, ни номера дома и тем более жены его не знал ни один человек. Бытие этого молодого красавца обволакивала таинственность.

Однажды сюда забрел пожилой человек в заношенном японском пальто поверх кимоно, профессиональный хиромант, имевший дело с завсегдатаями бара «Рудон». Юити подставил ему свою ладонь.

— У тебя два пути! Взгляни, как два меча у Мусаси Миямото! Где-то далеко плачет женщина, брошенная тобой. Ты приходишь сюда и притворяешься, будто не знаешь о ней, верно? — вещал хиромант.

Юити содрогнулся. Какой жалкой дешевкой выглядела его мистичность! В ней недоставало рамок реальности.

И это было полной правдой. Мирок вокруг бара «Рудон» был сходен с жизнью в жарком тропическом поясе, с жизнью сосланных в южные колонии административных работников. В сущности, в этом удушливом мирке повседневной чувственности насаждалась жестокая дисциплина чувства. Однако если бы у этого мужского племени была политическая судьба, то никто не смог бы, пожалуй, вытерпеть ее!

С удивительной настойчивостью тамошнюю территорию захватывали растения, джунгли чувственности.

В конце концов заблудившимся в этих лесах, изнуренным вредными испарениями мужчинам грозит превращение в безобразного оборотня. Никому не дано насмехаться. Различие есть вопрос степени. В гомосексуальном мире нет мужчины, который успешно сопротивлялся бы этой странной силе, волей-неволей затягивающей в трясину чувственности. Вот, например, мужчина может гнушаться своего хлопотного бизнеса, интеллектуальных занятий, искусства или цепляться за всякие духовно-философские системы, но ни одному не дано противостоять наводнению чувств, затапливающему его жизненное пространство; никто не сможет забыть однажды возникшей связи его тела с топью чувственности. Никто не остановит махом свою руку, ощутившую сырость близких и родственных отношений с себе подобными. Сколько попыток было предпринято! В конечном счете все возвращалось на круги своя: те же самые влажные рукопожатия, прилипчивые подмигивания. В сущности, эти неспособные заводить семью мужчины робко-робко выискивали что-то вроде огня домашнего очага в сумрачных глазах с немым вопросом: «Ты такой же?»

В один из дней, когда утренние лекции закончились, а послеполуденные лекции еще не начались, Юити бродил в университетском саду около фонтана. Вдоль и поперек лужайки пролегали симметричные дорожки. Фонтан располагался перед рощей с намеками на тоскливую осень, и, когда ветер менял направление, брызги его осыпались на траву с подветренной стороны. Веер этот, колыхавшийся на небосклоне, казалось, иногда срывал закрепки и распахивался во всю ширь. За воротами парка бренчали старенькие городские трамваи, их шум отражался от мозаичных стен стоящих под облачным небом лекционных корпусов.

Он не делал строгого различия между одними друзьями и другими по принципу их родства или верности и не особенно нуждался в них, несмотря на свое постоянное одиночество; сошелся только с парой-тройкой равнодушных к женщинам «истуканов», с которыми обменивался лекционными тетрадями. Эти самые стойкие приятели ревновали Юити к его миловидной жене и всерьез поговаривали, что женитьба навряд ли остепенила их ветреного дружка. Видимо, он давал повод думать о себе как о ловеласе, и в этом была доля правды.

Его будто застигли врасплох, когда позвали: «Ютян», пульс его забился как у преступника, чье настоящее имя опознали.

Это был студент, который сидел на обвитой плющом каменной скамье на обочине одной из дорожек, освещенной тусклым солнцем.

Склоненный над раскрытым на коленях объемистым томом по электромеханике, этот студент не попадал в поле зрения Юити, пока не окликнул его.

Юити остановился и тотчас пожалел об этом. Лучше было бы прикинуться, будто это не его имя.

— Ютян! — снова позвал этот студент и поднялся со скамьи.

Он тщательно, обеими руками стряхнул пыль со штанин. У него было радостное, очень живое округлое лицо. Стрелки на его брюках выглядели так, будто каждую ночь он аккуратно клал их под матрац. Они были прямыми и натянутыми как струнки. Он подтянул брюки и поправил ремень. Из-под куртки сверкнули крупные складки белой-белой рубахи.

— Это ты меня? — нехотя спросил Юити.

— Да. Я видел тебя у Руди. Меня зовут Судзуки.

Юити снова посмотрел ему в лицо. Он не вспомнил его.

— Видимо, ты забыл. Там было слишком много мальчиков, которые строили глазки Ютяну. Это делали украдкой даже те, кто приходил со своим джентльменом. Я, впрочем, не подмигивал.

— Что ты хотел?

— Что я хотел? Я хочу тебе понравиться, Ютян! Не глупи! Ну что, прогуляемся немного?

— Прогуляемся?

— Ну да! Что, не понимаешь разве?

Двое юношей стали медленно сближаться.

— Да, но ведь сейчас середина дня?

— Днем тоже можно сходить куда угодно.

— Мужчине и женщине…

— Ну, не только! Я покажу тебе.

— У меня нет с собой сколько-нибудь наличности…

— Зато у меня есть. Для меня счастье, если Ютян пойдет со мной.

В тот день Юити пропустил послеобеденные лекции. Где-то подзаработал деньжат этот студент, который был на год младше Юити, раз позволил себе раскошелиться на такси. Машина приближалась к запущенному кварталу сгоревших особняков района Такагитё, в Аояме. Судзуки велел притормозить у каких-то ворот с закопченными остатками каменной ограды, перед домом с вывеской «Кусака» и едва видимой новенькой деревянной крышей-времянкой. Там имелся боковой вход, старинная дверца была плотно запертой. Судзуки позвонил в колокольчик и зачем-то расстегнул крючок на воротнике студенческой униформы. Оглянувшись на Юити, он улыбнулся.

Вскоре раздался приближающийся к дверям семенящий топот садовых гэта. Когда спросили: «Кто там?» — невозможно было понять, женский это голос или мужской.

— Это Судзуки, откройте, пожалуйста!

Дверь открылась, и навстречу юношам вышел мужчина средних лет в ярко-красном джемпере.

Внутренний дворик выглядел причудливо. От главного строения до уединенного флигеля можно было пройти через крытую галерею, а также по каменным плитам, выстланным с промежутками; с деревьями в саду было плоховато; пруд высох, и на дне его кустилась там и сям осенняя трава, напоминая пустыню в миниатюре. Между зарослями травы белели камни — остатки от фундамента после пожара. Оба студента зашли в новый, еще пахнущий свежим деревом домик размером в четыре с половиной татами[19].

— Вам нагреть офуро?

— Нет, спасибо! — сказал Судзуки.

— Не желаете ли выпить саке?

— Нет, спасибо!

— Что ж! — сказал мужчина и ощерился в лукавой улыбке: — Тогда я расстелю вам, а то молодым всегда не терпится в постель.

В соседней комнате размером в два татами двое ожидали, когда для них будут постелены футоны. Они не разговаривали. Судзуки предложил Юити закурить. Тот ответил согласием. Судзуки сунул в рот две сигареты, прикурил их, затем одну протянул Юити и улыбнулся. Каким-то чутьем Юити угадывал в деланом спокойствии своего товарища мальчишескую невинность.

Раздались дальние раскаты грома. В течение дня дождевые ставни оставались закрытыми.

Их позвали в спальню. У изголовья постели горела лампа. «Гоюккури», — пожелал мужчина приятного времяпрепровождения из-за фусума[20], и его шаги зацокали в глубине крытой галереи. Солнце светило слабо, и поскрипывания половиц как бы олицетворяли этот день.

Судзуки расстегнул на груди пуговицу, прилег на покрывало; оперся на локоть, затянулся сигаретой. Когда звуки шагов удалились, он подскочил, как игривый щенок. Он был чуточку ниже Юити, который стоял с рассеянным видом. Он вскочил, обхватил Юити за шею и прильнул к его губам. Около четырех или пяти минут двое студентов целовались стоя. Юити проник своей рукой под китель студента. Сердце его ухало как сумасшедшее. Они отстранились, стали друг к другу спиной и в одном порыве скинули с себя все одежды.

Когда двое нагих парней обнялись, до них докатился грохот трамваев, долетели неурочные крики петухов, словно на дворе была полночь. Однако сквозь щели на окнах между наружными створками амадо[21] проникали лучи западного солнца, заставляя кружиться в танце пылинки. Капельки загустевшей древесной смолы на досках просвечивали насквозь рубиновым оттенком крови. Тоненький лучик поблескивал в замутненной воде цветочной вазы в токонома. Юити зарылся лицом в волосы юноши. Ему был приятен аромат его волос, спрыснутых лосьоном, а не напомаженных маслом. Судзуки уткнулся в грудную клетку Юити. Тускло заблестели слезные дорожки у наружных уголков его сомкнутых глаз.

В полузабытьи Юити услышал звуки пожарной сирены. Удаляясь, прозвучала сирена еще одной машины. И напоследок подала тревожный сигнал третья машина, промчавшаяся в неизвестном направлении.

«Опять где-то пожар… — форсировал Юити неясный поток своих мыслей. — Как в тот день, когда первый раз пошел в парк. В больших городах всегда случается где-нибудь пожар. И всегда где-то совершается преступление. Господь, махнув рукой на зло и смрад, возможно, нарочно в равной мере распределяет по земле и пожары, и преступления. Огонь никогда не пожрет преступления, пока не сгорит невинность. Вот почему страховые компании преуспевают! Чтобы искупить свою вину, чтобы очиститься, не должен ли я предать огню свою невинность? Ясуко, моя совершенная невинность… Разве раньше я не просил о своем перерождении ради самой Ясуко? Вот сейчас?»

В четыре часа дня двое студентов пожали друг другу руки напротив станции «Сибуя» и расстались. Ни у кого из них не возникло ни малейшей уверенности в том, что он покорил другого.

Когда Юити пришел домой, Ясуко удивилась:

— Сегодня ты раньше, чем обычно. Весь вечер дома проведешь?

Юити ответил, что будет дома. Однако вечером они вдвоем пошли в кинематограф. Стулья стояли близко. Ясуко, прильнув к его плечу, вдруг отпрянула. Глаза ее сузились, как у собаки, что-то почуявшей.

— У тебя хороший аромат. Ты побрызгался лосьоном, да?

Юити хотел было отрицать, но спохватился и подтвердил ее слова. Ясуко, кажется, поняла, что это аромат не ее мужа. И что если это так? Ведь это был не женский одеколон.

Глава девятая

РЕВНОСТЬ

«Я откопал замечательный клад! — записывал Сюнсукэ в дневнике. — Надо ж было найти такую живую бесподобную куколку! Юити — все-таки прелестная штучка. Исключительная! Кроме того, он оказался морально фригидным. Он никогда не взваливал на себя ответственность за свои поступки, как некоторые молодые люди, пропахшие монашеским духом самобичевания. Мораль этого юноши излагается краткой формулой: „Ни во что не встревать!“ Если он что-то предпринимал, то никогда не руководствовался моралью. Этот парень распадается, словно радиоактивное вещество. Это как раз тот типаж, который я давно разыскивал. Юити не верит ни в какие бедствия современности».

По прошествии нескольких дней после благотворительного бала Сюнсукэ разработал план нечаянной встречи Кёко и Юити. Он был наслышан о злачном заведении от Юити. Сюнсукэ предложил встретиться в баре «Рудон» вечером.

В тот день после полудня господин Хиноки Сюнсукэ читал лекцию, чего всегда не любил делать. Его понуждало к этому выступлению издание полного собрания сочинений. Во второй половине дня ощущалась прохлада ранней осени; ассистенты по лекции раболепствовали перед этой стариковской мрачноватой фигурой, облаченной в европейский костюм. Сюнсукэ стоял на кафедре в кашемировых перчатках. Надевать их не было никакого резону. Просто один из молодых ассистентов имел наглость указать Сюнсукэ, что тот забыл снять перчатки, поэтому он нарочно вышел в них, чтобы позлить этого невежу.

Конференц-зал, вмещавший около двух тысяч слушателей, был заполнен. Сюнсукэ с презрением оглядывал аудиторию. Среди присутствующих в зале мельтешили все те же чудаковатые неофиты современного искусства фотографии. Это были охотники за оплошностями и спонтанными мгновениями, любители естественности, поклонники превозносимой ими повседневности и радетели неприкрашенной правды, имеющие пристрастие к анекдотам, — одним словом, невежды, уверовавшие в то, что человек состоит только из всего этого хлама. Фоторепортеры требовали: «Расслабьтесь, пожалуйста!»; «Продолжайте говорить, пожалуйста!»; «Улыбайтесь, пожалуйста!» Того же они требовали от аудитории и тем самым разоблачали себя вместе со своим искусством. Сюнсукэ презирал современную психологию за ее шпиономанию в отношении оговорок и промахов, которые человек совершает в повседневной спешке и тем самым якобы раскрывает свою подлинную натуру в большей мере, нежели его литературно отшлифованные высказывания.

Бесчисленным любопытствующим глазам предстало привычное лицо Сюнсукэ. Перед этой интеллектуальной чернью, не сомневающейся в том, что индивидуальность стоит превыше красоты, он нисколько не чувствовал себя уязвимым. Сюнсукэ расправил свои мятые заметки и придавил их стеклянным граненым графином с водой. Капельки конденсата скатились на рукопись, иероглифы расплылись красивыми голубыми разводами. Это напомнило ему о море. Вдруг ему померещилось, будто в черной двухтысячной толпе притаились Юити, Ясуко, Кёко, Кабураги… Он любил их всех вместе, поскольку они были из той породы людей, которые не ходили на публичные лекции такого толка.

— Подлинная красота повергает людей в немоту, — безо всякого воодушевления начал свое выступление стареющий писатель. — В наши дни, когда вера еще не до конца разложилась, критика, естественно, приобрела статус профессии. Критика исчерпала себя в своих потугах подражать красоте. — Сюнсукэ махнул рукой в кашемировой перчатке. — Короче, критика, так же как и красота, ставит своей конечной целью поразить людей настолько, чтоб они онемели. Это как объективная, так и необъективная задача. И без опоры на красоту критический метод может повергнуть в молчание. Это зависит от силы логоса. Вместе с подавляющей силой красоты логика критического метода заставляет замолчать оппонента. Эффект молчания, как и результат критики, зависит от того, насколько они способны вызвать иллюзию существования красоты именно здесь и сейчас. Иначе говоря, пустоте посильно владение формой красоты. И только в этом случае критика становится творчески пригодным методом…

Стареющий писатель пробороздил взором аудиторию, заметил тройку беспардонно зевающих студентов. «Вот эти-то юнцы, видать, и проглотили аппетитными зевками мои слова», — усмехнулся он.

— …Тогда как вера в то, что красота отнимает дар речи, занимала умы и в прошлые времена. Красота опускается не только до молчаливых людей, она приходит туда, где разгар пиршества и веселья. Среди тех, кто бывал в Киото, наверняка найдутся люди, посетившие Сад камней в храме Рёандзи[22]. В связи с этим садом не возникает сложных вопросов — здесь простая чистая красота. Есть сады, заставляющие людей смыкать уста. Однако по иронии в наше время появились люди, которым вовсе не нравится хранить молчание во время посещения этих величественных садов. Они говорят, что у них нет слов, и все же морщат свои лица, чтобы выжать из себя хоть какое-нибудь захудалое хайку. Красота заставляет людей быть болтливыми. В присутствии красоты кто-то принуждает людей выражать свое впечатление второпях, у них появляется чувство долга скоренько конвертировать красоту в слова. И не сделать этого нельзя — чревато опасностью! Ибо красотой, подобно взрывом, трудно овладеть. Дар молчаливого обладания красотой, эта величественная сила самоотречения, кажется, уже растрачен людьми навсегда. Вот когда начинается эпоха критицизма. Критика не занимается имитацией красоты, ее назначение в том, чтобы заниматься конверсией красоты. Критика направляет свои усилия в противоположную от творчества сторону. Раньше критика была сподвижницей красоты, а теперь стала ее биржевым маклером, судебным исполнителем. То есть с упадком веры в способность красоты отнимать у людей дар речи критика должна была подменить собой эту печальную власть. Красота сама по себе не может сделать человека немым; но еще меньше это по силам критике. Итак, мы вступили в грязную эпоху всеобщего говорения и всеобщей глухоты. Красота делает людей болтливыми. В довершение всего, благодаря этой болтливости, красота становится в один прирастающий ряд многочисленных артефактов — искусственных предметов. (Это странно слышать.) Началось массовое производство штамповок. И вот критика, обратившись к этим подделкам красоты, обрушивается на нее потоками проклятий — хотя сама сошла с того же конвейера…

Но когда вечером после своего выступления Сюнсукэ появился на пороге бара «Рудон», чтобы встретиться с Юити, посетители только мельком взглянули на этого суетливого одинокого старика и тут же отвернулись от него. Появление Юити они тоже встретили молчанием, но не оттого, что были поражены его красотой, а просто из равнодушия. В этой тишине не было ничего гнетущего.

Старик поклонился Юити, который разговаривал с парнем в углу, затем присел к Сюнсукэ. Только тогда в глазах посетителей взыграло любопытство.

Юити перекинулся с ним парой слов, извинился и снова отошел. Когда вернулся, он сказал:

— Кажется, все думают, что я ваш мальчик, сэнсэй. Они спрашивают меня, так ли это на самом деле; я ответил, что это так. Отныне вы без труда можете захаживать в этот ресторанчик. Как писатель, думаю, вы найдете здесь много интересного.

Сюнсукэ был поражен, но не стал упрекать Юити за его поспешность. Он предпочитал, чтобы события шли своим чередом.

— Как мне себя вести, коль ты назвался моим мальчиком?

— Я даже и не знаю. Если вы будете просто молчать и казаться счастливым, этого будет вполне…

— Я, счастливым?

Это уж слишком, чтобы Сюнсукэ, этот мертвяк, изображал счастье! Его сбила с толку эта нежданная и неуместная роль, навязанная постановщиком какого-то невнятного спектакля. Он взял обратный ход, хотел было изобразить кислую физиономию. Это давалось ему с трудом. Во всем этом чувствовался комизм, и Сюнсукэ отказался от своей затеи. В это мгновение он не осознавал, что лицо его излучает счастье.

Легкости сердца своего он не находил подобающего объяснения, а потому списывал его на счет профессионального любопытства. Стареющий писатель, уже растерявший литературное дарование, сам застыдился своей фальшивой горячности. Сколько раз за эти последние десять лет переполняли его творческие импульсы — прилив за приливом! Сюнсукэ хватался за перо, но дальше одной строчки перо его не продвигалось. Вот когда он стал проклинать свое вдохновение, от которого оставалось гнетущее чувство неоплаченных по счетам долгов. В дни молодости творческие позывы, словно болезни, преследовали его по пятам, а ныне они заглохли и стали на потребу его бесплодного изголодавшегося любопытства.

«Какой красавец все-таки этот Юити! — Старый писатель издали подглядывал за ним, сидя на своем стуле, и предавался размышлениям. — Среди тех четырех-пяти юных красавцев только он и выделяется. Красота оставляет ожог, когда к ней прикасаешься руками. Немало гомосексуалистов, должно быть, обожглись по его милости… В странное сообщество вошел я, будто меня впихнули в него. Изящный такой толчок получился. Что до меня самого, то я здесь всего лишь соглядатай — как всегда. Мне понятно теперь чувство неловкости всех этих шпионов, разведчиков, агентов. Их деяния не подвластны желаниям. Так что любой их поступок, совершенный из патриотических побуждений, в сущности, пропитан подлостью…»

Юити стоял в окружении троих парней, которые вытащили из-под пиджаков свои новенькие галстуки и щупали их друг у друга — словно хвастающие воротничками нижнего кимоно молоденькие гейши-подружки. Электрический патефон непрестанно наигрывал слишком шумную танцевальную мелодию. Эти мужчины были более дружелюбны, чаще трогали друг друга за плечи и за руки, чем обычные мужчины.

Сюнсукэ размышлял: «И в самом деле, гомосексуальные мужчины преследуют своей целью чистое наслаждение. И эксцентричные отклонения, какие бывают в гомоэротических изображениях, есть не что иное, как проявление чистого страдания. Эти движимые отчаянием мужчины, не способные обесчестить, очернить, запятнать своего партнера, обречены на исполнение прискорбных фигур любви…»

В это время у него на глазах произошла смена позиций. Юити пригласили за столик двух иностранцев. Вместо ширмы их столик отделялся от столика Сюнсукэ аквариумом с плавающей пресноводной рыбой. В аквариуме была замаскирована зеленая лампа, просвечивающая сквозь заросли водорослей. На лице одного иностранца с лысой головой отражались световые разводы. Его спутник, тоже иностранец, был гораздо моложе и, похоже, представлялся его секретарем. Пожилой мужчина не говорил по-японски, и этот секретарь переводил весь разговор с Юити. И бостонский английский пожилого иностранца, и беглый японский его молодого секретаря, и односложные ответы Юити — все достигало ушей Сюнсукэ.

Сначала мужчина угостил Юити пивом, а затем принялся нахваливать его красоту и молодость. Его цветастые выражения в переводе звучали выспренно. Сюнсукэ прислушался. Стало понятно, о чем примерно шла речь. Этот пожилой иностранец оказался коммерсантом. Он подыскивал молодых симпатичных японцев себе в компаньоны. Ему нужен был помощник, чтобы заниматься подобной работой. Нынешний секретарь рекомендовал своему работодателю много разных молодых людей, но никто из них не приглянулся ему. По правде говоря, он наведывался сюда уже несколько раз. Сегодня вечером впервые обнаружил свой эталон юноши. На первых порах, сказал он, их отношения могли бы остаться платоническими, а в дальнейшем — как получится и как пожелает Юити.

Сюнсукэ уловил странную разноголосицу между словами этого господина и их интерпретацией. В переводе позиции подлежащего и определения были намеренно стушеваны, отчего суть стала казаться несколько замысловатой, а манера высказывания кокетливой. У секретаря был решительный профиль, как у германца. Тонкие губы его издавали свистящие и сухие звуки японской речи. Сюнсукэ посмотрел под стол и онемел. Ноги юного секретаря переплетались с левой лодыжкой Юити. Второй иностранец, кажется, не подозревал о таком нахальном заигрывании.

Наконец пожилой иностранец догадался, в чем тут дело. Секретарь не врал, когда переводил, просто он был на один шаг впереди своего босса в стремлении добиться расположения Юити.

Как же называется это невыразимое никаким словом тягостное чувство, которое навалилось сейчас на Сюнсукэ? Он вглядывался в тень от ресниц, упавшую на скулы Юити. Эти длинные ресницы, навевавшие мысли о том, как красиво смотрелись бы они в постели, вдруг затрепетали. Взгляд юноши, сияющий радостью, окинул стареющего писателя. Сюнсукэ вздрогнул. И снова еще крепче защемило в сердце какое-то странное, подозрительное отчаяние.

«Уж не заревновал ли ты? — вопрошал себя Сюнсукэ. — Будто тлеющие угли зачадили у тебя в груди…»

Он вспомнил каждый нюанс того тягостного чувства, когда много лет назад в дверях кухни на рассвете застал свою распутную жену за изменой с молочником. Та же тяжесть в груди и безысходность. В этом чувстве — из всех идей этого мира — единственной ценностью, единственным утешением стала его собственная уродливость.

Это называется ревностью. Щеки этого мертвяка вспыхнули от стыда и гнева.

— Чек! — раздался его пронзительный голос.

Он встал.

— Какое пламя ревности распалило этого старичка, — шептался Кимитян с Сигетяном.

— А Ютян с причудами. Интересно, во сколько лет он подцепил этого старикашку?

— Старик приплелся сюда вслед за Ютяном, — не без враждебности подпевал ему Сигетян. — И вправду наглый старик! С гонором пришел сюда…

— Судя по виду, клиент он выгодный.

— Чем он занимается? Деньжат, должно быть, водится у него немало.

— Может, шишка какая-нибудь из муниципалитета?

У дверей Сюнсукэ понял каким-то чутьем, что Юити поднялся и молча пошел следом за ним. На улице Сюнсукэ выпрямился и похлопал себя по плечам сначала одной, а затем другой рукой.

— У вас плечи занемели? — мягко и спокойно прозвучал голос Юити.

Он давал понять Сюнсукэ, что открыт для него всей душой.

— И с тобой случится когда-нибудь то же самое. Стыд имеет свойство постепенно проникать внутрь тебя самого. Когда молодые люди стыдятся, у них краснеет кожа. Мы же чувствуем стыд плотью, костями. Мои косточки горят, потому что меня причислили к этому гомосексуальному братству…

Некоторое время они шли плечом к плечу, пробираясь сквозь толпы прохожих.

— Вы недолюбливаете молодежь? — Юити произнес это внезапно для себя самого.

Сюнсукэ не ожидал такого вопроса.

— С чего ты взял? — оскорбился он. — Не любил бы я молодежь, не притащил бы сюда свои старые кости.

— И все-таки вы не любите молодых! — заключил Юити.

— Молодость не блистает красотой. «Красивая юность» — это всего лишь докучливая заезженная фраза. Моя юность была отвратительна. Тебе этого не понять. В юности я желал заново переродиться.

— И я тоже, — сказал Юити, склонив голову.

— Ты не смеешь так говорить! Этими словами ты нарушаешь своего рода табу. Тебе судьбой велено ни в коем случае не произносить такие слова. Кстати, не помешал ли я поспешным уходом твоим отношениям с тем иностранцем?

— О нет! Вовсе нет! — беспечно воскликнул юноша.

Время близилось к семи. После войны магазины закрывались рано, поэтому в этот час на улицах был наплыв людей. Из-за глубокого вечернего тумана отдаленные магазинчики очертаниями походили на литографии на медных пластинах. В ноздри вторгался назойливый запах сумеречных улиц. В это время года особо тонко чувствовались запахи — фруктов, фланели, типографской краски свежеизданных книг, вечерних газет, стряпни, кофе, ваксы для обуви, бензина, маринадов… Все это смешивалось и создавало прозрачную картину торговой улицы. Грохотали электрички на эстакаде, заглушая их разговор.

— Вон там обувной магазин, — указал старый писатель на яркую нарядную витрину. — Этот дорогой магазин называется «Кирия». Кёко заказала здесь танцевальные туфли, сегодня вечером они будут готовы. Кёко подойдет за ними к семи часам. Я хочу, чтобы ты прогуливался здесь, рассматривая мужскую обувь. Кёко весьма пунктуальная дама. Когда она войдет, изобрази удивление, скажи просто: «О?!» А после пригласи ее на чашечку чаю. О дальнейшем она позаботится сама.

— А вы, сэнсэй?

— Я буду пить чай вон в том маленьком ресторанчике.

Юити сбило с толку предвзятое отношение Сюнсукэ к его юности. Он отнес это на счет бедности в годы молодости. Это предубеждение запало в голову Юити, и он уже не мог не думать о подлом уродстве юности, которое оживит щеки старого писателя, когда тот будет околачиваться в районе обувного магазина в ожидании Кёко в назначенное время. Однако больше, чем мысли о себе, мысли о других его не занимали. Кроме того, привычка любоваться собой в любых обстоятельствах уже сделала Юити своим рабом из-за его ненормально близких отношений с зеркалом.

Глава десятая

НЕЧАЯННАЯ ЛОЖЬ И НЕЧАЯННАЯ ПРАВДА

В этот день Кёко Ходака не могла думать ни о чем, кроме танцевальных туфель цвета шартрез. Ничего важней туфель в этом мире для нее не было. Кто бы ни взглянул на Кёко, посчитал бы, что на этой женщине печать фатума. Подобно бедолаге, который бросается очертя голову в воды соленого озера, а потом вдруг спасается вопреки своей воле, оказавшись на плаву как буй, Кёко никогда не заносило на дно ее волнений. И хотя эта легкость проистекала из душевного равновесия, ее легкомысленная веселость казалась кем-то навязанной извне, принудительной.

Были времена, когда ее часто видели возбужденной; однако люди всегда усматривали за ее спиной хладнокровную руку мужа, разжигавшего фальшивые страсти. Откровенно говоря, Кёко была под стать хорошо воспитанной собаке, сообразительность которой не превышала силы приобретенных привычек. Эти впечатления говорили в пользу ее природной красоты — красоты растения, взращенного трудолюбивыми руками.

Полное отсутствие чистосердечия у Кёко утомляло ее мужа. Чтобы разжечь страсть в своей жене, он прибегал к различным уловкам любовной техники; а чтобы сделать ее серьезной, прикидывался волокитой безо всякого на то повода. Кёко частенько плакала. Слезы ее, однако, текли ручьями. Если она начинала рассказывать что-то серьезное, то хихикала, как от щекотки. Притом что ей чертовски не хватало остроумия и юмора, которые возместили бы ее женские недостатки.

Если утром в постели ей в голову приходило с десяток замечательных идей, дай бог, чтобы к вечеру она вспомнила хотя бы парочку из них. Ее план сменить картину в гостиной будет отсрочен дней на десять. Несколько застрявших в ее голове затей будут дожидаться своей участи, пока они не станут ей докучать.

Иногда двойные складки век ее каким-то образом утраивались, и супруг пугался этого жуткого зрелища. Кёко пребывала в неведении об этом.

В этот день Кёко делала покупки в ближайших от дома магазинах со своей бывшей служанкой, а после полудня принимала двух кузин своего мужа. Кузины играли на пианино, Кёко просто сидела и не слушала. Когда они закончили играть, Кёко захлопала в ладоши и осыпала сестер высокопарными комплиментами. После этого они болтали о кондитерских на Гиндзе, где европейские сласти вкусней и дешевле; о том, что наручные часы, купленные одной из них за доллары, продаются в универсальном магазине на Гиндзе втридорога; зашла речь о демисезонных тканях, потом заговорили о популярных романах; развели дискуссию о том, что эти романы хотя и дешевле европейских тканей, однако их не оденешь на себя и не выйдешь прогуляться. При этом разговоре Кёко все время предавалась мыслям о своих танцевальных туфлях, и этот витающий в облаках взгляд не ускользнул от кузин, которые ошибочно рассудили, что она, вне сомнения, в кого-то влюблена. Это уж слишком, чтобы Кёко была способна любить что-нибудь больше, чем свои танцевальные туфли!

По этой причине, несмотря на упования Сюнсукэ, Кёко вовсе забыла о том красивом юноше, который был чрезмерно обходителен с нею на последнем балу. По дороге в магазин ее занимали только туфельки, которые ей предстояло вскоре увидеть. Когда она столкнулась с Юити лицом к лицу, то не сразу удивилась такому случаю и поздоровалась с ним торопливо.

Юити вздрогнул. В каком низком, подлом положении он оказался! Он чуть было не ушел восвояси, но гнев заставил его вернуться. Юити возненавидел эту женщину. Отступило даже его прежнее раздражение по отношению к Сюнсукэ — это уже говорило о том, что страсть Сюнсукэ начинала завладевать им. Юити беспечно насвистывал и разглядывал изнутри оконные витрины. В свисте его звучали нотки разочарования. Изредка он оглядывался на примеривающую свои туфельки Кёко, при этом каждый раз в нем возрастал мрачный дух соперничества. «Ну ладно! Я сделаю эту женщину поистине несчастной!»

Туфельки цвета шартрез угодили фасоном счастливой Кёко. Она распорядилась, чтобы клерк упаковал их. Лихорадка ее потихоньку стала спадать.

Она обернулась и улыбнулась. Сейчас только заприметила она одинокого молодого красавца.

Кажется, сегодня вечером фортуна сулила ей беспроигрышную карту. И хотя не в правилах Кёко приглашать на чашку чаю малознакомого мужчину, она подскочила к Юити и ласково пропела:

— Не составите ли мне компанию выпить чашку чаю?

Юити молча кивнул.

Большая стрелка часов перевалила за семь, много магазинов было закрыто. Чайная, где отсиживался Сюнсукэ, была ярко иллюминирована. Когда они проходили мимо, Кёко хотела войти, но Юити спешно преградил ей путь. Они пропустили еще пару заведений с опущенными занавесками; наконец они набрели еще на одно, которое, кажется, работало допоздна.

Они присели за столик в углу. Кёко небрежно стянула кружевные перчатки. Глаза ее сияли. Взглянув пристально на Юити, она спросила:

— Как ваша жена, в здравии?

— Да.

— Вы сегодня одни?

— Да.

— Что ж, понятно. Вы собираетесь встретиться со своей женой здесь, в таком случае позвольте мне остаться с вами до ее прихода.

— Да нет, что вы, я и вправду сегодня один!

— Ах вот как! — Из ее голоса исчезли нотки предосторожности. — Я не видела вас с тех самых пор…

Память медленно возвращала Кёко в тот вечер: вот у темной стены юноша, как волк, исполненный великолепия, прижимается к ней своим телом; вот его напряженный взгляд, в котором больше притязания на нее, чем мольбы о прощении; вот его длинноватые волосы на висках и сладострастные щеки; вот его невинные мальчишеские губы, которые как будто только что закончили бормотать свои жалобы…

Затем в ее голове стали воскресать и другие отчетливые воспоминания о нем. Она решила применить маленькую хитрость. Кёко придвинула к себе пепельницу. Теперь, когда молодой человек хотел стряхнуть пепел, ему приходилось склонять голову перед ней, под стать теленку. Она вдохнула аромат его напомаженных волос. Это был запах, пульсирующий юностью. Что за аромат!

С того вечера на балу запах этот не раз вспоминался ей — даже во сне. Однажды утром этот навязчивый аромат, когда она проснулась, преследовал ее и после пробуждения. Она собиралась сделать кое-какие покупки в городе, и спустя час после ухода мужа на службу в Министерство иностранных дел она села в автобус, переполненный людьми, начинавшими работу позже. Она почуяла все тот же сильный запах. Грудь ее стиснуло от волнения. Взглянув в лицо молодого мужчины, который пользовался этим ароматом, Кёко испытала разочарование: аромат был тот же самый, что и во сне, однако лицо было другим. Она не знала, как называется помада, но время от времени этот аромат настигал ее и в автобусе, и в магазине. Запах шел непонятно откуда, захватывал ее, и Кёко не могла понять, отчего это все происходит.

Да вот же он! Это тот самый запах! Кёко пристально посмотрела на Юити новыми глазами. Она почуяла в нем опасную власть, которая подчиняла себе; это была царственная, ослепительная власть.

Кстати, эта женщина, поистине легкомысленная, посмеивалась над властью, которую каждый мужчина считал вполне естественной для своего звания. Все мужчины, красивые или уродливые, этот нелепый принцип «господства — подчинения» по привычке называют страстью. Кажется, с выходом из подросткового возраста нет ни одного мужчины, который не зачитывался бы дешевенькими эротическими романами с замусоленной темой: «Нет большего счастья для женщины, когда она видит в глазах мужчины его желание».

Все еще уверенная в своей неугасаемой молодости, Кёко размышляла: «Как тривиальна юность этого мальчика! Этого добра сколько угодно! В этом возрасте молодые сами знают, как легко путается искренность с желанием».

Кёко была единодушна со своим недомыслием, а туман в глазах Юити объясняла утомленной истощенной страстью. Эти глаза невозможно забыть, в их влажной природной черноте ей слышался стремительный шум подземной сточной канавы.

— Вы танцевали еще где-нибудь с тех пор, как я вас видела?

— Нет, не приходилось.

— Что так, разве ваша жена не любит танцевать?

— Она обожает танцы.

Как шумно! Ресторан был довольно спокойным местом. И все же приглушенное звучание проигрывателя, шарканье подошв, звяканье тарелок, редкие смешки посетителей и трели телефона смешивались в один усилившийся раздражительный шум. Будто с каким-то злым намерением эта какофония вклинивалась в их устоявшуюся светскую беседу. Кёко чудилось, будто она разговаривает с Юити под толщей воды.

Едва сердце ее порывалось приблизиться к нему, как Юити отдалялся. Кёко, никогда не унывавшая, только начинала понимать, какая пропасть лежит между ней и этим юношей, который, казалось, так страстно желал ее. «Интересно, мои слова доходят до него? Или стол между нами слишком широк?» — подумала Кёко. Сама того не сознавая, она нагнетала свои чувства.

— Видно, тебе уже ничего не надо от меня, удовлетворился одним танцем.

Юити сделался печальным. Если такого рода податливость, если такая почти безыскусная игра стала его второй натурой, то во многом благодаря воле своего безмолвного наставника — двойника в зеркале. Зеркало вышколило в нем умение выражать разные эмоции во всех оттенках и ракурсах его красоты. Со временем, усилиями его рефлексии, красота Юити отделилась от него самого и стала верховодить им по своей прихоти. Возможно, поэтому Юити не выносил долгого смущения, которым томился перед Ясуко до их женитьбы. Скорее он преуспел в том, чтобы вволю отведать почти эротических наслаждений с женщинами. Эта смутная, абстрактная сексуальность, это чарующее чувство возникало у него и прежде, когда он прыгал с вышки и плавал. Свободный от пут сексуального желания, этого великого противника, он ощущал свое собственное существование как тонкий всесильный механизм.

За чаем Кёко потчевала его разговорами о своих знакомых. Она упоминала разные имена, но Юити никого не знал. Кёко удивилась. Она полагала, что романы могут случаться только с ней и знакомыми ее круга, и потому они всегда были предсказуемы. Короче, она верила в заранее устраиваемые романы. Однако тут всплыло еще одно имя, известное Юити.

— Ты знаешь Рэйтян Киеура? Она умерла три-четыре года назад?

— Да, это моя двоюродная сестра.

— А, значит, это тебя родственники величают Ютяном?

Юити вздрогнул, затем спокойно улыбнулся:

— Верно!

— А, Ютян — это ты!

Кёко посмотрела на него так пристально, что ему стало не по себе. Она пояснила, в чем дело. Ее товарищ по школе был близким другом Рэйко. Перед смертью она доверила Кёко почитать ее дневник. Она продолжала вести его в постели до последних дней. Эта бедная женщина, измученная длительной болезнью, писала в дневнике, что жить стоит только ради того, чтобы увидеть красивое лицо ее кузена.

Она любила этого юношу, который навещал ее редко, и то по настроению. Однажды хотела поцеловать кузена, но тот отскочил назад, боясь подцепить инфекцию. Ведь муж Рэйко незадолго до смерти все-таки заразил жену смертельной болезнью.

Рэйко пыталась открыться в своих чувствах, но не осмеливалась. Ее признанию препятствовали то приступы кашля, то скованность. Восемнадцатилетний кузен виделся ей зеленым деревцем, стоящим в саду в солнечных лучах напротив ее больничной палаты. В ее глазах он олицетворял все, что излучало свет и что пребывало за чертой болезни и смерти. И его здоровье, и его заразительный смех, и его красивые белые зубы, и его свобода от страдания и горя, и его наивность — на всем этом как будто лежал отблеск юношеского сияния. Она опасалась, однако, что ее признание в любви, если это вызовет в нем расположение к ней или если даже в нем зародится любовь, оставит на его щеках отметины печали и страдания. Она предпочитала уйти в могилу, запомнив только решительный профиль кузена и его почти бессознательную ребяческую капризность. В ее дневнике каждая новая запись начиналась с обращения к Ютяну. Она взяла яблоко, которое однажды он принес ей, вырезала его инициалы и спрятала под подушку. Она также попросила его фотографию. Он стыдливо отказал.

Имя «Ютян» звучало для Кёко привлекательней, чем «Юити». Более того, она полюбила это имя, предаваясь мечтам о нем со дня смерти Рэйко.

Слушая Кёко, Юити играл своей посеребренной ложкой. Его взволновали откровения женщины. Он впервые узнал, что прикованная к постели кузина, будучи старше его на десять лет, томилась влюбленностью к нему. Он также поразился, насколько несуразными были ее мечтания о нем. И в то же время он стонал под тяжестью своих бесцельных, ненормальных сексуальных желаний. Он даже позавидовал своей кузине, ее недавней смерти.

Юити размышлял: «Я вовсе не намерен в настоящее время пудрить мозги Рэйко. По той причине, что не люблю выворачивать свое нутро наизнанку. И к тому же у Рэйко сложилось ошибочное мнение обо мне как о наивном и светлом мальчике, который не замечает, что она влюблена в меня. Видимо, в превратном представлении о других людях находится какой-то резон для жизни всякому человеку».

Короче, этот слегка подпорченный добродетелью высокомерия юноша склонялся к мысли, что легкий флирт с Кёко сам по себе чреват серьезными последствиями.

Кёко отклонилась назад и взглядом зрелой женщины посмотрела на Юити. Она уже была влюблена в него. Прежде ее легкомысленным сердцем двигало скромное недоверие к своей страсти, но после смерти Рэйко, чьей любви она стала свидетелем, чувства ее обрели законность.

И вдобавок ко всему Кёко просчиталась. Она полагала, что Юити тянется к ней сердцем с самого начала. Она думала, что ей достаточно будет сделать всего лишь полшажочка.

— На днях хотела бы поговорить с тобой в более спокойном месте. Ничего, если я позвоню?

К сожалению, Юити никогда не бывал дома в определенные часы дня. Он предложил, что позвонит сам, но Кёко сказала, что она тоже редко проводит время дома. Она обрадовалась, что они могут договориться о следующей встрече прямо сейчас.

Кёко открыла записную книжку и взяла изящный хорошо отточенный карандашик, привязанный к книжке шелковым шнурком. У нее было записано много встреч. С тайным наслаждением она отменила ради Юити одну встречу, которую трудно было передвинуть. Напротив даты приема у одного иностранного господина, который просил ее присутствовать в Министерстве иностранных дел вместе с мужем, она поставила крохотную отметину карандашом. У свидания с Юити на этот раз возникал фактор риска и элемент какой-то интриги.

Юити согласился. Женщина осмелела настолько, что предложила ему проводить ее сегодня вечером до порога дома. Когда же юноша замешкался, она сказала, что хотела только посмотреть на его смущенное лицо. Затем она вскинула взгляд поверх его головы, словно там была вершина горы. Она помолчала немного, как бы позволяя ему вставить словечко. И снова защебетала, чувствуя себя одинокой. В конце концов Кёко договорилась до того, что унизилась до раболепства:

— Твоя жена счастлива. Ты и вправду внимателен к ней.

На последних словах она сползла со стула, будто от истощения. Видом своим она напомнила мертвого фазана на поле жатвы.

Вдруг Кёко спохватилась. Сегодня вечером она принимает гостей у себя дома! Пожалуй, они уже заждались ее. Она решила не встречаться с ними. Она пошла, чтобы позвонить и извиниться.

Ответили тотчас, однако голос был далеким-предалеким. Слова ее служанки были еле-еле слышны. Казалось, что в их разговор вмешивается шум дождя, который доносился из телефонной трубки. Кёко посмотрела в окно, сплошь застекленное одним листом. Шел дождь. К ее досаде, она не взяла с собой ничего, чтобы укрыться. Ее обуяла отвага.

Вернувшись к столику, Кёко обнаружила средних лет женщину, сидящую на стуле рядом с Юити. Она немного отсела от них. Юити представил незнакомку:

— Это госпожа Кабураги.

Женщины пронзили друг друга враждебными взглядами соперниц. Эта случайная встреча вовсе не была рассчитана Сюнсукэ; по правде говоря, госпожа Кабураги уже длительное время присматривала за ними издали, сидя в противоположном уголке зала.

— Я пришла немного пораньше на наше свидание. Я не хотела вам мешать, пока вы не покончите со своими делами. Прошу прощения, — произнесла госпожа Кабураги.

И тотчас этой девчоночьей ложью госпожа Кабураги выказала свой истинный возраст, спрятанный под слишком моложавым гримом. Кёко заметила черты ее старения и вздохнула с облегчением. Со снисхождением в сердце она разгадала ложь этой женщины. Она улыбнулась и подмигнула Юити. Госпожа Кабураги не заметила этого унизительного для нее подмигивания только по той причине, что гордость ее была разграблена вспышкой ревности. Кёко сказала:

— Прошу прошения, что отняла у вас этот вечер своей непрерывной болтовней. Что ж, мне пора идти. Ютян, не поймаете ли такси для меня? А то дождь разыгрался!

— До-ождь?

Кёко впервые за вечер назвала его именем «Ютян». Он растерялся и, чтобы скрыть свое смущение, удивился начавшемуся дождю, будто это было какое-то важное происшествие.

Когда он вышел за дверь, то сразу увидел на улице такси. Юити подал знак в сторону ресторана. Кёко попрощалась с женщиной и поднялась. Юити помахал ей вслед рукой под дождем. Она ушла, не проронив ни слова.

Юити вернулся к госпоже Кабураги, молча присел. Мокрые волосы, словно морская трава, прилипли ко лбу. Вдруг он заметил, что Кёко забыла на стуле сверток. Он схватил его и выбежал наружу. Он забыл, что такси уже уехало. Это проявление заботы о ком-то еще наполнило Кабураги отчаянием.

— Она что-то забыла? — через силу улыбаясь, спросила она.

— Да, свои новые туфли.

Оба были уверены, что Кёко забыла всего лишь свои туфли. По большому счету она забыла единственный интерес ее жизни — тот, который наполнял ее в этот день до встречи с Юити.

— Это была неплохая мысль догнать ее. Ты еще успеешь.

Кабураги сказала это с горечью и улыбкой — видимо, чтобы досадить ему.

Юити промолчал. Женщина тоже молчала, однако над ее молчанием осязаемо развевался флаг поражения. Голос ее стал чуть ли не слезным от возбуждения.

— Я вас обидела, да? Простите меня. У меня дурная привычка совершать скверные поступки, подобные этому.

Пока она произносила эти слова, ее не покидала мысль, что завтра Юити доставит туфли Кёко и вот тогда ложь ее раскроется.

— Нет, я вовсе не сержусь.

Лицо Юити осветилось улыбкой под стать синей заплате на облачном небе. Он не мог вообразить себе, какую силу извлекла Кабураги из его улыбки. Она, словно подсолнух, увлеченная его улыбкой, колыхалась на вершине счастья.

— В знак прощения я хотела бы кое-что преподнести вам. Что, мы пойдем отсюда?

— Полно вам извиняться! Вон дождь…

Дождь то шел, то прекращался. С наступлением сумерек никто не мог точно знать, есть ли прояснение на небе. Один слегка пьяный мужчина, выходивший наружу, воскликнул:

— О, закончился! Дождь перестал идти!

Гости, которые зашли в заведение укрыться от дождя, снова поспешили на свежий ночной воздух. Юити, подгоняемый госпожой Кабураги, прихватил забытый Кёко пакет и пошел следом, подняв воротник своей темно-синей шинели.

Кабураги размышляла, что случайная встреча с Юити оказалась для нее нечаянным счастьем. С их последней встречи она не переставала бороться со своей ревностью. Она умела держать свои чувства в узде крепче, чем некоторые мужчины, и до сегодняшнего дня это придавало ей силы удержаться от того, чтобы сделать Юити приглашение. Она выходила на прогулку одна. Одна посещала кинотеатры. Одна обедала. Одна пила чай. Она всегда была одна и чувствовала, будто обретает свободу от своих эмоций.

Тем не менее, куда бы она ни пошла, госпожу Кабураги преследовал презрительный, надменный взгляд Юити. Он как бы приказывал ей: «На колени! Стань на колени передо мной!»

Однажды она отправилась в театр, как всегда одна. Во время антракта она стала свидетелем ужасного столпотворения перед зеркалом в женской комнате. Женщины чуть ли не сталкивались лицами. Наперебой выставляли щеки, выпячивали губы, вздымали брови. Наводили румяна, мазались помадой, сурьмили брови, поправляли прически, чтобы удостовериться, что с такой тщательностью закрученные сегодня утром их локоны не выглядели непристойно. Одна женщина с бесстыдством оскалила зубы. Другая скривила физиономию, задыхаясь от пудры. Если представить такое зеркало в качестве картины, то с ее холста можно услышать вопли зверски убиенных женщин… Госпожа Кабураги в окружении этих жалких соперничающих дамочек сохраняла спокойствие, лицо ее оставалось бледным и холодным. «На колени! Стань на колени!»

Сейчас, однако, опьяненная нектаром своей покорности — сладость эта была дарована ее собственной коварностью, — она перешла через дорогу по мокрым от дождя автомобильным следам. Широкий пожелтевший лист, слетевший с дерева на обочине, прибило дождем к стволу. Лист затрепыхался на нем мотыльком. Поднялся ветер. Женщина зашла к одному портному — молча, как в тот вечер в доме Хиноки, когда впервые повстречалась с Юити. Служащие ателье обошлись с госпожой Кабураги с должным почтением. Она попросила достать ткань для зимы, потом набросила ее на плечи Юити. Теперь она могла рассмотреть его более тщательно.

— Удивительно! Тебе к лицу любой рисунок! — воскликнула она, прощупывая пядь за пядью материал на его груди.

Юити, представляя, насколько он нелеп в глазах клерков, приуныл. Госпожа Кабураги выбрала образец ткани, велела снять мерку. Старый опытный владелец ателье поразился идеальному сложению юноши.

Юити беспокоился о Сюнсукэ. Старик, должно быть, все еще сидел в той чайной и терпеливо дожидался. Что ни говори, а встреча госпожи Кабураги с Сюнсукэ сегодня вечером была бы тактической ошибкой. Правда, никому не дано предугадать, куда могли занести ноги госпожу Кабураги. Мало-помалу Юити все меньше и меньше нуждался в руководстве со стороны Сюнсукэ, и, как ненавидящий свои принудительные домашние задания преуспевающий школьник, он целиком предался этой комедийной бесчеловечной игре с женщинами, его соперницами. Короче, этот троянский конь, куда Сюнсукэ заключил юношу, этот дубликат самой природной силы, этот страшный механизм чудесным образом начал двигаться. Будет ли огонь между этими двумя женщинами усиливаться или ослабевать, с самомнением полагал Юити, зависит только от него. Он загорелся холодным рвением. Его одержимая самоуверенность не знала сострадания. Он взглянул на женщину, которая только что заказала для него новый костюм, на ее опьяненное обычной маленькой радостью благодеяния лицо, и подумал: «Как же она похожа на обезьянку!» По правде сказать, юноша видел в любой женщине — какой бы красавицей она ни была — только эту вертлявую зверушку.

Госпожа Кабураги во всем терпела поражение: когда смеялась, когда молчала, когда говорила, когда одаривала, когда украдкой смотрела на его профиль, когда прикидывалась веселой, когда выставляла напоказ свою печаль. Эта женщина, которая прежде никогда не плакала, проиграла бы и в слезах, вне сомнения… Юити небрежно скинул пальто; из кармана выпала расческа. Госпожа Кабураги опередила и Юити, и служащих — проворно наклонилась за ней. Она сама удивилась откуда-то взявшейся у нее скромности.

— Спасибо!

— Какой большой гребешок! Им хорошо, видно, расчесываться.

Прежде чем вернуть расческу хозяину, она наспех пару-тройку раз провела по своим волосам. Веки ее при этом чуть-чуть задергались, а наружные уголки глаз заблестели от выступившей влаги.

Расставшись с Кабураги после посещения одного ресторанчика, Юити пошел к Сюнсукэ, однако то заведение уже было закрыто. «Рудон» работал до последнего трамвая. Он отправился в этот бар, где и нашел ожидавшего его Сюнсукэ. Юити рассказал все, что случилось с ним. Сюнсукэ громко хохотал.

— Возьми эти туфли с собой домой и ничего не предпринимай, пока она сама не скажет о них. Кёко, вероятно, позвонит тебе завтра. Твое свидание с Кёко двадцатого октября, верно? В запасе еще одна неделя. Но до этого дня тебе лучше было бы встретиться с ней еще разок, чтобы вернуть туфли и рассказать, что случилось в этот вечер. Кёко умненькая девочка, и, несомненно, она уже раскусила Кабураги. А затем…

Сюнсукэ замолк. Он вынул из портфеля визитную карточку и написал коротенькую рекомендацию. Руки его слегка дрожали. Юити посмотрел на его руки, изнуренные возрастом, и вспомнил побледневшие и немного отекшие руки своей матери. Ее руки заразили его пороком и фальшью, подтолкнули к женитьбе против его воли — они подстрекали его, и ничего больше. Эти две руки были со смертью накоротке, заключили со смертью негласный союз. Юити засомневался: не одержим ли он сам той властью, что исходит из царства мертвых?

— На третьем этаже билдинга Н. в Кёбаси, — продолжал Сюнсукэ, протягивая ему визитную карточку, — есть контора, которая торгует импортными стильными женскими носовыми платками. Если явиться с этой карточкой, они продадут их всякому японцу. Купи полдюжины одинаковых платков. Ладно? Пару штук подаришь Кёко в знак извинения, а остальные четыре госпоже Кабураги на следующем свидании. Не часто случаются такие совпадения, как сегодня. Я позабочусь о том, чтобы вам сойтись втроем. Вот тогда-то платочки эти и сыграют свою роль. И далее. У меня в доме от моей покойной супруги осталась парочка агатовых серег. Я отдам их тебе на днях. А что с ними делать, объясню попозже. Подожди, потом увидишь, что будет! Каждая из двух женщин начнет думать, что ты в близких отношениях с ее соперницей. Давай-ка и твоей жене преподнесем платочек. Она тоже подумает, что ты повязан с этими двумя женщинами. Это то, что нам надо! И тогда свобода в твоей реальной жизни выйдет на широкую дорогу.

В этот час в баре у Руди бывал наплыв гостей. Мальчики за задними столиками без удержу смеялись над скабрезными историями, но стоило кому-то заговорить о женщинах, как слушатели хмурили брови и пялились по сторонам. Руди с нетерпением поджидал своего молодого любовника, который захаживал сюда через день к одиннадцати часам вечера, и, подавляя зевоту, непрестанно поглядывал на входную дверь. Из сочувствия к нему Сюнсукэ тоже позевывал. Его зевота, однако, явно отличалась от зевоты Руди — она была болезненно-хронической, почти тошнотворной. Когда он закрывал рот, то клацал своими фарфоровыми зубами. Этот звук страшно пугал его своим темным физиологическим эхом, отраженным нутром. Ему казалось, будто он слышал злосчастные звуки распада своих внутренних органов. Плоть по природе своей физиологична. И когда он клацал зубами, этот звук был не чем иным, как откровенным выражением его телесности.

«Это мое тело, но я уже кто-то другой, — думал Сюнсукэ, — не говоря уже о моей душе…»

Он исподтишка посмотрел на красивый профиль Юити.

«Если бы душа моя имела облик, то она была бы такой же красивой, как его лицо».

Юити так часто возвращался домой за полночь, что Ясуко была изнурена подозрениями насчет своего мужа. В конце концов она просто-напросто решила поверить ему, но решение ее сопровождалось неприкрытой болью.

Характер Юити казался Ясуко неизъяснимым, загадочным. Эта загадка, хоть и связанная со светлой стороной его натуры, не поддавалась легкому разрешению. Как-то утром, разглядывая комиксы в газете, он разразился громким смехом. Пришла Ясуко, чтобы тоже взглянуть, но она не могла уразуметь, что смешного он нашел в тех вовсе не смешных комиксах. Он стал было объяснять ей и проговорился: «Позавчера…» Юити тотчас закрыл рот. По рассеянности он чуть не вынес за семейный стол один из разговоров из бара «Рудон».

Иногда молодой муж бывал чем-то сильно опечаленным, страдающим. Ясуко пыталась выяснить причины его настроения, но Юити немедленно все объяснял тем, что у него разболелся живот от сластей. Глаза ее мужа были наполнены каким-то неизбывным томлением. В своих заблуждениях Ясуко зашла настолько далеко, что уверовала в его поэтическую натуру. В отношении слухов и сплетен, распространяемых в обществе, он был болезненно щепетильным. Несмотря на то что родители его жены имели хорошую репутацию, у него было какое-то странное предубеждение перед обществом. В глазах женщин размышляющий мужчина выглядит загадочным. И перед лицом смерти женщина никогда не скажет что-нибудь вроде: «Я обожаю островных полозов».

Однажды случилось следующее.

В тот день Юити был на занятиях; мать дремала. Киё ушла за покупками. Ясуко сидела за вязанием на краю веранды. Она вязала для Юити зимний свитер.

В прихожей раздался звонок. Ясуко поднялась, прошла в коридор, открыла запертую на ключ дверь. Это был студент с бостонской сумкой в руках. Она не знала его. Он приветливо улыбнулся и поклонился. Затем закрыл за собой дверь и сказал:

— Я учился с вашим мужем в одной школе, а теперь подрабатываю. Не хотите ли приобрести заграничного мыла?

— Мыла? У нас сейчас есть мыло.

— Не отказывайтесь, пока не посмотрите. Когда увидите, у вас сразу появится желание приобрести такое.

Студент повернулся спиной и без приглашения присел на ступеньку лестницы, ведущей в дом. Черный шерстяной пиджак на спине и брюки его поблескивали от изношенности. Он открыл свою сумку и вынул образцы мыла в яркой обертке.

Ясуко снова стала отнекиваться, сказала, что без мужа ничего не купит. Студент рассмеялся, будто в этом было что-то смешное. Он протянул экземпляр мыла, чтобы Ясуко понюхала его. Ясуко взяла, и студент тут же схватил ее за руку. Прежде чем закричать, она уставилась в его глаза. Студент вскочил на ноги. Он рассмеялся, не отступив ни шагу. Едва она закричала, как он закрыл ей рот рукой. Ясуко начала сражаться изо всех сил.

К счастью, домой вернулся Юити. Отменили лекции. Уже у дверей он почуял что-то неладное. Его привыкшие к дневному свету глаза не могли различить сразу переплетение извивающихся полутемных фигур. Вдруг мрак прочертил лучик света. Широко открытые глаза Ясуко, которая боролась каждым своим мускулом, чтобы освободиться, и вспышка радости, что вернулся муж. Воодушевленная, она вскочила на ноги. Студент тоже подскочил.

Он увидел Юити и попытался прошмыгнуть за ним и сбежать, но Юити схватил его за запястье. Вытащил его во двор и двинул кулаком прямо в челюсть. Студент упал плашмя на спину в заросли травы у стены. Юити бил его по лицу снова и снова.

Это было незабываемое происшествие для Ясуко. Этой ночью Юити остался дома с женой. Она поверила в его любовь окончательно. И неудивительно! Юити кинулся защищать ее, потому что любил ее. Юити охранял покой и порядок своего жилища.

Физически крепкий и надежный супруг, Юити ничего не сказал своей матери о том, что произошло. Кто знает, по какой тайной причине он стыдился похвастаться своей силой. На то имелось два объяснения. Во-первых, тот студент оказался красавцем. Во-вторых, и для него это было существенно, этот студент вынудил его увидеть воочию горькую правду о том, насколько сильно можно желать женщину.

После этого у Ясуко не было в октябре месячных.

Глава одиннадцатая

СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ

Десятого ноября после лекций Юити сел в пригородную электричку, чтобы встретиться с женой на одной из станций. Поскольку они собирались нанести визит, то на занятия он пошел в костюме. Вдвоем они направлялись в дом одного известного гинеколога по рекомендации лечащего врача матери Юити. Будучи заведующим гинекологическим отделением, он четыре дня в неделю посещал госпиталь при университете, а по четвергам и пятницам всегда принимал на дому в специально оборудованном кабинете. Это был мужчина в самой ранней осени своего возраста. Юити долго сомневался в целесообразности сопровождать свою жену к доктору. Ведь с ней могла бы сходить его мать. Лаской Ясуко уговорила его поехать вместе с ней, а причин отказаться от этой навязанной роли у него не нашлось.

Перед элегантным, в европейском стиле домом стояли на площадке автомобили. В темной гостиной с камином они ждали своей очереди.

В то утро выпал иней, после полудня было довольно холодно. В камине потрескивал огонь. В комнате попахивало брошенной перед очагом шкурой белого медведя. На столе стояла большая ваза в стиле клуазоне[23] с букетом желтых хризантем. В гостиной было сумеречно, на эмали темно-зеленой вазы нежно мерцало пламя очага.

Когда они вошли, в гостиной на стульях сидели четыре посетителя: женщина средних лет со служанкой и молодая женщина с матерью. Прическа женщины постарше выглядела так, будто она только что вышла из парикмахерской. Она держалась чопорно, боясь обрушить с лица тяжелый слой грима. Казалось, что забеленное пудрой лицо разойдется трещинами, улыбнись она хотя бы разок. Ее махонькие глазки словно бы подглядывали из-за стены этого слоя пудры. Ее «лакированное» кимоно, унизанное голубенькими ракушками, а также пояс, накидка, громоздкое кольцо с бриллиантом и пряные духи соответствовали расхожему представлению о том, что считается в обществе экстравагантной роскошью. На коленях ее лежал открытый журнал «Лайф». Она близоруко склонилась над страницей с мелким шрифтом и шевелила губами во время чтения. Иногда машинально смахивала несуществующие волоски, будто это свисали паутинные нити. За спиной у нее на маленьком стуле присела служанка, которая всякий раз на обращение к ней хозяйки отвечала с подобострастным выражением: «Да!»

Другая парочка мельком, с легким презрением поглядывала на своих соседей. На дочери был пурпурный костюм с крупным рисунком раскиданных стрел, а на матери — полосатый креповый наряд. Девушка — трудно сказать, была ли она замужем или нет, — то и дело заголяла белое хрупкое запястье, когда поднимала кулачок, похожий на лапку лисенка, и, отвернувшись в сторонку, смотрела на маленькие золотые часики.

Ясуко ничего не видела, ничего не слышала. И хотя она щурила глаза, глядя на огонь в камине, нельзя было сказать, что она смотрела именно на него.

Уже несколько дней, кажется, ее ничто не занимало, кроме головной боли и тошноты, легкой лихорадки и головокружения и какого-то особенного трепета. Девушка, поглощенная переживанием всех этих симптомов, была искренна и бесхитростна — словно кролик, который уткнулся носом в свою кормушку.

Ушли двое прежних пациентов, настала ее очередь. Ясуко упросила Юити сопроводить ее в смотровой кабинет. Они прошли через коридор с тяжелым запахом дезинфекции. Потянуло прохладным сквозняком, Ясуко окатило ознобом.

— Прошу, входите! — раздался из кабинета спокойный голос профессора.

В картинной позе, будто на портрете, профессор восседал на своем стуле у дверей. Рукой, промытой антисептическим раствором, беленькой и сухонькой, костлявой, почти абстрактной, он указал посетителям место, куда они могли присесть. Юити упомянул имя их общего знакомого и представился. На столе сияли ровными рядами похожие на инструменты дантиста хирургические щипцы для выскабливания. Однако первое, что бросилось в глаза, когда они вошли в кабинет, была жесткая кушетка для медицинского освидетельствования какой-то ненормальной, противоестественной формы. Она была выше обычной кровати, по обе стороны от нее по диагонали крепились кожаные стремена. Юити подумал о чопорной даме средних лет и молодой леди с акробатической фигурой, которые только что возлежали на этом сооружении. В некотором смысле эта уродская лежанка была метафорой судьбы. Откуда возникла эта мысль? Даже при наличии конструкции подобной формы и бриллиантовое кольцо, и парфюм, и кимоно с раскиданными блестящими голубыми ракушками и розовыми стрелами были совершенно бесполезны и бессильны противостоять судьбе. Юити вздрогнул, когда представил Ясуко прикрепленной к этому непристойному холодному железу лежанки. Ясуко деликатно отвела глаза от кушетки и присела.

Юити вкратце рассказал о симптомах болезни со слов своей жены. Профессор сделал знак глазами. Юити оставил Ясуко в кабинете и вышел в приемную. Там никого уже не было. Он присел на комфортный стул. Не усидел на нем. Перебрался в деревянное кресло. На нем тоже не сиделось. Он не мог отрешиться от мысли, что Ясуко лежит на той кушетке.

Он облокотился на камин. Вынул из внутреннего кармана два письма, которые пришли на его имя сегодня утром. На занятиях он уже просмотрел их мельком. Одно было от Кёко. Другое письмо пришло от Кабураги. Оба письма доставили одновременно; оба были примерно одного содержания.

С того дождливого вечера Юити трижды встречался с Кёко и дважды с госпожой Кабураги. Последний раз он виделся с ними в одно время. Разумеется, ни одна из женщин не знала о присутствии соперницы. Это было подстроено по наущению Сюнсукэ.

Юити перечитал письмо от Кёко первым. Строки ее переполнял гнев. Это выдавал даже мужской нажим почерка.

«Вы изволили посмеяться надо мной! — писала Кёко. — Я старалась не верить в то, что вы обманываете меня. Когда вы возвращали мои туфли, вы подарили мне два редких носовых платка. Я была очень счастлива, всегда перестирывала их и носила с собой в сумочке. Однако когда я встретилась с госпожой Кабураги на другой день, я увидела, что она пользовалась такими же платками. Мы обе заметили это сразу, однако промолчали. Ведь женщины — зоркие натуры, тотчас примечают похожие вещи. Кроме того, полагаю, что была куплена дюжина или полдюжины таких платков. Вы дали ей четыре, а мне два? Или вы подарили ей два, а остальные достались еще кому-то?

Невзирая ни на что, сейчас меня уже не занимает мысль об этих платках. То, что я хотела бы сказать вам, очень трудно выразить, но с того дня, когда вы, госпожа Кабураги и я все вместе случайно встретились (какое все-таки удивительное совпадение — столкнуться с госпожой Кабураги второй раз с того дня, когда я покупала туфли!), я страдала настолько, что потеряла аппетит.

В тот день, когда мы повстречались, я должна была находиться в приемной Министерства иностранных дел, однако мы провели это время в ресторане „Фугу“ за ужином. Я попросила вас прикурить мне сигарету, вы достали из кармана зажигалку и обронили на пол серьгу с агатом. „Эта серьга вашей жены?“ — спросила я. Вы ответили: „Угу“, и тотчас засунули ее обратно в карман, не сказав ни слова. Я раскаиваюсь в своей бестактности и той поспешности, с которой обратила ваше внимание на мое открытие. Вы спросите: почему? Да потому что я осознавала, что в моем тоне сквозила ревность.

И вот, когда я во второй раз встретила госпожу Кабураги, то увидела в ее ушах те же самые серьги! Я была потрясена до отчаяния! И после этого я промолчала, но не из страха перед тем, что вас могут побеспокоить.

Я очень сильно страдала до того, как решилась отправить вам это письмо. Если бы это была перчатка или помада, это было бы не так худо, но чтобы в кармане мужчины оказалась серьга — это, на мой взгляд, уж слишком серьезная улика! Я из тех женщин, которых хвалят за то, что они не растрачивают свои нервы по пустякам; но на этот раз я сама не понимаю, почему стала так терзаться. Прошу вас, развейте поскорей мои детские сомнения! Не ради любви, а ради дружбы прошу вас, не отмахивайтесь от страданий женщины, которую переполняют ужасные сомнения. Пишу в надежде на ваше утешение. Вы позвоните мне, как только получите это письмо? Я буду сидеть дома у телефона целыми днями под предлогом мигрени, пока не дождусь вашего звонка».

Госпожа Кабураги писала:

«Ваша недавняя проделка с этими носовыми платочками вульгарна! Я все быстро подсчитала. Если вы дали четыре платочка мне и четыре Кёко, то должно остаться еще четыре. Мне хотелось бы думать, что вы подарили их своей жене, но я не уверена в этом раскладе.

Однако мне грустно видеть, как опечалилась Кёко из-за этих платочков. Кёко — милая девушка. Ее мечты о том, что она единственная на свете девушка, которую вы любите, рассыпались в прах.

Спасибо вам за дорогой подарок, сделанный вами на другой день. Это маленькая и старомодная вещица, но агат считается хорошеньким камешком! Благодаря агату все нахваливают серьги и даже форму моих ушей находят красивой. Если вы подарили их мне в благодарность за костюм, то нахожу вас старомодным человеком. Мужчина, подобный вам, чтобы порадовать женщину, должен запросто принимать то, что она преподносит ему в дар.

Портной говорит, что костюм будет готов через два-три денька. Покажитесь мне в нем в первый же день! И позвольте мне также выбрать для вас галстук.

P. S. В последнее время безо всякого на то повода я стала более уверенной с Кёко. Отчего же? Возможно, вы обидитесь, но я предвижу, что в этой партии сёги[24] выигрыш будет за мной!»

«По прочтении этих двух писем становится ясно, — размышлял Юити, — что как бы неуверенная Кёко оказывается более уверенной; Кабураги же, которая демонстрирует самоуверенность, не имеет ее вовсе. Кёко не скрывает своих дурных предчувствий, а Кабураги, несомненно, утаивает их. О том же говорил Хиноки. Кёко постепенно уверовала в то, что у меня связь с Кабураги. И Кабураги тоже поверила в мою интригу с Кёко. И каждая из этих женщин мучается опасением, что я не прикоснусь к ее телу».

В тело единственной женщины, которую трогала рука этого мраморного юноши, сейчас вонзились два сухих, холодных, пропахших лизолом пальца мужчины, подобно пальцам садовника, протыкающего землю для пересадки цветка. Его вторая сухая рука исследовала внутренние органы снаружи. Внутри теплой утробы ощущался корень жизни размером с гусиное яйцо. После этого профессор взял из рук медсестры маточное зеркало, похожее на лопатку для вскапывания роскошной клумбы.

Осмотр был закончен. Ополаскивая руки, доктор повернулся к пациентке лицом, сияющим радостью исполненного человеческого призвания.

— Поздравляю!

Ясуко молчала в сомнениях. Глава гинекологического отделения распорядился, чтобы медсестра позвала Юити. Тот вошел. Профессор сказал:

— Поздравляю! Ваша жена на втором месяце беременности. Она зачала в первые дни после вашей женитьбы. Организм матери здоров, все в норме. Так что не волнуйтесь. Однако если у нее пропадет аппетит, ей все равно необходимо кушать. Если она не будет питаться, то у нее может случиться запор, а это чревато интоксикацией, что очень вредно. Поэтому я рекомендую колоть каждый день витамин B_1 с глюкозой. Будет тошнить по утрам, не тревожьтесь. И отдыхайте сколько вам угодно… — Доктор, подмигнув Юити, добавил: — Это занятие совершенно безвредно. Что ж, еще раз поздравляю! — Потом он, внимательно оглядев молодоженов, продолжил: — Вы оба как образцы для евгеники. Евгеника — одна из наук, которая вселяет надежду на будущее человечества.

Ясуко была безмятежна. Ее спокойствие было мистическим. Юити, как безвинный муж, с недоумением посмотрел на лоно своей жены. Тело его затрепетало от странного видения. Жена держала зеркало внизу своего живота; из зеркала на Юити пристально смотрело его собственное лицо.

Это было не зеркало. Случилось так, что закатное солнце в окне приемной добралось до темно-красной юбки Ясуко и осветило подол — только и всего! Страх Юити был сродни страху мужа, заразившего свою жену болезнью.

«Поздравляю!» Вновь и вновь слышалось ему это слово на обратном пути. Оно много раз повторялось до сих пор и много раз повторялось после. Ему слышался пустой звук, похожий на заклинание. Этот темный, невнятно звучавший в его ушах рефрен правильней было бы назвать проклятием, а не поздравлением.

Даже помимо желания рождается ребенок. В незаконнорожденном ребенке, зачатом в страсти, проявляется парадоксальная красота; но какие же некрасивые черты могут быть у зачатого без страсти ребенка! Для искусственного оплодотворения пользуются спермой мужчин-гетеросексуалов. Евгеника, идея социального совершенствования, пренебрегает страстью. Эта идея светлая, как облицованная кафелем купальня. Юити возненавидел этого многоопытного заведующего гинекологическим отделением вместе с его евгеникой и красиво уложенными белыми волосами. В отношении общества у Юити были простые и здоровые представления, которые поддерживались его особенной, оторванной от реалий жизни сексуальностью.

На закате ветер усилился. Уклоняясь от него, супруги подняли воротники, прижались друг к дружке. Ясуко вцепилась в руку Юити. Тепло их рук проникало сквозь ткань. Отчего же сердца их были порознь? Души бестелесны, у них нет рук, чтобы соединиться. Юити и Ясуко побаивались того момента, когда их безгласные жалобы прорвутся наружу. Ясуко по своей женской опрометчивости нарушила этот обоюдный запрет.

— Не знаю, радоваться ли мне?

После этих слов Юити не посмел взглянуть в глаза своей жены. И то было бы хорошо, скажи он, не глядя на жену, громко и радостно: «Что ж, поздравляю!» Однако как раз в этот момент к ним приблизился прохожий, вынудивший его промолчать.

В пригороде на улице было малолюдно. Изломанные тени крыш тянулись по усыпанной белой галькой дороге до черно-белого перекрестка железнодорожной линии. По направлению к ним шел мальчишка в свитере со шпицем на поводке. Белое лицо мальчика наполовину заливало лучами закатного солнца. Когда он приблизился, на щеке стал заметен темно-красный след от ожога. Мальчик прошел мимо них, потупив глаза. Юити вспомнил зарево на окраине города, услышал вой пожарных машин — всякий раз, когда на него накатывало вожделение, ему мерещились эти образы. На ум ему вновь пришло это отвратительное слово «евгеника». Наконец он выдавил из себя:

— Разумеется, надо радоваться! Поздравляю.

Ясуко поникла духом — в голосе мужа откровенно прозвучало его нежелание.

Юити вел себя скрытно. Его поступки были окутаны мраком, как поведение таинственного филантропа. Однако тонкая самодовольная улыбка тайной добродетели на губах этого юноши не всплывала. В свои молодые годы он тяготился отсутствием в современном обществе отдушины для своей энергии. Что бывает скучнее образцов добронравия и прекрасных обычаев, которые не требуют приложения особенных усилий? Это невыносимое мучение оставаться целомудренным без старания научило его ненависти к женщине и морали. Если раньше он смотрел на молодые влюбленные пары с обычной завистью, то теперь пронзал их мрачным ревнивым взглядом. Он порой сам удивлялся, на какую глубину скрытности его затащило. О своих ночных похождениях он хранил мраморное молчание неподвижной статуи и, как всякая подлинная статуя, был порабощен ее формой.

С беременностью Ясуко в доме Минами стало оживленнее. Неожиданно в гости наведались Сегава, родители жены; по этому случаю устроили веселое застолье. Тем же вечером Юити опять куда-то засобирался, и мать встревожилась.

— Ты все еще чем-то недоволен? — спросила она.

— У вас такая хорошенькая невестка… Как же не отметить зачатие нашего первенца!

Юити ответил гораздо веселее, чем обычно было ему свойственно, и добрая по натуре матушка приняла его слова за сарказм.

— Что ж это такое делается? До женитьбы мой ребенок так редко выходил погулять, что я беспокоилась. А после того как сынок женился, он стал, наоборот, где-то пропадать вечерами. Нет, это вовсе не из-за тебя, Ясуко. Уж наверняка его затянула какая-то дурная компания. Ведь никто из его друзей ни разу не показался у нас в доме…

Смущаясь перед родителями Ясуко, мать вроде бы и корила своего любимого сынка, и при этом защищала его в глазах невестки.

Не стоит и говорить, что больше всего честолюбивую мать занимало счастье ее сыночка. Когда мы раздумываем о счастье других, мы бессознательно наделяем его нашими мечтаниями, чтобы они осуществились, хотя бы в иной форме, у других людей, вот поэтому мы, даже не помышляя о своем собственном счастье, в любом случае поневоле делаемся эгоистичными. Она подозревала, что Юити сразу после женитьбы предался разгульной жизни по вине самой Ясуко. Однако после известия о беременности сомнения матери отступили. «Ну, теперь Юити наверняка угомонится, — утешала она невестку. — Наконец этот ребенок стал отцом».

Болезнь почек на время поутихла, но пришли другие заботы, которые нагоняли на нее мысли о смерти. Однако болезнь еще не стала фатальной. В силу естественного материнского эгоизма ее мучило не столько несчастье Ясуко, сколько несчастье ее сыночка. Опасение, что сын женился не по желанию, а из чувства сыновнего долга, стало причиной ее тревог и раскаяния. Она рассудила, что, прежде чем в семье случится какая-нибудь катастрофа, она должна выступить в роли миротворца. Вот почему она ласково наказывала невестке, чтобы та не распространялась в доме своих родителей о похождениях Юити. К сыну тоже подкрадывалась с расспросами.

— Если у тебя возникнут сложности, о которых нельзя сказать посторонним, какие-нибудь страстишки, то поделись со мной, сделай мне милость. Я не скажу Ясуко, и все будет хорошо. Чует мое сердце, что если все так и будет продолжаться, то может случиться что-то отвратительное, что-то страшное.

После этих слов, произнесенных до известия о беременности, мать в глазах Юити предстала вещуньей. Каждая семья чревата каким-нибудь несчастьем. В принципе, между попутным морским ветром, приводящим в движение парусники, и штормовым ветром, который грозит кораблекрушением, нет разницы. Семьи и дома поддерживаются на плаву как благоприятным ветром, так и несчастьем. Тайная рука несчастья оставляет свой замысловатый автограф в уголке многих семейных портретов.

Иногда в хорошем расположении духа Юити думал, что его семья входит в разряд здоровых семей. Благосостоянием всей семьи по-прежнему распоряжался Юити. Его мать, которая даже во сне никогда не могла вообразить, что Сюнсукэ даровал им пятьсот тысяч иен, чувствовала себя неловко за приданое от семьи Сегава. И как она могла знать, что из трехсот пятидесяти тысяч иен приданого не было потрачено ни гроша! Как это ни странно, Юити смекал в делах. У него был приятель по университету, который работал в банке. В его незаконный фонд Юити вложил двести тысяч иен из тех денег, что даровал ему Сюнсукэ, и в результате этой операции имел ежемесячную прибыль в двенадцать тысяч. Ныне подобные капиталовложения перестали быть рискованными.

Ясуко случайно узнала, что ее школьная подруга годом раньше стала матерью, но ребенок ее вскоре умер из-за полиомиелита. Юити, воспринявший это известие с радостным видом, поверг Ясуко в смятение, отчего походка ее сделалась тяжелой, когда она отправилась выразить свое соболезнование. Она чувствовала, что красивые, но темные глаза ее мужа подтрунивают над ней, будто намекая: «Вот что получилось! Ведь я же говорил!»

Чужое несчастье дает нам чуточку счастья. Время от времени миг за мигом происходящие в страстной любви изменения делают эту поговорку непреложной формулой; и все-таки у Ясуко в ее романтичной голове возникали подозрения о том, что нет ничего более утешительного для ее мужа, чем несчастье. О счастье же Юити размышлял с небрежением. Он не верил в то, что называют вечным счастьем, и, кажется, в глубине души испытывал перед ним потаенный страх. Если что-то затягивалось в его жизни, его брала оторопь.

Однажды, когда они ходили за покупками в отцовский универмаг, Ясуко немного задержалась перед отделом детских колясок на четвертом этаже. Юити заскучал и настырно ткнул свою жену под локоть, чтобы поторопить ее. При этом он прикинулся, что не заметил ее вскользь брошенного на него сердитого взгляда. В автобусе, на обратном пути, Ясуко непрестанно сюсюкала с ласково прильнувшим к ней соседским ребенком. В этом жалком, грязном, слюнявом дитяти не было ничего симпатичного.

— Какой миленький малыш, не правда ли? — кокетливо, близко склонившись к Юити, сказала Ясуко, когда мамаша с ребенком вышла из автобуса. — Уж скорей бы! Хочется родить до наступления лета.

Ясуко вновь замолчала. На глаза ее навернулись слезы. Всякий мужчина, даже непохожий на Юити, нашел бы естественным, пожелай он подтрунить над своей женой за ее преждевременную материнскую любовь. В том, как Ясуко выражала свои чувства, не хватало естественности. И более того, они были слегка раздуты. Притом что в хвастливости ее звучала нотка упрека.

Как-то вечером у Ясуко ужасно разболелась голова. Юити остался с ней дома. Ее тошнило, а сердце колотилось. Пока они ожидали врача, Киё накладывала холодный компресс на ее живот. Пришла мать Юити, чтобы успокоить сына:

— Не волнуйся! Когда я носила тебя, у меня были жуткие приступы тошноты. Может быть, причина была в переедании? Когда открыли бутылку вина, я чуть было не съела пробку, так похожую на грибочек.

Было около десяти вечера, когда доктор закончил обход. Юити остался наедине с Ясуко. Кровь прилила к ее бледным щекам, отчего взгляд стал живей обычного; ее белые предплечья, торчащие из-под одеяла, казались очаровательными в призрачном свете электрической лампы.

— Как тяжело! Но когда я думаю, что страдаю из-за нашего ребенка, мне все нипочем становится.

Она подняла руку к голове Юити и стала теребить его волосы. Юити отдался ее манипуляциям. Неожиданно в нем проснулась ожесточенная нежность, и губы его мгновенно прижались к еще разгоряченным губам Ясуко. Голосом, который любую женщину волей-неволей подтолкнет к признанию, он спросил:

— Ты вправду хочешь ребенка? Ну-ка скажи! Ты ведь еще не готова к материнским чувствам! Если ты что-то хочешь сказать, то говори же!

Утомленные болью глаза Ясуко будто ждали случая, чтобы пролить слезы, которые она долго сдерживала. Ничто так не трогает сердце мужчины, как зареванная женщина, опьяненная сентиментальными слезами лукавого признания.

— Если родится ребенок… — прерывисто начала Ясуко, — если у нас будет ребенок, я думала, что ты не бросишь меня тогда.

Вот с тех пор в голову Юити закралась мысль об аборте.

Публика смотрела на Хиноки Сюнсукэ с изумлением: он помолодел и вернулся к своим старым щегольским привычкам в одежде. Поздние произведения Сюнсукэ запахли свежестью. Однако это была не та свежесть, которая проявляется у выдающегося мастера на закате его жизни, а свежесть чего-то смердящего, какой-то развивавшейся и не вызревшей к старости злокачественной болячки. В строгом смысле слова омолодиться ему не грозило. Иначе бы он умер. Он не обладал ни малейшими формотворческими силами в отношении жизни, не имел какого-то определенного эстетического вкуса и, вероятно, по этой причине в последнее время стал одеваться на молодежный манер. В нашей стране принято соблюдать равновесие между эстетикой художественных произведений и вкусом автора в его повседневной жизни. Сюнсукэ решительно выламывался из этого правила, и не знавшая о влиянии на его вкусы «рудоновских» нравов общественность засомневалась в здравомыслии стареющего писателя.

Кроме того, жизнь Сюнсукэ засветилась каким-то неуловимым, неизъяснимым колоритом. В его словах и поступках, и прежде далеких от малейшего откровения, стал усматриваться налет лживости, скорее, даже легкомыслия. Читатели с удовольствием восприняли болезнь его опрометчивого самообновления. Книги его продавались хорошо, и молва о его странной новой психологической подоплеке подхлестывала эти продажи.

И острозубые критики, и проницательные почитатели не могли не узреть подлинных причин его метаморфозы. Ведь причины эти были просты. Сюнсукэ попал во власть некой идеи.

С того летнего дня, когда на побережье его взору предстала в брызгах фигура юноши, на ум старого писателя впервые запала одна идея. В юности его хаотичная энергия причиняла ему страдания: расхлябанная воля не позволяла ему быть сосредоточенным и систематичным; разбухающая апатия никогда не доводила его до изнурения в творчестве и годилась только для саморазрушения… Отдаться бы ему целебной смертности и излечиться от болезни жизни. Вот этот идеал Сюнсукэ всегда мечтал воплотить в своих произведениях.

Он считал, что в искусстве имеются две возможности для экзистенции. Подобно откопанным реликтовым семенам лотоса, которые вновь зацветают, когда их высеивают, так называемые вечные произведения продолжают волновать сердца людей во все времена, во всех странах. Если кто-то соприкасается со старинными предметами — живописью, ваянием, архитектурой, то есть пространственными видами искусства, или видами искусства, протекающими во времени: музыкой, танцами, драмой, — то пространство и время этих произведений захватывает все его существо. Он живет иной жизнью. Внутреннее время, которое растрачивается в этой «другой» жизни, уже давно отмерено и отлажено. Это называется формой.

Обычно формам искусства не хватает человеческого опыта, а стало быть, и влияния на жизнь человека. Сюнсукэ не поддался натуралистической школе в литературе, которая предлагала произведениям искусства одеваться в формы, выполненные по готовым лекалам человеческой экзистенции. Форма есть фатум искусства. Некоторые полагают, что внутренний опыт, основанный на произведениях, и реальный опыт жизни отличаются разной точкой зрения на наличие или отсутствие формы. У того и другого опыта есть нечто, что сближает их. Что именно? Это печать самой смерти. Мы не можем обладать опытом смерти, зато часто переживаем впечатление смерти. Если умирает близкий в семье или возлюбленный, то мы переживаем идею смерти. Одним словом, смерть есть в своем роде уникальная форма для жизни.

Разве искусство трогает нас и побуждает к глубокому осознанию жизни не под впечатлением смерти? В своих восточных видениях Сюнсукэ иногда склонялся к смерти. Идея смерти на Востоке куда более плодотворна, чем жизнь. Произведения искусства, какими их видел Сюнсукэ, являются своего рода рафинированной смертью и обладают некой особенной силой, которая затрагивает трансцендентальные начала жизни и смерти.

Жизнь есть бытие субъекта; объективное существование сводится к смерти или небытию. Эти две формы существования безгранично сближают произведения искусства с естественной красотой. Он был убежден, что артефакты, как и природа, бездушны. И тем более лишены мысли! Отсутствие души говорит о ее наличии; отсутствие мысли свидетельствует о ее наличии; отсутствие жизни доказывает ее существование. Таково парадоксальное предназначение искусства. И красоты тоже в свою очередь.

Стало быть, творческая деятельность есть не более чем имитация творческих потенций природы? И на этот вопрос Сюнсукэ отвечал с едким сарказмом.

Природа — это живущий организм; она не является объектом творения. Деяние, которое осуществляется для того, чтобы природа усомнилась в собственном рождении, — вот что такое творчество. Короче, для творчества востребован метод самой природы. Это был его ответ.

Верно! Сюнсукэ воплощал этот метод. Все, чего желал Сюнсукэ от Юити, это чтобы ему позволили взять естественную красоту молодого мужчины и отшлифовать ее как художественное произведение; взять всевозможные слабости этого юноши и превратить их во что-то сильное как смерть; взять его силы, воздействующие на окружающих, и направить их в деструктивное русло, подобно силам природы — неорганическим силам, лишенным всего человеческого.

Жизнь Юити, словно произведение в процессе его создания, ни на один день, ни на одну ночь не выпадала из сознания Сюнсукэ. Если он не слышал его ясного юношеского голоса хотя бы один день, пусть даже по телефону, этот день проходил мрачно и грустно. Голос Юити, исполненный прозрачности и изысканности, был подобен процеженным сквозь облака золотым лучам, которые проливались на пустынную почву его души, освещали поросшие сорняками камни, отчего местность эта становилась немного пригодной для обитания.

Частенько назначая встречи с Юити в «Рудоне», Сюнсукэ прикидывался своим парнем этого квартала. Он освоил арго, овладел всеми хитростями подмигивания. Его радовали мимолетные неожиданные романтические приключения. Один молодой человек с меланхоличными чертами предложил ему любовные отношения. Среди других извращенцев он отличался наклонностью любить мужчин только старше шестидесяти.

Сюнсукэ стал появляться с молоденькими маргиналами в чайных домах и западных ресторанах. Он примечал нюансы перехода от юности до зрелости, скоротечные возрастные изменения цвета, какие бывают на вечернем небосклоне. Зрелость — это закат красоты. Красота возлюбленного от восемнадцати до двадцати пяти лет изменяется незначительно. Начало вечернего зарева, когда каждое облачко на небесах обретает цвет свежих фруктов, символизирует колер на щеках мальчика между восемнадцатью и двадцатью, его нежный бритый затылок с голубой каемкой, его еще девические губы. Время разгара заката, когда облака расцвечиваются всеми красками, а небеса сияют экспрессией безумной радости, напоминает возраст цветения юности от двадцати до двадцати трех лет. В эту пору взгляд у парней нагловат, щеки напряжены, в очертаниях губ и рта постепенно проявляется волевая мужественность. Однако в пылающих от застенчивости щеках, в плавных линиях бровей все еще проглядывает хрупкая преходящая красота юношеского лица. И вот, наконец, когда догорающие облака обретают суровый облик и погружающееся солнце разбрасывает последние лучи, словно пряди волос, это мгновение соотносимо с возрастом двадцатичетырех- или двадцатипятилетних юношей, в глазах которых еще живет невинный блеск, в то время как на щеках уже видна строгая волевая мужская красота.

Сюнсукэ подмечал особенное очарование каждого из увивающихся за ним мальчиков, но ни к одному из них, по правде говоря, не испытывал сексуального влечения. Ему было любопытно, то же ли самое чувствует Юити в окружении своих нелюбимых женщин? Всякий раз, когда он думал о Юити, сердце старого человека билось учащенно, но в этом не было ничего сексуального. Когда Юити не было рядом, на устах писателя проскальзывало его имя, отчего глаза этих мальчиков наполнялись радостью каких-то воспоминаний и печалью. Сюнсукэ спрашивал их об этом, и тогда он узнавал, что Юити вступал в отношения с тем или другим мальчиком, но после второго-третьего раза расставался с ним.

Раздался телефонный звонок — от Юити. Он спрашивал о встрече на завтра. Благодаря его звонку у Сюнсукэ тотчас прошли приступы предзимней невралгии, из-за которой он хандрил время от времени.

Следующий день выдался теплым и ясным. Сюнсукэ сидел под солнышком на просторной веранде при гостиной и почитывал «Чайлд Гарольда». Байрон всегда забавлял его. В это время у него было около пяти визитеров. Вскоре служанка объявила о приходе Юити. С кислой физиономией, будто у адвоката, взявшего на себя сложное дело, Сюнсукэ извинился перед своими гостями. Никому в голову не могло прийти, что этот новоприбывший «очень важный» посетитель, которого сопроводили прямо в кабинет на втором этаже, по социальному положению был простым студентом и даже не выдающихся способностей.

В кабинете у овального окна размещалась софа с пятью подушечками, украшенными узорами в стиле «Рюкю». С трех сторон эркера имелись декоративные полочки, как попало заставленные старинной керамикой. На одной из них стоял выразительный тотем работы древнего мастера. В этой коллекции, состоящей целиком из подарков, не наблюдалось какого-либо порядка или систематичности.

Юити, приодетый с иголочки в новенький костюм — подарок госпожи Кабураги, — примостился у окна, из которого проливался поток предзимнего солнца, сиявшего на его набриолиненных черных волосах. Он заметил, что в комнате не было ни одного сезонного цветка, никаких признаков чего-то живого. Только настольные часы уныло отбивали время на каминной полке из черного мрамора. Юити потянулся за старинным фолиантом в кожаном переплете, который оказался у него под рукой на столе. Это был изданный «Макмилланом» увесистый том из полного собрания «Заметок на разные темы» Уолта Патера. В эссе «Аполлон в Пикарди» его внимание привлекли подчеркивания, сделанные рукой хозяина. Рядом лежали два потертых тома «Одзёёсю» — «Книги смерти», а также большое издание репродукций Обри Бердслея.

Когда напротив окна Сюнсукэ увидел Юити, поднявшегося для приветствия, стареющий писатель едва ли не затрепетал. Он почувствовал, что именно сейчас, без сомнения, полюбил этого юношу всем сердцем. Может быть, он заигрался в «Рудоне» настолько, что однажды стал обманываться (точно как Юити, который тоже заигрывался и нередко чувствовал, что влюбляется в женщин) и верить этой неправдоподобной иллюзии?

Он заморгал, ослепленный. Было что-то неожиданно нелепое в том, что он поведал Юити, когда присел рядом с ним. Он сказал, что его замучила невралгия, но вероятно, из-за перемены погоды боли сегодня поутихли, будто в его правое колено встроен барометр, так что утром он мог бы предсказать, пойдет ли днем снег.

Юити затруднялся поддержать этот разговор, поэтому Сюнсукэ похвалил его новый костюм. Услышав, кто сделал ему этот подарок, он сказал:

— Вот оно что! Эта женщина когда-то вытрясла из меня триста тысяч. Стало быть, в этом подарке есть и мой весомый вклад, коль ты позволил себе принять от нее костюм. В следующий раз одари ее поцелуйчиком.

Эта тирада из уст Сюнсукэ, продиктованная его привычкой никогда не упускать случая, чтобы харкнуть в род человеческий, послужила для Юити хорошим лекарством от страха, который он испытывал перед людьми.

— Ну, что случилось у тебя?

— Это касается Ясуко.

— Ты говорил мне, что она беременна…

— Да, и вот… — Юноша запнулся. — Я хотел посоветоваться с вами.

— Ты по поводу аборта?

Его вопрос попал в самую точку. Юити широко раскрыл глаза.

— Ну, в чем дело опять? Я разговаривал с одним психиатром. Он сказал, что склонности, как у тебя, не признаются наследственными. На этот счет тебе нечего опасаться.

Юити молчал. Он еще сам не разобрался, почему задумался об аборте. Если бы его жена на самом деле желала ребенка, то наверняка он не пришел бы к этой мысли. Первое, что двигало им, несомненно, было опасение, будто жена его хочет не просто ребенка, а чего-то большего. Из боязни Юити не хотел ничем обременять себя. Для этого он в первую очередь должен был освободить свою жену. Беременность и материнство связывали. Они отвергали саму мысль о независимости.

Юноша сказал несколько раздраженно:

— Нет, не в этом дело! Вовсе не в этом причина.

— А в чем же? — спросил Сюнсукэ с хладнокровием психиатра.

— Ради счастья Ясуко. Думаю, что так будет лучше для нее.

— О чем ты говоришь? — Старик откинул голову и рассмеялся. — О счастье Ясуко? О счастье женщины? Ты и женщин-то никогда не любил, а еще рассуждаешь о каком-то женском счастье?

— Вот почему следует делать аборт. Если пойти на это, между нами развяжутся узы. Если Ясуко захочет развестись, то ничто не будет препятствовать ей. В конце концов, это сделает ее счастливой.

— Что диктует твои чувства? Добродетель? Сострадание? Эгоизм? Или слабоволие? Это черт знает что! Никогда бы не подумал, что придется слышать от тебя подобные слюнявые разговорчики.

В своем гневе старик был непригляден. Руки его затряслись сильней, чем обычно. От возбуждения он скрестил свои почти утратившие жирок пальцы. Раздалось сухое шуршание, похожее на звук сыплющегося песка. Он нервно перелистал страницы «Книги смерти», оказавшейся у него под рукой, и грубо захлопнул ее.

— Ты забыл, забыл, что я говорил тебе. А говорил я вот что! О женщине следует думать как о неодушевленной материи; что не надо замечать в ней души. Вот отчего все мои беды. Не ходи по моей дорожке, где я спотыкался. И это ты, который не способен любить женщин! Тебе следовало бы все это знать, когда ты собирался жениться. Счастье женщины — ну разве это не смешно?! Ты полюбил ее, что ли? Какая чепуха! Чего это ты вдруг проникся жалостью к этому полену? Ведь когда ты женился, разве ты не видел, что за полено ты берешь в жены? Ютян, смотри мне!

Духовный отец серьезно посмотрел на своего сына красавца. Его старческие глаза поблекли. Когда он старался пристально вглядеться во что-нибудь, кожу у глаз покрывали печальные морщины.

— Тебе не нужно бояться жизни. Заруби себе на носу: ни боль, ни горе не коснутся тебя. Никогда не принимать на себя ни ответственности, ни долга — моральное право красоты. У красоты нет времени заботиться о долге и отвечать за непредвиденные последствия своего влияния. У нее нет времени думать о счастье и тому подобном. И тем более о счастье людей. Именно по этой же причине красота обладает силой через страдание делать счастливым даже умирающего человека.

— А, теперь я понимаю, почему вы против аборта. Вы думаете, что Ясуко будет недоставать мучений, не так ли? Вы думаете, что на благо ей нужно сохранить ребенка, чтобы она не могла развестись со мной, если захочет, и чтобы доставить ей еще больше страданий. Ясуко уже сейчас немало натерпелась. Она — моя жена. Я верну вам эти пятьсот тысяч.

— Ты опять противоречишь себе. Ты говоришь: «Ясуко моя жена; я должен приложить усилия, чтобы развод с ней прошел безболезненно». Это как разуметь? Тебя пугает будущее. Ты хочешь избежать его. Тебя страшит перспектива видеть Ясуко, страдающую рядом с тобой всю жизнь.

— А что делать с моим страданием? Я тоже мучаюсь, вот сейчас. Я ни капельки не счастлив.

— Выкинь из головы все, что причиняет тебе боль, внушает чувство вины и приводит к раскаянию. Ютян, открой глаза! Ты совершенно невинный мальчик! Твои поступки не продиктованы страстью. Вина — это приправа к страсти. Ты же отведал только приправы и тотчас скорчил физиономию. Почему ты хочешь развестись?

— Я хочу стать свободным. Сказать по правде, учитель, я сам не понимаю, почему делаю все по вашей указке. Чувствую себя опустошенным, когда теряю свою волю. — Его невинные тривиальные слова, выплеснутые из сердца, постепенно переросли в вопль отчаяния. Юноша выпалил: — Я хочу быть самим собой! Я хочу жить подлинной жизнью!

Сюнсукэ слушал внимательно. Он думал о том, что впервые услышал стон своего художественного детища. Юити продолжил скорбно:

— Я устал от своей скрытности.

Впервые артефакт Сюнсукэ заговорил своими словами. Сюнсукэ пригрезилось, будто в этом ожесточенном и красивом юношеском голосе, в его ворчании отозвалась тяжкая-тяжкая колокольная мелодика. И в то же время это мальчишеское недовольство вызвало у него ухмылку. Однако это уже не были речи его творения.

— То, что меня называют красавчиком, меня нисколько не радует. Я был бы счастливей, если бы все говорили просто: «Какой обаятельный и занятный этот парень Ютян!»

— Судя по всему, — тон Сюнсукэ понизился, — твоим собратьям не суждено достичь подлинного существования. Взамен этого твои собратья, будучи в рамках искусства, могли бы оказаться самыми отважными противниками реальности. Видимо, твои собратья от рождения призваны носить это тавро. По крайней мере, мне так думается. Деяние — это такое представление, которое сидит верхом на реальности и погоняет ею, нанося последний удар; и шибает так, что у нее перехватывает дыхание. Благодаря этим эскападам представление всегда становится наследником реальности. Еще та штучка эта реальность! На нее влияешь, а она влияет на тебя; ты понукаешь ею, а она тобой понукает! Вот, например, кто непосредственно продвигает и правит реальностью, так это народные массы. Что касается представления, то его не спихнуть с места. Ничто на земле не может заставить его пошевелиться. Это по силам художникам, ответственность лежит на них. Только представление может привнести реальность в саму действительность; реализма не существует в природе, он есть только в представлении. Реальность, если сравнивать ее с представлением, это полная абстракция. В сфере реальности человечество, мужчины, женщины, любовники, семьи и прочее находятся в сожительстве. В сфере воображения, напротив, есть человечность, мужественность, женственность; есть любовь, которая утоляет любовников; есть жилище, которое становится домом, и тому подобное. Представление схватывает атом реальности, но при этом не валится с ног. Представление, как стрекоза, отражаясь на поверхности воды, скользит над ней и незаметно для наших глаз откладывает яйца. В воде вырастают личинки, и настает день, когда они взлетают в небо. Они знают все подводные секреты, но смотрят на мир воды свысока, с презрением. Вот в чем заключено призвание твоего братства! Однажды ты пожаловался, что тебя раздражает принцип правоты большинства. Сейчас, однако, я уже не верю твоему раздражению. В чем заключается оригинальность любви между мужчиной и женщиной? В современном обществе браки, основанные на инстинктах любви, стали редким явлением. Обычаи и образцы проникают даже в первичные импульсы. И какие образцы, на твой взгляд? Поверхностно-художественные образчики! По глупости своей многие молодые мужчины и женщины пребывают в убеждении, что подлинная любовь случается только в каких-нибудь художествах, а их собственная любовь есть не более чем бездарная подделка. На днях я посмотрел романтический балет с одним танцором, опять же вашим, так сказать, собратом. В роли любовника он был бесподобен, великолепно изображал тонкие переживания влюбленного мужчины. Однако любил он не красавицу балерину, а мальчика-подмастерья, который исполнял в этом спектакле незначительную партию и появлялся на сцене ненадолго. Что опьяняло в этом любопытном зрелище, так это совершенная искусственность его игры. И все потому, что он не испытывал желания к своей партнерше по сцене. Любовь, как он изображал ее на подмостках, была для молодых женщин и мужчин этой неискушенной публики тем, что называют в этом мире образцом любви.

Эта замысловатая затянутая речь Сюнсукэ разочаровала Юити. Она не облегчила его душевных тягот. То, что было важным, когда он вышел из дому, на обратном пути стало малозначительным.

Во всяком случае, Ясуко хотела ребенка. Его матери тоже не терпелось обрести внука или внучку. В таком же ожидании с самого начала пребывали родители Ясуко. Этого же хотел и Сюнсукэ! И хотя Юити сознавал, что для счастья Ясуко был необходим аборт, убедить ее в этом представлялось крайне затруднительным. И насколько бы отвратительной ни была ее тошнота, силы ее возрастали и она упорствовала в своем праве иметь ребенка.

Наблюдая за друзьями и недругами, бегущими вприпрыжку и пританцовывая за своим несчастьем, Юити испытывал головокружение. Он впадал в уныние, сравнивая себя с предсказателем будущих несчастий. В тот вечер он пошел в «Рудон», сидел один и напивался. В думах о своем слишком раздутом одиночестве он все больше ожесточался, затем покинул бар с малопривлекательным мальчиком, чтобы провести с ним ночь. Шумный, войдя в пьяный раж, он плеснул виски за шиворот своему дружку, который еще не успел накинуть куртку. Паренек пытался отделаться шуткой, рассмеявшись одобрительно, но натужно. Он глядел на своего обидчика с раболепием. Выражение его лица погрузило Юити в уныние. На носке у мальчика высветилась здоровущая прореха, отчего настроение Юити стало еще более поганым.

Мертвецки пьяный, он уснул, не коснувшись мальчика. В середине ночи проснулся от собственного крика. Ему приснилось, будто он прикончил Сюнсукэ. В темноте Юити с ужасом разглядывал свои влажные от пота руки.

Глава двенадцатая

Gay party

Со своими терзаниями и колебаниями Юити кое-как дожил до Рождества. Время, когда аборт еще был возможен, миновало. В один из дней, по-прежнему унылых и мучительных, он поцеловал госпожу Кабураги. От его поцелуя она почувствовала себя моложе лет на десять.

— Где ты собираешься провести Рождество? — спросила она.

— Рождественский вечер думаю провести с женой, хотя бы немного побыть примерным мужем.

— А мой муж ни одного Рождества не провел со мной! Я полагаю, что в этом году тоже придется праздновать порознь.

Юити поцеловал ее напоследок еще раз и поразился ее церемонности. Заурядные женщины в подобных обстоятельствах тотчас кинулись бы на шею разыгрывать роль влюбленной, но госпожа Кабураги, напротив, взяла свои чувства в узду и ускользнула от своего повседневного смятения. Юити был весьма напуган мыслью о том, что он любим такой благоразумной женщиной, которую не знал с этой стороны ни один мужчина.

У Юити были другие планы на Рождество. Его пригласили на Gay party в один дом, расположенный на горах Ооисо. «Гей» на американском сленге означает «гомосексуалист».

Это был особняк. Налог на имущество с него не взимался, дом был выставлен на продажу и не требовал расходов на содержание. Джеки, имевший стародавние протекции, ухитрился взять этот особняк в аренду. Им владела семья главы бумажной компании, которая после смерти своего кормильца сняла маленький домик в Токио и скромно проживала в нем. Когда они время от времени наведывались в этот сдаваемый внаем особняк, который был раза в три просторней их жилища, с садом в десять раз больше, чем их нынешний, они поражались постоянной шумихе тамошних гостей. Ночью, когда отправляешься на поезде со станции «Ооисо» или проезжаешь мимо, в глаза бросается свет в гостиной. Приезжающие к ним отсюда в Токио знакомые говорили, что горящий в их старом доме яркий свет вызывает у них ностальгические чувства по прошлым временам. «Уму непостижимо, как удается им так роскошно жить? — делилась своими подозрениями вдова. — Как-то раз я заглянула к ним в дом и застала их за такими богатыми приготовлениями к банкету!» Никто, впрочем, толком не знал, что происходило в том особняке с прилегающей обширной лужайкой и панорамой на побережье Ооисо.

Дни юности Джеки провел блистательно — настолько блистательно, что если бы кто и мог из нынешней молодежи сравниться с ним в славе, так это только Юити, став вторым после него. Настали другие времена. Джеки (несмотря на англосаксонское имя, он был японцем, вполне респектабельным) со своей красотой в качестве капитала совершил турне по Европе с таким размахом, какого не позволяли себе в то время даже высокопоставленные чиновники из «Мицуи» и «Мицубиси». Однако спустя несколько лет он расстался со своим английским покровителем. Джеки вернулся в Японию и недолго проживал в районе Кансай. Его патроном стал индийский миллионер. В то же время этого молодого человека, презиравшего женщин всеми фибрами души, обхаживали три дамы из общества «Асия». Этот легковесный ветреный красавчик по очереди исполнял обязанности перед своими покровительницами — точно так же, как Юити отдавал свой мужнин долг Ясуко. Его индийца поразил какой-то недуг в груди. Джеки обращался с этим тяжеловесным сентиментальным мужчиной бессердечно. Пока на первом этаже молодой любовник устраивал шумные гульбища с ватагой своих дружков, индиец лежал на ротанговой кушетке в солнечной комнате на втором этаже, натянув шерстяное одеяло до подбородка, читал Библию и проливал слезы.

В годы войны Джеки служил личным секретарем советника посольства Франции. Из-за этого его принимали за шпиона. Люди превратно толковали его частную жизнь.

Тотчас после войны Джеки прибрал к рукам особняк в Ооисо. Поселил в этом доме иностранца, с которым сблизился, и тот проявил недюжинный талант менеджера. Он все еще блистал красотой. Был, как женщина, без усов, без бороды, без возраста. Более того, сообщество геев с их единственной религией — культом фаллоса — уважало его и не скупилось на восхищение его неиссякаемой жизненной энергией.

В тот вечер Юити сидел в «Рудоне». Усталость навалилась на него всей тяжестью. Бледность щек, бледнее, чем обычно, придавала его возвышенному профилю немного настороженности.

— У Ютяна глаза сегодня с красивой поволокой, — обмолвился Эйтян и тут же подумал: «Как глаза моего первого друга, утомленного продолжительным любованием моря».

С самого начала Юити скрывал свою женитьбу. Эта скрытность стала причиной весьма завистливых сплетен. Он смотрел в окно на уличную сутолоку уходящего года, раздумывая о перипетиях последних дней. К нему снова вернулись страхи перед ночами, какие он переживал в канун и после своей женитьбы. Во время беременности Ясуко стала требовать непрерывной, неотвязчивой любви; требовать щепетильной, как у сиделки, заботливости. И снова Юити стали преследовать прежние мысли. «Я словно та неоплачиваемая проститутка. Я дешевка. Я самоотверженная игрушечка, — бичевал себя Юити. — Если Ясуко хочет задешево купить мужскую душу, то ей следовало бы научиться скрывать свои беды. Разве я не предаю самого себя, будто корыстная служанка?»

Воистину, тело Юити, когда он спал со своей женой, было гораздо дешевле его же тела, возлежащего рядом с возлюбленным мальчиком; эта перверсия ценностей превращала их супружеские отношения, которые выглядели в глазах людей весьма гармоничными и красивыми, в бесплатную проституцию, делала из него хладнокровную шлюху. И пока этот вялый скрытный микроб всечасно разъедал Юити, кто мог бы поручиться за то, что его не пожирал снаружи другой вирус их кукольного семейного очажка, где они играли в мужа и жену?

Например, он до сих пор был предан своим идеалам в гей-сообществе. Он никогда не брал на себя сексуальных обязательств перед кем-либо, за исключением разве что мальчиков моложе себя, которые привлекали его. Конечно, эта верность была своего рода реакцией на его измены супружеской постели. На первых порах, когда Юити только входил в это общество, он еще сохранял веру в себя. Однако слабость его и загадочная власть Сюнсукэ выталкивали из него эту веру. Сюнсукэ говорил, мол, такова уж судьба красоты, а также искусства.

Восемь-девять иностранцев из десяти соблазнились взглядом Юити. Он отверг всех, поскольку недолюбливал иностранцев. Один такой иноземец в приступе гнева разбил стекло в окне этого заведения; другой в депрессивном пароксизме без видимой причины поранил в схватке запястья одного паренька, с которым сожительствовал. Эти парни прирабатывали, по обыкновению, на иностранцах и весьма уважали Юити за его позицию. Не чуждые мазохизма в любви, они дорожили своим образом жизни, однако при случае без ущерба для себя могли накинуться с кулаками и пинками на свою кормушку. Это потому, что ни один день не проходит без того, чтобы мы не предавались мечтам о безопасном бунте против средств нашего существования.

Тем не менее добродушный от природы Юити прилагал немало стараний, чтобы не причинить обиды своим поклонникам, когда отказывал им. Глядя на этих жалких существ, которые желали его, в то время как он не желал их вовсе, Юити не в силах был удержаться от того, чтобы не смотреть на них глазами, какими смотрел порой на свою бедную жену. Его импульсы сострадания и сочувствия были перемешаны с пренебрежением и преданностью этим мужчинам; и сквозь это пренебрежение свободно и фривольно прорастала его кокетливость. Это была совершенно расслабленная старческая кокетливость, похожая на заботливость матери, которая посетила приют для осиротевших детей.

Прорезав уличную толчею, у «Рудона» остановился лимузин. Следовавший за ним еще один лимузин тоже притормозил. Оазис Кимитян совершил величавый пируэт и поприветствовал троих иностранцев влюбленным взглядом. Компания из десяти мужчин, включая иностранцев и Юити, отправлялась к Джеки на вечеринку. Глаза всех троих иноземцев, поглядывавших на Юити, заблестели от предвкушения и нетерпения. Кому сегодня ночью повезет разделить с ним постель у Джеки?

Мужчины загрузились в лимузин. Руди протянул в окно подарок для Джеки. Это была бутылка шампанского, завернутая в листья османтуса.

До побережья Ооисо было меньше двух часов езды. Автомобили мчались почти впритык друг к дружке по национальной автостраде Кэйхин № 2 и старинной дороге Токайдо до Офуна. В пути ребята предавались веселью. Один предприимчивый мальчик держал на коленях пустую сумку с надписью «Boston», намереваясь утащить в ней свою добычу, коль перепадет. Юити не стал садиться рядом с иностранцем. Юный рыжеволосый иностранец на переднем сиденье с жадностью пялился в зеркало заднего вида, в котором отражалось лицо Юити.

Небо стало низким — зимнее ночное небо цвета синего фарфора. Оно заискрилось звездами, словно бесчисленными снежинками, застывшими до их падения. В машине было тепло — работала печка. Из уст своего разговорчивого соседа, с которым однажды Юити вступил в интимные отношения, он услышал историю о рыжеволосом парне возле шофера. На апогее сексуального наслаждения он закричал: «Tengoku! Tengoku!»[25] Эти слова, где-то подхваченные им за время пребывания в Японии, заставили прыснуть со смеху его партнера. Этот правдоподобный анекдот сильно рассмешил Юити. Он рассмеялся как раз в тот момент, когда в зеркале заднего вида встретились их взгляды. Голубоглазый иностранец подмигнул ему, затем приблизил свои тонкие губы к зеркалу и поцеловал его. Юити изумился. На затуманенном зеркале остался легкий отпечаток красной губной помады.

Было девять часов, когда они прибыли на место. У дома уже стояло три лимузина. Тени людей суетливо двигались в окне, из которого просачивалась музыка. Ветер был холодным, и мальчики, выйдя наружу, втянули в плечи свои головы с посиневшими затылками, подбритыми накануне в цирюльне.

Джеки вышел в коридор навстречу новоприбывшим гостям. Он погрузил свое лицо в букет зимних роз, поданных ему Юити, затем грациозно протянул заморским гостям правую руку, на пальце которой красовался перстень с кошачьим глазом. Он был слегка пьян. Каждому, включая мальчика, который торговал днем в их семейной лавке соленьями, пропел «мери-крисмас-то-ю-ю». На мгновение все мальчики почувствовали себя как за границей, но фактически за рубежом побывали уже многие из геев в сопровождении своих любовников. Трогательные газетные истории под заголовком: «Национальный дух за пределами Родины: мальчики-прислуги и студенты за рубежом» — были большей частью о подобных мальчиках.

В примыкавшей к прихожей гостиной размером около двадцати татами стояла в центре рождественская елка, украшенная миниатюрными электрическими свечами, — и это было все освещение. Из репродуктора, спрятанного где-то в лапах елки, звучала мелодия с долгоиграющей пластинки. В зале уже танцевали около двадцати приглашенных.

В этот вечер, кстати, родился на свет из непорочного материнского лона невинный младенец. Подобно святому Иосифу, танцующие здесь мужчины праздновали Рождество Христово. Короче, они праздновали свое освобождение от ответственности за будущее распятие рожденного в этот день младенца.

Вот так шуточка — танцующие друг с другом мужчины! Во время танцев сияющие на их лицах мятежные улыбки как будто говорили: «Мы здесь ни при чем, нас принудили! Мы просто разыгрываем друг друга!» Танцуя, они смеялись. Это был смех, убивавший дух. На открытых танцплощадках мужчины и женщины сближаются в танцах, чтобы высвободиться от своих импульсов; однако эти же импульсы, казалось, принуждали сплетающихся руками мужчин к тяжелым оковам зависимости. В чем причина того, что мужчины вопреки своей воле должны выказывать свою любовь друг перед другом? Что, разве их любовь, переполошенная этими импульсами, не может осуществиться, если она не имеет горького привкуса рока?

Музыка сменилась ритмичной румбой. Танцы стали разнузданными, непристойными. Одна парочка якобы под предлогом «всему виной музыка» прилипла губами друг к другу и закружилась в таком темпе, что стала валиться с ног.

Эйтян — он пришел пораньше — подмигнул Юити из-под локтя маленького толстого иностранца. Мальчик то ли улыбался, то ли хмурился. Танцуя, этот толстячок непрерывно покусывал мочки его ушей. Своими усами, почерненными карандашом для бровей, он вымазал все лицо паренька.

Здесь Юити впервые понял, какая предначертана ему судьба. Вся правда его жизни предстала перед ним наглядно, в конкретной форме. Эйтян выглядел по-прежнему великолепно — и губами, и зубами. Его испачканное лицо сохраняло невыразимую привлекательность. В красоте его, однако, уже не было заметно ни единого штриха абстрактности. Тонкие бедра его извивались под волосатыми руками. Без малейшего волнения Юити отвел от него глаза.

На софе и на диване возле очага в дальнем углу комнаты простиралась куча из пьяных и вожделеющих тел, причмокивая и хихикая. Эта глыба напоминала темный огромный коралл. Вовсе нет! По меньшей мере семь или восемь мужчин переплетались своими телами — всеми их частями. Двое обнимали друг друга за плечи, предоставив свои спины для нежностей третьего мужчины. Еще один типчик облапил своими ляжками ноги другого, при этом его левая рука шарила в паху соседа слева. Плыли низкие сладострастные шепоты, словно вечерняя дымка. Один сидящий внизу на ковре солидный джентльмен, выпростав из рукавов манжеты с золотыми запонками, стащил с ноги мальчика носок — мальчика тем временем зажимали на диване трое других мужланов — и прилип всем лицом к его ступне. Когда он стал целовать его пятки, мальчик вдруг захихикал очаровательным голоском, откинулся назад на своих захватчиков и затрясся всем своим тельцем. Остальные, однако, едва пошевелились; они молча отсиживались, словно живность на дне моря.

Джеки подошел к Юити и предложил ему коктейль.

— Веселенькая вечеринка получилась у нас! Я так счастлив, что не могу сказать как! — признался он.

Даже эти слова выдавали в нем инфантильность.

— О Ютян! Сегодня придет человек, который непременно пожелал увидеть тебя. Он мой старинный друг, поэтому будь поласковей с ним. Его псевдоним Поп или принц Гэндзи[26].

Он повернулся в сторону входа, и глаза его засияли.

— А вот и он!

В темном проеме дверей появился пижонистый господин. Его рука, перебирающая пуговицы на пальто, сверкнула своей белизной. Развинченной, как у механизма, походкой он направился к Джеки и Ютяну. Одна танцующая парочка прошмыгнула мимо него. Он скривил физиономию и отвернулся от них.

— Это мистер Поп. Это Ютян.

Поп протянул холеную ручку Юити в ответ на его приветствие.

— Здравствуйте!

Юити пристально посмотрел в лицо визави, расплывшееся неприятным глянцем. Это был граф Кабураги.

Глава тринадцатая

ВЕЖЛИВОСТЬ

Поп — этим чудаковатым именем стали называть Нобутаку Кабураги в шутку за его пристрастие к поэзии Александра Попа[27]. Нобутака слыл давним другом Джеки. Они познакомились лет десять назад или более в Кобэ в отеле «Ориентал», где останавливались вместе раза два-три.

Юити уже поднаторел в интрижках настолько, чтобы не удивляться неожиданным встречам на таких вечеринках. Эти маргиналы крушат порядки большинства; они встряхивают алфавит общества, а затем составляют его в замысловатом сочетании — как, например, CXMQA — перетасовывают и перестраивают его с виртуозностью фокусника — уж на это они мастера!

Метаморфоза бывшего графа Кабураги тем не менее застала Юити врасплох. На мгновение рука этого Попа зависла в воздухе без рукопожатия. Нобутака был потрясен еще больше. Будто пьяный, тупо глядящий в одну точку, он уставился на Юити.

— Это ты! Это ты!

Он снова взглянул на Джеки и сказал:

— За многие годы только этому юнцу удалось надуть меня. Во-первых, он самый молодой женатый мужчина. Я встретил его впервые за столом на свадебном банкете. Юити оказался тем самым знаменитым Ютяном!

— Ютян женат! — воскликнул на заграничный манер Джеки. — Впервые слышу!

Вот так запросто раскрылся один из секретов Юити. Не потребовалось и десяти дней, чтобы эта новость разлетелась среди общества геев. Он струхнул, что все его секреты, утаиваемые до сих пор от двух мирков, в которых проходило его двоедушное обитание, будут, неровен час, преданы огласке.

Отныне из предосторожности перед худшими опасностями Юити старался видеть в бывшем графе Кабураги только господина Попа.

Этот блуждающий вожделеющий взгляд был одержим поисками очередного смазливого единомышленника. Эти отвратительные ужимки на лице Кабураги — словно грязные несмываемые пятна на одежде; это неприятное смешение жеманности и нахальства; этот натужный, будто придавленный, мрачноватый голос; эта всегда тщательно рассчитанная естественность, — все это, вместе взятое, было отмечено клеймом гомосексуального братства и потугами мимикрии. Все оставшиеся в памяти Юити разрозненные впечатления вдруг разом соединились в одну цепочку, в один образ. Из двух характерных для общества процессов — деконструкции и конвергенции — по складу своего мышления он был привержен последнему. Нобутака Кабураги скрывал под публичной маской свое лицо, подобно разыскиваемому преступнику, вынужденному прибегнуть к пластической операции. В этой скрытности особенно преуспела аристократия. Их склонность к пороку предшествует их тяге к злодеянию. Нобутака Кабураги, можно сказать, постиг это счастье родиться аристократом.

Он подтолкнул Юити в спину. Джеки проводил их к незанятой софе.

Пятеро мальчиков, одетых, как официанты, в белое, прошли сквозь группку людей, неся фужеры с вином и тарелки с канапе. Все пятеро были любовниками Джеки. Вот так курьез! Каждый из них чем-то смахивал на Джеки. Все они выглядели как братья. Один был похож на Джеки глазами, другой носом, третий губами, четвертый был вылитый Джеки со спины, пятый унаследовал его лоб. Если соединить их всех, то получился бы превосходный портрет Джеки в юности.

Его настоящий портрет стоял на каминной полке вместе с преподнесенными цветами, листьями остролиста и двумя свечами. На картине в обрамлении роскошного позолоченного багета торжествовала фигура обнаженного юноши — весьма чувственная благодаря тусклой оливковой палитре. Этот портрет написал некий англичанин, боготворивший Джеки. Это было в пору его расцвета, в девятнадцать лет. Он изображал юного Бахуса с поднятым кубком шампанского в правой руке и озорной улыбкой. Его лоб увивал плющ; на голой шее небрежно висел зеленый галстук. Примостившись на краешек стола, юноша изящно подпирал левой рукой свое опьяневшее — под стать золотой ладье — тело. Рука его, словно весло, силой сдерживала белые волны на скатерти, которую слегка всколыхнули его бедра.

Проигрыватель заиграл самбу. Все танцующие отступили к стене; за парчовой занавеской над лестничным входом вспыхнул свет. Сильно зашатались кулисы. Вдруг появился полуобнаженный мальчик в одежде испанского танцора. Небольшой, узкобедрый, очаровательный, лет восемнадцати-девятнадцати. На голове его возвышался лиловый тюрбан, грудь закрывал расшитый золотом лиловый бюстгальтер.

Он стал танцевать. Его чистая чувственность отличалась от нерешительности вожделеющей женщины. Грациозность, блеск, лаконичность его движений покоряли сердца присутствующих. Во время танца мальчик запрокинул голову; возвращая ее в прежнее положение, он бросил жгучий взгляд в сторону Юити. Тот подмигивал ему в ответ. Так был заключен между ними негласный договор.

Нобутака перехватил этот знак глазами. С тех пор как он узнал, кто такой Юити, сердце его стало бредить им. Поп опасался за свою репутацию, поэтому не показывал носа в забегаловках в районе Гиндзы. За последнее время имя «Ютян» слышалось ему отовсюду, но в его воображении рисовался более или менее симпатичный паренек в длинном ряду обычных смазливых юнцов. Из любопытства он попросил Джеки свести их. Оказалось, что это Юити.

Нобутака слыл искусным соблазнителем. К своим сорока трем годам он был повязан клятвами с тысячью мальчиков. Чем они прельщали его? Нельзя сказать, что его привлекала красота или погоня за любовными приключениями. Нобутака, скорее всего, был заложником страха, пленником трепета. На этом пути удовольствие всегда сопровождается сладостным разложением. Как замечательно выразился Ихара Сайкаку[28]: «Развлечься с парнем — это все равно что переспать с волком под сакурой, роняющей лепестки». Нобутака всегда пребывал в поисках новых ощущений. Его приводило в дрожь только что-нибудь новенькое. У него и в мыслях не было проводить параллели между красавцами и выстраивать их по ранжиру. Он никогда не сравнивал тех, кого любил сейчас, с теми, кого любил прежде. Подобно лучам света, страсть освещает одно пространство и одно время. Нобутака чувствовал себя сейчас как тот самоубийца, которого манила глубина пропасти. Его, почти неспособного к сопротивлению, завлекала свеженькая прореха на изнанке нашей затянувшейся зацикленной жизни.

«Будь начеку! — очнулся его внутренний голос. — До сих пор Юити представлялся мне просто увлеченным моей женой молодым женатиком; я видел в нем жеребенка, скачущего на рассвете по обычной дороге жизни; я любовался его красотой, но сохранял благоразумие. Я никогда не думал, что потеряю разум и помчусь за этим жеребенком по узенькой стежке. Когда я впервые приметил Юити на этой тропке, то был потрясен. Потрясение было сродни страшной молнии. Это отпечаталось в моем сознании. И раньше бывало, что сердце мое озарялось подобным светом молнии, когда я встречал какого-нибудь паренька, едва ступившего на этот путь. Я влюблялся всерьез. Теперь мне известны эти симптомы влюбленности. За двадцать лет молния такой силы вспыхнула впервые. В сравнении с этой вспышкой тысяча мальчиков, впечатлявших меня раньше, могли зажечь всего лишь блеклые искорки ароматических свечей. Исход любовного состязания будет предрешен с первого трепета, с первого волнения. Во всяком случае, я должен поскорей разделить постель с этим парнем».

И хотя он был влюблен, тем не менее его наблюдательный взгляд не потерял способности видеть вещи насквозь; в словах его скрывалось умение угадывать чужие мысли. С того момента, когда он увидел Юити, Нобутака догадался, что этого несравненного красавца разъедает интеллектуальный яд.

«Ага, этот юноша из-за своей красоты уже превратился в слабака. Красота — его слабое место. Он осознал силу своей красоты. Вот во что нужно целить…»

Нобутака встал со своего места и направился в сторону террасы, где приходил в себя от алкоголя Джеки. Тотчас подошел рыжеволосый иностранец, который приехал с Юити, и пригласил его на танец. Почти одновременно с этим же предложением подкатил к нему другой иноземец.

Нобутака поманил рукой Джеки, и тот подошел к нему. Нобутака ощутил, как ледяной воздух проник за ворот.

— Хочешь поболтать о чем-то?

— Да.

Джеки проводил своего старого дружка в бар, расположенный в мезонине с видом на море. Буфет размещался у стены около окна; за стойкой с закатанными рукавами стоял прилежный официант, которого Джеки подобрал в одной пивной на Гиндзе. Слева на отдаленном мысе мигал маяк. Голые ветви деревьев в саду обнимали морской пейзаж и звездное небо. Окно, стиснутое меж двух фронтов холодом и теплом, как ни стирай, вновь и вновь запотевало. Двое мужчин игриво попивали заказанный ими дамский коктейль «Ангельский поцелуй».

— Ну что? Правда изумителен?

— Красивый мальчик. Ничего подобного не видел раньше.

— Все иностранцы сражены! Впрочем, никому из них он не достанется. Кажется, он особенно недолюбливает иностранцев. У него было десять или двадцать любовников, и все они были моложе его.

— Сложные они, но как восхитительны! В наши дни очень много развелось продажных мальчиков-гейш.

— Ну что ж, посмотрим. Во всяком случае, ветераны нашего фронта могли дать фору в прежние времена, а теперь они выбились из сил. Ваш выход, господин Поп! Покажите, на что вы еще мастер!

— То, что я хотел узнать… — сказал бывший граф. Он переместил стакан с коктейлем в левую руку, не сводя с него глаз. Всякий раз, когда он смотрел на что-нибудь, то делал вид, будто смотрит на собеседника. Он всегда выступал в роли артиста и публики одновременно. — Как бы это сказать? Меня раздирает любопытство, каким образом это чадо может отдаваться тому, чего сам не желает. В общем… Как бы сказать точнее? Он всецело предан своей красоте. Если у него ни толики любви, ни толики страсти к своим партнерам, то резонно будет считать его самовлюбленным типом, преклоняющимся перед собственной красотой… Судя по тому, что ты сказал, у этого мальчика не так уж много опыта, несмотря на его внешность.

— Это только то, что довелось слышать. И пусть он женат, однако спит он с женой, очевидно, из чувства долга.

Нобутака опустил глаза. Он уловил намек, скрытый в словах старого друга. Когда бывший граф размышлял о чем-нибудь, он всегда вел себя так, будто люди пытливо наблюдают за «кройкой и шитьем» его мыслей. Так или иначе, пьяненький Джеки принудил его к пари. Если к десяти часам следующего утра он, Нобутака, поймает удачу, то Джеки уступит ему восхитительное кольцо со своего пальца. В противном случае Поп лишится расписной лакированной тушечницы ранней эпохи Муромати[29] из семейной сокровищницы Кабураги. Этой прекрасной горельефной тушечницей он заболел с тех пор, когда впервые заприметил ее в доме Кабураги в один из своих визитов.

Они опять спустились из мезонина в зал. Юити — они пропустили этот момент — закружился в танце с ранее выступавшим мальчиком. Он уже переоделся в костюм. Под горлом у него был миленький галстук-бабочка. Нобутака вполне отдавал себе отчет в своем возрасте. Для женщин и для гомосексуалистов существует одно проклятие — их старение. Нобутака, безусловно, знал, что никакого чуда не произойдет и этот красавец никогда не влюбится в него. Эта невозможность сближала его с идеалистом, который изначально знал, что его идеи никогда не будут реализованы. Он, человек идеалов, все же надеялся, что его полюбят именно за его идеализм.

Внезапно в разгар музыки Юити и его партнер остановились. Они исчезли за бордовыми кулисами. Поп тяжко вздохнул и сказал:

— Ну вот, они пошли на второй этаж.

На втором этаже было три или четыре маленькие комнаты, обставленные непритязательной мебелью — диванами и альковами; сюда можно было заходить гостям в любое время, когда им заблагорассудится.

— Ты должен пропустить парочку любовников, Поп. Это не имеет значения, когда ты молод.

Джеки сказал это, чтобы утешить друга. Глазами он уже подыскивал в углу полочку, раздумывая, куда бы поставить выигранную у Нобутаки тушечницу.

Нобутака ждал. Если Юити вновь появится через час, у него все равно не будет никаких шансов. Времени было за полночь. Гости утомились от танцев. Однако несколько пар, словно догорающие и вспыхивающие угли, постоянно обменивались партнерами и продолжали танцевать. На маленьком стуле напротив стены задремал, как невинный младенец, один из фаворитов Джеки. Некий иностранец подмигнул Джеки. Он, как щедрый хозяин, улыбнулся и кивнул одобрительно. Иностранец очень бережно взял на руки спящего мальчика и понес его на диван в мезонине, удаляясь в двери за кулисами. Губы паренька были слегка приотворены — как у спящего ребенка. Длинные ресницы его задрожали. Из любопытства он украдкой взглянул на грудь этого крепкого мужчины. Золотистые волосы торчали из-за ворота его рубахи. Мальчику почудилось, будто его обхватил огромный мохнатый шершень.

Нобутака караулил свой шанс. Эти стародавние приятели не нуждались в том, чтобы проводить ночи за разговорами. Нобутака томился желанием Юити. Всякие сладострастные и развратные картинки в его воображении стали для него мучительной пыткой. Поп тем не менее пребывал в уверенности, что ни один мускул на лице не выдавал его смятения.

Взгляд Юити натолкнулся на новоприбывшего гостя. Это был парень, который появился в два часа ночи в сопровождении четырех-пяти иностранцев. Из-под воротника его двуцветного пальто выпросталось красно-черное полосатое кашне. Улыбка его обнажала ряд крепких белых зубов. У него были коротко стриженные волосы. Эта стрижка необычайно шла его полному скульптурному лицу. Он неуклюже держал в руке сигарету; на его пальце было вычурное золотое кольцо с выгравированными инициалами. В этом молодом варваре угадывалось некое сходство с утонченной сексуальностью Юити. Если Юити был прекрасным изваянием, то этот юноша казался недоделанной вещью ваятеля. Тем не менее его могли упрекнуть в подражании за сходство с Юити. Так из-за чрезмерной гордости Нарцисс влюбляется в плохое зеркало. Плохое зеркало, по меньшей мере, спасает от ревности.

Новенькие обменялись приветствиями с присутствующими. Юити и юноша присели рядышком. Они окинули друг друга взглядами. Между ними с ходу возникло взаимопонимание.

Однако, когда они вдвоем, рука об руку, поднялись со своих мест, один иностранец пригласил Юити потанцевать. Юити не отказал ему. Кабураги не упустил случая, чтобы ангажировать мальчика на танец.

Во время танца он затеял разговор:

— Ты меня позабыл, Рётян?

— Разве я могу вас забыть, Поп-сан?

— Я когда-нибудь просил тебя сделать что-либо задаром для меня?

— Я в долгу перед вами за вашу щедрость. За вашу доброту все любят вас.

— Вот какой ты любезный! А сегодня услужишь мне?

— Почему нет? Для вас завсегда рад.

— Прямо сейчас!

— Сейчас? — Мальчик нахмурился. — Но я уже…

— Я начислю тебе вдвое больше, чем в прошлый раз.

— Ну, раз так… Только давайте попозже, до завтрашнего утра у нас еще уйма времени.

— Не упрямься! Или сейчас, или ничего не получится.

— Кто первым пришел, того первым и обслужим.

— А что, тот первый хорошо платит тебе?

— Я не против того, чтобы жертвовать своей фортуной ради того, кого люблю.

— Слишком велика жертва для этого. Ну хорошо, я выдам тебе втрое больше и добавлю сверх этой суммы еще тысячу иен. Всего десять тысяч. Деньги получишь после.

— Десять тысяч иен? — Мальчик заморгал. — Что, неужели я был в прошлый раз настолько хорош, что запомнился вам?

— Хорош-хорош!

Мальчик повысил голос до бравады.

— Ты пьян, Поп! Это слишком заманчиво, чтобы поверить!

— Невысоко же ты себя ценишь. Как это трогательно! Все-таки следует иметь чуточку больше гордости. Вот тебе четыре тысячи. Остальные шесть получишь позже.

В быстром темпе пасодобля мальчик калькулировал в уме свой барыш: «Вовсе не плохонькая сделка, хоть и пойдут коту под хвост эти четыре тысячи, а в худшем случае и остальные шесть тысяч. Как мне выйти из положения, если отсрочить Юити?»

Юити стоял у стены и курил сигарету. Он ждал, когда этот мальчик закончит танцевать. Одним пальцем он постукивал по стене мелкой дробью. Нобутака следил за ним краем глаза. Как свежа была красота тела этого молодого мужчины, ожидающего сигнала к прыжку!

Танец закончился. Рёсуке[30] направился к Юити, продумывая на ходу извинения. Юити, ни о чем не догадываясь, бросил сигарету, повернулся к нему спиной и пошел вперед. Рёсуке последовал за ним; Нобутака двинулся за Рёсуке. Когда они поднимались по лестнице, Юити кротко положил на плечо парня свою руку. Ситуация для Рёсуке становилась все более щекотливой. Когда Юити открывал двери одной из комнат на втором этаже, Нобутака резко схватил мальчика за предплечье. Юити изумленно обернулся. Нобутака и мальчик молчали. Глаза Юити потемнели от юношеского гнева.

— Что вы делаете?

— У меня с этим мальчиком уговор.

— Разве я не первый?

— У этого мальчика есть должок передо мной.

Юити, склонив голову, натужно засмеялся:

— Хватит меня разыгрывать!

— Если ты думаешь, что это розыгрыш, то спроси у мальчишки, за какую плату он отдал мне это первенство.

Юити положил руку на плечо Рёсуке. Его всего трясло. Мальчик сверкнул злобным взглядом. Чтобы сгладить неловкость этого момента, он попытался найти способ примирения.

— Все хорошо, правда? А с тобой после, ладно?

Юити готов был ударить мальчика. Вмешался Нобутака:

— Ну, будет вам, без грубостей! Давайте поговорим неспешно.

Нобутака обхватил Юити за плечи и проводил его в комнату. Рётян хотел было зайти следом, но перед самым его носом Нобутака громко хлопнул дверью. Снаружи донеслись возмущенные реплики. Нобутака быстро задвинул щеколду. Он посадил Юити на диван у окна и прикурил сигарету, одну на двоих. Между тем мальчик продолжал стучать в двери. Он еще разок лягнул дверь ногой и затем трусливо удалился восвояси. Он, вероятно, просек ситуацию.

Атмосфера в комнате была напряженно-ревнивая. На стене висела репродукция картины с изображением Эндимиона, заснувшего в лунном сиянии среди луговых трав и цветов. Электрический обогреватель и граммофон; бутылка коньяка и граненый графин с водой на столе. Во время вечеринок этот будуар свободно использовался иностранными гостями.

Нобутака завел граммофон с десятью пластинками, которые проигрывались по очереди; затем неторопливо наполнил два стакана коньяком. Юити неожиданно встал с намерением покинуть помещение. Поп осадил юношу пронзительно-нежным взглядом. В нем была какая-то необычайная сила. Юити, охваченный мистическим любопытством, тотчас опустился на диван.

— Мне начхать на этого мальчика. Я всучил ему некоторую сумму, чтобы он отказался от тебя на взаимных условиях. Иначе у меня не было бы случая спокойно поговорить с тобой. Он будет тебя ждать, ведь заплачено деньгами…

По правде сказать, сексуальное желание Юити быстро сбавило обороты с того момента, когда он захотел ударить мальчика. Однако он был далек от мысли, чтобы признаться в этом Нобутаке. Он сидел молча, как захваченный молодой шпион.

— Я сказал, что хочу только поговорить с тобой, — продолжил Поп. — По душам, без принуждения, неформально. Ты меня слышишь? Я все еще вспоминаю тот первый день, когда увидел тебя на твоей свадьбе…

Кабураги Нобутака предался длинному утомительному монологу. Он продолжался, пока не проиграли все десять пластинок с обеих сторон. Нобутака знал, насколько правильный эффект производят его слова. Прежде рук он ласкал словами. Он уходил в тень и превращался в зеркало, отражавшее Юити. За этим зеркалом Нобутака старался утаить свой возраст, свое желание, свое хитроумие, свое коварство.

В продолжение всего этого монолога Юити не сказал ни pro, ни contra[31]. Время от времени он слышал его вкрадчивый голос: «Ты утомился?», или: «Если тебе наскучило, то я замолчу, скажи мне!», или: «Тебя раздражает этот разговор?» — все эти предупредительные фразы служили интерлюдиями к последующим речам. В первом случае это прозвучало боязливо и умоляюще; во втором — с отчаянной настойчивостью; в третьем — уже совсем доверительно, словно он уже предвидел, что Юити с улыбкой на устах станет отнекиваться.

Юити не скучал. Вовсе нет! С чего бы ему скучать? Ведь Нобутака с таким пылом говорил о Юити — и ни о ком больше:

— Брови твои величественные, свеженькие! Бровки твои, как бы это сказать, — они выражают чистую юношескую волю… — Загнанный в тупик своей метафорой, он пристально уставился на брови юноши и замолчал. Это была уловка гипнотизера. — Какая изысканная гармония между бровями и глубокими, печальными глазами! В твоих глазах выражена твоя судьба. В твоих бровях — вся твоя решимость. Между тем и другим — борьба. Это сражение должен пройти каждый юноша. Твои брови и твои глаза — это глаза и брови самых красивых молодых офицеров, сражающихся на поле брани под названием «юность». Только один головной убор достоин прикрыть эти глаза и брови — шлем древнегреческого воина. Сколько ночей я грезил твоей красотой! Как я мечтал поговорить с тобой! Однако когда я увидел тебя, слова застряли в моем горле… Я убежден, что ты самый красивый юноша из всех, что я видел за последние тридцать лет. Никто не выдерживает сравнения с тобой. Как могло прийти тебе в голову полюбить этого Рётяна? Ну-ка посмотри на себя хорошенько в зеркало! Красота, которую якобы ты находишь в других мужчинах, всецело исходит из твоего невежества и неправильного взгляда. Ведь ты уже обладаешь красотой, которую якобы открываешь в других мужчинах. Когда ты «любишь» — в кавычках — другого мужчину, ты, который рожден совершенным, показываешь свое невежество в отношении себя самого…

Лицо Нобутаки медленно склонялось к Юити, все ближе и ближе. Он проливал в его уши елейные потоки лести, словно потоки лжи. Ни один льстец не мог сравниться с ним в искусстве подхалимажа. Бывший граф продолжал:

— Тебе не нужно имя. На самом деле красота не считается ни с каким именем. Фантом красоты под вывеской Юити, Таро или Дзиро никогда не околдует, никогда не обманет меня. Чтобы выполнять свои человеческие функции, ты вовсе не нуждаешься в каком-то имени. Ты — образец, типаж. Ты на сцене. Твое амплуа — «молодой мужчина». Не сыскать ни одного актера, который мог бы нести этот титул. Все они зависят от характера, личности, имени. Самое большее, на что они способны, это сыграть молодого человека Итиро, молодого человека Джона, молодого человека Иоханеса. Ты, однако, являешься в своем бытии живым воплощением универсального «молодого мужчины». Ты — осязаемый образчик «молодого мужчины», который присутствует в мифах, в истории, в социумах, в духе времени всех культур мира. Ты олицетворяешь все! Если бы тебя не было, то юность всех этих молодых мужчин давно превратилась бы в незримый траур. Твои брови служат прообразом для бровей миллиона других юношей. В твоих губах воплотился узор губ миллиона мальчиков. Твоя грудь, твои руки… — Нобутака легонечко теребил рукава зимней одежды Юити. — Твои бедра, твои запястья… — Своими плечами он прижался к плечам юноши и пристально посмотрел на его профиль. Затем потянулся одной рукой к столу и погасил свет. — Сиди тихонечко. Я умоляю тебя, не двигайся. Какая красота! Ночь уже кончается. И небо посветлело. Ты, несомненно, ощущаешь на своих щеках слабые-слабые проблески зари. Однако ночь еще не сошла с твоего лица. Твой профиль, совершенный, дрейфует на границе ночи и рассвета. Нет, не двигайся, прошу тебя.

Нобутака видел, как на стыке дня и ночи профиль юноши обретает очертания великолепного горельефа. Эта скоротечная резьба сотворила нечто непреходящее. Его профиль ассоциировался с вечным образом, а зафиксированная во времени совершенная красота стала нетленным творением.

Спозаранку подняли занавески. На стеклах отражался белесый пейзаж. Ничто не заслоняло вид на море из окна этой маленькой комнаты. Сонно мигал маяк. Мутные блеклые лучики над морем удерживали крутые обвалы облаков на рассветном небосклоне. Будто обломки кораблей, омываемых ночным приливом, в саду стояла рощица зимних деревьев, переплетаясь оцепенелыми ветвями.

Юити потянуло в глубокий сон — опьянение и бессонница подействовали на него внезапно. Из зеркала выскользнул нарисованный речами Нобутаки портрет Юити и медленно повалился на оригинал. Волосы Юити, прижатые затылком к спинке дивана, наполнились тяжестью. Желание соединилось с желанием, возросло вдвое. Нелегко описать это слияние будто бы спящих желаний. Душа задремала над душой. Безо всяких усилий со стороны желаний душа Юити воссоединилась с душой другого Юити, который уже влился в него. Юити соприкоснулся лоб в лоб с Юити; тонкие брови соприкоснулись с тонкими бровями. Эти полуоткрытые во сне губы юноши натолкнулись на красивые губы его двойника, о котором он грезил…

Первые проблески зари проникли из-за облаков. Нобутака выпустил из ладоней лицо Юити. Его пальто уже лежало на стуле. Он снял подтяжки с плеч. Снова взял лицо Юити обеими ладонями. Губы его самодовольно прижались к губам Юити.

На следующее утро, в десять часов, Джеки нехотя протянул бывшему графу свое кольцо с кошачьим глазом.

Глава четырнадцатая

ОДИНОКИЙ И НЕЗАВИСИМЫЙ

Завершился год. Юити исполнилось двадцать три согласно календарю. Ясуко — двадцать[32].

Новый год Минами отмечали в семейном кругу. Это были в общем-то радостные деньки. Во-первых, Ясуко забеременела. Во-вторых, матушка Юити неожиданно поправилась и встретила Новый год в добром здравии. Было, однако, что-то омрачающее и отчужденное в новогодних праздниках. Зерна эти посеял Юити.

Его нередкое отсутствие по ночам и, хуже того, участившееся отлынивание от супружеских обязанностей Ясуко списывала порой после тягостных размышлений на счет своей назойливости или ревнивости, но все же это продолжало страшно ее мучить. В семьях друзей и родственников ей приходилось слышать, что нынче многие жены возвращаются под отчий кров, если муж хотя бы раз не ночевал дома. Кроме того, казалось, что Юити где-то потерял природную доброту своего сердца, часто оставался на ночь на стороне без предупреждения, не внимая ни советам матери, ни мольбам жены. Он замыкался, все реже сияла белизна его зубов.

В высокомерии своем он был весьма далек от образа байроновского уединения. Его одиночество нельзя было назвать созерцательностью; гордыня его вырастала из необходимости, а ее порождал стиль его жизни. Он не отличался от того беспомощного капитана, который молчаливо и горестно наблюдает за крушением собственного корабля. Правда, крах этот происходил с равномерной скоростью; преступник, то есть Юити, даже не был виноват — ведь происходило простое саморазрушение.

После праздников Юити вдруг объявил, что получил работу личного секретаря председателя правления одной сомнительной компании. Ни мать, ни жена не придали его словам никакого значения, пока он не сообщил, что этот председатель вместе с женой собираются к ним в гости. Матушка растерялась, захлопотала. Озорства ради Юити не назвал имени, но когда на пороге их дома появился не кто иной, как сам господин Кабураги с супругой, удивлению матери не было предела.

В то утро запорошило легким снежком, после полудня все затянуло туманом и сильно похолодало. Бывший граф сидел на полу гостиной перед газовой грелкой, скрестив ноги, вытянув вперед руки с таким видом, будто он вступал в переговоры. Графиня была шумной и веселой. Никогда прежде эта парочка не была настолько дружелюбной. Заканчивая рассказывать очередную забавную историю, супруги переглядывались и смеялись.

Еще в прихожей, идя приветствовать гостей, Ясуко слышала из гостиной резковатый смех графини. Уже давно природная интуиция подсказывала ей, что эта женщина была одной из тех, кто любил Юити, но из-за какой-то зловещей и противоестественной проницательности, вызванной беременностью, она прекрасно понимала, что Юити терзает вовсе не Кёко, не госпожа Кабураги, а кто-то другой. Это была, вне сомнения, третья женщина, которая еще не попадалась на глаза. Всякий раз, когда она пыталась представить лицо женщины, которую Юити скрывал, Ясуко чувствовала не ревность, а мистический страх. В итоге, когда высокий звонкий голос госпожи Кабураги пронзил ее уши, она нисколько не заревновала; по правде говоря, ее самообладание навряд ли было потревожено.

Изнуренная переживаниями, Ясуко обрела привычку к боли. Словно умненький зверек, она навострила уши, насторожилась. Она понимала, что будущее Юити зависит во многом от положения ее родителей, и полусловом не обмолвилась с ними о том, как настрадалась из-за своего Юити. Матушка Юити восхищалась Ясуко, ее старомодной терпимостью. Мужество и прилежание молодой невестки делали ее патриархальным образцом женской добродетели; можно сказать, Ясуко даже полюбила меланхолию Юити, которую тот скрывал за фасадом своей гордыни.

Вероятно, было немало сомневающихся в том, что молодой жене лет двадцати свойственно такое великодушие. Однако постепенно она стала проникаться несчастней супруга и в то же время была встревожена своей мыслью, что скорей бы пошла даже на преступление против мужа, нежели признала себя неспособной излечить его от этой меланхолии. Она пришла к мысли, что муж не получает удовольствия от своих кутежей, что эти загулы есть не более чем манифестация его неизъяснимых мук, — в этих материнских рассуждениях был просчет, была претензия на то, чтобы казаться по-взрослому сентиментальной. Она поставила себя на грань душевного срыва, не осмеливаясь закрепить слово «наслаждение» за страданиями Юити, ибо оно не было подходящим. Фантазии ее были инфантильными: она думала, что будь она заурядным молоденьким ловеласом, то немедленно поведала бы все своей жене — с радостью и подробно.

«Его гложет что-то непонятное, — размышляла она. — Конечно, он не замышляет революцию или что-то в этом роде. Если он любит кого-то еще, если он неверен мне, то такое откровенное разочарование не может быть на его лице постоянно. Ютян никого не любит, это очевидно. Мне подсказывает это моя женская интуиция».

Ясуко была права отчасти. Она же не могла знать, что Юити любит мальчиков.

В гостиной шел оживленный разговор. Чрезмерное дружелюбие Кабураги произвело неожиданное впечатление на Юити и его жену. Они смеялись и болтали, словно им нечего было скрывать друг от друга.

Юити выпил по ошибке чашку зеленого чаю Ясуко. Все были увлечены разговором, поэтому, кажется, не заметили оплошности. По правде, Юити сам не заметил, как выпил чай. Заметила это только Ясуко и легонечко пихнула его в бедро. Она молча указала на его чашку и улыбнулась. Юити по-мальчишески почесал затылок.

Эта пантомима не ускользнула от востроглазой госпожи Кабураги. В этот день ее приподнятое настроение питалось предвкушением того, что Юити станет личным секретарем ее мужа. Кроме того, радость ее проистекала из нежной признательности мужу, который загорелся желанием осуществить свой соблазнительный план в ближайшие дни. Как часто она сможет видеть Юити, если он станет личным секретарем! Разумеется, муж взял в расчет ее тайные вожделения, когда посвящал ее в свои планы, но ей это и в голову не приходило.

Когда Кабураги увидела, какими ласковыми улыбками обменялись Ясуко и Юити, мимолетно и едва ли заметно для других, она поняла всю безнадежность своей влюбленности. Оба молоды, оба симпатичны; видя этих идиллических супругов, графиня посмотрела на флирт Кёко и Юити как на маленькую «спортивную» проделку самого Юити. Если это так, то она тем более не осмеливалась взглянуть правде в глаза, будучи менее соблазнительной, чем ее соперница Кёко.

Для госпожи Кабураги ее появление здесь, в доме Юити, вместе с любимым мужем, хоть и вынужденное, имело другую подоплеку, другой умысел. Она думала, что эта демонстрация чувств к мужу разбудит в Юити ревность. Конечно, в ее мыслях было немало фантазий, однако она хотела отомстить ему за страдание, причиненное, когда он появился у нее на глазах вместе с Кёко, и в то же время из любви к нему она остерегалась слишком глубоко задеть его самолюбие, если вдруг окажется в сопровождении какого-нибудь молодого человека.

На плече мужа она заметила белую ниточку и сняла ее. Нобутака глянул на нее.

— Что такое? — буркнул он.

Он понял, в чем дело, и удивился в глубине души. Его супруга была не из тех дамочек, кто выделывает такие штучки.

Личным секретарем в его компании «Дальневосточные морские продукты» служил много лет его мажордом. Этот бесценный старый человек величал своего хозяина не «господин директор», а не иначе как «ваша светлость». Два месяца назад он скоропостижно скончался от кровоизлияния в мозг. Нобутака стал нуждаться в преемнике. Когда его жена как бы невзначай предложила пригласить на эту работу Юити, он ответил невнятно: «Что ж, было бы недурно. Это простенькая поденка в свободное время». Ее безразличный взгляд Нобутака расценил как свидетельство очевидной заинтересованности.

Неожиданно ее предложение — политика с дальним прицелом поставить своего человека — послужило спустя месяц искусным прикрытием для спекулятивных маневров Нобутаки. Сразу же после Нового года он сам решил взять Юити личным секретарем, втянул в свои прожекты жену и стал нахваливать его менеджерские таланты в ее же манере, обиняком.

— Это очень основательный молодой человек, — сказал он. — На днях я познакомился с господином Кувахара из банка «Отомо», он выпускник колледжа Юити. При его содействии наша компания ухитрилась взять нелегально ссуду в банке. Этот Кувахара сказал, между прочим, много лестного о Юити. Это весомая рекомендация для человека его возраста, чтобы привлечь его для управления сложной собственностью.

— Ну, так и найми его личным секретарем, — сказала его жена. — Если он будет колебаться, давай навестим его мать, которую, кстати, мы давно не видели, и вместе постараемся убедить его в этом.

Нобутака, отвыкший от своих многолетних привычек легко, как мотылек, порхать на любовные свидания, уже не мог жить без Юити со времени последней новогодней вечеринки у Джеки. После того случая Юити еще пару раз уступил его сексуальным требованиям, но в любви к нему не признавался ни намеком. Нобутака, однако, все больше и больше влюблялся в него. Юити не нравилось ночевать вне дома, вдвоем они втайне снимали комнату в загородной гостинице. Эта тщательная конспирация поражала Юити. Для того чтобы устроить свидание с ним, Нобутака заказывал комнату для себя одного на день-другой, затем вызывал Юити на «деловую встречу». Юити возвращался домой поздно ночью, а Нобутака оставался один.

После прощания с Юити этого джентльмена средних лет охватывала беспомощная одинокая страсть. Он ходил по тесной комнате взад-вперед в одном халате, валился на ковер и катался по полу. Тихим голоском тысячи раз как полоумный призывал Юити. Он допивал вино, оставшееся после Юити; докуривал за ним бычки от сигарет. Он умолял оставить на тарелке надкушенное его ровными зубами пирожное, чтобы просто смотреть на эти объедки.

Матери Юити хотелось верить, что Нобутака Кабураги поможет ее мальчику войти в общество, уберечь его от распущенности. В конце концов, он был еще студентом. Не стоило забывать о предстоящей карьере по окончании университета.

— Есть одно обстоятельство — твоя работа в универсаме тестя Сегавы, — пристально глядя на Юити, сказала она таким тоном, чтобы Кабураги внял ее словам. — Твой тесть помогает тебе получить образование. Прежде чем принять это предложение, мы должны посоветоваться с ним.

Он взглянул в глаза матери, ослабевшие с возрастом. Эта старая женщина все еще сохраняла уверенность в будущем! Все знают, что она, неровен час, вдруг умрет завтра… Если кому и быть неуверенным в завтрашнем дне, так это только молодежи, думал Юити. В общем, старые люди верят в будущее по инерции, а молодые не успели приобрести этой привычки. Вот и вся разница!

Юити вздернул свои красивые брови. Он запротестовал напористо и по-мальчишески:

— Ну ладно. Я ведь не приемыш его какой-то.

При этих словах Ясуко посмотрела на Юити. Она подумала, что его холодность по отношению к ней была вызвана уязвленным самолюбием. Настал ее черед вступить в разговор:

— Я могу замолвить словечко перед отцом. И поступай, как тебе захочется.

И тогда Юити пояснил, что он и Нобутака уже обсуждали вопрос о том, как сделать так, чтобы эта работа не мешала учебе. Его мать вновь стала умолять Нобутаку образумить ее сынка. Ее мольба была настолько серьезна, что для постороннего слушателя она звучала бы весьма странно. Нобутака, кажется, был готов поработать над воспитанием ее драгоценного и беспутного сыночка.

Разговор близился к завершению. Нобутака Кабураги пригласил всех на обед. Мать сначала отказалась, но, растроганная его предложением отвезти их туда и обратно на машине, стала собираться в дорогу. С наступлением сумерек снова запорошило, поэтому она втиснула тайком карманную грелку под фланелевый набрюшник для защиты своих почек.

Впятером они отправились на арендованной машине Нобутаки в ресторан на Гиндзе, где-то в западном квартале. После обеда Нобутака предложил всем прокатиться в данс-холл. Мать Юити тоже не отказалась пойти вместе со всеми только ради того, чтобы увидеть страшное. Она захотела посмотреть стриптиз, но в этот вечер шоу осталось без гвоздя программы.

Она скромно нахваливала и стан, и откровенный костюм танцора. «Как миленько! А как хорошо сидит на нем этот костюмчик! Эта голубенькая диагональная линия совершенно очаровательна».

Юити почувствовал во всех членах своего тела свободу, которую не смог бы объяснить вразумительно. Он неожиданно осознал, что забыл о существовании Сюнсукэ. Он решил, что не расскажет Сюнсукэ ни о работе личного секретаря, ни об отношениях с господином Нобутакой. Это мелкое решение позабавило его. И толкнуло пригласить госпожу Кабураги на танец. Когда она согласилась, он спросил:

— Отчего вы так счастливы? — Затем пристально посмотрел в глаза женщины и произнес: — Неужели вы не понимаете?

В этот миг у госпожи Кабураги едва не перехватило дыхание от счастья.

Глава пятнадцатая

ВОСКРЕСНАЯ ХАНДРА

Однажды в воскресенье, еще задолго до наступления весны, Юити и Нобутака Кабураги, проведя ночь вместе, расстались в одиннадцать утра у турникета на станции «Канда». За ночь до этого между ними произошла небольшая размолвка. Нобутака зарезервировал комнату в отеле, не посоветовавшись с Юити, и разгневанный Юити вынудил его отменить заказ. Нобутака изо всех сил старался загладить перед ним свою вину; в конце концов они пошли в квартал Канда, где сняли на ночь комнату в одной гостинице для любовников. Они остерегались встречаться в известных местах.

Это была жалкая ночь. Обычные комнаты были уже заняты, поэтому им предоставили невзрачный зал размером десять татами, который изредка использовался для банкетов. В нем не было обогревателя и стоял холод, как в святилище. Это была запущенная, выстуженная комната в японском стиле внутри железобетонного строения. Они присели возле хибати[33] с тлеющими, как светлячки, угольками и лесом окурков, накинув на плечи пальто. Они рассеянно смотрели, как поднимали пыль толстые ноги беспардонной прислуги, пришедшей расстелить для них постель.

— Не смейтесь надо мной! И не пяльтесь на меня! — сказала служанка с красноватыми редеющими волосами.

Гостиница называлась «Турист». Если клиенту вздумается открыть окно, то его взгляд упрется в уборную и гримерку на задворках данс-холла. Из-за неоновых огней окна отсвечивали красным и голубым. Ночной ветер прокрадывался в щели окон, студил воздух, развевая рваные края обоев. Пьяные голоса двух женщин и одного мужчины в соседнем номере звучали так, будто они доносились из водосточной трубы; галдеж продолжался до трех часов утра. Ранний рассвет заглядывал в окна без амадо. Здесь не водилось даже мусорной корзины. Бумагу приходилось засовывать за перекладину под потолком[34]. Это взбрело бы в голову всякому, кто проживал здесь, поскольку за балкой лежали завалы мусора.

Утром опустился туман, намечался снег. В десять часов в данс-холле забренчала, затренькала гитара. Выйдя из отеля, Юити прибавил шагу, подгоняемый холодом. Поспешавший за ним Нобутака тяжело дышал.

— Босс. — Когда юноша так обращался к Нобутаке, то в этом было больше презрения, чем дружелюбия. — Сегодня я пойду домой. А то нехорошо, если я не вернусь.

— Разве ты не обещал мне, что сегодня мы проведем целый день вдвоем?

Глядя на него красивыми, будто хмельными, глазами, Юити сказал холодно:

— Если ты не прекратишь навязывать мне свои эгоистичные желания, то наши отношения не продлятся долго.

Проведя всю ночь рядом с возлюбленным, Поп не мог наглядеться на Юити, на его спящую фигуру. Он едва ли поспал хоть немного и выглядел в то утро весьма неважно. Лицо его стало иссиня-черным, одутловатым. Он неохотно кивнул.

Когда такси с Нобутакой отъехало, Юити остался стоять один посреди пыльной толпы. Чтобы поехать домой, ему нужно было пройти через турникет. Однако он порвал купленный билет, повернул обратно и пошел размашистым шагом вдоль ряда закусочных и ресторанчиков позади станции. Все питейные заведения стояли затихшими, на дверях висели таблички: «Сегодня выходной день».

Юити постучал в дверь одного неприметного кабачка. Изнутри послышался голос.

— Это я, — откликнулся Юити.

— А, это ты, Ютян! — раздался голос, и раздвижные двери с замутненными стеклами открылись.

В тесном помещении вокруг газовой печи сгорбились пять-шесть мужчин. Они обернулись все разом и поприветствовали Юити. В их глазах, однако, не было пылкого удивления. Все они уже были давними знакомыми Юити.

Владелец заведения был худой, как проволока, мужчина примерно сорока лет. Вокруг шеи у него был повязан клетчатый шарф. Из-под пальто выглядывали пижамные штаны. Трое молодых разговаривавших мужчин в модных лыжных свитерах подрабатывали в его заведении. Пожилой мужчина в пальто японского покроя был посетителем.

— Брр, зябко! Какой холодный день! Хотя светит солнце.

Все посмотрели на замутненное стекло раздвижных дверей, сквозь которое проникал наискось тусклый свет.

— Ютян, поедешь кататься на лыжах?

— Нет, не поеду!

Когда Юити переступил порог кабачка, он подумал, что все эти люди собрались здесь потому, что им просто некуда было податься в этот воскресный день. В воскресенье гомосексуалистам скучно. В этот день у них не было своей территории. Дневной мир, они чувствовали, господствовал над ними. Куда бы они ни пошли — в театр, в кофейню, в зоопарк, в парк аттракционов, в город или даже в пригород, — принцип «право большинства» помыкал ими высокомерно и повсеместно. Пожилые супруги, супруги среднего возраста, юные супружеские пары, влюбленные парочки, семейства, дети, детишки, деточки и в довершение всего проклятые младенческие колясочки вливались в ряды радостной процессии. И для Юити было проще простого прикинуться одним из них, только выведи он прогуляться в город Ясуко. Однако над его головой, где-то в голубом просвете небес, был Божий глаз, который, несомненно, видел насквозь все его притворство.

Юити думал: «Есть один способ остаться самим собой в этот солнечный воскресный денек — это запереться в камере с замутненными стеклами, подобной этой забегаловке».

Все собравшиеся здесь уже порядком поднадоели друг другу. Им ничего не оставалось делать, как пережевывать на протяжении десятилетия одни и те же темы, при этом они старательно избегали говорить о своих закосневших взглядах. Сплетни о голливудских актерах, слухи о сановных персонах, о чьих-то любовных романах и даже непристойные анекдоты из повседневной жизни были темами их посиделок.

Юити не горел желанием сидеть в кругу этой братии, но идти куда-то еще ему тоже не хотелось. В жизни мы нередко сворачиваем в ту сторону, где надеемся найти что-то немного лучшее. Если же удовлетворение наступает в одночасье — «Вот оно что-то лучшее!» — то радость, пусть с примесью позора, воскрешает в нас необузданные, невероятные, сокровенные желания. По этой причине, можно сказать, Юити увильнул от Нобутаки, чтобы нарочно прийти сюда.

Если бы он пошел домой, то на него устремились бы ягнячьи глаза Ясуко, будто говорящие: «Я тебя люблю! Я тебя люблю!» К концу января у нее прошли приступы утренней тошноты. Еще остались острые боли в груди. Ясуко напоминала ему некое насекомое, которое восприимчивыми, болезненно-чувствительными фиолетовыми усиками поддерживает связь с окружающим миром. Юити пугали острые боли у нее в груди, сопровождавшиеся мистическим предчувствием каких-нибудь происшествий в радиусе десятка километров.

Сейчас, когда Ясуко сбегала по лестнице, у нее в груди внезапно что-то екнуло и она ощутила приступ острой боли. Случалось, что даже легкое прикосновение к ночной сорочке было для нее болезненным. Однажды ночью, когда Юити хотел обнять ее, она пожаловалась на боль и оттолкнула его. Этот импульсивный жест стал неожиданным даже для Ясуко. Возможно, это была ее инстинктивная тонкая месть.

Постепенно страхи Юити перед Ясуко стали перерастать в сложное и парадоксальное чувство. Конечно, его жена гораздо моложе и привлекательней госпожи Кабураги и Кёко. Если рассуждать объективно, то супружеская неверность Юити была иррациональной. Когда Ясуко была уверена в себе, он становился беспокойным и порой даже прибегал к намеренным и неуклюжим намекам на то, что у него завелась интрижка с другой женщиной. Когда она слышала такое, в уголках ее губ всплывала ухмылка, будто она хотела сказать: «Как это смехотворно!» Ее хладнокровие глубоко ранило самолюбие Юити. В таких случаях на него накатывал страх, будто кто-то догадывается, что он не способен любить женщин, и более того, этим «кто-то» была Ясуко. В результате у него развилась странная по своей жестокости эгоистическая теория. Если Ясуко столкнется лицом к лицу с правдой о том, что муж ее вообще не любит женщин, что он дурачил ее с самого начала, то у него не будет никакого спасения. Однако в обществе есть немало мужей, которые предаются любви с кем угодно, кроме своих жен. В таком случае тот факт, что этих женщин сейчас не любят мужья, напротив, является свидетельством того, что они все-таки были любимы в прошлом. Это важно, чтобы Ясуко узнала правду о том, что он не может любить ее. Ради любви к Ясуко. Чтобы добиться этого, Юити нужно стать отныне более невоздержанным в своем беспутстве. Он должен отказываться спать со своей женой — причем открыто и безбоязненно…

В то же время не было никакого сомнения в том, что Юити любил Ясуко. Юная жена обычно засыпала после него, но иногда бывали ночи, когда она уставала за день настолько, что он первым слышал сонное дыхание жены. Тогда Юити мог расслабиться и полюбоваться ее красивым спящим лицом. В такие минуты радость обладания такой бесподобной красотой переполняла все его мужское нутро. Это обладание было достойно похвалы, ибо не причиняло вреда. Как странно, поражался Юити, что в этом мире ему не найдется прощения.

— О чем задумался, Ютян? — спросил его один из работников.

Все трое уже успели в свое время переспать с ним.

— Вероятно, об утехах прошлой ночи, — заметил старший из них и снова взглянул на дверь. — Я запоздал со своими утехами. Не в том возрасте уже, чтобы теребить дружка.

Все засмеялись, только Юити вздрогнул. Этот старик лет шестидесяти с хвостиком имел шестидесятилетнего любовника.

Юити захотелось уйти отсюда. Если он придет домой, то Ясуко встретит его с радостью. Если он позвонит Кёко, то она прилетит куда угодно. Если пойдет к госпоже Кабураги, то лицо ее осветится счастливой и немножко страдальческой улыбкой. Если он опять встретится сегодня с Нобутакой, то для того, чтобы завоевать у Юити благосклонность, приятелю потребуется стать вверх ногами посреди Гиндзы. Если он позвонит Сюнсукэ — вот именно, с этим старикашкой он уже давненько не виделся, — то его стариковский голос в телефонной трубке тотчас взбодрится. Все-таки Юити преследовало чувство какого-то морального долга, которое внушало ему мысль отмежеваться от всех и задержаться здесь.

«Чтобы стать самим собой…» Разве только это? Разве только ради той красивой вещи, которая должна быть? Ради какого-то «должного»? Не занимался ли он самообманом? Не был ли он обманщиком сам по себе? В чем корень истины, искренности? В том ли моменте, когда Юити ради своей внешней красоты, ради своего показного существования на людях отвергает все то, чем он является по сути своей? Или в тех случаях, когда он сторонился всего и ни от чего не отказывался? Юити было близко последнее: когда он любил мальчиков. Воистину. Он как море. В какое время следует измерять точную глубину моря? На отливе — как после той гей-вечеринки на рассвете? Или во время прилива — когда он пресыщен всем, когда обособлен от всего?

Юити снова потянуло свидеться с Сюнсукэ. Он недолго утешался тайной своих похождений с Нобутаки, и сейчас ему захотелось пойти к этому старому добряку и прихвастнуть перед ним.

В этот день Сюнсукэ потратил утренние часы на чтение. Он перечитывал то «Сооконсю»[35], то перелистывал «Тэцусёки-моногатари»[36]. Записал эти новеллы Сётэцу, средневековый священник, который, по преданию, считается перевоплощением поэта Фудзивары Тэйка[37]. Из обширной литературы Средневековья, из всех произведений, ставших всемирно известными, Сюнсукэ отдавал предпочтение по своему прихотливому и критическому вкусу двум-трем поэтам и двум-трем их вещицам. Его поэтические пристрастия происходили из прошлого и питались такими новеллами в жанре отогидзоси[38], как «Разбитая тушечница» — весьма нравоучительная история о том, как юный принц был обезглавлен своим отцом за то, что взял на себя вину вассала Тюта, — а также пейзажной лирикой, в которой не находилось места для присутствия человека, как в тихих садах у врат тихого сада Эйфуку[39].

В двадцать третьей новелле «Тэцусёки-моногатари» сказывается: коль спросят, где такая земля рсино располагается, следует ответить: когда слагают песню о цветах сакуры, то упоминают горы рсино; если о красных кленовых листьях, то упоминают Тацута; и неважно знать, где они — в Исэ или Хюга. В знании этом нет никакой пользы: хоть ты стараешься запомнить или не стараешься, все равно ведь тебе известно, что Ёсино находится в стране Ямато[40]. Вот что там было записано.

«А найдется ли название места весны юности? — размышлял старый писатель. — Сакура — это горы Ёсино, клены — это река Тацута. Художник проводит половину жизни своей в поисках смысла своей юности. Он разыскивает родину своей юности. И что он обретает? Уже познание само по себе нарушает чувственную гармонию, которая существует между цветением сакуры и Ёсино. Ёсино утрачивает свое универсальное значение. Оно становится просто местом на географической карте (или периодом в истории): Ёсино в стране Ямато, и ничем больше…»

Сюнсукэ, поглощенный этой бесплодной рефлексией, незаметно для самого себя переключился, разумеется, на Юити. Он прочитал одно прекрасное короткое стихотворение Сётэцу:

…И когда корабль вошел,

на берегу реки

толпа встречающих людей

одним порывом чувств

соединилась…

Со странным трепетом в груди Сюнсукэ представил это мгновение, когда сердца людей на берегу в ожидании приближающегося корабля слились и кристаллизовались в неподдельном чувстве.

Сюнсукэ ожидал в это воскресенье человек пять гостей. Он принимал гостей, желая удостовериться в том, что его радушие, неприемлемое для его возраста, смешано с внушительной долей презрения, а также хотел убедиться, что чувства его по-прежнему живы и молоды. Его собрание сочинений выдержало несколько переизданий. Его поклонники, взявшие на себя труд редактирования, частенько собирались у него для предварительного обсуждения. И к чему все это привело? Какой прок от исправления маленьких опечаток, если все его творчество — промах?

Сюнсукэ приспичило отправиться в путешествие. Воскресное столпотворение он переносил с трудом. Долгое молчание Юити сделало старого писателя горемыкой. Он собрался поехать в Киото один. Эта ужасно лирическая печаль, эта разъедающая меланхолия из-за отсутствия известий от Юити, по причине чего он перестал писать; эти стенания над незавершенными трудами не посещали Сюнсукэ со времени его первых литературных этюдов сорокалетней давности. Эти стенания напоминали ему о наиболее неуклюжем периоде его юности, о наиболее неприятном и ничтожном эпизоде его возрождения. Эта фатальная незавершенность, не имеющая ни малейшего сходства с внезапной заминкой в творчестве, вот эта самая смехотворная незаконченность, исполненная унижения, сопровождалась муками: каждый раз, когда руки тянулись к плодам на свисающих ветвях, чтобы сорвать их и насладиться, все нижние ветви разом вздымались вверх, и ни один плод никогда не касался рта Тантала[41], и ничто не утоляло его жажды; и в этот период, в один прекрасный день, — это было более тридцати лет назад, — в Сюнсукэ зародился художник, и тогда его покинула болезнь незавершенности. Вместо нее он заразился совершенством. И этот перфекционизм стал его хронической хворью. При этом заболевании не возникало язв. Это была болезнь без единого пораженного органа. Эта хвороба протекала без вирусов, без лихорадки, без учащенного сердцебиения, без головных болей, без конвульсий. Этот недуг был сродни самой смерти.

Он знал, что эту болезнь ничто не сможет излечить, кроме смерти. Раньше его телесной смерти настанет смерть его произведений. Эта естественная творческая смерть уже наведалась в гости. Он стал угрюмым, но в той же степени и светлым. Когда ему не сочинялось, его лоб испещрялся внезапно эдакими художественными морщинками; невралгия хватала его колени романтическими судорогами; желудок сводило артистическими спазмами. И волосы его тоже стали приобретать белый поэтический колер.

С тех пор как он повстречался с Юити, произведение, о котором ему мечталось, должно быть, переполнилось здоровой смертностью, исцелившей от болезни жизни, и совершенством, излеченным от мании совершенства. Это должно было вылечить от многого: от юности, от старения, от искусства, от жизни, от возраста, от знаний, и в том числе от безумия. Через упадок к преодолению упадка, через творческую смерть к победе над смертью, через совершенство к преодолению совершенства — всего этого старый писатель мечтал достигнуть посредством Юити.

И тогда неожиданно вернулась эта причудливая болезнь его юности — незавершенность: в разгар своего сочинительства Сюнсукэ потерпел несуразное творческое фиаско.

Что это было? Старый писатель боялся назвать это по имени. Ужас именования сделал его нерешительным. А не была ли это какая-нибудь особенность любви?

И денно и нощно сердце Сюнсукэ не расставалось с обликом Юити. Он страдал, он ненавидел, он ругал всеми вульгарными словами этого лицемера. И только после того, как он выплеснул в сердцах на этого юнца все свое негодование, у него на душе отлегло. Те же самые уста, которые расхваливали Юити за недостаток ума, теперь за этот недостаток ума с презрением высмеивали парня. Его инфантильность, его франтоватая поза любимца женщин, его своеволие, его невыносимая самовлюбленность, его порывы искренности, капризность и наивность, его слезы — весь этот хлам его характера Сюнсукэ собрал в кучу и пытался высмеять; однако припомнил, что в молодости не обладал ни одним из этих свойств, и вновь погряз в хлябях своей ревности.

Этот юноша по имени Юити, нрав которого он однажды познал досконально, теперь оказался для него «темной лошадкой». Он понял, что по сию пору еще не разгадал этого молодого красавца. Да, он ничего о нем не знал! Ну прежде всего, где доказательства того, что Юити чурался женского пола? И где свидетельства его любви к мальчикам? И был ли Сюнсукэ на месте события когда-либо хотя бы раз? Ну и какое это имело значение, в конце концов? Разве жизнь Юити протекала вне реальности? И разве эта бессмысленная изменчивая реальность не вводит нас в заблуждение? Если нет, тогда каким же образом она могла так одурачить художника?

И все же постепенно Юити — прежде всего из-за долгого молчания — сам по себе, без влияния Сюнсукэ, стал желать того, что называется «настоящей жизнью». Пред очами Сюнсукэ он возникал теперь в своей неопределенной, нереальной форме; и все-таки это была телесная великолепная стать. Ночью Сюнсукэ предался мыслям: «Сейчас где-то в большом городе кто-то обнимает Юити. Ясуко? Кёко? Госпожа Кабураги? Безымянный мальчишка?» Он уже не заснул в эту ночь. На следующий день, после бессонницы, поплелся в «Рудон». Юити не появился. Сюнсукэ не хотел, чтобы они случайно встретились в этом заведении. Его отпугивало равнодушное приветствие юноши, который отдалился от него.

Это воскресенье выдалось особенно тяжким. Из окна кабинета он посмотрел на лужайку с пожухлой травой. Собирался снег. Сухая трава казалась чуточку светлей от тепла; он подумал, что это из-за слабенького солнца. Он сузил глаза. Солнца нигде не было видно. Он закрыл Сётэцу и отложил в сторону. Чего он ожидал? Чтобы вышло солнце? Чтобы повалил снег? Он зябко размял морщинистые руки. Снова взглянул на лужайку. Солнечный лучик тотчас упал в унылый сад.

Он спустился во двор.

Над лужайкой металась одинокая бабочка-голубянка. Он наступил на нее своими деревяшками. Затем присел на скамейку на углу сада, снял гэта и взглянул на подошву. На ней сияли чешуйки с изморозью и пылью. В душе у Сюнсукэ посвежело.

В сумраке веранды появился силуэт.

— Хозяин, ваш шарфик! Шарфик!

Престарелая служанка кричала без робости. На руке у нее висел серый шарф. Она переобулась в уличные гэта и посеменила в сад. В глубине дома забренчал телефон. Служанка развернулась и бросилась обратно. Для Сюнсукэ этот прерывистый резкий звонок был подобен звуковой галлюцинации. В груди у него заколотилось. Видение, которое много раз обманывало его, выплыло перед его глазами: не Юити ли был на том конце провода?

Они условились встретиться в «Рудоне». Юити сноровисто пробирался сквозь воскресную толчею в Юракутё, куда приехал на трамвае со станции «Канда». Всюду прогуливались мужчины и женщины. Ни один из этих мужчин не был столь красивым, как Юити. Женщины украдкой посматривали на него. Смелые женщины оборачивались вслед. В этот момент они забывали о присутствии своих мужчин. Юити упивался абстрактным счастьем женоненавистника.

В дневное время «Рудон» не отличался от обычных чайных. Клиентами тоже. Юноша сел на свое всегдашнее место в конце зала. Снял шарф и пальто, протянул руки к газовому обогревателю.

— Ютян, ты давненько не захаживал сюда. С кем у тебя сегодня свиданьице? — полюбопытствовал Руди.

— С дедушкой, — ответил он.

Сюнсукэ еще не пришел. Женщина с лисьим лицом за столом напротив, положив руки на замшевые, слегка замаранные перчатки, нежно ворковала с мужчиной.

Юити поджидал Сюнсукэ, горя от нетерпения. Он чувствовал себя как ученик, который из шалости что-то подложил на учительский стол и нервно ожидает, когда придет преподаватель и начнет урок.

Минут через десять появился Сюнсукэ. На нем было черное приталенное пальто с вельветовым воротником, в руках — портфель из свиной кожи. Он подошел молча и присел напротив Юити. Старик не сводил с юноши сияющих глаз, как бы обволакивая его своим взглядом. Юити находил этот взгляд неописуемо глупым. Вот именно! Ничему не научась, сердце Сюнсукэ вновь стало строить сумасбродные прожекты.

Пар над чашками кофе умиротворял их молчание. Они заговорили разом, неуклюже; их слова столкнулись. Как ни странно, Сюнсукэ смутился, как мальчик.

— Долго не виделись, — сказал Юити. — Я готовился к экзаменам, а потом в семье не ладилось. Кроме того…

— Ну ладно, ладно! — простил его сразу Сюнсукэ.

За то короткое время, пока он не видел Юити, юноша изменился. Его слова, каждое из них, было беременно взрослыми секретами. Все свои болячки, которые он раньше не робел выказывать откровенно, теперь были крепко спеленуты антисептическими бинтами. Юити выглядел так, будто не был подвержен никаким страданиям.

Сюнсукэ подумал: «Пусть врет сколько угодно. Мальчик, кажется, уже вышел из возраста, когда делают признания. При всем том, что в его возрасте искренность видна на лице. Это искренность возраста, который предпочитает ложь вместо признания».

Затем он спросил:

— Как госпожа Кабураги?

— Отныне я обретаюсь подле ее коленей, — признался Юити, подумав, что Сюнсукэ уж наверняка наслышан о его секретарской работе. — Она не может жить, если меня нет рядом с ней. Она схитрила, уговорив мужа взять меня личным секретарем. Теперь мы встречаемся, по меньшей мере, каждые три дня.

— А эта женщина стала упорной, не так ли? Тихой сапой, через черный ход, а своего счастья добьется.

Юити запротестовал, нервно повысив голос:

— Уж какая есть!

— Да ты ее защищаешь! Уж не влюбился ли?

Юити едва не рассмеялся.

Впрочем, им не о чем было говорить, кроме этой темы. Они походили на любовников, которым до свидания хотелось поговорить о многом, а как встретились, то все разом и позабыли. Сюнсукэ ничего не оставалось, как объявить о своем первоначальном решении.

— Сегодня вечером я уезжаю в Киото.

— Правда?

Юити безо всякого интереса взглянул на его портфель.

— Ну и как, ты не хочешь поехать со мной?

— Сегодня вечером?

Глаза юноши округлились.

— Когда ты позвонил мне, я тотчас решил поехать сегодня вечером. Смотри, у меня два билета в спальный вагон, один — твой.

— Но я…

— Позвони домой и сообщи. И все будет в порядке. Давай я поговорю с ними и извинюсь за тебя. Мы остановимся в отеле «Ракуё», что напротив вокзала. Позвони также госпоже Кабураги. Пусть озадачит своего графа. Она доверяет мне, в конце концов. Останься со мной до отъезда. Я отведу тебя, куда ты пожелаешь.

— А моя работа?

— Иногда нужно оставить работу.

— А экзамены…

— Я куплю тебе необходимые для экзаменов книги. За три дня этого путешествия сможешь прочитать хотя бы одну книжку. Ты согласен, Ютян? У тебя усталое лицо. А вояж — лучшее лекарство. В Киото ты расслабишься…

Юити вновь испытал бессилие перед этим странным натиском. Он подумал-подумал и согласился. Этот поспешный отъезд — он сам того не осознавал — был тем, чего требовала его душа. Если бы не эта возможность, то он наверняка куда-нибудь да отправился бы в это тоскливое воскресенье.

Сюнсукэ быстренько сделал два звонка. Страсть прибавила ему энергии сверх обыкновенного. До отправления поезда оставалось еще восемь часов. Он вспомнил о брошенных гостях; подумал о наставлениях для Юити; о кинотеатрах, данс-холле, ресторанах. Юити не обращал внимания на своего старого покровителя; Сюнсукэ был вполне счастлив. Придумав, как развлечься в городе до отъезда, они тронулись в путь легкой, пьяноватой походкой. Юити тащил портфель Сюнсукэ. Сюнсукэ вышагивал широко, по-юношески; его дыхание оживилось. Их пьянила свобода от необходимости возвращаться куда-либо этим вечером.

— Сегодня я вовсе не хотел возвращаться домой, — признался Юити.

— Такое всегда бывает — когда ты молод. Бывают дни, когда кажется, что ты живешь как мышка. В такие дни больше всего ненавидишь свою мышиную жизнь.

— Что делать в такие дни?

— Ну, сначала ты грызешь как мышка. Затем появляется дыра. Если не можешь сбежать, то можно хотя бы высунуть наружу свою мордочку.

Они остановили новенькое такси и поехали на вокзал.

Глава шестнадцатая

ВОЯЖ

По прибытии в Киото в тот же день после обеда Сюнсукэ взял напрокат автомобиль и повез Юити на экскурсию в храм Дайгодзи[42]. Когда они проезжали вдоль зимних полей в долине Ямасина, то могли подробно разглядеть из окна машины заключенных местной тюрьмы, трудящихся над ремонтом дороги. Перед ними словно разворачивался свиток мрачной средневековой повести в картинках. Некоторые арестанты вытягивали шеи, с любопытством заглядывая внутрь автомобиля. Робы каторжников были темно-синими, напоминая цветом северные моря.

— Какие бедняги! — пожалел осужденных Юити.

Молодого человека обычно занимали только утехи жизни.

— А меня это нисколько не трогает, — сказал старик с сарказмом. — Когда достигнешь моего возраста, наверное, ты тоже освободишься от страхов, разбуженных силой твоего воображения. Вот такое наше стариковское счастье! И не только это, слава тоже обладает странным влиянием. Несчетное количество людей — даже не припомню, видел ли их раньше, — осаждают меня с таким видом, будто я должен им что-то. Короче говоря, меня разрывают все жаждущие моего отклика на свои бесчисленные чувства, эмоции, страстишки. Если я не отзовусь хотя бы на одно из их чувств, то на меня навесят клеймо изувера. Жалость к горемычным, милосердие к нищим, благословение счастливым, понимание влюбленным — словом, в моем банке сочувствия, существуй он на самом деле, я всегда должен конвертировать в золото все циркулирующие в обществе кредитные билеты. Если я этого не сделаю, доверие к банку рухнет. Впрочем, оно упало настолько, что меня сейчас уже ничто не волнует.

Машина проехала через ворота храма Дайгодзи, остановилась у входа в Самбо-ин[43]. В скверике перед садом с прославленной плакучей сакурой хозяйничала зима — заботливая распорядительная зима, устроившая все на свой лад, по своей прихоти. Когда они поднимались к парадным дверям с размашистыми иероглифами «Голубой Феникс» на одной створке и когда их проводили к стульям на солнечной стороне павильона, это впечатление усилилось еще больше. Этот сад был так аранжирован искусственной зимой, так просчитан, так абстрактен, так оформлен, так скрупулезно распланирован, что настоящей зиме некуда было втиснуться. Изящный облик зимы ощущался в каждом камне, в каждом утесе. Островок посреди сада украшала фигурная сосна; на юго-востоке застыл маленький водопад. Рукотворный горный хребет, возвышавшийся на южной стороне, покрывали вечнозеленые деревья, благодаря которым даже в этот сезон не ослабевало впечатление, будто сад продолжается в глубине рощи.

В ожидании, когда появится настоятель храма, Сюнсукэ не преминул обрушить на Юити, своего единственного слушателя, пространный комментарий о том, что сады в различных храмах Киото стали наиболее откровенным выражением эстетических воззрений японцев. Вот взять хотя бы композицию садов или картины любования луной «цукими» во дворце Кацурарикю — наиболее типичный пример; или взять хотя бы изображение диких гор и глубоких ущелий на задворках павильона Сёкатэй — в этих чересчур искусных копиях пейзажей, высокохудожественных артефактах, в этом стремлении перещеголять саму природу наличествует факт ее предательства. Между природой и произведениями искусства затаился родственный людям мятежный дух противоречия. Этот мятеж вещей рукотворного происхождения против природы равносилен супружеской неверности женщины. Эти произведения искусства глубоко лживы, многие из них рядятся в жеманные формы и проституируют на том, что они якобы отражают природу как она есть. Однако нет такого духа в искусстве, который посмел бы требовать оценки, равнозначной оценке природы. Дух скрывается в природной материи, и в садах камней, и в ландшафтных садах. В то же время материя, какой бы твердой она ни была, разъедается изнутри самим духом. Таким образом, насилие над материей, сексуальное надругательство над ней совершается духом повсеместно; и сады с искусственными пейзажами тоже становятся вечными невольниками духа, который покушается на исконные функции материи, не стремящейся к созданию садов. Все эти прославленные старинные сады накрепко стянуты веригами вожделения к невидимой и вероломной женской плоти так называемого искусства; есть мужчины, которые забыли свою воинственную миссию; мы наблюдаем за их союзом с нескончаемым отчаянием, на наших глазах протекает их апатичное супружеское существование…

Пришел настоятель монастыря. Он выразил сожаление, что их переписка с Сюнсукэ прервалась. Затем провел обоих в другое помещение и по настойчивой просьбе Сюнсукэ достал записки — в этом эзотерическом храме они хранились в глубокой тайне. Старый писатель хотел показать их Юити.

На колофоне свиток датировался первым годом Гэнко[44]. Это были потаенные записки под названием «Тигоно соси»[45] эпохи императора Годайго[46]. На татами, залитых зимним солнцем, они развернули свиток с картинками. Юити не осилил предисловия, тогда Сюнсукэ надел очки и стал без затруднений читать:

Сказывают, будто в давние времена, когда еще только воздвигался храм Ниннадзи, изволил проживать там один прославленный среди прихожан священник. С возрастом он преуспел в знаниях трех тайных законов, закалил себя в добродетели и претерпел немало испытаний, однако не мог совладать с искушением. В храме среди многих прислуживавших отроков обретался один юноша, и возлюбил его священник с превеликой нежностью, и возлег с ним на ложе. И благородный, и простолюдин не избежит старения, и тело его не изволит исполнять все, что возжаждет сердце. И хотя желания священника возрастали, стал он подобен луне, которая опускается под землю, или угасающим стрелам лучей за горами. Ночь за ночью опечаленный юноша в посланиях призывал отрока по имени Тюта, сына своего господина, и с ним случилось вот что…

Это незамысловатое и откровенное предисловие сопровождалось гомоэротическими картинками, исполненными забавного и безыскусного сладострастия. Юити с любопытством разглядывал сцену за сценой. Сюнсукэ вспомнил мальчика с таким же именем Тюта из повести «Разбитая тушечница», в которой рассказывалось, как один милосердный принц взял на себя вину семьи своего вассала. У него была такая сила характера, что до конца дней своих он не проронил ни слова, но по этому краткому повествованию можно понять, что его связывала какая-то клятва. Вероятно, это имя — Тюта — стало нарицательным в Средние века и вызывало у людей той эпохи двусмысленную улыбку…

Эти академические ребусы не выходили из ума Сюнсукэ, когда они возвращались на таксомоторе. Когда они неожиданно столкнулись с четой Кабураги в фойе гостиницы, все праздные мысли тотчас вылетели из его головы.

— Вы удивлены? — вопрошала госпожа Кабураги, вынимая руку из норкового манто.

Из-за ее спины с натужным спокойствием поднялся Нобутака. Эти пожилые люди неуклюже замялись. Один только Юити чувствовал себя раскованно. Он вновь с легкостью уверился в своей экстраординарной силе.

Поначалу Сюнсукэ не мог сообразить, что на уме у этих голубков. Раздумывая над первым впечатлением от этой встречи, он напустил на себя величаво-натужный вид — что случалось с ним всегда, когда он витал в облаках. Раскусить эту парочку ему помогла профессиональная проницательность новеллиста: «Сколько знаком с ними, а такими дружными вижу их впервые. Похоже, что сообщники плетут козни».

А фактически чета Кабураги сблизилась совсем недавно. Возможно, из чувства неловкости, что каждый из супругов использовал другого ради того, чтобы поживиться Юити; или, возможно, из взаимной услужливости и благодарности эти сообщники стали более обходительными друг с другом, чем когда бы то ни было. Муж с женой, невозмутимые, владеющие собой, засиделись по разные стороны котацу[47] до глубокой ночи — матримониальный дуэт, будто воссоединившийся на почве обоюдного размягчения мозга; они обменивались скучающими взглядами, почитывали то газеты, то журнальчики; зазвучи под потолком какая мошка, они одновременно смотрели туда, встречались глазами и щерились в улыбке.

— В последнее время ты стала нервной.

— И ты тоже.

После этого обмена репликами они впадали без внятной причины в смятение, не в силах совладать с собой некоторое время.

И еще одна невероятная метаморфоза случилась с госпожой Кабураги: она сделалась прилежной хозяюшкой, и в те дни, когда Юити наведывался к ним по делам фирмы, ей обязательно нужно было хлопотать по дому, чтобы угостить его сладостями собственноручного приготовления или всучить ему вязаные носки.

Смешнее некуда было для Нобутаки застать свою жену за вязанием, и, воодушевленный ее трудами, он нарочно прикупил для нее ворох шерстяных импортных ниток, зная наверняка, что она рано или поздно свяжет для Юити жакет, и тоже заделался добрым муженьком, держал мотки обеими руками, пока жена сматывала пряжу в клубки. Холодная сладость этих занятий была ни с чем не сравнимой.

Хотя чувства госпожи Кабураги стали уж больно очевидными, она до сих пор не получила ни малейшего дивиденда от своей любви, однако душа ее оставалась при этом безмятежной и просветленной. Во взаимоотношениях между супругами возникло нечто противоестественное: она запаздывала в любви, а он даже не старался уязвить свою супружницу этим неуспехом.

Ее непоколебимое спокойствие поначалу страшно нервировало Нобутаки. Он подумал, что жена и Юити, вероятно, уже успели схлестнуться на любовном поприще. Правда, спустя некоторое время он понял, что опасения его были мнимыми. Ее непривычная манера скрывать от благоверного свои сердечные переживания — жена поступала так инстинктивно только в том случае, если и впрямь по-настоящему влюблялась, — была родной сестрой эмоций Нобутаки, вынужденного тщательно хоронить в своем сердце любовь по причине ее постыдности, ее горестности, ее безжалостности, ее запретности. Из-за этого в итоге Нобутака иногда оказывался во власти рискованного искушения: его так и подмывало посплетничать с женой о Юити; и если жена перехваливала красоту Юити, он впадал в беспокойство по поводу того, чем это занимается Юити по будням; и как заурядный муж, ревнующий к любовнику свою жену, он скверно отзывался о нем. Когда они прослышали о внезапном путешествии Юити, муж и жена сплотились еще крепче.

— Давай поедем за ними в Киото, — предложил Нобутака.

Как ни странно, жена сразу сообразила, в чем тут дело. С утра пораньше на следующий день они ринулись вслед за беглецами.

Вот при таких обстоятельствах супруги Кабураги столкнулись с Сюнсукэ и Юити в фойе гостиницы «Ракуё».

Юити заметил, как в глазах Нобутаки мелькнула тень раболепия. Его нотации утратили вес благодаря этому первому впечатлению.

— Ты, собственно, что думаешь по поводу своей секретарской должности? Где это видано, чтобы президент фирмы вместе с женой кидался на поиски сбежавшего от них секретаря? Ты уж поберегись! — Нобутака внезапно повернул голову к Сюнсукэ и продолжил с нейтральной учтивой улыбочкой: — Господин Хиноки, а вы еще тот искуситель, преуспели в своем искусстве!

Госпожа Кабураги и Сюнсукэ попеременно заступались за Юити, однако тот даже извинения не попросил, только бросил в сторону Нобутаки ледяной взгляд. Из-за гнева и волнения Нобутака не выдавил из себя больше ни слова.

Время близилось к ужину. Нобутака предложил поесть в городе, но все остальные сказались утомленными и не захотели тащиться по промозглым улицам. Тогда они поднялись в ресторан на шестом этаже и уселись вокруг стола. Госпоже Кабураги очень подходил шикарный клетчатый костюм в мужском стиле, а легкая усталость придавала ее лицу несказанный шарм. Цвет ее лица был чуточку подпорчен. Кожа ее была задрапирована белилами «гардения жасминовая». Счастье — это чувство легкого опьянения, легкого недомогания. Знал, знал Нобутака, благодаря чему лицо его жены приобрело такой лирический флер. Юити не мог не почувствовать, что все эти трое взрослых людей так беспечно могли свернуть с накатанной дорожки здравого смысла по его же милости, а теперь еще и пренебречь его персоной. И Сюнсукэ, который, например, без спросу умыкнул юношу невесть в какое странствие из конторы, где тот уже работал, хоть и временно. И супруги Кабураги, которые помчались вслед за ними в Киото, как будто они делали это каждый божий день. Каждый из них принуждал другого оправдать свой поступок. Нобутака, например, отговаривался тем, что приехал сюда, потому что об этом просила его жена. Если взглянуть разок холодными глазами на предлоги, которые собравшиеся выкладывали друг перед другом, то было видно, что звучали они уж больно неестественно. Нетрудно было заметить, что все четверо за этим столом, каждый в своем уголку, держались за одну тоненькую ниточку паучьего кружева.

От выпитого «Куантро» они захмелели. Юити воротило от позы Нобутаки — позы человека великодушного и с широкими взглядами; его воротило от мальчишеского тщеславия Кабураги, с которым тот похвалялся перед Сюнсукэ, прославляя свою супружескую почтительность, — именно по воле жены он нанял Юити личным секретарем и по ее настоянию якобы предпринял это путешествие.

В глазах Сюнсукэ, однако, эти диковатые признания казались правдоподобными. Он находил правдоподобным и то, что эти фригидные супруги, должно быть, пользовались хитростями ветреной жены для омоложения их брака.

Госпожа Кабураги была весьма обрадована вчерашним звонком Юити. Она верила, что причина его импульсивного отъезда в Киото, вероятно, была не в том, чтобы убежать от нее, а в том, чтобы убежать от Нобутаки. «Не могу понять, что на уме у этого мальчика. Вот почему он всегда кажется таким свежим. Когда бы ни взглянула, у него всегда красивые глаза! Какая юная улыбка!»

На другой земле Юити предстал пред ее очами в новом очаровании, и поэтическую женскую душу пронзило легчайшее вдохновение. Как ни странно, присутствие мужа придавало ей больше сил, чтобы смотреть на Юити. Сейчас она не испытала бы радости, болтая с Юити с глазу на глаз. В такие минуты она становилась беспокойной и раздражительной.

Эта гостиница, предназначенная исключительно для иностранных клиентов, была оборудована комфортабельным центральным отоплением. Они сидели подле окна, разговаривали, разглядывая толчею на станции «Киото», что была через дорогу. Сюнсукэ старательно делал вид, будто не видит манипуляций госпожи Кабураги — она заметила, что портсигар у Юити пуст, вынула из своей сумочки пачку сигарет и молчком впихнула ее в карман юноши. Ни одно ее движение не ускользнуло от Нобутаки. Он предал огласке действия своей жены:

— Моя дорогая, не следует одаривать из своего рукава божественной милостью моего личного секретаря.

Сюнсукэ было смешно смотреть на этого выспреннего щеголя.

— Я думаю, как хорошо путешествовать безо всякой цели, — сказала она. — А куда мы пойдем завтра все вместе?

Сюнсукэ пристально смотрел на нее. «Да, она красива, но без очарования».

А ведь когда-то эта женщина любила его, и любила с позволения ее благоверного супруга. Он любил ее именно за то, что у нее был недостаток духовности. Сейчас, однако, в отличие от прежнего времени, госпожа Кабураги совершенно позабыла о своей красоте. Сюнсукэ наблюдал, как она курит. Она прикуривала сигарету, делала две-три затяжки и откладывала ее в пепельницу. Забывала о ней. Прикуривала новую сигарету. И каждый раз Юити вынимал зажигалку и подносил огонь.

«Эта женщина как старая неуклюжая служанка», — подумал Сюнсукэ. Он уже отомстил ей вполне.

К вечеру все порядком устали от поездки и должны были бы отправиться на ночлег пораньше, но из-за маленького происшествия у них пропал весь сон. Причиной инцидента стал Нобутака, которому отношения между Юити и Сюнсукэ показались сомнительными, поэтому он предложил, чтобы этой ночью Юити и его жена спали в одной комнате, а он и Сюнсукэ — в другой.

Эта наглость Нобутаки с его циничными происками напомнила Сюнсукэ его же давние трюкачества. Это были худшие придворные манеры, которые он позаимствовал. Им водила наивность, свойственная его беспринципной аристократической персоне, и его умение проявлять жестокость по отношению к чувствам других. Госпожа Кабураги принадлежала к этому высшему обществу.

— Давно же не доводилось общаться с вами. На самом деле я несказанно рад такому случаю, — распинался Нобутака. — Жаль просто так отправляться в постель в этот вечер. Сэнсэй, вы же привычны к полуночным разговорам, не правда ли? Бар скоро закроют, не взять ли нам саке и пойти в номер? — Затем он повернулся к жене и намекнул: — Дорогая, ты и Минами-кун, кажется, уже засыпаете. Вы не смущайтесь, идите спать пораньше. Минами-кун, не беспокойтесь обо мне, ложитесь в моей комнате. Я еще посижу у сэнсэя, мы поговорим. У него же, вероятно, останусь ночевать, если позволят, конечно. Не волнуйтесь и отсыпайтесь!

Юити, разумеется, отказался — к большому удивлению Сюнсукэ. Взгляд юноши с мольбой о помощи устремился на Сюнсукэ. Зоркого Нобутаку охватила ревность.

Ну а что же госпожа Кабураги? Она уже привыкла к просьбам подобного толка своего супруга. Однако в данном случае возникла другая проблема. Ее партнером был горячо любимый Юити. Она от негодования едва не отругала мужа за такую бестактность, но не в силах была преодолеть искушения воплотить свое чаяние, которое преследовало ее изо дня в день.

Она мучилась надеждой, что Юити перестанет пренебрегать ею. До сих пор она была ведома выспренним чувством, но только сейчас встретила возможность избавиться от него; ей казалось, что если не отбросить это высокое чувство, то второго такого случая она не сможет сотворить своими силами. Внутреннее сражение бушевало в ней всего-то несколько секунд, но казалось, будто прошли годы, прежде чем она поборола свое нежелание и обрела радость от принятого решения. Она повернулась к объекту своего обожания и ласково улыбнулась. Что-то от манер уличной девки было в ее улыбке.

Юити никогда не приходилось видеть такой дружественной, такой материнской улыбки. Он внимал тому, что она говорила:

— Ладно, ладно! Вы, старички, забавляйтесь между собой. Если я не посплю еще одни сутки, то у меня под глазами появятся мешки. Ну а те, кому не грозят морщины, могут позволить себе бессонную ночь.

Она взглянула на Юити и сказала:

— Ютян, не пора ли баиньки?

— Угу!

Юити тотчас сделался ужасно сонливым. Зардевшись, госпожа Кабураги пришла в восторг от такой неотесанной театральной игры. Обмен репликами произошел так естественно, так лихо, что Сюнсукэ не успел среагировать и, лишенный возможности что-либо исправить, жутко расстроился. И все-таки он не мог сообразить, что задумал Нобутака. Ведь интонация госпожи Кабураги вроде бы подсказывала, что между ней и Юити все заранее оговорено, но в этом случае и невозмутимость Нобутаки, и его умысел оставались непостижимыми.

Сюнсукэ также не понимал, что при этом чувствует Юити; его смекалистый ум отказывался соображать. Комфортно устроившись на стуле возле бара, он подыскивал нейтральную тему для разговора. Наконец он придумал, что сказать.

— Кабураги-сан, вы случайно не знаете, что означает имя «Тюта»?

С этими словами он вспомнил содержание мистической книги и тотчас умолк. Это могло больно задеть Юити.

— Тюта? — сонно переспросил Нобутака. — Это имя мужчины? — Он выпил больше, чем следует, и был пьян. — Тюта? Тюта? А, да ведь это мой псевдоним!

Сюнсукэ выпучил глаза от его околесицы.

Через некоторое время все четверо поднялись. Лифт плавно спустился сквозь ночной отель на третий этаж.

Их номера располагались друг от друга на расстоянии трех комнат. Юити и госпожа Кабураги вместе вошли в дальнюю комнату, в триста пятнадцатый номер. Они молчали. Женщина закрыла дверь на ключ.

Юити снял куртку, но смущение его стало еще сильней. Он расхаживал по комнате, как зверушка в клетке. Он открывал пустые ящики один за другим. Госпожа Кабураги спросила его, не желает ли он искупаться. Он сказал ей, чтобы она шла первой.

Пока она принимала ванну, кто-то постучал. Юити открыл дверь, вошел Сюнсукэ.

— Можно я воспользуюсь вашей ванной? Наша не в порядке.

— Конечно!

Сюнсукэ взял Юити под руку и тихо спросил:

— Тебе вообще все это нужно?

— Мне все это противно!

Из ванной комнаты раздался, звеня под потолком, чарующий голосок:

— Ютян, иди же, вместе будем купаться.

— Что?

— Дверь открыта.

Сюнсукэ оттолкнул Юити и повернул круглую дверную ручку. Он прошел через раздевалку, открыл дверцу. Лицо госпожи Кабураги побледнело.

— В вашем возрасте? — сказала она, смачивая лицо водой.

— Много лет тому назад таким вот образом ваш муж ворвался в нашу спальню, — напомнил ей Сюнсукэ.

Глава семнадцатая

КАК СЕРДЦЕ ПРИКАЖЕТ

Госпожа Кабураги не была чересчур потрясена его появлением. Она поднялась из вспененной ванны во весь рост. Глядя на Сюнсукэ пристально, немигающим взглядом, женщина изрекла:

— Входите, коль желаете войти!

Это нагое, без тени стыдливости тело стояло перед носом у старика, обратив его едва ли не в каменного истукана с обочины дороги. Бестрепетно для остального мира сияли ее мокрые груди. Красота ее тела, перезревшая с годами, на мгновение ослепила Сюнсукэ, но вскоре, придя в себя, он испытал чувство безмолвного унижения, и мужество, с которым он вперялся взором в свою бывшую любовницу, покинуло писателя. При всей своей наготе женщина оставалась безмятежной, а старик зарделся от смущения. На короткое время Сюнсукэ, кажется, проникся страданиями Юити.

«В конечном счете у меня, кажется, иссякли силы для мести. У меня не осталось сил для мщения!»

После такого ослепительного противостояния Сюнсукэ молча затворил за собой двери ванной комнаты. Юити, разумеется, не отважился входить туда. Сюнсукэ обнаружил себя в одиночестве в тесной раздевалке с погашенным светом. Он закрыл глаза, и тотчас возникло яркое видение под звуки текущей воды в ванне.

Сюнсукэ утомился стоять и все еще был слишком смущен, чтобы возвращаться к Юити. Он присел на корточки, бормоча что-то невразумительное от негодования. Никакие признаки не намекали на то, что госпожа Кабураги собиралась выходить из ванны.

Вскоре послышалось, как она поднялась из воды. Шум разлетелся эхом. Резко открылась дверь, и мокрая рука зажгла свет в раздевалке. Сюнсукэ внезапно, как собачка, пригнулся и вскочил с корточек. Госпожа Кабураги взглянула на него и без тени удивления спросила:

— А, вы все еще здесь?

Госпожа Кабураги взяла сорочку, чтобы одеться, и Сюнсукэ пришел на помощь, словно был ее слугой.

Когда они вошли вдвоем в комнату, Юити отрешенно стоял у окна и, глядя на ночные улицы, затягивался сигаретой. Он повернулся:

— Сэнсэй, вы уже искупались?

— Да, — ответила госпожа Кабураги вместо него.

— Уж больно скоро вы справились!

— Ну а теперь твой черед! — сухо сказала она. — Мы пойдем в другой номер.

Юити пошел принимать ванну, а госпожа Кабураги, подталкивая Сюнсукэ, отправилась в номер, где их ожидал Нобутака. В коридоре Сюнсукэ сказал:

— С Юити не следует обращаться так черство.

— Если уж на то пошло, то разве мы не барсуки из одной норы, а?

Ее детская подозрительность была для Сюнсукэ очевидной. Вряд ли она поняла, что он пришел, чтобы выручить Юити.

Экс-граф коротал время, раскладывая пасьянс в ожидании Сюнсукэ. Завидев благоверную, он промямлил холодно:

— А, это ты пришла!

Затем все трое стали играть в покер. Без азарта. Вернулся Юити после купания. Кожа его порозовела, щеки засияли, как у младенца. Повернувшись к госпоже Кабураги, он улыбнулся. Соблазненная его улыбкой, женщина дала волю языку:

— А теперь твоя очередь мыться. Все же спать нам придется в той комнате. А здесь останутся Хиноки с Юити.

Ее заявление прозвучало так беспрекословно, что Нобутака даже возражать не посмел. Пары пожелали друг другу спокойной ночи. Отмерив два-три шажочка, госпожа Кабураги повернулась и как бы в знак раскаяния за свою прежнюю черствость нежно пожала руку Юити. Она подумала, что ее сегодняшнего отказа будет вполне достаточно, чтобы проучить этого мальчишку.

В конце концов, один только Сюнсукэ вытянул сегодня беспокойный жребий, а именно: он был единственным, кто не принял ванну.

Сюнсукэ и Юити разошлись по своим постелям, выключили свет.

— Спасибо за то, что вы сделали только что, — сказал Юити в темноте с некоторой долей насмешки.

Сюнсукэ от удовольствия заворочался в постели. Воспоминания о товариществе в юношеские годы, воспоминания о студенческой жизни в загородном пансионе внезапно ожили в стариковской голове. В те времена Сюнсукэ пописывал лирические стихотворения. Кроме стихоплетства, других ошибок за ним не наблюдалось. Когда он заговорил в темноте, голос его прозвучал несколько экзальтированно:

— Юити, у меня уже не осталось сил для мести. Только ты можешь отомстить этой женщине.

Из темноты ему ответил молодой уверенный голос:

— Эта женщина вдруг стала черствой, не правда ли?

— Не бери в голову! Это на людях она притворяется, а в душе наоборот… Это как раз удобный случай. Все, что требуется от тебя, это пролепетать по-детски сумбурное объяснение, и ты снова будешь обласкан. Она возмечтает о тебе еще больше, чем прежде. Скажи ей следующее: «Этот старик познакомил нас, ну а когда мы по-настоящему сблизились, он стал докучливым и жутко ревнивым, и ничего тут не поделаешь! Старик ревнует, вот и вся причина инцидента в ванной комнате». И тогда, скажи ей, все сходится.

— Так и скажу!

Его голос был таким покорным, что Сюнсукэ показалось, будто он вновь услышал прежнего Юити, а не того высокомерного, которого встретил вчера после долгого перерыва в их общении. И, воспользовавшись обстоятельством, он поинтересовался:

— Как поживает Кёко в последнее время, ты знаешь?

— Нет.

— Ах, ленивец! Сколько суматохи вокруг твоей персоны! Кёко скоропостижно обзавелась новым любовником. Она рассказывает всем, что встречается с одним мужчиной, лишь бы забыть о существовании Ютяна. Гуляют слухи, что она даже разводится со своим супругом ради этого поклонника.

Сюнсукэ замолчал, чтобы проследить, какой эффект произвели его слова. Эффект оказался надлежащим. Стрелы пронзили самолюбие молодого человека. И кровь хлынула.

Спустя минуту, однако, Юити пробормотал слова, которые вовсе не принадлежали бесхарактерному мальчишке:

— Ну и хорошо! Если она счастлива…

В то же время этот ревностный юноша не мог не вспомнить решительной клятвы, которую дал себе, когда встретил Кёко у витрины обувного магазина: «Прекрасно! Я сделаю эту женщину несчастной!»

Этот рыцарь парадокса раскаивался в том, что пренебрег своей миссией делать женщин несчастными, пусть даже ценой своей жизни. Его снедало еще одно опасение, которое питалось отчасти мнительностью: когда женщина проявляла к нему безразличие, его грызло подозрение, что она пронюхала о его холодности к женщинам.

Сюнсукэ почувствовал в голосе Юити напряжение, и тяжесть свалилась с его души. Затем он сказал безо всякого умысла:

— Однако, насколько мне известно, она не может позабыть тебя, вот почему она стала такой нервной. Думать так у меня есть несколько причин. Когда вернешься в Токио, позвони Кёко! Маловероятно, что ты расстроишься на ее счет.

Юити ничего не ответил. Сюнсукэ уверился в мысли, что тот позвонит Кёко, как только вернется в Токио.

Они оба молчали. Юити притворился спящим. Сюнсукэ не мог придумать, как излить переполнявшие его чувства. Он повернулся с боку на бок, потревожив свои старческие суставы. Пружины на кровати снова заскрипели. Батареи грели умеренно, и во всей вселенной царила гармония. Он пришел к мысли, каким безумством было бы испытать то, о чем однажды подумалось в тягостную минуту: «Я признаюсь Юити в любви!» Разве они оба нуждаются в чем-то большем?

В дверь кто-то постучал. После третьего стука он громко спросил:

— Кто там?

— Кабураги.

— Входите!

Сюнсукэ зажег лампу у изголовья Юити. Вошел Нобутака в белой рубашке и темно-коричневых штанах. С притворной радостью он сообщил:

— Извините за беспокойство, я забыл портсигар.

Сюнсукэ приподнялся с кровати и присел. Он объяснил, где зажечь свет; Нобутака щелкнул выключателем. И простенький, без излишеств гостиничный номер с двумя кроватями, ночным столиком, трюмо с зеркалом, двумя или тремя стульями, шкафом для одежды и прочими предметами материализовался в ярком электрическом освещении, словно некая абстрактно-конструктивная композиция. Аффектированной походкой эстрадного фокусника Нобутака прошествовал через комнату. Взял со столика черепаховый портсигар, открыл крышку, проверил содержимое. Затем подошел к трюмо, оттянул нижнее веко пальцем, чтобы удостовериться — нет ли кровоизлияния.

— Что ж, извините. Спокойной ночи!

Он выключил свет и вышел.

— Его портсигар лежал там все это время? — спросил Сюнсукэ.

— Я не заметил, — сказал Юити.

По возвращении из старой столицы сердце Юити раскалывалось от пронзительной боли при каждой мысли о Кёко. Все шло своим чередом, как и предполагал Сюнсукэ: чрезмерно самоуверенный юноша позвонил-таки. Кёко дулась и ломалась поначалу, рассуждая, удобно это будет или неудобно, но едва только Юити собрался положить трубку, как она поспешно назначила место и время их свидания.

Приближалась экзаменационная сессия. Юити вцепился зубами в экономические науки и обнаружил с изумлением, что не может отдаться всецело этим занятиям, как в прошлом году. Если раньше он упивался интегральным исчислением, то сейчас потерял к нему всяческий интерес. Этот молодой человек, вышколенный в искусстве быть наполовину втянутым в реальность и наполовину питать к ней презрение, под влиянием Сюнсукэ стал часто замечать во всех идеях только оговорки, а в жизни при всем ее разнообразии только чарующую дьявольскую силу традиций, инерции и привычек — все это ело его поедом. Трагедия, которую Юити увидел в мире взрослых людей с тех пор, как узнал Сюнсукэ, стала для него крайне неожиданной. Эти мужчины, завладевшие миром благодаря своему положению, репутации и деньгам — триединой опоре шатра под мужской вывеской, — разумеется, ни в коем случае не желали потерять свое достояние, и все-таки это было непостижимо для его воображения, как порой они презирают свой собственный мир! В первую очередь Юити очень удивлялся тому, с какой легкостью или, хуже того, с каким садистским наслаждением, захлебываясь смехом радости, Сюнсукэ мог попирать ногами свое собственное имя, свое достоинство, свое честолюбие — словно иноверец, топчущий лик Девы Марии, изображенной на фумиэ[48]. Эти взрослые люди вынуждены терпеть крестные муки ради своих завоеваний. Если взять все достижения реального мира, то завоеваны они были большей частью, процентов на девяносто, за счет поколения молодых. Классическая гармония успехов и юности выжила только в мире олимпийских состязаний — это поистине стоицизм высокого искусства, именно в нем едва сохранились принципы аскетизма физиологического и аскетизма общественного.

В назначенный день Юити пришел к магазину, где его поджидала Кёко, с опозданием на пятнадцать минут. Кёко стояла напротив универмага на тротуаре и нервничала. К его удивлению, она стиснула его руку и назвала «злюкой» за то, что он оставил ее без внимания. Должно сказать, что ее тривиальное кокетничанье остудило его пылкое возбуждение.

Это был погожий прохладный день ранней весны, и даже в бурлящей уличной толчее чувствовалась такая прозрачность воздуха, будто он просвечивал сквозь царапавшие кожу голубые кристаллики. На Юити было темно-синее пальто, а под ним студенческая форма; из-под повязанного поверх кашне высовывался высокий воротник с белым подворотничком. Кёко шла рядом с ним, плечо к плечу, взглянула на его шею — и от белой линии подворотничка, и от свежевыбритой кожи на нее повеяло ранней весной. Ее темно-зеленое пальто было сильно заужено в талии. Шарф цвета мяса нерки[49] под стоячим воротником укутывал ее горло, и в том месте, где он соприкасался с кожей, оставались следы тональной пудры. У нее был холодный красный и миленький ротик.

Эта легкомысленная женщина ни одним словом не попрекнула Юити за то, что он долго не подавал о себе вестей, и гнетущее чувство какого-то стеснения захватило его в плен, как если бы отмалчивалась матушка вместо того, чтобы отругать его по заслугам. Несмотря на то что со времени их последнего рандеву прошли дни и месяцы, никакого чувства разрыва у нее не возникло — свидетельство того, что страсть Кёко с самого начала пошла по наезженной и безопасной колее. Из-за этого настроение у Юити также было подпорчено. Между тем ветреность у таких женщин, как Кёко, служит целям самоконтроля и является оборотной стороной их скрытности, поэтому, по правде говоря, одурачивать своей показной фривольностью было ее всегдашней манерой.

Они дошли до ближайшего угла улицы, где был припаркован новенький «рено». Мужчина с сигаретой, сидевший на месте шофера, флегматично открыл дверцу. Юити замешкался у автомобиля. Кёко пригласила его в салон, затем сама опустилась на сиденье рядом с ним. Она представила их скороговоркой:

— Это мой кузен Кэйтян, а это господин Намики.

Намики, мужчина лет тридцати, повернулся к ним и кивнул. Юити с ходу вошел в роль новоиспеченного кузена, обретя новое имя по чужому своеволию. Очевидно, что Кёко заранее заготовила свой экспромт с именем. Интуитивно он понял, что Намики — тот самый любовник Кёко, о котором разносилась молва, и положение это весьма потешало его; он почти позабыл думать о своей ревности.

Юити не спрашивал, куда они направляются; Кёко украдкой сжала его руку, облаченную в кожаную перчатку; затем приникла к его уху и прошептала:

— Не сердись! Сегодня мы едем в Йокогаму, чтобы купить материал для моего платья; на обратном пути остановимся где-нибудь пообедать. И вовсе не стоит расстраиваться. Намики бесится из-за того, что я не села на переднее сиденье. Я собираюсь порвать с ним. Я взяла тебя с собой демонстративно.

— Это демонстрация также против меня?

— Противный! А на твой счет у меня тоже есть подозрения. Кстати, ты сильно занят на своей работе в качестве личного секретаря?

Не будем прислушиваться к их сумбурной и кокетливой болтовне. Кёко и Юити шептались беспрерывно минут тридцать, пока машина мчалась по национальному хайвею «Кэйхин» до Йокогамы. Намики ни разу не встрял в их приватный разговор. В общем, Юити умело разыгрывал роль беззаботного любовника-соперника.

Сегодня Кёко вновь походила на женщину, чья фривольность сдерживала ее от влюбленности.

Болтая о пустяках, она опускала главное. Кёко все-таки не сумела заставить Юити увериться в том, как счастлива она сейчас, и это было единственное достоинство в ее неискренности и легкомысленности. Такого рода бессознательное утаивание, свойственное простоватым женщинам, люди называют жеманной уловкой, и здесь они сильно заблуждаются. Что касается Кёко, то ее опрометчивость была подобна лихорадке: только во время бреда и проговаривается кое-какая правда. Среди столичных кокеток водится немало кокетливых из стыдливости, из робости. Кёко тоже входила в этот список.

С тех пор как встречи с Юити прекратились, у Кёко вновь начались рецидивы легкомыслия и щегольства. Безрассудство ее не знало границ; ее жизнь не очерчивалась никакими рамками, никакими нормами. За ее повседневным существованием приходили понаблюдать друзья, но ни один из них и представить не мог, что в своей беспутности она точь-в-точь походила на человека, отплясывающего голыми пятками на раскаленном железе. Кёко ни о чем не задумывалась. Ни одного романа не прочитала до конца; осилив одну треть, она перескакивала к последней странице. В разговоре обязательно что-нибудь переврет или напутает. Когда присаживалась, тотчас закидывала ногу на ногу и покачивала ею, будто ей было скучно. Если изредка бралась за писание писем, то пачкала чернилами или пальцы, или кимоно.

Не зная, что такое любовь, Кёко принимала это состояние за скуку. Все эти дни и месяцы, пока она не встречалась с Юити, она пребывала в сомнениях, отчего же ей так скучно? Эта скука прилипала к ней повсюду, словно чернила к ее пальцам или кимоно.

Они проехали Цуруми, и, когда показалось море между желтыми зданиями складов рефрижераторного завода, она воскликнула как ребенок:

— Ой, море!

Старинный паровоз тащился мимо складских помещений по припортовой колее, заслоняя товарными вагонами весь вид на залив, и спутникам Кёко уже нечему было подивиться в следующий момент. Вместо ответного возгласа радости между ними повисло мрачноватое, будто клуб дыма, молчание. В эту начальную пору весны небосклон над портом, ощетинившийся мачтами, застилало тонким слоем копоти.

Кёко пребывала в уверенности, что едущие вместе с ней в одном автомобиле мужчины числятся у нее в любовниках. Ее убеждение ничем нельзя было поколебать. Или все-таки это была иллюзия?

Юити, наблюдая с чувственностью булыжника за страстью женщины, был вовлечен в парадоксальные размышления о том, что поскольку он не может осчастливить любящую его женщину в силу того, что его тело неспособно отвечать ей взаимностью, то единственная вещь, которую он мог бы совершить для Кёко, единственный духовный подарок, который он может преподнести ей, это наделить ее несчастьем; и в итоге он не испытывал ни капельки нравственных терзаний по поводу своей бессмысленной мести, затеянной во время той встречи в универмаге. Что же такое мораль?..

На углу Нанкингай[50] в Йокогаме все трое вышли из автомобиля напротив магазинчика, где торговали тканями для женской одежды. В этой лавке можно было приобрести дешевые импортные товары, поэтому Кёко заехала сюда с тем, чтобы выбрать ткань для весеннего платья. Приглянувшуюся материю, один образец за другим, она прикладывала на плечи и отправлялась к зеркалу. Потом возвращалась к Намики и Юити и спрашивала:

— Ну как? Вам нравится?

Свое мнение эти двое молодых людей выражали уклончиво, каждый раз подтрунивая над женщиной на разные лады: «Если ты появишься на ферме в этой красной тряпице, то она наверняка раззадорит быка».

Кёко прикинула на себя штук двадцать отрезов, но ни один из них не понравился, так и ушла без покупки. Они поднялись на второй этаж ближайшего ресторана «Банкаро», с пекинской кухней, и заказали ранний ужин на троих. За столом Кёко попросила подать блюдо, которое стояло напротив Юити:

— Ютян, будь любезен, подай вон то, пожалуйста!

Он не мог удержаться от того, чтобы не взглянуть моментально в лицо Намики, когда их спутница нечаянно проговорилась.

Этот молодой человек в щегольском костюме с иголочки чуть-чуть скривил уголки рта и выдавил на смуглом лице циничную мужскую ухмылку. Затем оценивающим взглядом посмотрел на Юити и Кёко, после чего изящно перевел разговор в другую плоскость. Он стал говорить о футбольном матче с командой университета, в котором учился Юити, в свою бытность студентом. Было совершенно очевидно, что он раскусил обман Кёко насчет Юити — или Кэйтяна — с самого начала и, более того, запросто извинил этих двух заговорщиков. Мышцы лица Кёко напряглись, рот ее растянулся в подобии улыбки. Ну а кроме того, ее слова: «Ютян, будь любезен, подай вон то, пожалуйста!» — прозвучали с намеренной решимостью и свидетельствовали только о том, что ее оплошность была сознательной. Однако, несмотря на ее серьезное выражение, она казалась почти жалкой.

«А ведь Кёко никто в мире не любит», — подумал Юити. И затем этот бессердечный юноша, неспособный на любовь к женщине, стал перебирать в голове факты этой нелюбви к ней, но, кроме желания сделать несчастной эту женщину и себя самого, ничего не находил. Вдобавок ко всему он не мог не чувствовать некоторого сожаления о том, что она уже была несчастна и без его помощи.

После танцев в портовом данс-холле «Клифсайд» они снова уселись рядом на заднем сиденье автомобиля и помчались в Токио по национальному хайвею «Кэйхин». В пути Кёко разродилась очередной банальностью:

— Не сердись за сегодняшнее! Намики — просто мой друг.

Юити молчал. Кёко почувствовала, что он не верит ей, и опечалилась.

Глава восемнадцатая

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ПОДСМАТРИВАЮЩЕГО

У Юити закончились экзамены. Уже началась весна согласно календарю. В один из дней после полудня, когда порывистый ветер ранней весны кружил пыль, а улицы окутывало желтоватым туманом, на обратном пути из университета Юити по распоряжению Нобутаки, которое он сделал накануне, заскочил домой к Кабураги.

Чтобы зайти в дом Кабураги, он вышел из электрички на ближайшей от университета станции. Это был его привычный маршрут. Сегодня госпожа Кабураги собиралась зайти в контору одного их «сердечного» зарубежного друга из руководящей верхушки для того, чтобы взять лицензионные документы на открытие нового предприятия в корпорации ее супруга, и спланировала свой день так, чтобы по возвращении домой, где ее ожидал бы Юити, отправиться вдвоем с ним в офис мужа. Благодаря старательным хлопотам госпожи Кабураги эти документы подоспели к сроку, правда, не определились со временем, когда она могла бы забрать их, поэтому Юити вынужден был поджидать госпожу на ее квартире.

Когда он пришел туда, госпожа Кабураги все еще находилась дома. Ее встреча была назначена на три часа после полудня. Был еще час дня.

Чета Кабураги жила в доме дворецкого при старинном графском особняке, уцелевшем после пожара. Немногие семейства высшего света владели в Токио традиционными особняками. Покойный достопочтимый отец нынешнего Кабураги заработал в эпоху Мэйдзи[51] хорошенький барыш на электрических предприятиях, приобрел одно из меньших строений даймё[52] и поселился в нем, создав тем самым единственный прецедент. После войны Нобутака распорядился этим домом, рассчитавшись им с налогами на имущество. Он выселил человека, который наследовал флигель дворецкого, и поселил его в арендованном жилище. После чего разбил живую изгородь из кустарников между своим домом и отданным в чужие руки особняком и проделал ворота в конце тропинки.

В главном особняке открыли гостиницу. Изредка Кабураги устраивали там частные музыкальные вечеринки. Через ворота, под которыми Нобутака проходил давным-давно, когда возвращался домой из школы в сопровождении домашнего репетитора с тяжелым ранцем в руках, теперь проезжали лимузины с гейшами из отдаленных мест, разворачивались и высаживали своих изысканных пассажирок у помпезного подъезда. Царапины на пилястрах, сделанные озорной рукой Нобутаки в его кабинете, уже затерли. Карта «острова сокровищ», которую он спрятал под камнем в саду тридцать лет назад и забыл о ней навсегда, вне сомнения, уже сгнила, поскольку была нарисована цветным карандашом на тонкой фанерке.

В доме дворецкого было семь комнат. Только комната над западным входом исчислялась восемью татами. Эта западная комната имела двоякое назначение: она служила кабинетом Нобутаки и приемной. Из окон этой комнаты были видны на задворках главного особняка окна второго этажа, где располагалось помещение для прислуги, вскоре перестроенное в гостиную, а на эти окна, выходившие прямиком на кабинет Нобутаки, навесили ставни.

Однажды, когда они переделывали комнату, он услышал, как отрывали посудные полки. В прежние времена в большом зале на втором этаже проходили пиршества, и эти черные сияющие полочки были обиходными. Позолоченные лакированные плошки и чашечки стояли рядами, туда и сюда сновали неряшливые служанки, волоча подолы своих кимоно. Треск отдираемых полок отзывался в нем эхом бесчисленных пиров. Казалось, что вместе с этими досками из него выдирают, будто глубоко вросшие коренные зубы, воспоминания.

Нобутака не имел ни грана сентиментальности; он развалился на стуле, закинул ноги на стол, мысленно подбадривая: «Давай! Взяли, раз-два!» Каждый уголок, каждый закоулок этого особняка терзал его в юности. При своем тайном мужелюбии тяжкое бремя этого высоконравственного дома было для него непереносимо. Он не знал, сколько раз желал смерти отцу с матерью и гибели их семейному гнезду от пожара, но сейчас Нобутака предпочел бы скорее видеть богохульное осквернение этого дома пьяными гейшами, распевающими популярные песенки в общем зале, где его покойный папаша сиживал обычно с угрюмым выражением лица, нежели присутствовать при воздушном налете и пожаре.

После того как супруги перебрались в дом дворецкого, они перестроили весь дом на западный лад. В токонома соорудили книжные полки; убрали фусумаё и вместо них повесили плотные шелковые шторы. Из главного особняка перетащили всю европейскую мебель и расставили стулья и столы в стиле рококо на расстеленном поверх татами персидском ковре. После этих изменений дом стал походить на консульство эпохи Эдо[53] или апартаменты наложницы какого-нибудь иноземца.

Когда Юити пришел, госпожа Кабураги сидела у печи в нижней гостиной, в слаксах, кофточке цвета лимона и черном кардигане, накинутом сверху. Ее руки с красными ногтями тасовали венские карты. Король выпал с литерой D, а валет — с литерой В.

О прибытии Юити доложила служанка. Пальцы госпожи Кабураги занемели. Карты тасовались с трудом, слипались. Более того, она была не в состоянии подняться и поприветствовать Юити, когда он вошел. И она повернулась к нему спиной. Он обошел кругом, встал перед ней, и только тогда наконец-то она нашла в себе мужество вскинуть на него взгляд. Юити встретился с ее сонными глазами без намека на желание. Юноша то и дело удерживал себя от того, чтобы не спросить ее ненароком: «Не захворала ли мадам?»

— У меня встреча в три часа. У нас уйма времени. Ты пообедал? — спросила она.

Юити сказался неголодным. Они помолчали. Стеклянная дверь на веранде надоедливо подрагивала от ветра. Темнела пыль, скопившаяся на среднике. Даже полоска солнечного света поперек веранды казалась пыльной.

— В такой день никуда не хочется выходить. По возвращении придется мыть волосы.

Вдруг она запустила пальцы в его волосы.

— Какие пыльные! Это оттого, что ты напомадил их сверх меры.

Юити сконфузился, уловив в ее голосе нотки придирчивости. Каждый раз, когда она смотрела на него, ей хотелось сбежать. Она почти не чувствовала радости от встречи с ним. И не могла представить, что удерживает их порознь; что мешает им быть вместе. Целомудрие? Не смеши меня! Женская чистота? Делай паузы между шутками! Невинность Юити? Так ведь он женат уже…

Как ни старалась госпожа Кабураги, но она не могла принять разумом всю горькую правду собственного положения при всех своих женских ухищрениях. Конечно, она любила Юити неустанной любовью не потому, что он был красавцем, а потому, что он вовсе не был влюблен в нее. Не иначе как!

Мужчины, которых госпожа Кабураги отвергала на неделю, потом любили ее неистово или телом, или душой, если не и так и так. При всем разнообразии дарований они были похожи друг на друга. Только в Юити, этом абстрактном любовнике, она не могла найти ни одного качества, подмеченного у кого-либо прежде. Ей ничего не оставалось, как шарить на ощупь в темноте. Когда ей казалось, что она поймала его, он был далече; а когда думала, что он далеко, он был рядышком. Она словно гналась за эхом, словно пыталась прикоснуться к луне, отраженной в воде.

Дело не в том, что в тех неожиданных обстоятельствах у нее недоставало времени поразмыслить над тем, любит ли ее Юити или не любит, а в том, что это было время, когда ее сердце переполнялось так называемым блаженным чувством, но тогда она знала, что вовсе не ищет какого-то там счастья-фортуны.

Даже идиотский фарс той ночью в гостинице «Ракуё» ей было бы легче перенести, если бы оказалось, что Юити действовал заодно с Сюнсукэ при его подстрекательстве, нежели принять запоздалое объяснение Юити, что старик обошелся с ней таким образом якобы из ревности. Сердце ее, запуганное счастьем, стало склоняться к тому, что влюбленность эта имеет дурное предзнаменование. Всякий раз, встречаясь с Юити, она молила о том, чтобы глаза его наполнились отвращением, или презрением, или грубостью, однако вместо этого она с разочарованием обнаруживала в них прежнюю незамутненную ясность.

…В маленьком садике, состоящем только из сосны, саговой пальмы и камней, взвился беременный пылью ветер и вновь затряс стеклянную дверь. Госпожа Кабураги пристально посмотрела сквозь звенящее стекло, глаза ее воспалились жаром.

— Небо пожелтело, не правда ли? — вымолвил Юити.

— Не переношу этот ветер ранней весной, — сказала женщина голосом, в котором послышались пронзительные нотки. — Ничего не разглядеть.

Служанка внесла десерт, собственноручно приготовленный госпожой для Юити. Он проглотил теплый сливовый пудинг в ее присутствии; созерцание его мальчишеской непосредственности, кажется, было спасительным для ее души. Эта непринужденность желторотого птенчика, склевавшего корм из ее рук! Какая сладостная боль от его жесткого маленького клювика! Как хорошо было бы, если бы то, что она скормила ему, было плотью ее бедер!

— Объедение! — выпалил Юити.

Он знал, что откровенное простодушие наделяет его очарованием. Он взял игриво обе руки ее и принялся целовать их — не иначе как в знак выражения благодарности за угощение.

Она зажмурилась, страшно сморщив лицо. Тело ее занемело и задрожало.

— Нет, нет! Мне больно! Нет! — выдавила она из себя.

Если бы госпожа Кабураги десятилетней давности увидела себя нынешнюю в этих игриво-ребяческих телодвижениях, то она разразилась бы по своей вульгарной привычке резким суховатым смехом. Она никогда не мечтала о том, чтобы один поцелуй мог снабдить ее пищей для стольких эмоций; чтобы он наполнил ее такой смертельной отравой, что она почти инстинктивно отпрянула от него. Притом что этот хладнокровный любовник не спускал глаз с серьезного лица этой распутной женщины, отчаянно отбивающейся от пошлых поцелуев, как если бы он смотрел сквозь стекло на смехотворную агонию женщины, тонущей в резервуаре с водой.

Юити не мог не чувствовать удовлетворения перед очевидным проявлением собственной силы. Скорее всего, он ревновал к пьянящему страху, который испытывала женщина. Этот Нарцисс был недоволен тем, что госпожа Кабураги, в отличие от ее умелого супруга, не способна была сделать так, чтобы он опьянел от своей собственной красоты. «Почему, — занервничал Юити, — почему она не позволит, чтобы я забылся от своей красоты, как желал бы я сам? Или она собирается оставить меня навеки при моем постылом одиночестве?»

Госпожа Кабураги пересела на стул поодаль и закрыла глаза. Лимонно-желтая кофточка на ее груди вздымалась волнами. Стеклянная дверь продолжала дребезжать. Казалось, что звуки эти болезненно царапали ее виски. Юити заметил, что женщина вдруг постарела года на три или четыре.

Пребывая в этом мечтательном состоянии, госпожа Кабураги ума не могла приложить, как скоротать оставшийся час назначенного свидания. Что-то должно произойти. Великое землетрясение, или взрыв, какая-нибудь катастрофа должна случиться и разнести их обоих вдребезги. Если не так, то она предпочла бы превратиться в каменного истукана за время этого мучительного свидания.

Юити напряг слух. У него был вид молодого животного, которое навострило уши, заслышав отдаленные звуки.

— Что такое? — спросила госпожа Кабураги.

Юити не отвечал.

— Что ты там услышал?

— Тише! Кажется, я слышу что-то…

— Противный! Ты просто дурачишься от скуки.

— Вот, я снова слышу! Это сирена пожарной машины. Нынче часто случаются пожары.

— И вправду… Они так гудят, будто проносятся мимо нашего дома. Интересно знать, где загорелось на сей раз?

Они посмотрели на небо. Все, что они увидели, был второй этаж главного особняка, теперь уже ветхой гостиницы, возвышающейся по ту сторону ограды садика.

Сирены приближались шумно; хаотичные завывающие звуки бились на ветру, переплетались с ветром и тотчас отступали. И только стеклянные двери продолжали дрожать.

Госпожа Кабураги встала, чтобы переодеться. Юити лениво подошел к печи и разворошил кочергой тлеющие угли. Раздались потрескивающие звуки, будто встряхнули кости. Огонь набросился на угли.

Юити, открыв дверь, подставил ветру голову. «На самом деле, что за прелесть! — подумалось ему. — Этот ветер вышибает из головы все мысли».

Вновь появилась госпожа Кабураги в слаксах и юбке. В полумраке коридора обновленная помада на ее губах проступала ярким художественным мазком. Завидев Юити с высунутой наружу головой, она ничего не сказала. Прихорошившаяся наскоро в последний момент, с перекинутым через руку весенним пальто и бесхитростным жестом, приглашающим на выход, она будто бы свидетельствовала всем своим обликом, что уже год как сожительствует с этим молодым человеком. Юити показалось, что этим притворством она намекала на что-то.

Он вышел проводить женщину до ворот — по ходу тропинки, которая пролегала от веранды до шоссе, имелась еще одна маленькая калитка из прутьев в живой изгороди, возвышавшейся в человеческий рост с левой и правой сторон. Из-за пыли зелень на изгороди потускнела, казалась безжизненной.

Цок-цок-цок — послышались по другую сторону калитки по мощеной тропинке звуки от высоких каблучков госпожи Кабураги. Юити следовал за ней, обутый в сандалии, что стояли на веранде, пока не натолкнулся на запертую калитку. Решив, что она заигрывает с ним, Юити с силой толкнул дверцу. Не пожалев своей желтой кофточки, она напирала с обратной стороны всем телом на плетеную бамбуковую калитку. В ее упорстве чувствовалась некоторая злонамеренная серьезность. Юити отпрянул.

— Что случилось? — спросил он.

— Довольно! Дальше не надо. Если пойдешь дальше провожать меня, тогда я не в силах буду расстаться с тобой.

Она прошла параллельно изгороди и остановилась. Изгородь заслоняла ее по самые глаза. Волосы ее — она была без шляпы — разметал ветер, обвивая их вокруг листиков подстриженного кустарника. Взметнулась вверх ее беленькая ручка с изящными змеевидными золотыми часиками на запястье и поправила волосы.

Юити стоял напротив госпожи Кабураги, их разделяла изгородь. Выше ее ростом, он легонечко облокотился поверх изгороди, уткнулся в нее лицом, посмотрел на женщину. Были видны только его глаза и брови. Вновь пробежался вдоль пыльной дорожки ветерок. Волосы ее перепутались и рассыпались по лицу. Юити опустил глаза от пыли.

«Ну что за досада! — подумала госпожа Кабураги. — Что-нибудь да помешает нам обменяться взглядами даже в такие редкие мгновения!»

Ветер унялся. Они поглядывали друг на друга. Госпожа Кабураги терялась в догадках, уже не знала, какое чувство хотелось бы ей прочитать в глазах Юити. «Я люблю нечто такое, о чем не имею ни малейшего понятия, что-то мрачное, — размышляла она. — Что-то чистое, прозрачное, темное…»

Самого Юити тем временем снедала тревога, что все непостижимое его умом зависело в это мгновение от малейшего проявления его чувственности и что прочие соглядатаи не перестанут выискивать в нем что-то сверх того, что сам рассудок его мог уразуметь; и эти мысли непрестанно кружились в его голове, словно он думал о ком-то постороннем.

Наконец госпожа Кабураги прыснула со смеху. Это был натужный смех, сопроводивший их расставание.

Юити подумал, что эта разлука, хоть и на два часа до ее возвращения, была подобна репетиции окончательного разрыва между ними. Он вспомнил множество торжественных строевых репетиций для военных инспекций и выпускных церемоний в годы учебы в средней школе. Один представитель от класса брал пустой — без диплома — лакированный поднос и почтительно возвращался от кресла директора школы.

Проводив госпожу Кабураги, он вернулся в комнату, примостился вблизи печи и стал перелистывать американский журнал о моде. Тотчас раздался телефонный звонок от Нобутаки. Юити сообщил, что его жена уже вышла в город. Воспользовавшись тем обстоятельством, что рядом с ним не было никого, Нобутака пустился безо всяких опасений в приватные разговоры, дотошно расспрашивая шутовским ласково-кошачьим голосом:

— А что это за молодой человек прогуливался на пару с тобой давеча по Гиндзе?

Это была его извечная манера допытываться по телефону. Юити набычился, будто тот сидел напротив него.

В ответ Юити сказал:

— Просто друг! Он попросил меня посмотреть вместе с ним ткань для костюма, вот я и пошел с ним.

— Что ж ты ходишь с этим «просто другом», держась мизинцами?

— Ну, раз нет особых поручений, то я кладу трубку.

— Подожди, не клади! Ютян, прости меня, пожалуйста! Когда слышу твой голос, то не могу сдержаться. Я сейчас же возьму машину и встречусь с тобой. Ладно? Никуда не уходи, прошу!

— …

— Что не отвечаешь?

— Хорошо, я буду вас ждать, господин директор.

Нобутака примчался через тридцать минут. В машине, вспоминая Юити за последние несколько месяцев их знакомства, он не мог припомнить ни одной грубости, ни одной оплошности с его стороны. Никакая роскошь, никакое великолепие не вызывали у него удивления. Притом в нем не наблюдалось и жалкого тщеславия, которое, вероятно, отнюдь не было бы из ряда вон выходящим. Он ничего не хотел, однако получал все — и всегда без ответного выражения благодарности. Если его выводили в общество «длинных рукавов»[54], то при полном отсутствии претенциозности и хорошем воспитании достоинства этого красивого молодого человека непомерно переоценивались людьми. Вдобавок ко всему Юити выказывал душевную жестокость. Все это являлось причиной излишнего возбуждения фантазии Нобутаки. Будучи склонным к скрытности, он преуспел в своем умении не оказаться пойманным с поличным, несмотря на ежедневное общение с женушкой, но как человек, который любит позлорадствовать над другими, порой терял благоразумие.

Кабураги Нобутака без церемоний, прямо в пальто поднялся в комнату своей жены, где его ждал Юити. Служанка с озадаченным видом стояла за спиной хозяина, который не спешил снимать пальто.

— Что ты разглядываешь тут? — раздраженно выпалил он.

— Ваше пальто, хозяин! — нерешительно сказала она.

Он скинул с себя пальто, швырнул его в руки служанки и приказал громогласно:

— Ступай вниз! Если что понадобится, то я позову!

Он подтолкнул Юити под локоть, отвел его за шторы и поцеловал. Всякий раз, когда он касался округлой нижней губы Юити, у него мутилось в голове. Золотистые пуговицы на груди униформы Юити и зажим на галстуке Нобутаки, столкнувшись, издали звук, похожий на клацанье зубов.

— Идем на второй этаж! — сказал Нобутака.

Выскользнув из его объятий, Юити пристально посмотрел на него.

— Похоже, что вам не терпится от желания! — рассмеялся Юити ему в лицо.

Через пять минут, однако, они уже были в кабинете Нобутаки на «совещании» за закрытыми дверями.

Следует заметить — это была чистая случайность, что госпожа Кабураги вернулась домой раньше времени. Желая снова поскорее увидеться с Юити, она мигом поймала такси. Когда она приехала в контору, то быстро уладила все дела. В довершение всего их «сердечный» иностранный друг предложил по случаю подбросить ее на автомобиле до дому. Машина примчалась быстро. Выйдя у ворот, она пригласила его в дом, но иностранный друг сказался занятым неотложным делом, обещал навестить в следующий раз и уехал.

Движимая внезапным импульсом (что не было диковинным для нее), она вошла в сад и через веранду поднялась в общую комнату. Она хотела удивить Юити, который должен был бы находиться здесь.

Навстречу ей вышла служанка. Она доложила, что граф и Юити совещаются в кабинете на втором этаже. Госпоже вдруг захотелось посмотреть на Юити во время этого серьезного делового совещания. Она решила понаблюдать за его вовлеченностью в процесс, чтобы при этом по возможности он ни чем не догадывался.

От переизбытка влюбленности эта женщина, в воображении которой рисовались фантастические сцены прелюбодеяния исключительно в тех обстоятельствах, где она не присутствовала, к которым она не была причастна, возжелала подглядеть украдкой за Юити, чей извечный образ и чье счастливое видение доподлинно сохранялись только тогда, когда она не показывалась, и тотчас разрушались, когда она представала перед юношей.

Она тихонечко, чтобы не было слышно ее шагов, поднялась по ступенькам, встала у двери кабинета. Двери были закрыты на щеколду, но оставалась щель на пару дюймов. Она заглянула в щель внутрь комнаты.

Таким образом она увидела то, что можно было увидеть.

Когда Нобутака и Юити спустились, госпожи Кабураги уже не было. На столе лежали документы, придавленные пепельницей, будто для того, чтобы их не сдуло ветром. В пепельнице валялась смятая недокуренная сигарета со следами губной помады. Служанка только и сказала, что хозяйка вернулась домой и вскоре снова ушла.

Ее возвращения ждали вдвоем, но она все не приходила и не приходила. Тогда они отправились в город прогуляться. Юити появился у себя дома часов в десять вечера.

Прошло три дня. Госпожа Кабураги все еще не вернулась.

Глава девятнадцатая

«МОЙ СОРАТНИК»

Юити стеснялся посещать дом Кабураги. Нобутака названивал ему с просьбой появиться, и вот однажды вечером Юити наконец-то соизволил прийти.

Когда несколькими днями раньше Нобутака, спустившись из кабинета с Юити, не нашел своей жены в гостиной, он не сильно забеспокоился. Через день, когда она не вернулась, Нобутака заволновался. Ее отсутствие не было заурядным случаем. Вне всякого сомнения, она скрывала свое местонахождение. Более того, была только одна причина тому, почему она исчезла.

В этот вечер Нобутака, каким его застал Юити, выглядел совершенно неузнаваемым. Он был изможден, лицо заросло щетиной — никогда прежде Юити не видел его таким запущенным. Щеки его, обычно пышущие здоровьем, обрюзгли, утратили румянец.

— Она все еще не пришла? — спросил Юити.

Он уселся на спинку софы в кабинете Нобутаки на втором этаже и стал постукивать концом сигареты о тыльную сторону руки.

— Н-да! Нас поймали.

Эта смехотворная торжественность была настолько несвойственна Нобутаке в обыденные дни, что Юити согласился с ним, и не без злорадства:

— Я полагаю, что так оно и есть.

— Вот-вот… Ничего другого на ум не приходит.

На самом деле в тот раз Юити заметил, что щеколда отошла, и тотчас догадался, чем это могло быть чревато. Чувство крайнего стыда, хотя и слегка разжиженное чувством освобождения, пришло к нему позже. Между тем он принял хладнокровную героическую позу, будто не понимая ни причин стыдливости по отношению к себе, ни причин приязни по отношению к госпоже Кабураги.

Нобутака уловил в глазах Юити усмешку. Граф измучился, выглядел изнуренным и больным — и все из-за того, что их всего-навсего «поймали».

— Вы заявили об исчезновении в отделение сыска?

— Нет, это не годится. Мне и в голову не приходило, что дойдет до этого.

Глаза Нобутаки увлажнились, и Юити подивился этому наплыву чувств. Вдобавок ко всему Нобутака изрек:

— Как бы она не совершила опрометчивый поступок…

Слова его прозвучали с неуместной сентиментальностью и впились в самое сердце Юити. Никогда прежде он не слышал слов, которые бы столь откровенно выдавали духовное родство этой странной супружеской пары, их гармоничность. Только сердце этого мужчины, принужденного проникновенно почувствовать, насколько его жена влюблена в Юити, способно было вообразить такие тончайшие, интимнейшие вещи. С той же силой то же самое сердце может быть уязвлено духовной порочностью своей жены. При полном осознании того, что не кто иной, как его жена, любит мужчину, в которого он сам влюблен, Нобутака стал дважды рогоносцем; и более того, он испытал боль оттого, что использовал страсть своей жены, чтобы разжечь собственную. Обожженные раны этого сердца Юити увидел сейчас впервые, воочию.

Юити подумал: «Как же необходима госпожа Кабураги этому графу!» Вероятно, все это не укладывалось в голове юноши. Однако именно благодаря этим размышлениям Юити впервые пронзила глубокая нежность к Нобутаке. Заметил ли граф нежный взгляд того, кого он обожал?

Нобутака опустил глаза. Потерянный, унылый, неуверенный; его обмякшее тело в броском халате провалилось в кресло; обеими ладошками он подпирал ввалившиеся щеки. Его волосы, не по возрасту пышные и обильно намасленные, блестели, но из-за щетины одутловатая физиономия его казалась замызганной. Он избегал взгляда юноши. Юити рассматривал поперечные складки на его шее. Вдруг ему вспомнились отвратные лица двух типов в трамвае, когда он впервые отправился за приключениями в ночной парк.

После мимолетного наплыва нежности Юити напустил на себя более подходящую для его взгляда ожесточенность и холодность. Это был взгляд безвинного мальчика, убивающего сцинка[55]. «С этим человеком я буду еще более жестоким. Так должно!» — подумал Юити.

Граф будто позабыл о сидящем напротив него безжалостном любовнике. Он погрузился в раздумья о своей пропавшей бесследно компаньонке, с которой провел многие-многие годы совместной жизни в совместных прегрешениях, и… прослезился невзначай. Он и Юити, оба брошенные, упивались одним чувством покинутости. Они долго-долго сидели молча, словно отверженные на одном дрейфующем плоту.

Юити присвистнул. Нобутака поднял голову, будто пес, которого поманили подачкой. И всего-навсего увидел дразнящую улыбочку юнца.

Юити налил коньяку. Взяв стакан, он подошел к окну, отдернул портьеру. Этим вечером в гостинице главного дома напротив затевался многолюдный банкет. Свет из большой залы проливался в сад на вечнозеленые деревья и цветы магнолии кобуси; слышались напевы под бренчание струнных инструментов, казавшиеся такими неуместными для этого квартала. Стоял очень теплый вечер. Ветер утих, небо прояснело. Во всех членах своего тела Юити ощутил освобождение. Это было сходно с чувством бродяги, который наконец после долгих скитаний ощутил бодрость тела, свежесть души, легкость дыхания. Юити возжелал восславить обретенную волю.

— Да здравствует анархия! Банзай!

То, что Юити не трогало исчезновение госпожи Кабураги, он оправдывал своей природной холодностью, но это была еще не вся правда. Возможно, что здесь поработало его врожденное чутье, освободив его от этой повинности тревожиться.

Оба рода — господина Кабураги и его жены Карасумару — принадлежали к придворной аристократии. В четырнадцатом столетии Нобуи Кабураги примыкал к Северной династии[56], а Тадатика Карасумару — к Южной династии[57]. Нобуи преуспел в интриганстве и ловкачестве, Тадатика политиканствовал ретиво и страстно, но с напускной простосердечностью. Оба семейных клана как бы олицетворяли в политике два противоположных начала — инь и ян. Нобуи оставался преданным сторонником императорской династии хэйанской эпохи[58], приверженцем «политики искусства» — в наихудшем смысле этого выражения. В те старые времена, когда поэзия и политика тесно переплетались между собой, он вошел в сферы управления государством со всеми изъянами его любительского искусства, со всей его эстетической утонченностью, прагматичностью, бесстрастным расчетом, мистицизмом слабовольного человека, внешним притворством, мошенничеством, нечуткостью к добродетели и прочим, и прочим. Безбоязненность Нобутаки Кабураги в отношении вероломства, его бравада перед лицом подлости стала чем-то вроде дани его праотцам.

С другой стороны, прагматическая идеалистичность Тадатика Карасумару постоянно страдала внутренними противоречиями. Он прекрасно понимал, что только пылкое отречение от пристального вглядывания в самого себя наделяет человека силами к самореализации. Его идеалистическая политическая доктрина строилась в большей мере на самообмане, чем на одурачивании противников. И жизнь свою Тадатика закончил тем, что закололся мечом.

В наши дни родственница Нобутаки, благородная дама в преклонном возрасте, которая также приходилась двоюродной бабушкой его супруге, служила настоятельницей женского монастыря Сисигатани в Киото. В родословной этой старой женщины сплавились противоположные характеры кланов Кабураги и Карасумару. Из поколения в поколение ее род Комацу поставлял аполитичных священников первого ранга, сочинителей высокохудожественных дневников, влиятельных особ императорского двора и правительства, законодателей — одним словом, мужчины этого клана в каждом поколении пребывали в критиках и ревизионистах по отношению к новым обычаям. В наше время, однако, этот род после кончины старой матушки-настоятельницы, должно быть, прервался уже навсегда.

Нобутака Кабураги, подозревая, что его жена сбежала в тамошние места, на следующий день после ее исчезновения отбил телеграмму. В тот вечер, когда Юити соизволил нанести ему визит, ответ еще не пришел. Спустя три дня пришла телеграмма загадочного содержания. «Ваша супруга не приезжала. Если у нас возникнут какие-либо соображения, тотчас дадим знать телеграммой».

Почти в то же самое время Юити было доставлено пухлое письмо от госпожи Кабураги с обратным адресом этого монастыря. Он взвесил пакет на ладони. Его весомое содержимое как будто прошептало: «Ищи меня здесь».

В письме говорилось, что госпожа лишилась опоры в жизни из-за того страшного зрелища, с которым она столкнулась воочию. Эта сцена, видеть которую было отвратительно, не только бросила ее в дрожь от страха и позора, но и внушила ей чувство полного бессилия перед тем, чтобы вмешиваться в мужские отношения. Она уже привыкла к нетрадиционным стилям жизни. Она с легкостью перепрыгивала через рискованные препятствия, но именно сейчас оказалась на краю пропасти. Ноги ее занемели, и она не в состоянии была двигаться. Госпожа Кабураги замышляла покончить со своей жизнью. Она выбиралась в пригород Киото, где еще не зацвела сакура, совершая длительные одинокие прогулки. Она наслаждалась зарослями бамбука, шелестящего на ранних весенних ветрах.

«Какой тщетный, какой мелочный этот бамбук в своем великолепии! И при этом какая тишина!» — предавалась своим мыслям госпожа Кабураги.

Наиболее характерным симптомом ее несчастья было то, что она слишком много раздумывала о смерти, однако предчувствовала, что именно поэтому-то не умрет. Когда люди размышляют о смерти, то они могут избежать ее. Это значит, что мысль о самоубийстве, какой бы возвышенной или низменной ни была, уже сама по себе является суицидальным деянием. Вообще-то не существует самоубийства, которое бы случилось без долгих раздумий.

Если она не сможет умереть (мысли ее пошли на попятный), то это случится по той же самой причине, которая однажды, кажется, подтолкнула ее к смерти, а сейчас, похоже, возвращала к жизни: на этот раз мощней, чем красота Юити, ее очаровывала гнусность его поступка. В итоге она спокойно пришла к мнению о том, что нет наиболее полного единения умов, чем в их абсолютном неподдельном унижении, которое они разделили как одно чувство в тот момент, когда она пристально смотрела на него, когда он оказался под ее прицельным взглядом.

Можно ли считать тот грязный поступок Юити его слабостью? Отнюдь! Вовсе не следует думать, что такая женщина, как госпожа Кабураги, склонна полюбить чьи-то слабости. Ее восприимчивости, ее чувствительности, ее впечатлительности Юити бросил предельно откровенный вызов, возымевший над ней власть. Она не заметила, что после всех этих тяжких испытаний по ее воле и ее желанию стал изменяться тот объект, который она вначале отождествляла со своими чувствами. «В любви моей ни проблеска нежности», — предавалась она неуместной рефлексии. При ее свинцовой чувствительности Юити казался ей и чародеем и чудовищем, любить которого она находила все больше и больше оснований.

Следующий пассаж из письма госпожи вызвал у Юити невольную саркастическую ухмылку. «Какая наивность! — подумал он. — Меж тем как она принимала меня за чертовски красивенькую безделицу, сама прикидывалась совершенно безвинной простушкой, и похоже, что теперь пытается соревноваться со мной в моральном разложении».

Никогда прежде страсть госпожи Кабураги не была настолько близка к материнской любви, как при этом признании в распутстве. Чтобы сравняться с Юити, она полностью обнажилась во всех своих прегрешениях. Она тщательно нагромождала свои безнравственные поступки, чтобы вскарабкаться на вершину порочности Юити. Она предъявляла свидетельства кровного родства с этим молодым человеком; подобно матери, которая добровольно взваливала на себя вину, чтобы выгородить своего сына, признавалась в собственных неблагопристойных деяниях; кроме того, она почти достигла материнской эгоистичности в своем пренебрежении тем, какое влияние окажут на юношу ее откровения. Понимала ли она, что в своем беспощадном обнажении обрекала себя только на один-единственный способ того, чтобы быть любимой? Нередко случается наблюдать отчаянную перебранку суровой свекрови со снохой, будто бы для того затеянную, чтобы нарочно стать нелюбимой своим сыном, уже как будто разлюбившим ее, и приготовиться к жизни, обделенной его сыновней лаской.

Вплоть до войны госпожа Кабураги была всего лишь одной из многих тривиальных дам высшего общества, немного фривольной, но все же куда более целомудренной, чем о ней думал бомонд. Когда ее муж познакомился с Джеки, тем самым Джеки, и втайне зашел слишком далеко в своих отношениях с ним, пренебрегая супружеским долгом перед ней, она и не собиралась отчуждаться от него. В годы войны это спасало их от скуки. Супруги даже гордились своей дальновидностью, поскольку не обзавелись детьми, которые связали бы их по рукам и ногам.

Тогда же стало очевидным, что господин Кабураги не просто официально благословил жену на любовные похождения, но и восхищался ими. Впрочем, радости особенной от двух-трех случайных любовных интрижек она не испытала. Это не прибавило к ее чувственному опыту никаких новых ощущений. Она посчитала себя фригидной и раздражалась из-за непристойного внимания супруга, продолжавшего дотошно выспрашивать о ее сексуальных аферах; но когда он понял, что культивировавшаяся им на протяжении многих лет бесчувственность жены осталась никем не поколебленной, он возрадовался. Впрочем, такая каменная бесчувственность еще не могла гарантировать женского целомудрия.

В те времена вокруг нее увивалась раболепная свора воздыхателей. Это были мужчины среднего возраста, всякого рода бизнесмены и артисты, представители молодого поколения (как забавно звучит это выражение!) — одним словом, каждой твари по паре, как в доме терпимости среди проституток. Это была праздная жизнь в разгар войны — жизнь, не знавшая завтрашнего дня.

Однажды летом в отель «Плато Сига» пришла телеграмма — повестка о призыве на военную службу одного из ее молодых любовников. В ночь перед его отправкой госпожа Кабураги уступила новобранцу в том, чего не могла бы позволить другим мужчинам. И не потому, что любила его. В тот момент она поняла, что этому парню была нужна не какая-то особенная женщина, а женщина инкогнито, женщина вообще. Она была уверена, что вполне справится с такой ролью. В этом смысле она отличалась от обычной женщины.

Юноше пришлось покинуть ее ранним утром, первым автобусом. Они оба встали на заре. Он с удивлением наблюдал, как отважно укладывала она его пожитки. «Никогда не видел, чтобы она вела себя как жена, — подумал он. — Как изменилась она за одну только ночь со мной! Вот какое чувство испытывают завоеватели!»

Не стоит принимать слишком серьезно чувства мужчины в канун его отправки на фронт. Очарованный своими сантиментами и пафосным настроением, он питал уверенность, что все, что бы он ни сделал, обретает многозначительный смысл, и чувствовал, что ему простится любое его легкомыслие. Юноша, оказавшийся в подобной ситуации, становится самодовольным еще больше, чем мужчина средних лет.

В комнату вошла служанка с кофе. Госпожа Кабураги отвела взгляд, когда молодой человек давал ей слишком большую сумму чаевых. В довершение этого юноша обратился к ней:

— Мадам, я забыл взять фотокарточку!

— Какую фотокарточку?

— Вашу.

— Для чего?

— Чтобы взять ее с собой на фронт.

Госпожа Кабураги рассмеялась. Смех ее был безудержным. Не переставая смеяться, она открыла балконную дверь. Утренний туман, клубясь, вполз в комнату. Будущий солдатик съежился, поднял воротник своей пижамы. Чихнул.

— Холодно. Закройте дверь.

Его командный тон, за которым скрывалась обида на ее смех, рассердил госпожу Кабураги.

— Какой же ты мерзляка для солдата! — пробормотала она.

Затем помогла ему облачиться в одежду и стала поторапливать его на выход. Она не подарила ему фотографии. Настроение у женщины внезапно испортилось, и она отказала своему слезливому кавалеру даже в испрошенном им поцелуе на прощание.

— Ну, тогда я напишу вам, можно? — Смущаясь провожающих, юноша прошептал эти слова на ушко женщине перед самым расставанием.

Она улыбнулась и промолчала.

Когда автобус растворился в тумане, госпожа Кабураги спустилась по узенькой тропинке к лодочной станции на берегу пруда Маруике. Туфли ее промокли насквозь. Одна подгнившая лодка лежала полузатопленной. Это было одно из неухоженных местечек для летнего отдыха военного времени. В тумане тростник выглядел как призрак тростника. Дымка над озерцом, подсвеченная утренними лучами, казалась отражением парящей в воздухе водной глади.

«Отдаться телом тому, кого не любишь, — подумала госпожа Кабураги, поправляя выбившуюся во сне прядку волос на виске. — Почему мужчины легко отдаются прелюбодеянию, а женщины с трудом? Почему только проституткам позволен опыт такого рода?»

По иронии, она именно сейчас сообразила, что причиной ее насмешки и внезапно вспыхнувшего отвращения к этому юнцу оказалась слишком крупная сумма чаевых, которую он не пожалел для какой-то служанки. «Я же отдавалась ему задаром. У меня еще есть остатки души. На донышке моей души сохранилось мое тщеславие, — рассуждала она. — Если бы он заплатил эти деньги за мое тело, я смогла бы отдаться ему на прощание с еще большим чувством. Я, словно проститутка на передовой линии, бросила бы свое тело и свою душу для утоления последнего мужского желания — свободно и уверенно!»

Над ее ухом тихо жужжал рой москитов, заночевавших под листьями тростника. Что-то необычное было в том, что на этом плато водились москиты. Не верилось, что эти на вид хиленькие бледно-голубенькие насекомые сосут человеческую кровь. Вскоре облако москитов незаметно растворилось в мареве утра. Только сейчас госпожа Кабураги заметила, что ее белые туфельки хлюпают от воды.

Эти мысли, промелькнувшие у озера, неотвязно преследовали ее на протяжении всей военной поры. Будучи принуждены думать, что простые подарки преподносятся в расчете на взаимную любовь, мы неизбежно кощунствуем над самим актом чистого дарения; и всякий раз, когда впадаем в эту опрометчивость, будем ощущать привкус скверны. Война — это сплошная сентиментальность, пропитанная кровью, мотовство любви. Короче, это растрата клятв, паролей, обетов. Этой болтливой суетности она отплатила своим смехом от всей души. Наряды ее были неподобающе щегольскими, репутация портилась все больше и больше; она опустилась до того, что однажды вечером поцеловалась прилюдно в вестибюле отеля «Империал» с неким подозрительным иностранцем и по этому случаю подверглась дознанию военной жандармерией; в довершение всего ее имя попало на страницы газеты. Почтовый ящик господ Кабураги не прекращали заваливать анонимными письмами. В них содержались угрозы, графа называли предателем родины. В некоторых из них, например, любезно предлагали его жене добровольно покончить с собой.

Вина графа была не столь тяжелой. Он просто слыл слюнтяем. Когда Джеки попал под следствие по подозрению в шпионаже, граф Кабураги струхнул. Перепугался насмерть. Намного сильней, чем во время дознания о своей жене. Впрочем, оба этих инцидента закончились для него безболезненно. Едва только появились слухи о воздушных налетах, он сбежал вместе с женой в городок Каруидзава. На новом месте он вступил в сношения с давним поклонником его покойного отца, ныне командующим силами обороны военного округа Нагано, который каждый месяц снабжал его щедрым армейским пайком.

По окончании войны граф размечтался о безграничной свободе. О моральном разгуле, чтобы дышалось в нем привольно, как утренним воздухом! Он был опьянен безнаказанностью. На сей раз, однако, экономические и финансовые затруднения выкрали эту свободу из его рук.

За годы войны Нобутака поднялся без всяких связей до поста председателя в Ассоциации производителей морепродуктов и, пользуясь служебным положением, основал небольшую компанию по производству и продаже мешков и сумок из шкурок мурены. Это была корпорация «Дальневосточные морские продукты». Мурена — рыба из семейства муреновых, по форме тела похожа на угря, без чешуи, желтовато-бурого цвета с продольными полосками. Эта странная рыба, достигающая длиной десяти сяку[59], водится в рифах прибрежных вод. Когда к ней приближается человек, рыба выпячивает угрюмые глазищи и внезапно разевает острозубые челюсти. В один из дней Нобутака в сопровождении членов ассоциации отправился на побережье, где в гротах в изобилии обитали эти мурены. Из маленькой лодки, раскачивающейся на волнах, он долго-долго высматривал морскую живность. Одна рыба, охотившаяся в скалах, вдруг изогнулась и, будто с угрозой, ощерилась широкой пастью на графа. Нобутаке очень пришлась по душе эта диковинная рыбина.

Сразу же после войны неожиданно отменили контроль над производством, и дела его корпорации зашли в тупик. Он внес изменения в устав и стал заниматься поставками морской капусты с Хоккайдо, тихоокеанской сельди, моллюсков аваби из провинции Санрику и прочей морской живности. Кроме того, он сбывал китайским торговцам в Японии товары для их национальной кухни, а также промышлял контрабандой с дельцами из Китая. Налог на имущество все-таки вынудил его выставить на продажу родовой особняк, и вдобавок ко всему у его корпорации «Дальневосточные морские продукты» начались финансовые затруднения.

В это время откуда-то взялся некий господин по имени Нодзаки, который в благодарность за то, что покойный батюшка Кабураги в свое время оказал ему помощь, предложил графу свой капитал. Кроме этого, он был в прошлом компаньоном Митиуры Тоямы в Китае, а в годы изгнания из студентов его пригрел в своем доме отец Нобутаки, но при этом он оставался личностью с темным прошлым и невыясненной биографией. Говорят, что в разгар китайской революции этот человек завербовал нескольких отставных японских артиллеристов и ринулся с ними в революцию. Им платили аккордно, за каждое прямое попадание. Другие рассказывают, что после революции он поставлял в чемоданах с двойным дном опиум из Харбина в Шанхай, где перепродавал его через своих подельников.

Нодзаки назначил себя президентом, а Нобутаку посадил на место председателя правления с месячным окладом в 100 000 иен с условием, чтобы тот держал свой нос подальше от бизнеса. И вот с тех пор деятельность корпорации «Дальневосточные морские продукты» приобрела размытый и сомнительный характер. Нобутака научился у Нодзаки валютным махинациям с долларами. Нодзаки заключал договоры с оккупационной армией в интересах компаний, занимающихся нагревательными приборами и упаковкой, в результате чего клал в свой карман приличные комиссионные. Порой он не гнушался поиграть на раздорах клиентов ради выгодного барыша и все это время ловко манипулировал именем Нобутаки и его корпорацией.

Во время возвращения многих семейств оккупационных войск на родину хлопоты Нодзаки по заключению договора в интересах некой фирмы встретили неожиданное препятствие в лице одного полковника из соответствующей инстанции. Тогда он решил воспользоваться талантом супругов Кабураги к светскому общению и пригласил обоих на ужин. Супруги пришли на встречу. Однако жена полковника сказалась нездоровой и не явилась.

За день до этой встречи Нодзаки наведался в дом Кабураги под предлогом личного дела и уговорил госпожу оказать ему содействие. Она сказала:

— Я посоветуюсь с мужем и тогда отвечу вам.

Пораженный Нодзаки истолковал ее ответ обывательски. Он заподозрил, что рассердил ее своим невежливым предложением. Она же только улыбнулась.

— Меня не устраивает такой ответ. Если «нет», то скажите «нет»! Если я разгневал вас, то прошу извинить меня. И давайте забудем это разговор…

— Я поговорю с мужем. Ведь наша семья отличается от обычных семей. Если муж скажет «да», то я соглашусь с ним.

— А-а!

— Доверьтесь мне! А взамен… — Тон ее стал деловитым и пренебрежительным. — А взамен вот какая услуга: если я возьмусь за ваше дельце и если сделка состоится, то я хотела бы получить двадцать процентов от ваших комиссионных.

Глаза Нодзаки округлились. Он доверительно посмотрел на нее. На токийском диалекте, хотя чуточку стертом, что выдавало в нем человека, который долгое время обретался в отдаленных краях, он выдавил:

— Ладненько.

Этим же вечером госпожа Кабураги доложила мужу о сегодняшней сделке — без запинки, как по букварю. Он слушал ее с полузакрытыми глазами. Затем, скосив взгляд на жену, проворчал что-то невнятное. Это непроницаемое малодушие раздражало ее больше всего. Он взглянул на ее рассерженное лицо.

— Ты расстроилась из-за того, что я не остановил тебя?

— О чем это ты?

Госпожа Кабураги прекрасно понимала, что муж ее ни в коем случае не вмешался бы в ее планы. Однако это вовсе не значит, что где-то в потаенном уголке своего сердца она берегла надежду, что он разгневается или выступит против нее. Что сердило ее, так это толстокожесть ее супруга, всего-навсего.

Стал бы он препятствовать ей или нет, исход был бы один и тот же. В душе она уже все решила по-своему. Именно тогда со смиренным чувством, удивительным для нее самой, госпожа Кабураги пожелала удостовериться в своих трудно постижимых духовных связях с ее номинальным супругом — в странных нерасторжимых оковах. Нобутака, который в присутствии жены приучал себя к ленивой невозмутимости, на привычный манер окинул взглядом благородные черты лица своей супружницы. Полное недоверие к горестям — вот что придавало ей черты аристократизма.

Нобутака Кабураги перепугался. Жена представилась графу нашпигованной взрывоопасным веществом. Он нашел в себе силы, чтобы сдвинуться с места; подойдя к жене, положил руку на ее плечо.

— Виноват. Поступай, как тебе заблагорассудится. Все в порядке.

С того самого момента госпожа Кабураги стала презирать его.

Два дня спустя она умчалась в автомобиле в Хаконе вместе с этим полковником. Контракт был заключен.

Это чувство презрения сделало госпожу Кабураги и ее супруга криминальными сообщниками — не потому ли, что она попалась в ловушку, неумышленно подстроенную Нобутакой? Они оба теперь всегда орудовали рука об руку. Цепляли какого-нибудь олуха, не подозревающего о напасти, подстраивали ему любовное свидание с госпожой Кабураги, а потом шантажировали. Их первой жертвой, «цуцумотасэ», стал Сюнсукэ Хиноки.

Каждый из высокопоставленных офицеров оккупационной армии, с которыми Нодзаки вступал в деловые отношения, становился любовником госпожи Кабураги. Ротация персон была частой. Она обольщала новичков в мгновение ока. Нодзаки все больше и больше проникался к ней уважением.

С тех пор как я увидела Вас, — писала госпожа Кабураги, — мой мир совершенно преобразился. Я думала, что своевольно владею своими мышцами, но, кажется, я, подобно всем заурядным людям, бессильна с ними справиться. Вы были неприступны как стена — великая тысячемильная стена варварской армии. Вы были любовником, который никогда не любил меня. Вот поэтому я обожала Вас и сейчас обожаю Вас так же, как прежде.

Когда я признаюсь Вам в этом, я должна сказать, что, кроме Вас, у меня имеется еще одна Великая стена. Это мой муж Кабураги. Когда я стала невольной свидетельницей той сцены в кабинете, я впервые поняла, почему до сих пор не смогла расстаться с ним. Именно по той самой причине. Кабураги отличается от Вас. Он не обладает той красотой, которой наделены Вы.

После того как я повстречала Вас, я категорически отвергла свой прежний путь публичной женщины. Вы себе и представить не можете, как Нодзаки и Кабураги обманом и уговором толкали меня на то, чтобы я изменила свое решение. Я пришла к этому только недавно, никого не слушая. Из-за меня Нодзаки стал задерживать месячное жалованье Кабураги. Кабураги умолял меня, поскольку его благополучие зависит от меня. В конце концов я уступила ему, но с условием, что в последний раз притворюсь проституткой. Вы, наверное, будете смеяться, если я скажу, что верю в провидение. В тот день, когда я вернулась домой с документами, которые собрала, я случайно застала вас обоих за этим…

Я взяла драгоценности, какие попали под руку, и отправилась в Киото. Я собиралась продать их, чтобы хватило на прожитье, хотя бы на время, пока не найдется для меня достойное место работы. К счастью, моя двоюродная бабушка сказала, что я могу остаться здесь сколько пожелаю.

Без меня, впрочем, Кабураги потеряет свою работу, это наверняка. Ни один мужчина не сможет протянуть на ничтожную зарплату в этой европейской школе кройки и шитья.

Несколько ночей подряд Вы снились мне. Я очень желаю увидеть Вас. Или скорей всего было бы лучше, если бы мы не увиделись никогда. Когда Вы будете читать это письмо, не подумайте, что я прошу Вас об этом. Я не говорю о том, чтобы Вы любили Кабураги, а также не говорю, чтобы Вы бросили его ради моей любви. Я хочу, чтобы Вы были свободны; Вы должны быть свободным. Что нужно сделать, чтобы Вы стали моим? Ах, это все равно что пожелать присвоить голубое небо! Я только хотела сказать, что я очень люблю Вас, обожаю Вас. Если случится Вам приехать в Киото, обязательно зайдите в храм Сисигатани. Этот храм расположен к северу от могилы императора Рэйдзэй[60].

Юити закончил читать письмо. С губ его сползла ироническая улыбка. Нежданно-негаданно он растрогался. Это письмо он получил в три часа, когда вернулся домой. По прочтении всего письма еще раз перечитал наиболее важные строки. Кровь прилила к щекам юноши, руки его время от времени непроизвольно подрагивали. Прежде всего — к несчастью — юноша по простодушию своему был растроган собственной сентиментальностью. Его растрогало то, что в чувствах его не было ни малейшей нарочитости. Сердце его забилось, как у больного, который пошел на поправку после серьезного заболевания. «Какой же я простак!»

Он прижал листки письма к своим зарумянившимся щекам. В таком сумасбродном пароксизме, вознесшем его до небес, он был опьянен пуще, чем от алкоголя. В то же время он почувствовал, что до сих пор дремавшие внутри его существа эмоции начали брожение. Подобно философу, который, прежде чем приступить к написанию трактата, отрешенно наслаждается сигаретой, он предвкушал удовольствие, откладывая открытие своей чувственности.

На столе стояли элегантные отцовские часы, украшенные бронзовым львом. Юити напрягал слух, чтобы согласовать биение своего пульса с тиканьем часов. У него была злополучная привычка смотреть на часы всякий раз, когда в нем начинало зарождаться новое чувство. Он тревожился, как долго будет тянуться это чувство, радостное оно или нет, и если оно угасало раньше, чем пройдет пять минут, он оставался, как всегда, невозмутимым.

От ужаса Юити зажмурился. И тотчас нарисовалось лицо госпожи Кабураги. Это был отчетливый карандашный набросок: каждая смутная линия оживляла в его памяти черты ее лица — глаза, нос, губы… Разве это не был тот же самый Юити, который сидел в поезде напротив Ясуко во время их свадебного путешествия и с неохотой рисовал ее черты в своем воображении? Внятность его воспоминаний была обеспечена, главным образом, пробудившимися в нем желаниями. Госпожа Кабураги, какой она возникла в памяти Юити, была обворожительна — будто красивей этой женщины он никогда в жизни не видывал.

Он широко распахнул глаза. Солнце вспыхнуло среди цветущих ветвей садовой камелии. Махровые цветы на дереве сияли всеми лепестками. Юити, безо всякой экзальтации, назвал по имени это чувство, с открытием которого нарочно медлил. Хуже того, он даже прошептал:

— Я люблю эту женщину, воистину.

Юити знал по своему горькому опыту, что чувства становятся фальшивыми, как только их обозначают словом. Свои новые чувства он вознамерился подвергнуть тестовому испытанию на окисление.

— Я люблю этого человека. Не могу поверить, чтобы это была неправда. Всеми своими силами я не смог бы отвергнуть эти чувства. Я люблю эту женщину!

Он больше не пытался подвергать анализу свои чувства, ибо все смешалось и перепуталось в его бедовой голове — воображение с желанием, воспоминания с надеждой, радость с безумием. Теперь он помышлял взять все сразу — свою привычку к самоанализу, свое самосознание, свой идефикс, свой рок, свое врожденное чувство к истине — и с проклятиями отправить на кладбище. Все это, разумеется, мы, по обыкновению, относим к тому, что называется симптомами болезни современности.

И разве случайно, что в урагане своих несуразных переживаний Юити неожиданно вспомнилось имя Сюнсукэ?

«Вот именно! Я должен немедленно увидеть господина Хиноки. Нет более подходящего для меня собеседника, чем этот старикан, которому я мог бы доверить все восторги моей любви. А почему? Если я немедля признаюсь ему в своей любви, то он сможет разделить мою радость и в то же самое время примется жестоко мстить, как он умеет это делать — с дьявольским хитроумием. Вот почему…»

Юити поспешил в прихожую, чтобы позвонить. По пути столкнулся с Ясуко — она как раз вышла из кухни.

— Что за беготня? Видно, что ты чем-то весьма обрадован, — сказала жена.

— Разве тебе понять?

Он пребывал в хорошем расположении духа и сказал это с тем жестким великодушием, какого никогда раньше не выказывал. Ведь он был влюблен в госпожу Кабураги и вовсе не любил Ясуко. Более искренних, более естественных чувств он еще не знал.

Сюнсукэ был дома. Он предложил встретиться в баре у Руди.

Он ждал трамвая, обе руки в карманах пальто, словно мелкий воришка, подкарауливающий жертву, пинающий камешки, постукивающий подошвой. Резко, но задорно он присвистнул вслед грубияну, с лихостью промчавшемуся близ него на велосипеде.

Старенький, покачивающийся из стороны в сторону городской трамвай был под стать своим дремотным пассажирам. Юити по привычке прильнул к окну и погрузился в мечтания, глядя на тянущиеся ряды городских строений, тонущих в сумерках ранней весны.

Он чувствовал, что его воображение раскручивается, как волчок. Чтобы волчок не свалился, его нужно вращать еще сильней. Кто поддаст оборотов слабеющему, но все еще вращающемуся волчку? Сила, раскрутившая его вначале, уже иссякла, а дальше-то что делать? Юити опасался, что у него останется всего только одна причина для радости.

«А вот сейчас-то я знаю наверняка, что любил госпожу Кабураги с самого начала, — раздумывал юноша. — В таком случае почему же я удрал от нее в прошлый раз в гостинице „Ракуё“?»

От этих мыслей его пронизал озноб. Юити второпях побранил себя за страх, за трусость. Ведь сбежал он от госпожи Кабураги всего лишь из-за своего малодушия.

Сюнсукэ все еще не появлялся в баре.

Никогда прежде Юити не поджидал писателя с таким нетерпением и надеждой. Снова и снова рука его нащупывала письмо во внутреннем кармане. Он дотрагивался до него, как очарованный до талисмана, надеясь, что таким образом чувство его не ослабеет до прихода Сюнсукэ.

Было что-то величественное, что-то претенциозное в том, как в тот вечер Сюнсукэ распахнул двери бара (здесь, по-видимому, сказалось нетерпение Юити). На нем был плащ с капюшоном поверх японского костюма. При его щегольстве в последнее время он и тут отличился. Юити подивился, когда увидел, что Сюнсукэ обменялся с мальчиком за стойкой дружелюбными поклонами, прежде чем присесть к нему за столик. Среди присутствовавших в этом заведении не нашлось, кажется, ни одного мальчика, которого бы Сюнсукэ не ангажировал или не угостил.

— Ну, давненько ж мы не виделись!

С юношеским пылом Сюнсукэ протянул руку для рукопожатия. Юити пробормотал что-то невнятное. Сюнсукэ начал разговор спокойно:

— Говорят, что госпожа Кабураги сбежала из дому.

— Вы уже наслышаны?

— Господин Кабураги с пеной у рта рассказал. Пришел посоветоваться со мной, как с прорицателем, чтобы я нашел его пропавшую вещицу.

— А господин Кабураги… — едва вымолвил Юити, но затем плутовато улыбнулся. Это была шаловливая улыбка мальчугана, затеявшего проказу; за ней он скрывал свой чистый неподдельный интерес. — Он назвал вам причины?

— От меня он что-то утаивал. Ничего не сказал. Но по всей вероятности, жена его подсмотрела, как ты занимался с ним любовью.

— В самое яблочко! — воскликнул ошарашенный Юити.

— Я предвидел подобный ход в этой партии. Так и должно было случиться.

Старый писатель, очень довольный, зашелся в долгом и утомительном приступе кашля. Юити потер ему спину и на разные лады поухаживал за ним.

Когда кашель прекратился, Сюнсукэ снова обратился к Юити. Глаза его были влажными, а лицо красным.

— Ну, так в чем же дело?

Не говоря ни слова, Юити протянул ему пухлое письмо.

Сюнсукэ напялил очки, быстренько посчитал листы.

— Пятнадцать страниц! — будто сердясь, пробурчал он.

Затем писатель шумно умостился на стуле, шурша своей одеждой, будто плащ и кимоно терлись друг о друга складками. Он стал читать.

Юити казалось, что он сидит перед профессором, читающим его экзаменационное сочинение. Он терял уверенность, его грызли сомнения. Скорей бы уж закончилась эта экзекуция! К счастью, Сюнсукэ уже справился с почерком и читал эту рукописную работу бегло, не хуже, чем Юити. Однако когда Юити заметил, что выражение лица Сюнсукэ остается неизменным при чтении тех пассажей, которые произвели на него сильное впечатление, Юити начал все больше и больше беспокоиться по поводу правильности своего чувства.

— Миленькое письмецо! — заключил Сюнсукэ, снимая очки и лениво играя ими. — И вправду оказывается, что у женщин не много мозгов. Вот доказательство того, что вместо ума в зависимости от времени и обстоятельств у них проявляется нечто совсем иное — одним словом, мстительность.

— Я позвал вас сюда не для того, чтобы выслушивать вашу критику.

— Я вовсе не критикую! Это невозможно, подвергнуть какой-либо критике так изящно выполненный опус! Разве подлежит критике чудная плешь? А чудный аппендикс? А чудная редька?

— Однако я был чрезвычайно тронут! — оправдывался юноша.

— Ах, ты был тронут? Ну, ты поразил меня! Когда ты подписываешь новогодние открытки, разве ты стараешься растрогать своих адресатов? Если по какой-либо оплошности тебя что-то растрогало и это нечто оказалось в письме, то это чувство самого низкого пошиба, наихудшее из всего возможного.

— Вы не правы! Я понял. Я понял, что люблю госпожу Кабураги.

Сюнсукэ рассмеялся на его слова — так громко, что присутствующие в баре стали оглядываться. Смех застревал в горле, будто смазанном клеем. Он выпил воды и, захлебываясь, снова закатился смехом, который казалось, ничто не сможет отодрать от гортани.

Глава двадцатая

БЕДА ЖЕНЫ — БЕДА МУЖА

В идиотическом смехе Сюнсукэ не было ни издевки, ни благодушия, ни даже малейшего намека на сочувствие. Это был отъявленный хохот. В нем было нечто от заводного механизма, от физических упражнений. Это было единственное деяние, на которое был способен сейчас старый литератор. Его взрывной смех отличался от спазматического кашля или невралгических конвульсий — он не был непроизвольным.

Возможно, что Юити посчитал старика за сумасброда, однако Сюнсукэ Хиноки благодаря такому необузданному смеху обрел чувство сродства со всем мирозданием.

Что за умора! Ну и насмешил! Впервые мир предстал пред ним воочию. Его конек — ревность и ненависть — единственная сила, которая подстрекала его на создание произведений. Взять хотя бы для этой цели Юити, с его мучениями и страданиями, живьем, с плотью и кровью! Сила его смеха была такова, что между его существованием и миром обнаружилась некая связь, и у него открылся дар видеть голубые небеса и с обратной стороны земного шара.

Много лет тому назад он предпринял странствие в Куцукакэ, где стал очевидцем извержения вулкана Асама. Поздно ночью в гостинице мелко-мелко задрожали оконные стекла, и он, впавший в дремоту от изнурительного писательского труда, проснулся. Взрывы чередовались каждые тридцать секунд. Он поднялся и засмотрелся извержением. Грохота как такового не было слышно. Слабенькое утробное урчание докатывалось со стороны горы вслед за тем, как над ней вздымалось пунцовое пламя. «Словно океанский прибой», — мысленно сравнивал Сюнсукэ. Танцующие всплески огня угасали плавно; одни воскресали в чреве кратера; другие отчаливали в небо вместе с темно-красными клубами дыма. Это зрелище было подобно угасанию последних лучей закатного солнца.

Его безудержный вулканический смех в баре слегка походил на то отдаленное рокотание. Впрочем, Сюнсукэ казалось, что эти посещавшие его изредка эмоции были скрытой аллегорией громогласного смеха горы.

Это чувство, которое всегда подбадривало его в юношеские годы, наполненные унижением, было сострадательной любовью ко всему сущему — она проникала в его сердце в редкостных случаях: глубокой ночью, как сейчас, или в одиночном странствии, когда на рассвете он спускался с вершины горы. В такие минуты он ощущал себя художником, и душа его одобряла это состояние как некоего рода привилегию или комедийную паузу, дарованную верой в неизмеримое восхождение его духа. Это чувство было сладостным, как глоток свежего воздуха. Он был откровенно ошеломлен своим громадным чувством, санкционированным его душой, подобно тому как альпинист бывает поражен своей гигантской тенью.

Как называется это чувство? Сюнсукэ не находил такого слова, он просто смеялся. Конечно, смеху его недоставало уважительности. И в первую очередь — уважения к самому себе. В тот момент, когда смех связал его с миром, чувство солидарности, вскормленное состраданием, приблизило его сердце к наивысшей любви, этой превосходной фальшивке, именуемой человеколюбием.

Сюнсукэ оборвал смех. Вынул из кармана носовой платок, вытер слезы. Его влажные нижние веки сморщились, постарели — как будто замшели.

— Он тронут, видите ли! Он влюблен! — воскликнул Сюнсукэ. — Какая чепуха! То, что называется чувством, способно, подобно прелестной жене, легко ввести нас в заблуждение. Вот почему это всегда вызывает возбуждение у неотесанных мужланов. Не сердись на меня, Ютян! Я ведь не говорю, что ты из этой же породы профанов. Тебя, к несчастью, стало томить влечение. В твоем сердце, абсолютно чистом, проснулась жажда к сильным переживаниям. Это обычная болезненность. Подобно мужающему мальчишке, очарованному своей влюбленностью, ты всего-навсего тронут своей впечатлительностью. Когда ты поправишься от этой идеи фикс, твои чувства исчезнут, как легкий туман. Не сомневайся! Ты и сам, должно быть, знаешь — вне сексуальности в природе не бывает чувств. Никакая идея, никакое умозрение не возбудит человека, если в ней не заключена сексуальность. Человек бывает взволнован самой потаенной срамотой мысли, концепции, идеи и вовсю распаляется, как резонерствующий франтоватый денди, восхищенный всего лишь разодетыми напыщенными фразами. Было бы лучше, если бы мы выбросили из нашего лексикона такое размытое словечко, как «чувство». Конечно, я покажусь злобным, но я стараюсь проанализировать твои слова. Вначале ты свидетельствовал: «я взволнован». Затем ты засвидетельствовал: «я люблю госпожу Кабураги». Каким же образом связаны между собой эти два твоих утверждения? Короче, ты ведь прекрасно знаешь, что в человеке нет эмоции, не связанной с сексуальным желанием. Вот поэтому ты поспешил прилепить слово «люблю» как постскриптум. Таким образом, произошла подмена: слово «люблю» стало синонимом твоего плотского вожделения. В этом пункте, надеюсь, у тебя не будет возражений. Госпожа Кабураги сбежала в Киото. И коль все это имеет отношение к проблеме животной страсти, ты можешь быть совершенно спокоен. Ведь ты впервые позволил самому себе полюбить женщину, не правда ли?

И прежде Юити не поддавался таким разглагольствованиям. Его глубокие печальные глаза отслеживали нюансы возбужденного поведения Сюнсукэ. Юити уже научился оголять его слова и тщательно их анализировать.

— Ну почему же, сэнсэй? — возразил юноша. — Когда вы говорите о животном желании, вы имеете в виду нечто более жестокое, чем принято считать у людей, полагающихся на свой разум. Чувство, которое я испытывал, когда читал это письмо, было таким сердечным, таким теплым, что я не решился бы назвать его животным. И разве верно то, что все чувства в этом мире не что иное, как только сексуальное желание? В таком случае не есть ли похоть та же ложь? Считается, что подлинно только такое положение, когда желание чего-либо не исполняется. Ну, если это верно, то и положение, когда желание удовлетворяется сиюминутно, следует считать миражным, не так ли? Я же думаю иначе. Эта жизнь подобна жизни нищего, который всегда припрятывает милостыню из своей коробочки прежде, чем она наполнится, чтобы люди в другой раз подбрасывали ему еще больше. Я нахожу все это вульгарным. Иногда я думаю, не броситься ли во что-нибудь до самоотречения. Пусть даже ради какой-нибудь ложной идеи! Пусть даже бесцельно, все равно! В старших классах школы я много занимался прыжками в воду и прыжками в высоту. Как здорово возносить свое тело под небеса! Я думал: «Вот, еще одно мгновение, и я замру навеки в воздухе!» Зелень поля, голубизна бассейна — все это всегда окружало меня. Теперь же я не вижу вокруг себя ни зелени, ни синевы. Если это будет в моей жизни, пусть даже благодаря ложной идее, то ради бога! Ведь подвиг мужчины, который завербовался в солдаты по заблуждению, не перестал быть подвигом.

— Какой ты высокопарный! Прежде ты мучился оттого, что едва ли мог поверить в свою способность чувствовать. Я не знал, что делать с тобой. Тогда я преподал тебе несколько уроков радости в бесчувствии. И вот ты снова пожелал остаться несчастным! Твое несчастье должно быть таким же совершенным, как твоя красота. Раньше я не говорил тебе открыто, что сила, которой ты обладаешь, сила делать мужчин и женщин несчастными, происходит не только из твоей красоты, но также из твоего дарования быть более несчастным, чем кто-либо другой.

— Вы правы, сэнсэй, — грустно вымолвил Юити. — Наконец вы высказались. Теперь ваши уроки стали тривиальными. Вы научили меня видеть мое несчастье, научили жить с ним; вы объяснили, что у меня нет другого пути, чтобы избежать этого. Сэнсэй, а скажите-ка мне откровенно, вам никогда не случалось чувствовать что-то подобное?

— Ничего, кроме сексуального желания.

Юноша чуть-чуть улыбнулся.

— Это было прошлым летом на побережье, когда мы впервые встретились с вами? — спросил он.

Сюнсукэ вздрогнул.

Он вспомнил то жгучее-жгучее летнее солнце, синее-синее море, одиночное завихрение волны, хлесткий бриз в ушах… Он вспомнил греческое видение — как сильно взволновало его это видение бронзовой скульптуры пелопоннесской школы!

Разве в этом не было сексуального чувства? Или же намека на сексуальность? В те времена повседневная жизнь Сюнсукэ не была отягощена мыслями, и вдруг впервые он включил мысль в свой обиход. Были ли его размышления пронизаны сексуальным желанием? Его дурные нескончаемые предчувствия по сию пору вращались только вокруг этого вопроса. Своим вопросом Юити обезоружил старого писателя.

Ровно в этот миг перестала звучать музыка из проигрывателя. В бар снизошла тишина. Хозяин заведения куда-то вышел. Только гудки проезжающих автомобилей отзывались эхом в стенах помещения. В городе зажигались неоновые огни, наступала рядовая ночь.

Безо всякого повода Сюнсукэ вспомнил фрагмент своей давней повести:

…Он задержался, окинул взглядом криптомерию. Это было высокое дерево, и довольно старое. В одном месте облачного неба образовалась прореха, и сквозь нее пролился водопадом солнечный свет, озарив всю криптомерию. Внутрь кроны, однако, свет не проникал, как ни пытался. Лучи тщетно стремились к нижним ветвям, ниспадая лишь на мшистый покров земли… Как это странно, что он чувствовал волю дерева! Волю расти и вздыматься к небесам, упрямо отвергая свет! Как будто ему была ниспослана миссия передать небесам точный образ этой темной воли к жизни.

Он вспомнил пассаж из только что прочитанного письма госпожи Кабураги: «Вы были неприступны как стена — великая тысячемильная стена варварской армии. Вы были любовником, который никогда не любил меня. Вот поэтому я обожала Вас и сейчас обожаю Вас так же, как прежде».

Сюнсукэ взглянул на белые зубы за слегка разомкнутыми губами Юити.

«Чувствовал ли я сексуальное влечение к этому красивому юноше? — с дрожью в теле подумал Сюнсукэ. — Если нет, то на кой черт я испытываю это раздирающее сердце мучение? Кажется, это чувство подкралось ко мне незаметно. Уму непостижимо! Я влюбился в плоть этого юнца!»

Старик слегка покачал головой. Вне сомнения, думы его наполнились сексуальным желанием. Впервые мысли его обретали силу. Сюнсукэ был влюблен, позабыв, что тело его омертвело! Внезапно сердце Сюнсукэ стало смиренным. В глазах его погас надменный блеск. Сюнсукэ пожал плечами — словно поправлял крылья. Он еще раз пристально посмотрел на плавные линии бровей Юити. От него исходил аромат юности.

«Если я люблю этого юношу сексуально, — размышлял он, — и если то, что казалось невозможным в моем возрасте, все-таки открылось даже мне, тогда я не вправе утверждать, что Юити тоже не способен полюбить госпожу Кабураги физически. Ну и как тебе все это нравится?»

— Возможно, что ты и впрямь любишь госпожу Кабураги. Мне стало понятно это по твоей интонации, когда я тебя слушал. Это передалось мне.

Сюнсукэ не сознавал, какая горечь сожаления проникла в его слова. Этими словами он будто содрал с себя кожу. Он ревновал!

Сюнсукэ, как наставник, был сейчас более или менее искренен. Говорил, что лежало у него на душе. Те, кто воспитывает молодых, прекрасно осведомлены, что все сказанное ими будет иметь обратный эффект для их подопечных. Как и следовало ожидать, Юити после такой откровенности пошел на попятный. Без посторонней помощи он нашел в себе мужество заглянуть внутрь самого себя.

«Да нет же, не может быть! — подумал Юити. — Я никоим образом не могу любить госпожу Кабураги. Это уж точно. Насколько я понимаю, я был в любовной связи со своим двойником, этим юным несравненным красавцем, своим вторым „я“, столь любимым госпожой Кабураги. В ее письме, несомненно, есть сила очарования. Всякий, кто получил бы такое письмо, с трудом соотнес бы его адресата с самим собой. Я ведь не Нарцисс! — горделиво оправдывался Юити. — Если бы я был влюблен в самого себя, то я смог бы без труда увидеть в объекте этого письма самого себя. Я не самовлюбленный человек. Я люблю юношу по имени „Ютян“, но не себя же!»

В процессе этой рефлексии Юити почувствовал что-то вроде странной близости к Сюнсукэ. Дело в том, что в этот момент Юити и Сюнсукэ любили одного человека. «Ты любишь меня. Я люблю себя. Станем друзьями!» Вот аксиома их эгоистического влечения друг к другу. В то же самое время это единственный прецедент взаимной любви.

— Нет, этого не может быть. Я понял это только что. Я не люблю госпожу Кабураги, — сказал Ютян.

По лицу Сюнсукэ разлилась радость.

Такая штуковина, как любовь, весьма схожа с лихорадкой, хоть и с продолжительным инкубационным периодом. В этот инкубационный период возникают всевозможные ощущения, предваряющие болезнь, когда ее первые признаки уже очевидны. А в результате захворавший человек начинает предполагать, что причины всех проблем этого мира соотносимы с симптомами лихорадки. Разразится война. И говорит, вздыхая, такой человек: «Ох, лихорадка!» Философы мучаются, решая болевые проблемы этого мира. «Это лихорадка», — с болью говорят они, охваченные высокой температурой.

Когда Сюнсукэ Хиноки понял, что желает Юити, он познал и ревность, пронзающую его сердце шипами; и жизнь, которая наполнялась смыслом всякий раз, когда Юити звонил ему; и мистическую боль крушения; и печаль, вызванную долгим молчанием Юити, которая толкнула его на решение отправиться в Киото, а также радость этого путешествия в Киото. Все это было причиной его лирических воздыханий. Это его открытие, однако, было зловещим. Если это любовь, думал он, то в свете его прошлого опыта провал был неизбежен. Не было никакой надежды. Он должен ждать своей возможности; он должен скрывать свои чувства, насколько в силах терпеть. Вот что наказывал себе этот утративший уверенность старик.

Не имея какой-либо идеи, которая твердо держала бы его на ногах, Юити вновь обнаружил в Сюнсукэ своего счастливого духовника. Совесть его чуточку свербела, и это толкнуло его на признание:

— Сэнсэй, кажется, вы уже были с некоторых пор осведомлены о моих отношениях с господином Кабураги. Я не хотел рассказывать вам об этом раньше. С каких пор вам это стало известно? И каким образом вы узнали?

— С того раза, когда он пришел разыскивать свой портсигар в отеле в Киото.

— Однако в то время вы уже…

— Верно, верно! Я не придавал значения всем этим слухам. Сейчас было бы разумней подумать, как распорядиться этим письмом. Ты сам должен поразмыслить об этом хорошенько. Сколько бы эта женщина ни нагромождала объяснений, она ведь не покончила с собой из-за тебя, и очевидно, что ее обращение с тобой весьма неуважительно. Так что отплати ей за это пренебрежение. Не отвечай ей ни в коем случае! Если тебя выставили, как третьеразрядного клиента, то ты вправе осадить их.

— А как насчет господина Кабураги?

— Покажи ему это послание, — сказал Сюнсукэ, стараясь поскорее закончить этот неприятный разговор. — И хорошо бы объявить ему о разрыве твоих отношений с ним. Граф придет в отчаяние, и, вероятно, ему некуда будет податься, кроме как в Киото. Вот тогда-то страдания четы Кабураги обретут законченный вид.

— Я как раз об этом тоже подумал, — радостно выпалил Юити, науськанный на дурные помыслы. — Правда, есть одно обстоятельство. У господина Кабураги сейчас денежные затруднения, поэтому если я брошу его…

— И ты еще думаешь о таких вещах! — воскликнул Сюнсукэ, окинув довольным взглядом юношу, которого, кажется, он вновь вернул под свое крыло, и продолжил с воодушевлением: — Если правда, что ты позволяешь Кабураги распоряжаться тобой из-за денег, то это одно дело; если же это совсем не так, то не имеет значения, как у него с финансами. В любом случае, вероятно, отныне ты не получишь от него какого-нибудь жалованья.

— По правде сказать, я на днях получил месячное жалованье…

— Ты погляди-ка! Ты часом не влюблен в Кабураги?

— Шутить изволите?! — выпалил Юити, задетый за живое. — Все, что я позволял ему, это распоряжаться моим телом.

Его слова — им недоставало психологической ясности — внезапно свалились на сердце Сюнсукэ непомерной тяжестью. Он сопоставил те пятьсот тысяч иен, которые вручил Юити, с покладистостью юноши. Его пугала мысль, что Юити однажды будет нетрудно и ему тоже отдаться всем телом, поскольку между ними было это финансовое соглашение. Сюнсукэ вновь столкнулся с загадкой Юити.

И более того! Когда он еще раз взвесил только что предложенный им план, одобренный Юити, он встревожился. Некоторые детали этого хитрого плана были излишними, а именно корыстный интерес, которому Сюнсукэ позволил себя захомутать впервые. «Меня понесло, как ревнивую женщину…» — с охотой предавался он самокритике, разбередившей его нутро еще сильней.

В этот момент в бар «Рудон» вошел элегантно одетый джентльмен, лет под пятьдесят, гладковыбритый, в очках без оправы, с родинкой у носа. У него было квадратное высокомерное привлекательное лицо германского типа. Его челюсти были сжаты, глаза излучали холодный блеск. Впечатление холодности особенно усиливал желобок с выпуклостями под носом. Голова его была нахлобучена таким образом, что посмотреть под ноги ему было затруднительно. Его непреклонный лоб держался прямо — хоть законы перспективы сверяй по его линии! Имелась только одна погрешность — слабая невралгия в правой нижней части лица. Когда он встал посреди ресторана и огляделся, его правую щеку передернул тик — будто молния. Это длилось мгновение. Когда все прошло, его лицо тотчас стало выглядеть так, словно ничего не случилось. Будто он что-то тайком сжевал и быстро проглотил.

Его глаза встретились с глазами Сюнсукэ. Едва заметная тень изумления пробежала по его лицу. Было бы нелепо прикидываться, будто они незнакомы. Он не сдержался и дружелюбно улыбнулся:

— О, это вы, сэнсэй!

Лицо его наполнилось человечностью и добротой. Это все, что он мог выказать перед своим самым близким другом.

Сюнсукэ указал ему на соседний стул. Мужчина присел. И, разговаривая с Сюнсукэ, не упускал из виду Юити. Он встречал его однажды.

Юити не сильно был удивлен этому лицу с тиком, пробегавшим каждые десять-двадцать секунд. Сюнсукэ сообразил, что их нужно представить.

— Это господин Кавада, президент автомобильной фирмы «Кавада-моторс». Мой давний друг. Это мой племянник, Юити Минами.

Яитиро Кавада родился в Сацума на Кюсю, приходился старшим сыном Яитиро Каваде, который первым в Японии начал производить отечественные автомобили. Он не оправдал ожиданий своего отца, пожелал стать романистом, поступил на подготовительный курс университета, слушал лекции Сюнсукэ по французской литературе. Сюнсукэ попросил его показать отрывок из ранней прозы молодого человека. Он, кажется, не нашел его одаренным. Парень поник духом. Отец воспользовался этим случаем и отправил его в Соединенные Штаты в Принстонский университет изучать экономику. После окончания университета его послали практиковаться на автомобильный завод в Германию. К тому времени, когда он вернулся домой, Яитиро совершенно изменился. Он стал экспертом и прагматиком. До конца войны оставался в тени, когда его отец был в опале и вынужден был терпеть унижения. Затем он стал президентом фирмы. После смерти отца он продемонстрировал свои способности, обогнав старого отца. Когда был запрещен выпуск крупногабаритных автомобилей, он переориентировал производство на небольшие авто и сконцентрировался на их экспорте в азиатские страны. Кроме этого, он организовал филиал в Йокогаме и, по собственной инициативе взявшись за ремонт джипов, стал пожинать огромные прибыли. После назначения Кавады президентом один непредвиденный случай послужил поводом для возобновления его прежних отношений с Сюнсукэ. Кавада организовал роскошное празднование его шестидесятилетия.

Их случайная встреча в «Рудоне» стала своего рода безмолвным признанием. Эти двое никогда не касались самоочевидного предмета. Кавада предложил отужинать. Сделав приглашение, он достал записную книжку, сдвинул на лоб очки и поискал «свободное окно» в своем календаре. Это было похоже на поиски позабытого цветочка, зажатого между страницами толстенного словаря.

Наконец он втиснулся в свой график.

— В следующую пятницу в шесть вечера. Вот и все! Назначенная на этот день встреча перенесена. Я надеюсь, тебе будет удобно.

Этот занятой человек, однако, еще имел время украдкой заходить в этот бар, оставляя автомобиль за углом квартала. Сюнсукэ согласился. Кавада неожиданно спросил:

— Как насчет «Куроханэ» в Имаитё? Там есть кухня Такадзё. Разумеется, я приглашаю твоего племянника. Вам будет удобно?

— Ну… — двусмысленно буркнул Сюнсукэ.

— Я зарезервирую на троих. Я позвоню, так что вы не забудете. — Он взглянул на свои часы, будто его поджимало время. — О, извините! С удовольствием остался бы здесь и поболтал с вами, но я спешу. Буду с нетерпением ждать встречи с вами.

Важная персона удалилась неторопливым шагом, но произведенное на двоих мужчин впечатление быстро испарилось.

Сюнсукэ, будучи не в духе, отмалчивался. Он почувствовал, будто Юити был оскорблен на его глазах. Он рассказал о карьере Кавады, хотя его не просили об этом; затем поднялся, шурша своим плащом.

— Куда собрались, сэнсэй?

Сюнсукэ захотелось побыть одному. Кроме того, через час он должен был присутствовать на затхлом фуршете членов Литературной академии.

— У меня встреча. Вот почему я ухожу. Подходи ко мне домой к пяти часам в следующую пятницу. Кавада, несомненно, пришлет к моему дому автомобиль.

Юити заметил, что Сюнсукэ протянул ему руку в объемистом рукаве своего плаща. В этой вялой руке с выпуклыми венами, выпростанной из-под покрова тяжелой одежды, ощущалась униженность. Если бы Юити был немного более раздражительным, он с легкостью смог бы не заметить эту жалкую руку. Однако он пожал ее.

— Итак, до свидания!

— Большое спасибо, сэнсэй, за сегодняшний день.

— Спасибо? Не благодари меня ни за что!

Когда Сюнсукэ ушел, юноша позвонил Нобутаке Кабураги, чтобы узнать, не свободен ли он сейчас.

— Что такое? Ты получил от нее письмо? — возвысив голос, спросил он. — Нет, домой не надо приходить! Я встречу тебя. Ты уже поужинал?

Он назвал ресторан.

Пока они ждали, когда принесут блюда, Нобутака с голодной жадностью читал письмо от своей жены. Он еще не закончил читать, когда принесли суп. К тому времени, когда он закончил чтение, разбухшие кусочки макарон, будто не поддающийся расшифровке алфавит, лежали, размокшие, на дне его тарелки.

Нобутака не смотрел на Юити. Он смотрел в другую сторону и прихлебывал суп. С большим или меньшим любопытством Юити посматривал на этого несчастного мужчину, который нуждался в сочувствии, но до которого никому не было дела, и ожидал, что наверняка он прольет суп на свои колени, жертвуя хорошими манерами. Он съел суп, не обронив ни капли.

— Бедняжка, — сказал Нобутака, откладывая ложку. — Какая бедняжка… Ни одна женщина не была так несчастлива.

Эта напыщенность Нобутаки стала причиной раздражения Юити. Это была всего лишь моральная забота Юити о госпоже Кабураги.

Нобутака не унимался:

— Бедная, бедная женщина!

Жена его стала предлогом, чтобы возбудить к себе сочувствие. Это не подействовало на Юити. Наконец Нобутака потерял терпение и сказал:

— Все винят только меня. Никто больше не виноват.

— Ах вот в чем дело!

— Ютян, как ты можешь быть таким жестоким? Впрочем, будь холоден со мной. Однако моя жена, которая безвинна…

— Я вовсе никого не виню.

Граф тщательно подобрал косточки от рыбы и разложил их на краешке своей тарелки. Он ничего не говорил. Спустя некоторое время он сказал, чуть ли не плача:

— …Ты прав. Я закончил.

Уж это было сверх терпения Юити. Удивительно, как этому гомосексуалисту среднего возраста, обросшему защитным панцирем за годы жизни, недоставало искренности. Неподобающее поведение, продемонстрированное им сейчас, было на порядок хуже, чем любая прямодушная непристойность. Он старательно пытался выглядеть благородно.

Юити посмотрел на других ужинающих вокруг него. Друг против друга сидела очень чопорная американская пара и поглощала суп. Они были немногословны. Почти не улыбались. Женщина легонько чихнула и поспешно прикрыла нос салфеткой.

— Excuse те[61], — сказала она.

Рядом вокруг большого круглого стола расположилась группа японцев, судя по всему родственников, вернувшихся после поминальной службы. Они сплетничали по поводу кончины и громко смеялись. Голос пятидесятилетней женщины — очевидно, вдовы, — одетой в серо-синие траурные одежды, с кольцами на всех пальцах, звучал резковато:

— Мой муж купил мне всего семь бриллиантовых перстней. Я продала втайне от мужа четыре перстня и заменила их стекляшками-муляжами. Когда в разгар войны началось движение за пожертвования, я соврала, сказав, что пожертвовала четыре кольца, которые продала. Я сохранила для себя три подлинных перстня. Вот они! — Женщина вытянула руку для всеобщего обозрения. — Мой муж похвалил меня за то, что я не выложила всю подноготную. «Твоя ложь восхищает меня!»

— Ха-ха! Если кто и не знал о проделках, так это твой супруг!

Столик, который занимали Нобутака и Юити, кажется, был отрезан от остальных в этом зале. Металлические предметы — цветочная ваза, ножи и ложки — поблескивали холодом. Юити подозревал, что расстояние между ним и Нобутакой возникло, вероятно, благодаря специфическому братству, к которому они оба принадлежали.

— Ты поедешь в Киото ради меня?

— Почему?

— Почему? Ты единственный можешь вернуть ее.

— Вы используете меня.

— Использую? — Болезненная улыбка вздернула горделивые губы Попа. — Не отдаляйся от меня, Ютян.

— Это не сработает! Если даже я поеду, ваша жена никогда не вернется в Токио.

— Как ты можешь говорить такое?

— Потому что я знаю вашу жену.

— Ты удивляешь меня. Я женат на ней двадцать лет.

— Я знаком с вашей женой около полугода, но полагаю, что знаю ее лучше, чем вы, господин директор.

— Ты ведешь себя, будто мой соперник в любви, не так ли?

— Да. Возможно.

— Ютян, случайно ты не…

— Не беспокойтесь, я не выношу женщин. Однако вы, господин директор, не поздновато ли решили стать ее супругом?

— Ютян, — произнес он ужасно льстивым голосом, — давай не будем ругаться, пожалуйста!

После этого диалога ели уже молча. Юити в чем-то просчитался. Он действовал подобно хирургу, который бранит пациента, чтобы подбодрить того накануне операции по удалению органа, и старался из милосердия облегчить сколько-нибудь боль от разрыва любовных отношений, прежде чем признать его; однако такое холодное обращение, разумеется, произвело противоположный эффект. В таком случае, несомненно, Юити кривил душой, когда подыгрывал Нобутаке в его любезности и соглашательстве. Душевная черствость — вот за что полюбился он Нобутаке. Сколько бы Юити ни выказывал свою бездушность, это еще больше заводило воображение Попа и потакало его безрассудству.

Когда они вышли из ресторана, Поп нежно взял Юити под руку. Юити позволил это из презрения к нему. Мимо них прошла рука об руку парочка юных любовников. Он услышал, как парень, по-видимому студент, прошептал на ухо своей девушке:

— Смотри, гомосексуалисты вышагивают.

— Фу, как это противно!

Юити покраснел от стыда и гнева. Он освободился от Нобутаки и сунул обе руки в карманы пальто. Нобутака ничего не заподозрил. Он уже привык к подобному обращению.

«Вот они, это они! — Юити стиснул зубы. — Это те, кто законно крутит любовь, отдыхая в гостиничных номерах за триста пятьдесят иен за ночь! Если у них складывается все хорошо, то они свивают, как мышки, свои любовные гнездышки! Это те, кто увеличивает свой приплод с заспанными глазами! Это те, кто по воскресеньям выбирается вместе с детьми на большую распродажу в универмаге! Это те, кто раз или два в жизни затевает скуповатую интрижку на стороне. Это те, кто кичится своим здоровым семейством, своей здоровой моралью, своим здравым смыслом, своим самодовольством».

Победа всегда на стороне тривиальности. Юити понимал, что все его презрение, скопленное в отношении этих людей, не могло преодолеть их естественного презрения.

Было еще рано отправляться в ночной клуб, куда Нобутака пригласил Юити, чтобы отпраздновать возвращение его жены из неизвестности. Чтобы скоротать время, они пошли в синематограф.

Шел американский вестерн. Одного всадника преследовала по желто-коричневым взгорьям банда разбойников. Герой короткой тропой скрылся от преследователей в ущелье на вершине горы и стал отстреливаться от них. Подстреленные разбойники скатывались по склонам. Вдалеке на горизонте с кактусами трагическим предвестием засияло облачко… Двое мужчин молча, с отвисшими челюстями, таращились с ужасом на этот киношный мир непревзойденного «экшна».

Когда они вышли, на улице в десять часов в этот весенний вечер было прохладно. Нобутака остановил таксомотор и приказал водителю ехать на Нихонбаси[62]. Сегодня вечером в подвальном помещении одного известного канцелярского магазина на Нихонбаси проводилась вечеринка до четырех утра по поводу открытия нового ночного клуба, о чем извещала реклама.

Владелец заведения, приодетый в смокинг, встречал и приветствовал посетителей в дверях. Только придя сюда, Юити узнал, что Нобутака был ангажирован хозяином, его старинным приятелем, на вечеринку, где выпивка предлагалась даром и вдоволь. Здесь вращалась уйма так называемых знаменитостей. Похолодев от страха, Юити следил, как Нобутака Кабураги раздавал налево и направо визитные карточки от компании «Дальневосточные морские продукты». Здесь присутствовали художники и литераторы. Юити казалось, что здесь непременно должен присутствовать кто-нибудь из окружения Сюнсукэ, но он никого не приметил. Непрерывно громыхала музыка; многие кружились в танцах. Нанятые для обслуживания этой вечеринки девушки оживленно сновали в новеньких нарядах. Их вечерние платья совсем не подходили к интерьеру, декорированному под горную хижину.

— Давай пить до рассвета, — сказала женщина, вальсировавшая с Юити. — Ты личный секретарь того господина? Давай-ка сбежим от него. Выспимся у меня дома до полудня. Я пожарю тебе яиц. Ты мальчик, они ведь любят яичницу-болтунью, не так ли? Я приготовлю для тебя. Ты ведь любишь?

— Я? Я люблю омлет.

— Омлет? Какой милашка!

Захмелевшая женщина чмокнула Юити.

Они вернулись на свои места. Нобутака заказал два фужера шампанского.

— У меня есть тост, — сказал он.

— За что?

— За здоровье госпожи Кабураги.

Женщины были заинтригованы тостом, имевшим для них скрытый смысл. Юити взглянул на ломтик лимона, плававшего в фужере с ледяной крошкой. Вокруг лимона обвивался волос, вероятно женский. Он закрыл глаза и выпил содержимое, будто этот волос принадлежал госпоже Кабураги.

Был час ночи, когда Нобутака Кабураги и Юити покинули вечеринку. Нобутака поискал такси. Юити беззаботно поспешил вперед. «Поди-ка, он насупился, — подумал влюбленный в него мужчина. — А ведь он знает, что в конечном счете мы будем спать вместе. В противном случае он не зашел бы так далеко. Жены моей нет, значит, мы может заночевать у меня дома совершенно безнаказанно».

Юити шел быстро, не оборачиваясь, в направлении перекрестка на Нихонбаси. Нобутака шел следом, страдая одышкой.

— Куда ты идешь?

— Я иду домой.

— Не упрямься!

— У меня есть семья.

Подъехал таксомотор. Нобутака открыл дверь. Взял под руку Юити. Физически юноша был намного крепче его. Он отпихнул его руку.

— Нам лучше по одному возвращаться домой, — сказал он, отстранившись.

Некоторое время оба смотрели друг на друга с неприязнью. Нобутака отказался от такси, захлопнув дверь перед носом фыркнувшего водителя.

— Давай пройдемся немного и поговорим. Пока будем идти, мы протрезвеем.

— У меня тоже есть что тебе сказать.

В груди Нобутаки гулко заколотилось сердце. Они молча шагали по безлюдному тротуару, цоканье их туфель отлетало эхом. На трамвайных путях еще курсировали туда и обратно редкие вагоны. Стоило сделать шаг в сторону аллеи, и прочная глухая тишина воцарялась над центром города. Они прошли задворками банка Nxxx. По окружности улица освещалась цепью ярких фонарей; строение банка врастало нагромождением этажей в ночное небо. Кроме ночного сторожа, в помещениях не было ни одной живой души; осталась только упорядоченная груда камней. Окна были заперты и мрачны за железными решетками. В ночном, затянутом облаками небе прогремел отдаленный гром. Вспышка молнии слегка осветила круглые колонны на фасаде банка.

— Что ты хотел сказать?

— Я хочу прекратить наши отношения.

Нобутака не знал, что ответить. Эхо его шагов разносилось по широкой улице.

— Что так вдруг?

— Пришло время.

— Ты это сам придумал?

— По объективным причинам.

Это детское словечко «объективный» рассмешило Нобутаку.

— Я не могу отпустить тебя.

— Это твое дело, но я больше не могу спать с тобой.

— Ютян, дружок, с тех пор как я, такой волокита, встретил тебя, я никогда не был неверным по отношению к тебе. Я жил исключительно ради тебя одного. Крапивница на твоей груди, которая высыпала холодной ночью, твой голос, твой профиль на рассвете той гей-вечеринки, запах твоей помады — все это невозможно забыть…

— Ну так купи ж эту помаду и вдыхай в свое удовольствие, раз тебе этого не хватает, — невнятно пробормотал юноша.

Ему стало противно, когда Нобутака прижался плечом к его плечу. Они вдруг поняли, что очутились на берегу реки. Несколько лодок, привязанных к пирсу, непрерывно издавали тяжелые скрипучие звуки. На мосту перекрещивались лучи автомобильных фар, отбрасывая громадные тени.

Они повернули обратно. Нобутака говорил непрерывно и возбужденно. Он споткнулся, и что-то покатилось вперед с тихим сухим шуршанием. Это была веточка от муляжа сакуры, которой украшали универмаг во время большой весенней распродажи. Грязная бумажная сакура шелестела обрывками бумаги.

— Нам в самом деле нужно расстаться? Ты так думаешь? Ютян, неужели нашей дружбе пришел конец?

— Дружбе? Это смешно! Если бы мы были друзьями, мы не спали бы вместе, не так ли? Мы могли бы продолжать встречаться как друзья с этих пор, если мы друзья.

Нобутака ничего не сказал.

— Ну, тебе это не нравится.

— Ютян, пожалуйста, не оставляй меня одного. — Они вошли в темную аллею. — Я ничего не сделаю тебе против твоей воли. Ничего. Если ты велишь мне поцеловать твои ботинки, я поцелую.

— Прекрати этот театр!

— Это не театр! Я серьезно. Я не играю.

Возможно, что Нобутака был человеком, который раскрывает свою истинную душу во время большого представления. Напротив магазина сладостей с железной решеткой на витринах он встал коленями на тротуар. Он обнял ноги Юити и стал целовать его туфли. Запах гуталина привел его в экстаз. Он целовал носки его пыльных туфель, расстегнул пальто юноши и попытался поцеловать его брюки. Юити отклонился и с силой вырвался из рук Попа, которые сжали его икры, словно капкан.

Юити был охвачен ужасом. Он кинулся бежать.

Нобутака не последовал за ним. Он поднялся и отряхнул пыль. Вынул белый носовой платок. Вытер свои губы. Платок стал грязным от гуталина. Нобутака вновь стал тем, кем был всегда, — Нобутакой. Он двинулся развинченной походкой.

На углу улицы он увидел, как Юити остановил таксомотор. Автомобиль уехал. Граф решил идти пешком, пока не наступит рассвет. Сердце его взывало уже не к Юити, а к имени жены. Она была его партнером, криминальным партнером, а также товарищем по несчастью, по разочарованию, по горю. Нобутака решил отправиться в Киото один.

Глава двадцать первая

СТАРОСТЬ ТЮТЫ

И вот весна спешно взялась за свое привычное дело. Зачастили дожди, но в перерывах между ними случались теплые деньки. Было только однажды необычайно холодно, когда вдруг на часок все запорошило легчайшим снегом.

Близился день, когда Кавада обещал сводить Сюнсукэ и Юити в ресторан Такадзё, а тем временем домашние Хиноки — горничная и мальчик-слуга — не могли совладать с его дурным настроением. И не только, так сказать, его челядь. Когда однажды пригласили шеф-повара, того самого поклонника, чтобы обслужить вечером гостей Сюнсукэ, он был весьма удивлен обращением хозяина. После ухода гостей Сюнсукэ всегда по-приятельски хвалил его за мастерство и непременно выпивал с ним стопочку-другую, благодарил за старания, однако на этот раз он, не сказав ни слова, поднялся на второй этаж и заперся в своем кабинете.

Заявился Кабураги. Он пришел попрощаться в связи с отъездом в Киото и оставить подарок для Юити. Сюнсукэ оказал ему прохладное гостеприимство и вскоре выпроводил за дверь.

Сюнсукэ несколько раз порывался позвонить Каваде, чтобы отложить встречу. И не мог пересилить себя — а почему не мог, сам не разумел.

Его отравляли слова Юити: «Я позволял ему распоряжаться только моим телом».

Накануне вечером Сюнсукэ работал допоздна. Утомленный, он прилег на маленькой кушетке в углу кабинета. Была глубокая ночь. Едва он согнул свои старческие колени и постарался уснуть, как вдруг их кольнула острая боль. Его правое колено нуждалось в лечении из-за участившихся спазмов невралгии. До сих пор он принимал анальгетик павинал, а также морфин в порошке, который запивал водой из кружки на ночном столике. И хотя боль прекратилась, он продолжал лежать без сна.

Он поднялся и опять подошел к своему столу. Вновь включил газовый обогреватель, выключенный прежде. Стол его был мистическим предметом. Стоило писателю повернуться к столу, как начинало действовать таинственное притяжение. Не так-то просто было оторваться от стола.

В последнее время творчество Сюнсукэ заново пробудилось к жизни, как зацветшие второй раз цветы[63]. Он написал три фрагментарных произведения[64], полных мистического и зловещего предчувствия. В них возрождалась эпоха Тайхэйки[65], в его арабесках рассказывалось о головах казненных воинов, выставленных на всеобщее обозрение; о сожжении монастырей, о божественном откровении отрока из храма Хання, о любви настоятеля храма Сига Дайтоку и императорской наложницы Кёгоку. Также он обращался к миру старинных песен Кагура[66], прикасался к опечаленному сердцу мужчины, вынужденного покинуть своего возлюбленного, которого все еще причесывали на манер агэмаки[67]. Его длинное эссе «И весенний день», сравнимое с древнегреческими «ионическими меланхолиями», оказало парадоксальное влияние на современное общество, подобно «бедственным лугам» Эмпедокла[68].

Сюнсукэ отложил в сторону кисть. Его ум захватывали несуразные фантазии. «Почему я наблюдаю за всем безучастно, сложа руки? Почему? — думал старый писатель. — Или я стал подобен этому трусливому старцу Тюте? Почему я не позвоню и не отменю встречу?.. Если у меня сейчас возникают такие мысли, то это оттого, что Юити сам на то согласился. И не только. Еще и потому, что Кабураги расстался с ним. Короче, я напуган тем, что Юити отныне никому не принадлежит. Раз так, то отчего же тогда не я сам… Нет, я не должен! Нет, это исключено! Я, избегающий смотреть на себя в зеркало, поступил бы неправильно… Кроме того… произведение искусства не принадлежит его создателю…»

Уже слышались там и сям петушиные выкрики. Красные кричащие глотки петухов рисовались его воображению. Затем свирепо залаяли собаки. Эта свора собак была подобна воровской шайке, когда разбойники, связанные каждый арестантскими веревками, озлобленно перекликаются друг с другом.

Сюнсукэ присел на диванчик подле окна, служивший ему местом отдыха, и закурил сигарету. Коллекция старой керамики и великолепных идолов в рассветных сумерках не пробуждала в нем ни малейших эмоций. Он взглянул на черные как тушь садовые деревья и на фиолетово-синюшное небо; заметил забытое служанкой пальмовое кресло из гостиной, лежащее на боку посреди лужайки. Утро зарождалось из желтовато-коричневого прямоугольника над этим застарелым ротанговым креслом. Старый писатель был весьма изнурен. Это кресло, постепенно проступающее сквозь утреннюю мглу, как бы насмехалось над ним и навевало мысль о продолжительном отдыхе, маячившем вдали, но отсроченном пока что до его смерти. Сигарета догорела до конца. Несмотря на холодный воздух, он отворил окно и вышвырнул окурок. Не долетев до кресла, окурок упал в листву криптомерии Камиё. Некоторое время тлел огонек, похожий на цветок абрикоса «андзу». Сюнсукэ спустился в спальню и уснул.

Вечером Юити прибыл раньше времени. Сюнсукэ вдруг поведал ему о визите Нобутаки Кабураги.

После того как Нобутака уладил дела с продажей флигеля своего особняка под гостиницу, он тотчас укатил в Киото. Юити был несколько разочарован тем, что Нобутака мало чего сказал о нем. Он сказал, что корпорация попала в затруднительное положение и что он собирается работать в Киото — якобы в лесничестве. Сюнсукэ передал Юити подарок от Нобутаки. Это было кольцо с кошачьим глазом, которое Нобутака принял от Джеки в то утро, когда Юити впервые отдал свое тело в его руки.

— Что ж, сегодня вечером твой выход, — вымолвил Сюнсукэ с несколько механической от недосыпания бодростью. — Главный гость сегодня не я, а на самом деле — ты! Если ты видел в прошлый раз взгляд Кавады, то уразумеешь. Все весело было тогда, не так ли? Наши взаимоотношения могут вызвать кое-какие подозрения.

— Пусть будет так, как оно сложилось.

— В последнее время у меня такое чувство, что я кукла, ты — мой кукловод.

— Разве я не исправно исполнял твои наставления, как обходиться с обоими Кабураги?

— Ну, положимся на милость случая!

Приехал автомобиль Кавады. Двое ожидали у «Куроханэ», и спустя время к ним присоединился Кавада. Расположившись на дзабутоне[69], Кавада всем своим видом демонстрировал, что чувствует себя как дома. Прежней неловкости в нем как не бывало. Когда мы встречаем человека из другой сферы деятельности, мы хотим показать перед ним непринужденность такого рода. В присутствии Сюнсукэ, памятуя о давнишних отношениях ученика — учителя, Кавада несколько гиперболизировал свою неотесанность прагматичного человека, приобретенную взамен литературной утонченности времен своей чувствительной молодости. Он намеренно ошибался во французской классике, ранее им изучавшейся; путал Британика с расиновской Федрой для того только, чтобы Сюнсукэ его поправил.

Он пересказал постановку «Федры» на подмостках «Комеди Франсез». Вспомнил незамутненную красоту того юноши, который был близок скорее древнегреческому Ипполиту, избегавшему женщин, нежели элегантному Ипполиту традиционной французской драмы. Он как будто хотел заверить присутствующих своими утомительными, затянутыми эгоцентричными рассуждениями: «Как видите, я полный профан в литературе!»

В заключение он посмотрел на Юити:

— Непременно поезжай за границу, пока ты молодой.

Кто же поспособствует ему в таком предприятии? Кавада постоянно называл Юити не иначе как «господин племянник» — согласно утверждению Сюнсукэ, сделанному несколькими днями раньше.

В ресторане Такадзё рашпер помещался на горящих углях прямо перед каждым посетителем. Каждый клиент надевал на шею фартук и собственноручно поджаривал себе мясо. Сюнсукэ с раскрасневшимся от кидзидзаке[70] лицом и нелепейшим фартуком, повязанным на шее, выглядел совершенно по-идиотски. Он сравнивал лица Кавады и Юити. И не мог понять, какого черта он принял приглашение и притащился сюда вместе с Юити, если заранее было известно, чем все это закончится. Ему было горестно сравнивать себя со старым священником высокого ранга из той книги, которую он перелистывал в храме Дайго. Сюнсукэ чувствовал, что ему больше всего подходила роль сводника Тюты.

«Красивые вещи внушают мне робость, — размышлял Сюнсукэ. — Они больше, чем что-либо другое, тащат меня вниз. Разве это возможно? Может быть, это всего лишь предрассудок, что красота возвышает человечество?»

Кавада затеял разговор с Юити о выборе места работы. Юити ответил полушутя, что с тех пор, как он стал зависеть от семейства своей жены, он навряд ли сможет поднять голову в их присутствии до конца своей жизни.

— Так ты женат? — удивился Кавада.

— Не волнуйся, Кавада, этот молодой человек как Ипполит, — выпалил старый новеллист прежде, чем сам понял, что сказал.

Кавада моментально уловил смысл этой немного неуклюжей метафоры.

— Прекрасно. Ну, раз Ипполит, то это обнадеживает. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы подыскать для тебя хорошенькое местечко.

Ужин протекал в приятной атмосфере. Сюнсукэ и тот повеселел. Это странно, но он даже возгордился тем, как возрастает вожделение в глазах Кавады, заглядывавшегося на Юити.

Кавада отослал официантку. Ему хотелось поболтать о прошлом — о нем он еще никому не говорил. Он с нетерпением ожидал возможности рассказать Сюнсукэ о своих переживаниях. Он жил до сих пор холостяком, и сохранить этот статус, кажется, стоило ему невероятных трудов. Из-за этого в Берлине он вынужден был инсценировать спектакль. Почти перед самым возвращением на родину он намеренно стал транжирить деньги на одну дешевую проститутку и, морща свой нос, всюду разъезжать с ней. Родителям своим отправил письмо с просьбой о разрешении жениться. Старший Яитиро Кавада приехал в Германию по коммерческим делам, а заодно проинспектировать выбор своего сына. Он был шокирован, когда увидел эту женщину. Младший Яитиро стал причитать, мол, если отец не позволит им остаться вместе, то он умрет, и, распахнув пиджак, показал револьвер во внутреннем кармане. Женщина была в курсе этого спектакля с самого начала. Старший Яитиро Кавада ловко разделался с проблемкой. От этого чистосердечного германского «лотоса в грязи» он откупился деньгами, чем отяготил карму этой женщины, и утащил сына на родину буквально за руку, отправившись на судне «Титибу-мару». На корабле он не спускал с сынка глаз. Во время прогулок по палубе его обеспокоенный взгляд всегда держал в поле зрения брючный ремень сыночка, чтобы схватиться за него в случае, если тот попытается сигануть за борт.

Когда они вернулись в Японию, сын не хотел слышать никаких предложений о женитьбе. Он не мог забыть своей германской Корнелии. На своем столе он всегда держал фотографию «возлюбленной». На работе он придерживался усердного немецкого прагматизма, а в жизни вел себя как неистовый немецкий мечтатель. Он упорствовал в этом стиле и оставался неженатым. Кавада испробовал все наслаждения с притворным видом, словно ему это было омерзительно. Романтизм и мечтательность были одними из многих открытых им в Германии глупейших безделок. Точно как турист, совершающий покупки по прихоти, Кавада бессмысленно скупал какие-нибудь шляпы да маски, пригодные только для маскарада. Чистые и целомудренные чувства в стиле Новалиса[71], вера в превосходство внутреннего мира человека над внешним миром и как реакция на это — бесцветная занудная реальность и мизантропия, — все это с легкостью нажитое им стало с возрастом совершенно никчемным. Он жил мнимостью идей, которые никогда не цепляли его за душу. Возможно, что тик на лице Кавады объяснялся его постоянным внутренним предательством. Всякий раз, когда заходил разговор о женитьбе, он разыгрывал сцены своего несчастья, как это делал многажды и раньше. Никто не мог усомниться в такие моменты, что в глазах его навеки запечатлен образ некой Корнелии.

— Ну-ка взгляните же, пока я смотрю вон туда, на перекладину на потолке. — Он показывал рукой с чашкой саке. — Ну что, разве в моих глазах не всплывают образы моих воспоминаний?

— Твои очки отсвечивают. К сожалению, никак не разглядеть, — сказал Сюнсукэ.

Кавада снял очки и завел глаза вверх. Сюнсукэ и Юити рассмеялись в голос. Корнелия существовала в памяти в двойном отражении. В первую очередь Корнелия, будучи порождением воспоминаний Кавады, дурачила его самого своим образом; а вдобавок к этому Кавада сам дурачил других, будучи образом воспоминаний этой Корнелии. Она была ему крайне необходима для того, чтобы создать мифологию о самом себе. Если женщина нелюбима, то она существует как иллюзорное (или паразитное[72]) отражение в сердце мужчины. Этот образ сгинет сам по себе, если не подвести под него оснований для зависимости на всю оставшуюся жизнь. Она стала общим родовым местом для существования всякого возможного в его жизни разнообразия и воплощением той негативной силы, которая перевела бы его на другие, реальные рельсы жизни. Сейчас даже Кавада не мог поверить в то, что она была посконной и безобразной женщиной; он видел в ней не меньше чем выдающуюся красавицу. После смерти отца он решительно сжег вульгарную фотокарточку Корнелии.

Эта история затронула Юити. Не столько затронула, сколько опьянила. «Корнелия и вправду существует!» Нет необходимости говорить, что юноша предавался мыслям о госпоже Кабураги, которая благодаря своему отсутствию рисовалась в его воображении невиданной в мире красоткой.

Было девять часов. Яитиро Кавада снял пластроновую вставку и деловито глянул на часы. Сюнсукэ почувствовал в теле мелкую дрожь. Не следует думать, что старый писатель превратился в раболепствующего обывателя. Причиной его безмерного бессилия был, как известно, Юити.

— Ну, — произнес Кавада, — этим вечером я еду в Камакуру, остановлюсь на ночевку в «Кофуэне».

— Ах вот как! — сказал Сюнсукэ и замолчал.

Юити сообразил, что перед ним брошены игральные кости. Есть разница в манерах, когда вьются вокруг мужчины, чтобы склонить его к интимным отношениям, и когда домогаются женщины. Все эти лицемерные извивы и уклоны, сопровождающие гетеросексуальные услаждения, близки к гомосексуальным ухаживаниям. Если этим вечером Кавада возжелал тела Юити, то этикет требовал, чтобы он попросил об этом в самой вежливой манере. Этот нарциссоподобный юноша смотрел на мужчину средних лет и на старика писателя, и ни один из них не обладал в его глазах ни толикой очарования, в то время как они сами, совершенно позабыв о своем социальном положении, о своих обязанностях, утонули в одном его очаровании. При этом они не проявляли ни малейшего интереса к его душе; только тело его стало предметом их огромного вожделения. Он чувствовал, что попади женщина в подобные обстоятельства, она испытала бы волнение совсем иного рода. Это было похоже на то, будто он отделился от собственного тела и стал тем вторым человеком, который восхищается этим независимым телом. Его душа топтала и поносила это первичное тело, цеплялась к другому облюбованному телу. Она пыталась достичь очень зыбкого равновесия. Он познавал редкое в мире удовольствие!

— Я всегда говорю то, что у меня на уме. Вы уж простите меня, если я скажу то, что может вас смутить. Юити ведь не настоящий ваш племянник, не так ли?

— Правда? Нет, нет, он настоящий племянник. Хотя надо сказать, что если и бытует такое выражение, как «настоящий друг», то я не уверен, что можно сказать «настоящий племянник». — Вот такой был прямодушный писательский ответ Сюнсукэ.

— Тогда позвольте задать следующий вопрос. Вы и Юити только друзья? Или…

— Ты хотел спросить, не любовники ли мы? О нет! Я уже капитулировал на этом фронте.

Оба мужчины одновременно посмотрели на красивые ресницы юноши. Он сидел, скрестив ноги, в руках держал сложенный нагрудник, смотрел в сторону, спокойно раскуривая сигарету. Плутовская красота оживлялась в Юити.

— Это все, что меня интересовало. Теперь я спокоен, — сказал Кавада, намеренно не глядя на Юити.

Когда он произносил эти слова, по его щеке промчалась наискось судорога, словно итоговая линия, жирно подведенная карандашом.

— Что ж, жаль заканчивать наши посиделки. Сегодня мы поговорили о многом, мне было весьма приятно. Теперь я очень хотел бы продолжить наши секретные встречи раз в месяц в том же составе присутствующих лиц. Я присмотрю какое-нибудь местечко получше. Когда это происходит в компании, подобной той, что собирается в баре «Рудон», то там ни о чем толком не поговоришь, а сегодня я имел редкое удовольствие пообщаться с вами. В берлинских барах такого направления частенько появляются люди высшего света: промышленники, поэты, писатели, актеры.

Это было в его стиле — перечислять в таком порядке. Короче, этим бессознательным порядком он самым очевидным образом демонстрировал свое бюргерское мышление германского толка, в котором заверял себя с театральной наигранностью.

В темноте перед воротами ресторана на неширокой горбатой улочке были припаркованы два автомобиля. Один принадлежал Каваде — «Кадиллак-62», а другой автомобиль был арендованным.

Ночной ветер еще дышал холодом, небо заволакивали облака. После бомбежек и пожаров этот квартал застроили новыми добротными домами; там было воздвигнуто странное новенькое ограждение — брешь от угла в каменной ограде была заколочена оцинкованными досками. Цвет свеженьких белых досок был ярким, почти огненным, в призрачных отблесках уличных фонарей.

Сюнсукэ мешкал, натягивая перчатки. Стоя напротив этого старого человека, чопорно натягивающего кожаные перчатки, Кавада тайком прикоснулся к пальцу Юити своей обнаженной рукой и поиграл им. Настало время решать, кто из троих поедет в одном из этих автомобилей в одиночестве. Кавада попрощался и, положив руку на плечо Юити, словно это было естественно, проводил его до своего автомобиля. Сюнсукэ не отважился последовать за ними. Он все еще надеялся, ждал… Когда Юити, уводимый Кавадой, уже поставил одну ногу на подножку «кадиллака», он повернулся и весело сказал:

— О сэнсэй, я уезжаю с господином Кавадой. Вы не позвоните моей жене?

— Скажите ей, что он остался у вас, — вмешался Кавада.

Вышедшая провожать их девушка прошептала:

— Сколько сложностей у этих джентльменов!

Вот так Сюнсукэ оказался единственным пассажиром в своем автомобиле. Это решилось буквально в две секунды. И хотя неотвратимость такого развития событий была очевидна с самого начала, наблюдая за всей этой сценой, нельзя избежать впечатления, что все решилось слишком внезапно. О чем думал Юити, с каким чувством он пошел на поводке у этого Кавады, старый писатель не мог себе представить. Одно было ясно: просто Юити с его мальчишеской непосредственностью захотелось проехаться в Камакуру. Одно только и было ясно, что его, Сюнсукэ, очередной раз вытеснили.

Автомобиль мчался по затрапезному торговому кварталу старого города. Боковым зрением Сюнсукэ ощущал скольжение уличных фонарей вдоль дороги. Когда он намеренно задумывался о Юити, старый писатель будто бы окунался вглубь самой Красоты. Он уходил все глубже. Там деянию не было места, все пребывало в тени, все возвращалось к Духу, все сводилось к метафоре[73]. Он и сам по себе стал духом, метафорой своего тела. Когда он вырастет из этой метафоры? Кроме того, сладостна ли ему эта судьба? С тех пор как он появился на этом свете, пронизывало ли его сердце вера в то, что он должен умереть?

В любом случае сердце стареющего Тюты достигло предела своих страданий.

Глава двадцать вторая

СОБЛАЗНИТЕЛЬ

По возвращении домой Сюнсукэ немедля принялся сочинять письмо Юити. В нем вспыхнула прежняя страстность, с какой он писал в прошлом по-французски свои дневники. С кончика кисти забрызгали проклятия, полилась ненависть. Разумеется, он не мог выплеснуть враждебность на молодого человека напрямик. И на этот раз все свое неиссякаемое озлобление Сюнсукэ обратил против вагины.

После того как Сюнсукэ поостыл за время писания, он понял, что его словоохотливому, экспансивному письму не хватает простой убедительности. Это было не любовное письмо. Это была директива. Он переписал его, вложил в конверт, облизал клейкую кромку конверта. Плотная европейская бумага врезалась в его губу. Он встал перед зеркалом, приложил платок к порезу на губе и промямлил:

— Юити, делай, что я тебе приказываю. Делай, как сказано в письме. Это самоочевидно. Распоряжения в письме не противоречат твоим желаниям. Это не вмешательство. То, что для тебя нежелательно, остается под моим контролем.

Он расхаживал по комнате допоздна. Остановись Сюнсукэ на мгновение, он не смог бы удержаться от того, чтобы представить себе Юити в камакурской гостинице. Закрыв глаза, он склонился перед трехстворчатым зеркалом. В зеркале (которого он не видел) проявилась обнаженная фигура Юити, лежащего навзничь на белой простыне; его прелестная и отяжелевшая голова отвалилась в сторону от подушки, нависая над татами. Возможно, из-за упавшего лунного света его вытянутое горло казалось призрачно-белым. Старый писатель поднял свои воспаленные красные глаза и посмотрел в зеркало. Спящая фигура Эндимиона растаяла.

Весенние каникулы Юити закончились. Начинался последний год его студенческой жизни. Его курс был последним по старой системе. На окраине леса, пышно разросшегося вокруг университетского пруда, многочисленные травяные холмики катились по ландшафту до самого спортивного поля. Трава на лужайках еще не выросла, и, хоть небо прояснилось, дул холодный ветер. Во время ленча везде и всюду на этих оккупированных холмиках виднелись фигурки студентов. Сезон, располагающий к таким посиделкам на свежем воздухе за раскрытой коробочкой обэнто[74], уже вступал в свои права.

Студенты расслаблялись — кто-то беззаботно раскинулся во сне; кто-то сидел со скрещенными ногами; кто-то жевал светло-зеленую сердцевину выдернутой травинки; кто-то наблюдал, как атлеты старательно нарезают круги на спортивном поле. Один из них поблизости выделывал курбеты. Когда тень его, уменьшенная полуденным солнцем, одиноко вырисовывалась на песке, казалось, что он чем-то сконфужен, пристыжен, покинут, — еще мгновение, и он превратится под небесами в обнаженную плоть и закричит во весь голос: «Эй! Быстро назад! Пожалуйста! Скорей овладей мной! Пожалуйста! Мне стыдно до смерти! Быстрей! Ну же!»

И вновь атлет запрыгивал в свою тень. Пятки его впивались в тень его пяток как влитые. Было безоблачно, и солнце сияло беспредельно.

Юити в костюме сидел на траве. Один студент, изучавший древнегреческий язык и литературу, рассказывал по его просьбе сюжет трагедии Еврипида «Ипполит».

— Ипполит закончил свою жизнь трагически. Был целомудренным, чистым, непорочным. Он, обвиненный во лжи, умер от проклятия, веря в свою невиновность. Собственно, честолюбивые притязания его были скромными, и желания его могли быть дозволены любому смертному.

Этот юный педант в очках, щеголяя своей ученостью, процитировал речь Ипполита на древнегреческом. Когда Юити спросил его, что это означает, он пересказал такими словами:

— Я хотел бы победить всех мужчин Эллады на состязаниях и стать первым из них. Однако я согласен и на второе место в полисе, если мне достанется долгая жизнь с добродетельным другом. Ибо здесь возможно настоящее счастье! Ибо свобода от опасности принесет мне большую радость, чем…

«Разве такие надежды, как у него, дозволены каждому? Вовсе не так, вероятно», — размышлял Юити. Однако дальше этого сомнения мысль его не продвинулась. А что же Сюнсукэ? Возможно, он сказал бы, что такое маленькое желание Ипполита никогда не будет исполнено, поскольку его желание — всего лишь эмблема чистоты человеческой страсти, это вещь ослепительная…

Юити думал о письме от Сюнсукэ. От его письма исходило обаяние. Это был приказ к действию. И не важно, будет ли это действие поддельным, искусным. Более того — если верить Сюнсукэ, — в таком действии имелся некий предохранительный клапан совершенного циничного богохульства. Ни один из его планов не был скучным.

— Ну конечно, я теперь вспомнил, — пробормотал себе под нос Юити.

«Я проговорился однажды, что хотел бы чему-то отдать себя — пусть даже фальшивому, пусть даже бесцельному. Он, должно быть, запомнил мои слова и состряпал этот план действий. Господин Хиноки, видать, еще тот субчик, из партии негодяев».

Юити улыбнулся. В этот момент радикальные студенты левого толка спускались по трое и по пять человек вдоль зеленеющего холма. Он вдруг подумал, что этими студентами двигал тот же самый импульс, что и им.

Был час дня. Забили часы на башне. Студенты продолжали шагать. Они смахивали грязь и травинки со своей униформы. На китель Юити тоже налипла весенняя пыль, соломинки и сорванные травинки. Его товарищ, отряхивая мусор со спины Юити, был восхищен тем, с какой небрежностью он носил свой выходной китель отменного покроя.

Его друзья вернулись в аудиторию. Юити же, имея договоренность с Кёко о встрече, оставил их и прямиком направился к главным воротам. Он удивился, когда увидел Джеки в студенческой униформе — тот выходил из городского трамвая в окружении четырех-пяти других студентов. Он был настолько ошеломлен, что не успел запрыгнуть в трамвай.

Они поздоровались за руку. Растерявшись, Юити пялился в лицо Джеки, ничего не говоря. Для постороннего зрителя эти двое сошли бы за беспечных однокурсников. Яркое полуденное солнце скрадывало возраст Джеки — казалось, ему лет двадцать. Джеки громко рассмеялся над изумлением Юити и отвел его под сень деревьев, росших вдоль университетской ограды, оклеенной политическими плакатами всех мастей и цветов. Он разъяснил вкратце причину такой маскировки. Юнца таких же наклонностей он мог заприметить с ходу, но в конце концов пресытился торопливыми приключениями, которые ничем не заканчивались. Его подмывал соблазн одурачить какого-нибудь студента и раскрутить его на всю катушку — ведь, прикинувшись однокашником, можно рассчитывать и на привязанность, и на раскованность, и на приятное впечатление. Джеки специально сшил себе студенческую униформу и повадился ходить на охоту в этот гарем молодых мужчин из Ооисо.

О Юити ходила хвалебная молва, и Джеки был рад его встретить. Он спросил с жалостью в голосе, почему Юити не заезжает в Ооисо поразвлечься? Одной рукой он опирался на дерево, грациозно скрестив ноги; пальцы его барабанили по плакату на ограде, выражение на его лице как бы говорило: «Да мне все равно, собственно».

— Они играют в эти забавы с той же прытью и с тем же размахом, что и двадцать лет назад, — пробормотал нестареющий юноша.

Подошел трамвай. Юити оставил Джеки и уехал.

Кёко ожидала Юити в здании международного теннисного клуба, расположенного на территории Императорского дворца. В теннис играла до полудня. Переоделась. Перекусила. Поболтала со своими компаньонками. Когда все разошлись, она осталась сидеть в теннисном кресле в одиночестве. Запах ее духов «Черный атлас» смешивался со слабеньким ароматом роз от ее пылающих щек — словно какое-то смутное беспокойство тревожило ее сладостную усталость после тренировки на этом сухом безветренном полуденном воздухе. «Не слишком ли я надушилась?» — спрашивала себя Кёко. Она вынула зеркальце из своего ридикюля цвета морской волны и посмотрелась в него. Зеркало не могло отражать благовония духов. Удовлетворенная, она спрятала зеркальце.

Весной она не имела обыкновения носить пальто в светлых тонах. Темно-синее пальто она надела из любви к элегантности, и теперь оно раскинулось на белом крашеном кресле. Пальто защищало ее изнеженную спину от грубого каркаса сиденья. Сумочка и туфли были того же синего цвета; костюм и перчатки были ее любимого розовато-желтого оттенка.

Следует сказать, что Кёко Ходака нисколько не любила Юити. Ее фривольное сердце обладало необычайной уступчивостью, в отличие от других твердокаменных сердец. В легковесности ее чувств была элегантность, которой недоставало целомудренности в любом ее проявлении. В глубине ее сердца незаметно для нее самой, бывало, внезапно вспыхивали и так же внезапно угасали порывы к искренним самообманам, которых она нисколько не осознавала. Кёко добровольно возложила на себя одно легко исполнимое обязательство: никогда не быть сторожем своим чувствам.

— Я не видела его полтора месяца, — произнесла она. — Как будто день прошел. За все время я ни разу не подумала о нем.

Один месяц и еще полмесяца! Чем занимала себя Кёко? Несчетные танцы. Несчетные фильмы. Теннис. Несчетные покупки. Она посещала вместе с мужем всевозможные вечеринки, устраиваемые Министерством иностранных дел. Красивые гостиные. Шоферы. Фантастическое количество бесполезных аргументов в защиту множества влюбленностей и адюльтеров. Бесчисленные прихоти и бесчисленные случайные затеи, возникающие за домашними делами…

Например, масляную картину с пейзажем, которая висела на стене над лестницей, она переместила за это время на веранду; затем она перенесла ее в гостиную; потом передумала и снова повесила на прежнее место над лестницей; сделала перестановку на кухне и обнаружила пятьдесят три пустые бутылки; продала их старьевщику, а денежки пустила на карманные расходы; купила настольную лампу, сделанную из бутылки «Кюрасао»; потом ей разонравился этот светильник, и она подарила его подруге, а взамен получила бутылку «Куантро». Она держала пастушью собаку. Вдруг ее собака свалилась с чумкой. Изо рта пошла пена, лапы ее затряслись. Не издав ни звука, собака сдохла. На морде ее было подобие улыбки. Кёко рыдала три часа кряду, а на следующее утро позабыла о своей собачке.

Жизнь ее была завалена несметным количеством всякой рухляди, подобно той лакированной шкатулке, куда она складывала большие и маленькие английские булавки с тех пор, как заболела в девичестве манией собирательства. Жизнью Кёко двигало почти то же самое воодушевление — иначе говоря «экзистенциальная лихорадка», — что и жизнью какой-нибудь простой бедной женщины. Если жизнь Кёко и называется «серьезной», то это нисколько не вступает в противоречие с ее легкомыслием. В своей серьезной жизни, никогда не ведавшей нужды, она кое-как находила выход из затруднений.

Точно бабочка, залетевшая в комнату и порхающая, не зная, из какого окна ей выбраться наружу, Кёко неугомонно вращалась в своем внутреннем мирке, именуемом жизнью. Не всякой глупенькой бабочке дано понять, что комната, куда она случайно залетела, это ее собственная комната. И вот однажды истощенная бабочка шарахается в живописную рощу картины и падает замертво.

Еще ни один человек не видел Кёко в оцепенении, подобном оцепенению бабочки, когда она свалилась бы с широко раскрытыми глазами, растерянная, в беспамятстве. Никогда не было такого, чтобы муж ее подумал бы: «Ну вот, опять началось!» Или чтобы ее друзья, кузины или кузены подумали: «Она снова влюбилась — ну, это на полдня, не более!»

В клубе зазвонил телефон. Пришел охранник с главного входа спросить, можно ли выдать пропуск посетителю по имени Минами. Вскоре Кёко увидела сквозь сосновые ветви Юити, шедшего со стороны каменной стены. При своей щепетильности и самоуважении она была удовлетворена, что юноша пришел сюда, на тщательно обдуманное место встречи, точно к назначенному времени. Это давало ей достаточно оснований, чтобы простить ему пренебрежение к ней. Однако она не осмелилась подняться с кресла; растопырив перед собой пальцы с ярко накрашенными ногтями, она поклонилась и улыбнулась.

— А ты изменился за тот недолгий срок, пока мы не виделись, — сказала она, словно извиняясь за то, что смотрела ему прямо в лицо.

— Каким же образом?

— Ну, стал прямо как зверь лесной.

Юити громко рассмеялся от этих слов. Кёко смотрела на его смеющийся рот с белыми зубами — как у плотоядного животного. Прежде он озадачивал ее еще больше; он казался ей куда более взрослым человеком, и все же ему не хватало уверенности. Однако теперь, когда из тени сосен он размашисто вышел на солнце, позолотившее его волосы, когда пружинисто прошел вперед — шагов двадцать — и замер, по-юношески держась настороже, в нем угадывались повадки молодого одинокого льва, в котором клокотала животная жизнестойкая сила.

Казалось, будто в нем что-то проснулось внезапно, оживилось и выскочило навстречу свежему ветру. Его чарующий взгляд завораживал Кёко, он был неотступным, бесподобно нежным и в то же время грубоватым и сдержанным. Этот взгляд говорил о его желании.

«А он весьма преобразился за это короткое время, — заметила Кёко. — Это, должно быть, благодаря попечению госпожи Кабураги. Ну, вот и мой час настал! Их отношения распались, он бросил работать на ее мужа, и, пока госпожа Кабураги в отъезде в Киото, я должна сжать весь этот урожай!»

Они не слышали сигналов автомобилей, проезжающих вдоль крепостного рва за каменной стеной. Они слышали лишь ритмичные удары теннисных мячей и ракеток. Счастливые голоса, выкрики, короткие смешки и прерывистое дыхание. Изредка ударяли по ушам вялые, томные звуки, выталкиваемые из гортани в пыльную атмосферу.

— Что у тебя сегодня, Ютян, насчет свободного времени?

— Я свободен целый день.

— А что за дело у тебя ко мне?

— Ничего особенного. Я просто хотел повидаться с тобой.

— О, как это мило с твоей стороны!

Они посовещались и приняли легко предсказуемый план развлечений: синематограф, ужин, дансинг. Но сперва им захотелось прогуляться немного пешком, пусть для этого им пришлось бы проделать окружной путь, прежде чем они покинут Императорский дворец через ворота Хиракава. Их путь пролегал по второму древнему валу вдоль клуба наездников, через мост за конюшней; затем дорога поднималась на третий древний вал возле книгохранилища и выходила к воротам Хиракава.

Когда они тронулись в путь, подул легкий ветерок. На щеках Кёко вспыхнул бледный румянец. Она забеспокоилась, как бы не простудиться. Все же на улице стояла весна.

Ее наполняла гордость оттого, что рядом с ней вышагивает красивый молодой человек. Его рука время от времени терлась о ее руку. И тот факт, что ее сопровождал красавчик, внушал ей мысль, что они симпатичная пара. И то, что она любила Юити, служило ей надежным залогом того, что она тоже красивая женщина. С каждым ее шагом розоватая подкладка незастегнутого элегантного темно-синего пальто мелькала, подобно яркой прожилке киновари.

Просторная площадь между служебным помещением клуба наездников и книгохранилищем уже просохла. Кое-где в воздухе клубилась пыль, пока ее не подхватило порывом ветерка. Они пошли сквозь этот вихрь, и тотчас послышался гул знаменосцев, пересекающих по диагонали площадь. Это была процессия пожилых людей из провинции — приглашенных в Императорский дворец родственников погибших в Великой войне.

Процессия двигалась медленно. Многие были облачены в хакама[75] и хаори, обуты в гэта, на головах — старинные шляпы. Согбенные старухи вытягивали вперед шеи, будто у себя на распахнутой груди они высматривали куда-то девшиеся банные полотенца. И хотя еще была весна, из-под воротников у некоторых выпростались края шелкового исподнего; лоск деревенского шелка оттенял морщины на почерневших от загара затылках. Все, что слышалось, это только цоканье гэта и дзори[76], устало волочившихся по земле, и клацанье вставных челюстей на каждом шагу. От усталости и благочестивой радости пилигримы едва ли были в силах произнести хотя бы словечко.

Кёко и Юити пришли в большое замешательство, озаботившись тем, как им разминуться бы с этой процессией. Старые люди разом повернули головы в их сторону. Даже смотревшие себе под ноги и то почувствовали что-то неладное, подняли свои изнуренные взгляды на молодую пару и больше не отводили их.

Их взоры были без малейшей тени порицания и чрезвычайно открыты. Множество глаз, словно черные каменья, таращилось пристально и хитровато из морщин, из липких век, из слез, из-под бельм, из грязных прожилок… Юити замешкался, прибавив шагу, однако Кёко присмирела. Что касается Кёко, то она не мудрствовала лукаво и верно судила о реальности. Несомненно, этих людей поразила только ее красота.

Процессия провинциальных ходоков неторопливо и волнообразно прошествовала в сторону Управления Императорского дворца.

Они прошли вдоль конюшни, ступили на затененную дорожку. Их руки сплелись локтями. Перед ними выросло возвышение с земляным мостом, сооруженным наподобие косогора. Это возвышение обрамляли валы. Ближе к вершине зацветала одинокая сакура в окружении нескольких сосен.

Мимо двух пешеходов промчалась вниз по взгорью дворцовая повозка, запряженная одной лошадью с развевающейся на ветру гривой; перед их носом мелькнула шестнадцатилепестковая золотая хризантема. Они взобрались на косогор. С возвышенности третьего вала открывалась за крепостной стеной панорама города.

С какой прытью бросился им навстречу весь город! Какая бойкая жизнь там — блестящие автомобили скользят туда и обратно! Какой деловитый и цветущий после полудня квартал Нисикитё! Как вращаются многочисленные флюгера на метеостанциях! Что за революция! С каким напряжением они прислушиваются к ветрам, несущимся в атмосфере! Как заигрывают! Какие вертихвостки! Как неутомимо кружатся!

Они вышли через ворота Хиракава. Они оба еще не нагулялись. Побродили по кромке крепостного рва. И в самый разгар этого бесцельного послеполуденного гуляния, посреди буйства автомобильных гудков, в эпицентре гуда сотрясающейся от проезжающих тяжеловесных грузовиков почвы Кёко вдруг вкусила прелесть самой жизни, что называется, в реальных ощущениях.

…Пусть странно это выражение «реальное ощущение», но в тот день оно прочно запечатлелось в Юити. Кажется, он проникся убеждением, будто перевоплотился в человека, каким больше всего хотел стать. Это самое «реальное чувство», если можно так выразиться, стало подлинной благодатью в особенности для Кёко. До сих пор этот молодой красивый мужчина как будто состоял из фрагментов, из кусочков, из обрывков сексуальности. Его тонкие брови, глубокие опечаленные глаза, изумительная переносица, бесхитростные губы наполняли сердце Кёко радостью, однако у нее сохранялось чувство, будто в этом простом перечне недоставало какой-то очень важной детали.

— А ты вовсе не выглядишь женатым мужчиной, — сказала Кёко, распахнув глаза с простодушным удивлением.

— Ну да, порой я чувствую себя холостяком.

Они переглянулись. Этот сумасбродный ответ рассмешил обоих.

Кёко никогда не касалась щекотливой темы о госпоже Кабураги, и Юити тоже взял себе за правило не заводить разговора о том самом Намики, который однажды отвозил их в автомобиле в Йокогаму. Эта обоюдная галантность помогала им поладить друг с другом, делала их чувства похожими. Кёко склонялась к мнению, что Юити был соблазнен и брошен госпожой Кабураги, точно так же с ней обошелся Намики, — вот это как раз и подогревало ее чувства к Юити.

Рискуя быть многословными, напомним, что Кёко уже нисколько не любила этого молодого красавца. Для них обоих это рандеву явилось равной усладой и равной отрадой. Ее понесло как по течению. Ее подлинно легкое сердце несло, как подхваченное ветром семечко травы, как белый венчик чертополоха. Соблазнитель не всегда домогается возлюбленной женщины. Эта женщина, не отягощенная духовностью, всем своим нутром тянулась к чему-то высокому. Она была настолько реалистом, насколько и мечтателем, и в конечном счете не более чем приманкой для соблазнителя.

В этом пункте госпожа Кабураги и Кёко были диаметрально противоположны друг другу. Кёко сторонилась всякой абсурдности, закрывала глаза на всякую алогичность, при этом никогда не забывала о том, кто был влюблен в нее. Наблюдая за тем, как обходителен с ней Юити, как равнодушно смотрит на других женщин — одной только Кёко не пресыщались его глаза, — Кёко пребывала в предсказуемом настроении. Она была счастлива.

Они отужинали в клубе М. вблизи чайного павильона Сукиябаси. С недавних пор в этот клуб стали вламываться полицейские с проверкой, поскольку в нем собирались за азартными играми евреи да американцы из распавшихся колоний. Эти типы, привыкшие за годы Второй мировой войны, оккупации и войны в Корее зарабатывать на мелкой спекуляции, скрывали под своими новенькими костюмчиками (вкупе с татуировками роз, якорей, голых женщин и черных пантер на обеих руках и груди) подозрительные запахи бесчисленных портов азиатских стран. Где-то в глубине их синих глаз, их ласковых взглядов поблескивали воспоминания об опиумных сделках, все еще отражались гавани с их несчетными мачтами и криками — Пусан, Мокпхо, Далянь[77], Тэнтин, Циндао, Шанхай, Цзилун, Амой[78], Гонконг, Макао, Ханой, Хайфон, Манила, Сингапур…

Когда они вернутся на родину, в их личных историях останется азиатская подозрительная запись с чернильной кляксой. До конца своей жизни они не освободятся от ничтожной дурной славы, что сопровождает мужчин, которые однажды запускали свои руки в экзотическую почву в поисках золотых песчинок.

Этот ночной клуб был декорирован в китайском стиле, и Кёко пожалела, что пришла сюда в своем китайском платье. Из японских гостей в клубе присутствовали несколько гейш Симбаси — их привели сюда иностранцы. Остальные посетители были выходцами с Запада. За столиком Кёко и Юити горела красная свеча в цилиндре из матового стекла с нарисованным зеленым дракончиком. Пламя было удивительно спокойным среди этого столпотворения.

Эти двое ели, выпивали, танцевали. Ведь были они вполне молоды. Кёко, опьяненная чувством молодости, позабыла о своем супруге. Ей и без этого не составляло великого труда забыть о нем. Пожелай она забыть о своем муже, ей достаточно было бы закрыть глаза, будь он напротив нее. Ну прямо-таки как иллюзионист, ловко манипулирующий воображением зрителей во время аттракциона!

Юити впервые с радостью отдался роли влюбленного. Впервые замечал за собой, что прижимается к женщине с мужским напором. Обычно такие повадки охлаждали ее задор, но на этот раз Кёко уверовала в то, что он искренне отвечает ее настроению. «Если я вдруг разлюблю его, то это еще больше возбудит его», — подумала она без малейшего ожесточения.

Опьяневшая от выпитой ярко-красной сливовой настойки, Кёко скользила в танце. Она опиралась на Юити, и тело ее, легкое как перышко, казалось, парило над полом, едва касаясь его ногами. Танцевальную площадку на нижнем этаже с трех сторон обступали столики. Окруженная полумраком, к залу была обращена оркестровая сцена, драпированная красными кулисами на заднике. Музыканты играли модные мелодии — «Slow Poke», «Blue Tango», «Taboo»[79]. Юити, занявший когда-то третье место в танцевальном конкурсе, двигался великолепно; его грудь преданно прижималась к маленьким мягким, с подкладками грудям Кёко. Что касается Кёко, то она смотрела через плечо своего молодого партнера в темные лица за столиками, на сияющие нимбы над их рыжеволосыми головами. Там и сям ей бросались в глаза дракончики — зеленые, желтые, красные, голубые — в отсветах матового стекла настольных светильников.

— В прошлый раз на твоем китайском платье был огромный дракон, не правда ли, — сказал Юити во время танца.

Это случайное совпадение было рождено исключительно близостью их чувств. Не желая раскрывать, что она тоже подумала о драконе, свой маленький секрет, Кёко ответила:

— Ах да, это был рисунок на белом сатиновом платье. Ну, ты помнишь это хорошо. А помнишь ли ты, как мы танцевали с тобой пять туров подряд?

— Конечно. Я тогда полюбил твою улыбку, когда ты чуть-чуть улыбалась… С тех пор гляжу на улыбки других женщин и сравниваю их с твоей. Знаешь, в них нет ничего очаровательного!

Этот комплимент глубоко тронул Кёко. Она вспомнила, как беззастенчивая кузина непрестанно и жестоко критиковала ее в отрочестве за улыбку с оголенными деснами. После этого у нее ушло лет десять упорных тренировок перед зеркалом, чтобы научиться улыбаться. Она никогда не забывала о своих деснах, какой бы невольной ни была ее улыбка. В той легкости владения своей улыбкой Кёко демонстрировала уверенную виртуозность.

Если женщину прилюдно восхваляют, то может показаться, что с ней обращаются, как с публичной женщиной. Галантный Юити, в подражание фривольным манерам иностранцев, не преминул воспользоваться случаем, чтобы прикоснуться губами с их невинной улыбкой к устам партнерши.

Кёко, хоть и слыла ветреной натурой, вовсе не потеряла головы. Ни танцы, ни вино, ни колониальный флер клуба экспатриантов не сделали Кёко вполне романтичной. Она стала только нежней, чувствительней, слезливей. И верила в глубине своего сердца, что все мужчины в мире бедолаги. Это стало ее почти религиозным предубеждением. Все, что она могла разглядеть в Юити, это его тривиальную юность. Красота изначально чуралась всякой оригинальности, и в этом молодом красивом мужчине тоже нельзя было найти ничего оригинального! Кёко вздрагивала от боли в груди, едва не разрыдалась от сердечного чувства к этим одиноким, изголодавшимся и жаждущим, как зверье, мужчинам, повязанным путами своей похоти, — от всего этого у них был такой трагический вид!

Впрочем, когда они вернулись за свой столик, наплыв сокрушительных эмоций схлынул сам собой. Говорили они мало. Юити был смущен и, словно ища повод для разговора, а может быть, в извинение за то, что коснулся ее руки, обратил внимание на необычные часы на ее запястье и попросил позволения взглянуть на них. В этом мраке было трудно разглядеть их тонюсенький циферблат даже в упор. Кёко сняла их с руки и передала ему. Юити рассказал ей о многочисленных швейцарских часовых фирмах. Широта его познаний поразила Кёко.

— Который час? — спросила она.

Юити сравнил время на обоих часах.

— Без десяти десять. На твоих — без четверти десять, — сказал он и вернул ей часы.

Им пришлось бы ждать более двух часов до начала шоу.

— Давай сходим еще куда-нибудь?

— Ну давай! — согласилась она и снова взглянула на часы.

Муж ее играл в маджонг[80] и возвращался домой к двенадцати ночи. Желательно, чтобы она вернулась к этому времени.

Кёко встала. Легкое покачивание выдавало в ней опьянение. Юити взял ее за руку. Кёко показалось, что ноги ее ступают по зыбучим пескам.

В автомобиле Кёко стало распирать от великодушия, и она близко-близко склонила свои губы к губам Юити. Он ответил ей с радостной брутальной страстностью. Разноцветные неоновые огни высокого рекламного щита — красные, зеленые, желтые — проникали через окно, скользили по ее лицу, которое он убаюкивал в своих руках, и стекали по уголкам ее глаз; в этом стремительном течении сохранялась неподвижность; юноша понял, что это были слезы; почти в то же самое время Кёко почувствовала холодок на своих висках, и тогда она тоже поняла, что у нее текут слезы. Юити прикоснулся губами к женским слезам и осушил их.

В неосвещенном салоне автомобиля матовой белизной блеснули зубы Кёко; почти неслышным голоском она несколько раз позвала Юити; при этом глаза ее закрылись. В страстном предвкушении повторного брутального напора ее пылающие губы едва-едва шевельнулись; и предчувствие ее вдруг стало ощутимым — губы ее заполнили его губы. Однако второй поцелуй, как заведомо ожидаемый, оказался уже спокойным. Это было не совсем то, что предчувствовала Кёко. Это позволило ей перевести дух и вернуть себе самообладание. Она села и мягко отстранила от себя руки Юити.

Кёко сползла на краешек сиденья и, откинув голову, посмотрелась в зеркало, подняв его повыше. Глаза ее были красноватыми и влажными; волосы немного спутались.

Приводя себя в порядок, она сказала:

— Не остановись я вовремя, не знаю, как далеко мы бы зашли. Вот на этом и закончим, хорошо?

Кёко украдкой взглянула на тяжелый затылок водителя — ему было далеко за тридцать. Этой женщине с тривиальным добродетельным сердцем представилось, будто все общество повернулось к ней спиной в этом поношенном синем костюме шофера.

В ночном клубе в Цукидзи, владельцем которого был иностранец, она повторила свою привычную фразу:

— Мне нужно скоро возвращаться домой…

Этот клуб, в отличие от предыдущего заведения в китайском стиле, был полностью выстроен по современному американскому образцу. Кёко, не отказываясь от предложения, выпивала много.

Она без конца о чем-то думала, ее мысли перескакивали с одного предмета на другой и терялись. Когда ей становилось весело, она пускалась в пляс. Ей казалось, будто на ее ногах были не туфли, а роликовые коньки. В объятиях Юити она задыхалась. Ее учащенный пульс отзывался в груди Юити.

Она посмотрела на танцующие супружеские пары американцев и солдат. Затем отвела от них взгляд и посмотрела в лицо Юити. Она пыталась понять, не пьяна ли она? Кёко подумала, что если она трезва, то могла бы пойти домой в Акасаку пешком.

Они вернулись на свои места. Ей было очень-очень спокойно. Вдруг ею завладели подозрительные страхи. Она недовольно посмотрела на Юити, когда тот не настолько крепко, как хотелось бы, прижал ее к своей груди. Глядя на него, она почувствовала, как все ее нутро всколыхнула необузданная, темная радость.

Ее сердце знало, что вовсе не любит этого молодого красавца. В то же время Кёко поняла, что никогда прежде не ощущала такой покорности перед мужчиной, такой готовности к капитуляции. Отважная барабанная дробь этой европейской музыки повергала ее в радостное, почти обморочное изнеможение.

Это чувство безропотности — оно было сродни инстинкту — приблизило ее сердце к тому, что можно назвать универсальностью. Это чувство, будто вечернее зарево над вересковой пустошью с ее длинными тенями от густого подлеска, холмов и долин, окунавшихся каждый в свою тень; это чувство, словно окутывающее сумерками и упоением, — это чувство всецело преображало Кёко. Она физически чувствовала, будто ее заливало тенью, как приливом, когда она смотрела, как покачивается в призрачном освещении мужественная юношеская голова. Что-то переполняло ее изнутри и выплескивалось наружу. Кёко дрожала, будучи на пределе опьянения.

Она была уверена, что сегодня ночью будет спать на груди своего мужа.

Сердце ее ликовало: «Вот она жизнь! Настоящая жизнь! Какой восторг! Какое освобождение! Какая опасная мечта о приключении! Вот оно, воплощение мечтаний! Сегодня вечером вкус поцелуя моего мужа напомнит мне о губах этого юноши. Какая безопасная изысканная измена! Вот это наслаждение! И при всем том я могу остановиться вовремя. Это уж точно. Ну а что касается большего, то лучше бы и не…»

Кёко подозвала официанта в красной униформе с золотистыми пуговицами и спросила, когда начинается шоу. Он ответил, что в полночь.

— Думаю, что мы не сможем посмотреть шоу. Мне нужно будет уйти в полдвенадцатого. У нас еще сорок минут в запасе.

По ее просьбе Юити снова станцевал с ней. Музыка прекратилась, и они вернулись за свой столик. Лидер американского джаз-банда схватил микрофон огромными пальцами с золотистыми волосками, на одном из которых поблескивало кольцо с бериллом, и представился по-английски. Иностранцы засмеялись и зааплодировали.

Музыканты взорвались стремительной румбой. Свет погас. Двери гримерной осветились. В полуоткрытые двери по-кошачьи выскользнули танцоры румбы — мужчина и женщина.

Их шелковые костюмы развевались в многочисленных складках. На них блестели тонюсенькие металлические чешуйки — золотым, зеленым, оранжевым. Бедра мужчины и женщины, обтянутые шелком, извивались, как ящерицы в траве. Они прижимались друг к другу, затем размыкались.

Кёко опиралась локтями на столик, придерживая пульсирующие виски пальцами с накрашенными ногтями так, что казалось, будто они проникли вглубь ее головы, и наблюдала за танцорами. Боль, причиняемая ее ногтями, была так же приятна, как листья мяты.

Вдруг она взглянула на часы.

— Нам пора собираться… — Она задумалась и поднесла часы к ушам. — В чем дело? Шоу началось на час раньше или…

Она стала заметно паниковать. Кёко склонилась над запястьем левой руки Юити, покоящейся на столе.

— Как странно! То же самое время…

Кёко снова стала смотреть на танцоров. Она наблюдала за мужчиной — он ухмылялся с приоткрытым ртом — и пыталась на чем-то сосредоточиться. Грохот музыки, топот ног сбивали ее мысли. Кёко поднялась, не зная, зачем это делает. Ее покачивало. Прошла вперед, держась за столики. Юити тоже поднялся и пошел следом. Она спросила у ближайшего официанта:

— Который час?

— Десять минут первого.

Кёко придвинула свое лицо близко к лицу Юити.

— Ты перевел мои часы назад?

Из уголков его губ выскользнула озорная улыбка.

— Угу.

Кёко не рассердилась.

— Ну что ж, еще не поздно. Я должна идти.

Юити стал серьезным.

— Уже уходишь?

— Да, я должна идти.

В гардеробной она сказала:

— На самом деле я так устала за сегодняшний день. Играла в теннис, гуляла, танцевала…

Кёко приподняла свои волосы и с помощью Юити скользнула в пальто. Затем, уже облаченная в пальто, она снова широким и нежным жестом расправила волосы. Резко закачались ее агатовые серьги того же цвета, что и платье.

Кёко собралась с духом. Вместе с Юити села в автомобиль и сама распорядилась, куда подъехать в Акасаке. По пути следования машины она вспоминала уличных проституток, расставивших свои сети у входа в ночной клуб для ловли заморских клиентов. В ее голове бултыхался всякий вздор.

«О боже! Какая безвкусица этот зеленый костюм! А этот крашеный брюнет! Его приплюснутый нос! И хуже всего эта вполне приличная женщина, не умеющая затягиваться сигаретой! Можно подумать, что именно так и наслаждаются сигаретой!»

Машина подъезжала к кварталу Акасака.

— Поверните налево, будьте любезны. А теперь прямо, — распоряжалась она.

В этот самый момент Юити, помалкивавший всю дорогу, заломил ей кисти рук, зарылся лицом в ее волосы и поцеловал в затылок. Кёко вдыхала тот же самый аромат помады, который часто заполнял ее мечты.

«Самое время покурить, — подумала Кёко. — Сейчас это было бы очень стильно».

Глаза ее были открыты. Она смотрела на огни снаружи; смотрела на облачное ночное небо. Вдруг она ощутила в себе эту странную силу прозрения: все для нее стало ничтожным и пустым. Еще один день закончился ничем. Только капризные, унылые воспоминания — томные, рваные и, возможно, основанные именно на ее слабом воображении — остались позади. Только повседневная рутина жизни, от которой волосы стоят дыбом и кровь сворачивается, — вот что осталось… Она провела пальчиками по бритому затылку юноши. Было что-то трепетно-пугающее в его шероховатой и теплой на ощупь коже.

Кёко закрыла глаза. Автомобиль подбрасывало на колдобинах. И грезилось, что у этой ухабистой дороги не будет конца.

Она открыла глаза и прошептала на ухо Юити с невероятной нежностью:

— Ну ладно, ты выиграл. Мы проедем мимо моего дома.

Глаза Юити радостно засияли.

— В Янагибаси, — мигом велел он водителю.

Визг колес разворачивающейся машины пронзил слух Кёко. Можно сказать, что это был радостный скрежет раскаяния.

Это опрометчивое решение сильно истощило Кёко. Утомление и опьянение так опутали ее по рукам и ногам, что ей пришлось немало побороться за то, чтобы не провалиться в сон. Она положила голову на плечо юноши и с умилением воображала себя коноплянкой или еще какой-нибудь птичкой, прикорнувшей на веточке. На входе в гостиницу с претенциозным названием «Счастливое предзнаменование» она сказала:

— Откуда тебе известно это место, милый?

Произнеся это, она почувствовала, что ноги ее онемели. Их повела по коридору горничная, пряча свое лицо за спиной Юити. Они шли по бесконечному зигзагообразному коридору, пока вдруг за углом не выросла лестница. Холод ночного коридора проникал сквозь носки и отрезвлял голову. Она едва ли могла стоять на ногах. Ей хотелось поскорее развалиться на постели.

Когда они вошли в комнату, Юити сказал:

— Отсюда видна река Сумидагава. Вон то здание — склад пивной компании.

Кёко не стала смотреть на речной пейзаж. Она хотела, чтобы все закончилось как можно скорее.

…Кёко Ходака проснулась в кромешной тьме.

Ничего не было видно. Дождевые ставни на окнах были закрыты, внутрь не проникал ни один лучик. Ее обнаженная грудь замерзла, поэтому она решила, что холод усилился. На ощупь поправила крепко накрахмаленный воротничок гостиничной пижамы — юката. Она просунула руку под нее. Под пижамой ничего не было. Она не помнила, когда разделась до последней нитки. Не помнила, когда облачилась в такую жесткую пижаму. Вот дела! Это была комната с видом на реку. Несомненно, она вошла сюда первой, сняла платье. Юити находился в это время за перегородкой. Вскоре все огни в соседней комнате были погашены. Юити вышел из темной комнаты и вошел в еще более темную. Кёко крепко зажмурила глаза. Все началось сказочно, и все закончилось забвением. Все закончилось неоспоримым совершенством.

И все то, что произошло после того, как в комнате погасили свет, вошло вместе с образом Юити в мысли Кёко, лежащей с закрытыми глазами; однако сейчас она не находила в себе отваги даже притронуться к настоящему Юити. Его образ стал воплощением радости. В нем сплавились незрелость и ум, молодость и мастерство, любовь и презрение, благочестие и святотатство. Сейчас ничто не могло приглушить чистейшей радости Кёко — ни малейшее раскаяние, ни чувство стыда, ни даже легкое похмелье… Потом она поискала руку Юити.

Ее рука притронулась к этой руке. Она была холодна. Выпирали кости. Рука была сухой, как древесная кора. Вены были выпуклыми и слегка пульсировали. Кёко вздрогнула и в страхе отдернула руку.

Он вдруг закашлялся в темноте. Это был затяжной, мрачный кашель. Болезненный кашель, волочившийся, как грязный спутанный хвост. Кашель как смерть. Кёко почувствовала прикосновение к себе холодной костлявой руки и едва не вскрикнула. У нее было такое чувство, будто она спала в одной постели со скелетом.

Она поднялась, чтобы включить свет — ведь где-то у изголовья должен был находиться светильник. Это оказался бумажный фонарик. Он стоял поодаль от постели, в углу комнаты. Она зажгла фонарик и обнаружила на подушке рядом со своим опустевшим местом лицо старого мужчины.

Грязный кашель прекратился. Сюнсукэ открыл глаза, будто ослепленный.

— Выключи! Очень ярко, — сказал он.

После чего закрыл глаза и отвернулся от света.

Кёко ничего не соображала. Постояла. Она прошла за изголовье Сюнсукэ, чтобы поискать в корзине свою одежду. Пока она одевалась, старик хитро молчал, притворяясь спящим. И когда понял, что она собралась уходить, спросил:

— Ты уже все, уходишь?

Женщина промолчала.

— Ну подожди же!

Накидывая на себя ватное кимоно, он пытался удержать женщину. Все же Кёко не послушала его и пошла к выходу.

— Постой, пожалуйста! Сейчас уходить нет никакой надобности!

— Я ухожу! Я закричу, если будешь меня удерживать.

— Ну, давай! У тебя не хватит мужества закричать.

Дрожащим голосом Кёко спросила:

— Где Ютян?

— Он ушел домой уже давно. Сейчас он спит сладким сном подле своей жены, как жучок.

— Зачем вы всё это сделали? Что я натворила здесь? Чем я обидела вас? Чего вы добиваетесь? Что я сделала вам, что вы ненавидите меня?

Сюнсукэ отмалчивался. Включил лампу в комнате с видом на реку. Кёко присела, будто ее подкосили лучи света.

— Ты нисколько не винишь Юити, не так ли?

— Я же не понимаю, что происходит!

Кёко упала ничком и расплакалась. Сюнсукэ не стал утешать ее, позволяя ей выплакаться. Если бы даже Сюнсукэ был сам в курсе всего происходящего, и то невозможно было бы все объяснить. Кёко не заслуживала такого унижения.

Он подождал, пока женщина сама успокоится. Затем сказал:

— На протяжении многих лет я был влюблен в тебя, но ты отвергла меня и насмеялась надо мной. Даже ты должна признать, что я не смог бы дойти до такого по тривиальным соображениям.

— Это сделал Ютян? Зачем?

— Он любит тебя, но на свой манер.

— Так вы оба сообщники, не так ли?

— Ну нет же! Я написал скетч. Юити протянул мне руку.

— О как это скверно!

— Что тут скверного? Ты хотела чего-то красивого, ну вот и получила. Я тоже хотел чего-то красивого, и я получил. Это все! Разве не так? Ну а теперь мы квиты. Когда ты говоришь, что это скверно и всякое такое, то впадаешь в противоречие сама с собой.

— Я не знаю, что мне делать теперь — умереть или заявить на вас в полицию?

— Превосходно! Да, величайшего прогресса мы с тобой достигли за одну ночь, коль ты швыряешься такими словами! Но прошу тебя, попытайся быть более откровенной. Ты думаешь, что это унизительно и скверно, а на самом деле ничего такого нет и в помине, ведь это все твоя мнительность. Будь уверена, мы были свидетелями чего-то очень красивого. То, что мы видели все вместе, было сродни радуге.

— Почему здесь нет Ютяна?

— Юити здесь нет. Он был здесь до недавнего времени, а теперь его нет. Ничего странного. Мы были здесь вдвоем, больше никого.

Кёко вздрогнула. Подобный подход к жизни был выше ее понимания. Сюнсукэ продолжал хладнокровно:

— Все закончилось, и забудем. Ну допустим, что Юити переспал с тобой, — и что с того? Результат, вероятно, был бы один и тот же.

— Таких подлых людей, как вы оба, я вижу впервые в жизни.

— Ну что ты такое говоришь?! Юити ни в чем не виноват. Однажды, сегодня, трое совершили то, что они хотели. И всего лишь! Юити любит тебя по-своему. Ты любишь его на свой манер. Я на свой лад. Всякий любит на свой лад. И ничего тут не поделать.

— Я представить себе не могла, что творится на уме у Ютяна. Это не парень, а прямо-таки сфинкс.

— Ну так и ты тоже сфинкс. В конце концов, ты ведь любишь всякие загадочные натуры. Однако Юити нисколько нельзя заподозрить в злом умысле по отношению к тебе.

— Как же так получилось, что человек без злого умысла совершил ужасный поступок в отношении меня?

— Короче, он вполне понимал, что ты не заслуживаешь ничего плохого. Между мужчиной, у которого нет злого умысла, и невиновной женщиной если и есть какая-то связь — пусть им нечего разделить друг с другом, — так это злой умысел посторонней силы и навязанная извне виновность. Это все! В старинных сказаниях подобное часто происходит. Ты ведь знаешь, что я сочинитель.

Поняв вздорность всего сказанного, Сюнсукэ взорвался от смеха, затем оборвал его и продолжил:

— Я и Юити — не сообщники. Это все плод твоего воображения. Мы просто-напросто не вступали в сговор. Юити и я… ну, в общем-то… — Он растянул свой рот в улыбке. — Мы просто друзья. Если тебе нужно кого-то ненавидеть, то ненавидь меня, сколько тебе хочется.

— Однако же… — Кёко склонилась и заплакала. — Сейчас для ненависти в моем сердце не осталось свободного места — все заполнено страхом.

…Свист товарного поезда, проезжавшего через ближайший железнодорожный мост, разнесся в ночи. Это был монотонный, спотыкающийся, нескончаемый повтор. Вскоре по другую сторону моста раздался отдаленный свисток, и все смолкло.

По правде, если кто во всей этой истории усматривал «скверноту», так это не Кёко, а сам Сюнсукэ. Даже в тот момент, когда эта женщина исторгла стон наслаждения, он не забывал о своей уродливости.

Сюнсукэ Хиноки знавал множество страшных мгновений, когда в его бытие, которое он не жаловал, вторгалось бытие, исполненное любовью. Покоренная женщина — это выдуманные литературой предрассудки. Женщина никогда не покоряется. Никогда в жизни! Подобно тем случаям, когда мужчины из преклонения к женщинам покушаются на их честь, также имеются случаи, когда женщины отдаются этим мужчинам из полного презрения. Госпожа Кабураги, а также каждая из трех его жен никогда не были покорены. Не составляет исключения и Кёко, которая отдавалась телом, загипнотизированная видением Юити. Если говорить о причинах, то вот хотя бы одна. Сюнсукэ был убежден, что ни одна душа не любит его.

Это была странная интимность. Сюнсукэ измучил Кёко. Им распоряжалась ужасная сила. В действительности же это были всего лишь козни человека, которого не любят. Поступок Сюнсукэ, не имевшего никаких надежд с самого начала, разочарованного, не был отмечен ни единым знаком милосердия — того, что в обществе называется «гуманностью».

Кёко молчала. Она сидела прямо, не произнося ни звука. Для этой непоседливой женщины такое продолжительное молчание было чем-то несвойственным, никогда ранее не имевшим места фактом. Единственное, чему она научилась за время своего молчания, это, возможно, естественности своего поведения. Сюнсукэ тоже сидел с закрытым ртом. Кажется, они уже верили в то, что могли просидеть, не проронив ни слова, до самого рассвета. Если бы ночь была на исходе, она вынула бы свои маленькие инструменты из сумочки, навела бы макияж и отправилась к мужу… Пройдет еще немало времени, прежде чем река начнет белеть. Эти двое пребывали в сомнениях: сколько будет длиться эта ночь?

Глава двадцать третья

ДНИ СОЗРЕВАНИЯ

Суетная жизнь молодого супруга продолжалась, но Ясуко не была осведомлена о ее тайных пружинах. Когда она думала, что муж на занятиях, он возвращался домой среди ночи; когда она полагала, что муж остается дома, он неожиданно куда-то уходил. Если даже он проводил будничные дни как «прощелыга», по выражению его матери, то жизнь Ясуко была отныне безмятежной и почти, можно сказать, счастливой. Для спокойствия были причины. Она ни к чему не проявляла интереса, за исключением того, что происходило у нее внутри.

Приход и расцвет весны не вызывал в ней ни малейшего любопытства. Все, что происходило снаружи, не имело влияния на нее. Ощущение, испытываемое, когда маленькие ножки пихали ее в живот; ощущение, которое питалось этим нежным насилием, — это ощущение постоянного опьянения начиналось в ней и закончится ею. Ее внутренний мир овладевал так называемым внешним миром; она обнимала целый мир внутри себя. Этот внешний мир был просто излишним!

Когда она воображала эти махонькие сияющие лодыжки, испещренные чистыми тоненькими морщинками, толкающие по ночам и пихающие мрак, она чувствовала, что ее собственное существование стало прежде всего теплой, окровавленно-грязной питательной средой самой этой тьмы. Чувство, которое пожирало ее, чувство, которое глубоко оскверняло ее изнутри; болезненное чувство, смертельное чувство — и более того, чувство, которым она была больше всего восхищена, каким бы ни было желание аморальным и распутным, это чувство нарочито и заведомо извинялось. Ясуко улыбалась только ей свойственной улыбкой, будто бы сошедшей на ее уста откуда-то издалека. Иногда она смеялась прозрачным смехом; иногда совсем не смеялась. Ее улыбка была похожа на улыбку слепца, едва затронувшую его уста в тот момент, когда он напряженно вслушивается в отдаленное звучание, доступное его слуху.

Если ребенок не шевелился в утробе хотя бы раз за день, то она не находила себе места от невыносимого беспокойства. А что если он умер? Добросердечную свекровь чрезвычайно радовало, когда она обращалась к ней со своими девическими страхами и донимала ее подробными расспросами.

— Это похоже на правду, ведь Юити тоже из тех мальчиков, что не больно-то выказывают свои чувства, — утешала она невестку. — Это все из-за того, что он шастает по ресторанам. У ребенка в утробе все кувырком — и радость, и тревога.

— Вовсе не так! — уверенным голосом отвечала невестка. Для такого независимого духа не требовалось никаких утешений. — Больше всего я нервничаю из-за того, что я не знаю, кого ношу под сердцем, мальчика или девочку. Когда я решаю, что это будет мальчик, сразу представляю его похожим на Юити; и что мне делать, если родится девочка, похожая на меня?

— О господи! Я надеюсь, что родится девочка. С меня хватит мальчиков! Нет ничего сложнее, чем воспитание мальчиков.

Итак, эти две женщины поладили друг с другом. Когда у невестки были какие-либо дела и она, стесняясь своей бесформенности, затруднялась выйти из дому, то свекровь с радостью выполняла вместо нее эти поручения. Однако если эта старая женщина с больными почками, как она представлялась, уходила из дому в сопровождении служанки Киё, невестка нередко делала круглые глаза.

В один из таких дней Ясуко, оставленная присматривать за домом, вышла в сад, чтобы размяться. Она прогуливалась за домом вокруг цветочной клумбы размером около сотни цубо, за которой большей частью ухаживала Киё. В руках у нее были ножницы. Она собиралась срезать для гостиной несколько цветочков.

Сад окаймляли цветущие кусты азалии. Сезонные цветы — анютины глазки, душистый горошек, настурции, трава родгерсия, львиный зев — все эти романтические цветы уже зацвели. Она задумалась над тем, какие из них срезать. По правде сказать, она не очень-то разбиралась в цветах. Богатство выбора, доступность любого из них, кого ни пожелай, красота каждого, — какое это имело значение? Она сомневалась, щелкая ножницами. Лезвия немного заржавели и сопротивлялись ее пальцам с песчаным скрежетом.

Вдруг ее осенила мысль о том, что она постоянно думает о Юити, и ее охватило сомнение в своих материнских чувствах. Это милейшее создание, замкнутое внутри нее, откровенно и своекорыстно присвоенное, чье насилие не исключить из ее существования до поры до времени, — разве это не сам Юити? Ясуко тревожилась: а не впадет ли она в уныние, когда увидит новорожденного младенца, и поэтому желала, чтобы кабала ее беременности длилась годы и годы.

И рука ее самопроизвольно срезала стебелек родгерсии. В левой руке она держала цветочек на стебельке длиною в палец. «Зачем я срезала такой коротенький?» — мысленно вопрошала она.

«Чистое сердце! Какое чистое сердце!» Эти слова звучали пусто и нелепо. Ясуко вдруг увидела, насколько повзрослела она в своих собственных глазах. «Что ближе всего к чистоте, как не желание отомстить? Разве мне не доставляет удовольствия смотреть на мужа моим особенным чистым взглядом, а затем ожидать, когда его глаза потемнеют от чувства вины и смущения?» Она не ждала от мужа никаких наслаждений, поэтому скрывала чистоту своего сердца, — и это было проявлением ее «любви», как она сама предпочитала думать.

Плавный край стрижки, ласковые глаза, изящество прочерченной линии между носом и ртом почти наделяли ее благородством — за счет легкой анемичности кожи. Свободный покрой одежды, пошитой с классическими складками специально для того, чтобы скрывать полноту, отлично подходил к ее фигуре. Губы ее высушивал ветер, и она частенько смачивала их языком. Это придавало ее губам очаровательность.

Юити, возвращаясь домой из школы, ступил на дорожку за домом и был уже на подходе к садовой калитке. Когда калитка открывалась, над ней звонко бренчал колокольчик. Прежде чем зазвенел колокольчик, Юити придержал рукой ворота и проник в сад. Он остановился в тени вечнозеленых деревьев сииноки[81] и посмотрел на жену. Он смотрел на нее без озорства — чисто и невинно.

— Отсюда, сейчас, — пробормотал он в сердцах, — я могу любить ее на этом расстоянии по-настоящему. Это расстояние дает мне свободу. Когда я не могу ее достичь, когда я не могу смотреть на нее запросто — как прекрасна Ясуко! Эти складки на ее платье, ее волосы, ее взгляд — как все это чисто! Если б только я смог сохранить эту дистанцию!

В это мгновение, однако, Ясуко заметила в тени за стволом дерева коричневый кожаный портфель. Она позвала Юити по имени. Это был голос, похожий на крик утопающего человека. Он вышел из-за дерева, и она поспешила ему навстречу. Подол ее платья зацепился за бамбуковый низенький частокол вокруг цветочной клумбы. Она запнулась и растянулась на скользкой земле.

Юити зажмурился от невыразимого страха. Он бросился к жене и помог подняться. Платье ее измазалось глиной, и не более; на теле — ни царапинки.

Ясуко дышала тяжело.

— С тобой будет все в порядке, правда ведь? — испуганно выпалил Юити. Произнеся эти слова, Юити понял, что страх, который он почувствовал, когда Ясуко упала, имел отношение к определенным ожиданиям, и содрогнулся.

Ясуко побледнела. Пока Юити помогал ей подниматься, ее мысли занимал он, о ребенке она не вспомнила.

Юити уложил Ясуко в постель и позвонил доктору. Вскоре вернулась мать вместе со служанкой Киё, но вопреки ожиданию она не забеспокоилась, когда в доме увидела доктора. Она выслушала рассказ Юити и сказала, что во время беременности падала с лестницы раза три и ничего с ней не случилось.

— Ты и вправду не волнуешься? — не мог удержаться от вопроса Юити.

— Я считаю, что твое беспокойство совершенно естественно, — с улыбкой сказала мать.

Юити пошатнулся, будто мать угадала его страшное желание.

— Тело у женщины, — сказала мать лекторским тоном, — при всей ее кажущейся хрупкости поразительно крепкое. Когда она падает, ребенок в ее утробе чувствует, будто соскальзывает вниз, и, вероятно, радуется этому. Мужчина же, напротив, хрупок. Никто не мог предположить, что твой отец так быстро сдаст.

Врач ушел, сказав, что с Ясуко, вероятно, все в порядке, однако они должны следить за ее самочувствием. Юити остался рядом с женой. Когда позвонил Кавада, он велел служанке сказать, что его нет дома. Глаза Ясуко переполняла благодарность, и молодой муж не мог не почувствовать удовлетворения, за которое он всерьез схватился.

На следующий день ребенок внутри матери вновь пихнул ножкой, да так сильно, почти заносчиво. Все семейство с облегчением перевело дух; Ясуко не сомневалась в том, что толчок ножкой в ее животе, исполненный такой гордой силы, мог принадлежать только мальчику. Юити не мог долго сдерживать своей глубокой радости и рассказал об этом происшествии Каваде. Надменное лицо дряхлеющего бизнесмена перекосилось от ревности.

Глава двадцать четвертая

ДИАЛОГ

Прошло два месяца. Настал сезон «сливовых» дождей. Сюнсукэ, отправляясь на встречу в Камакуре, поднялся на платформу линии Ёкосука на станции Токио и увидел Юити с озабоченным лицом. Он стоял в плаще, обе руки засунул в карманы.

Рядом с ним отирались двое модно разодетых мальчиков. Один, в голубой рубахе, держал Юити под руку. Другой, в карминовой рубахе с закатанными рукавами, уставился на Юити, руки его были скрещены на груди. Сюнсукэ пристроился позади них и, скрываясь за колонной, подслушивал разговор.

— Ютян, убей меня на этом месте, если ты не собираешься порвать с этим типом.

— Перестань паясничать! — встрял в разговор паренек в синей рубахе. — Я и Юити ни за что не порвем друг с другом. Для Ютяна ты всего лишь откушенный им махонький кусочек пирожного. Сладеньким оказался ты для него…

— Я тебя прикончу!

Юити освободился от парня в синей рубашке и спокойным голосом сказал по-взрослому:

— Ну, хватит уже! Я выслушаю вас в другой раз, а здесь не место для этих выяснений. — Он повернулся к «синей рубахе» и добавил: — А ты ведешь себя как жена!

Парень в синей рубахе вспылил, вид у него стал понурым и озлобленным.

— Ну-ка давай отойдем в сторонку, надо кое-что сказать тебе.

Парень в красной рубашке улыбнулся, обнажив красивые белые зубы.

— Ты болван! Ну что, и тебе перепало? Глянь на себя! Все ходят в шляпах и ботинках…

Дело принимало серьезный оборот, поэтому Сюнсукэ нарочно сделал полукруг и появился в поле зрения Юити. Они встретились взглядами. Это произошло естественно. Юити поклонился с улыбкой, как будто говорящей: «Я спасен!» Как давно он не видел на лице Юити такой красивой дружелюбной улыбки!

Сюнсукэ был одет в прекрасно сшитый твидовый костюм, из его нагрудного кармана высовывался кончик элегантного коричневого носового платка в клеточку. Когда этот старый господин и Юити церемонно и театрально обменивались поклонами, двое мальчиков смотрели на них с озадаченным видом. Один из них, напустив на себя все свое очарование, сказал:

— Что ж, Ютян, до встречи!

Другой мальчик повернулся спиной, не сказав ни слова. Эти двое скрылись. У платформы загремел поезд «желтой» линии Ёкосука.

— У тебя опасные знакомства, — сказал Сюнсукэ, направляясь к поезду.

— Сэнсэй, вы тоже один из моих знакомых, не так ли? — ответил Юити.

— Однако один грозился тебя убить.

— Вы все слышали. Они всегда говорят в таком духе. Эти трусишки никогда не подерутся между собой. Кроме того, их кое-что связывает, хоть они сейчас цапаются и рычат друг на друга.

— Связывает?

— Когда меня нет, они спят вместе.

Они сели в вагон второго класса лицом к лицу. Поезд набрал скорость. Никто из них не спрашивал, кто куда едет. Некоторое время они молча смотрели в окно. Пейзаж с моросью окрест железной дороги трогал Юити за сердце.

Они проехали сырые унылые кварталы городских сереньких зданий, затем их сменил пейзаж задымленных черных фабричных районов. За топью и пустошью с узенькой лужайкой возвышался завод, покрытый стеклом. Кое-где стекла были разбиты, и в глубине пустого закопченного помещения свисали вразброс тускло горящие при дневном свете голые электрические лампочки. Затем они проехали старое деревянное строение начальной школы, возведенное на небольшом пригорке. Подковообразное здание насупилось безжизненными окнами. На школьном дворе, залитом дождем, безлюдном, торчала шведская стенка с облупленными перекладинами… После потянулись бесконечные рекламные щиты — пиво «Такара», зубная паста «Лев», синтетические материалы, карамель «Моринага».

Становилось жарко, и юноша скинул плащ. Его новый костюм, белая рубашка, галстук, заколка, носовой платок, даже наручные часы были роскошными и сочетались в неброской гармонии. И не только эти вещи, но и новенькая зажигалка «Данхилл», которую он вынул из кармана, а также портсигар притягивали взоры. «Все сплошь во вкусе Кавады», — подумал Сюнсукэ.

— И где же ты собираешься встретиться с господином Кавадой? — саркастически спросил Сюнсукэ.

Юноша вдруг отвел взгляд от пламени зажигалки, которую он поднес к сигарете, и посмотрел на старика. Тонюсенькое голубенькое пламя не столько заполыхало, сколько призрачно повисло в воздухе.

— Откуда вам известно?

— Я писатель.

— Поразительно! Он ждет меня в Кофуэн, в Камакуре.

— Это правда? Я тоже встречаюсь в Камакуре.

Они помолчали. Юити бросилось в глаза, как нечто красное пересекло темную линию горизонта. Он присмотрелся. Они проехали выкрашенный суриком железный мост, находящийся на реконструкции.

Неожиданно Сюнсукэ спросил:

— Ты любишь Каваду?

Юити выпрямился, расправив плечи.

— Вы шутите!

— Если ты не любишь, то зачем едешь с ним встречаться?

— А разве не вы подбивали меня жениться на нелюбимой женщине?

— То женщина, а это мужчина. Это разные вещи.

— Ха, то же самое. Что мужчины, что женщины — развратны и скучны одинаково.

— Кофуэн, значит… Роскошная, прекрасная гостиница… Однако…

— Однако — что?

— В старые времена, сынок, всякие воротилы от бизнеса привозили в эту гостиницу гейш из Симбаси и Акасаки.

Юити, будто уязвленный, замолчал.

Сюнсукэ не мог уразуметь одного. Как все ужасно наскучило Юити! Только наличие зеркал в этом мире отвлекало от скуки этого Нарцисса. Этот красивый пленник будет содержаться в тюрьме зеркал до конца своей жизни. Кавада знал, как перевоплотиться в зеркало…

Юити заговорил:

— Мы долго не виделись с тех пор. Как поживает Кёко? Вы сказали мне по телефону, что все идет хорошо. — Он улыбнулся, однако не осознавал, что копировал стариковскую улыбку Сюнсукэ. — У всех, оказывается, все хорошо. У Ясуко, у госпожи Кабураги, у Кёко… Так ли это? Я всегда вам доверял, сэнсэй…

— Если ты доверяешь, то почему тебя никогда нет дома для меня? — сказал Сюнсукэ с нескрываемой обидой. И как можно спокойней он продолжил: — За два месяца я поговорил с тобой по телефону два-три раза, не так ли? Более того, когда я предлагал встретиться, ты каждый раз увиливал.

— Если у вас было ко мне какое-то дело, то могли бы написать письмо, я так думаю.

— Я почти никогда не пишу писем.

Они проехали две или три станции. На мокрой платформе, там, где заканчивался навес, одиноко стояла вывеска с названием станции; под крышей в темном, состоявшем из тел заторе была тьма пустых лиц и тьма зонтов; рабочие на линии в промокших зеленых робах смотрели в окна проходящего поезда — казалось, что все это усугубляло молчание между двоими в вагоне.

Словно бы отделенный от своего тела, Юити переспросил:

— Ну как же дела у Кёко?

— Кёко? Как тебе сказать? У меня нет чувства — нисколечко, — что я поимел то, что хотел. Когда там, в темноте комнаты, я занял твое место, лег рядом с ней, когда эта хмельная женщина, не открывая глаз, назвала меня твоим именем «Ютян», я реально почувствовал, как во мне пробудилась молодость, я буквально возродился. Это продолжалось недолго, но я как будто воплотился в твое юношеское тело. Это все. Кёко проснулась, и до рассвета она не посмела пикнуть ни слова. С тех пор я ничего не слышал о ней. Насколько могу судить, такая авантюра для женщины чревата, вероятно, недомоганием. Я очень сочувствую ей. Эта женщина не заслуживает такого обращения.

Юити не испытывал никаких угрызений совести. Это было деяние без цели, без внутреннего побуждения — из чего бы могло возникнуть раскаяние. Этот поступок в его воспоминаниях был изначально чистым. Ни похоть, ни месть не помыкали им и не подталкивали к этому деянию. Ни капли злобы не было в его поступке, родившемся в определенный неповторимый период. Он двигался от одного чистого пункта к другому чистому пункту.

Вероятно, что ни в какое другое время Юити не исполнил бы так совершенно свою лишенную каких-либо моральных принципов роль, придуманную писательским воображением Сюнсукэ. Кёко вовсе не была одурачена им. Когда она проснулась, то лежащий рядом с ней старый мужчина был для нее все тем же молодым человеком, с которым Кёко бок о бок прогуливалась еще днем.

Автор, естественно, не может нести ответственность за иллюзии и очарование, вызванные его произведением. Юити представлял внешний план произведения — его телесность, его сновидение, его хмельное вино бесчувственной холодности; Сюнсукэ представлял внутренний план — угрюмую расчетливость, бесформенное желание и удовлетворенное вожделение от акта, который называется творением. Все же этот скомбинированный персонаж, задействованный в одном произведении, отражался в глазах женщины в виде двух совершенно разных мужчин.

«Никакое другое воспоминание не может сравниться с тем единственным совершенно чудесным воспоминанием, — размышлял Юити, отвернувшись к окну, занавешенному дождливой пеленой. — Безгранично удаленный от смысла этого поступка, я приблизился к его наичистейшей форме. Я не двинулся с места и тем не менее настиг добычу. Я не вожделел к этому объекту, однако он превратился в то, чего я жаждал. Я не сделал ни одного выстрела, но эта жалкая дичь свалилась наповал, сраженная моей пулей… Таким образом, в то время — с полудня до ночи — в тот ясный, безоблачный день я освободился от этих бутафорских этических принципов, которые изводили меня в прошлом. И как хорошо, что в тот вечер я предался своему чистому желанию завлечь женщину в постель…»

Сюнсукэ думал: «Неприятно вспоминать… И даже в тот момент я не мог поверить, что моя внутренняя красота соединима с внешней красотой Юити! Мне кажется, что мольба Сократа к местным богам в то летнее утро на берегу реки Илиссус, когда он возлежал под тенью платана и разговаривал с прекрасным юношей по имени Федр, пока не спала жара, это высочайшее на земле наставление: „Милый Пан и другие здешние боги, дайте мне стать внутренне прекрасным! А то, что у меня есть извне, пусть будет дружественно тому, что у меня внутри“[82]. Греки обладали редчайшим дарованием созерцать внутреннюю красоту, словно она изваяна из мрамора. В поздние эпохи дух подвергался растлению — любовью без страсти, ненавистью без страсти. Дух был отравлен, запятнан. Юный красивый Алкивиад[83], будучи под влиянием Сократа, его пылкого любомудрия, его внутренней красоты, так возжелал стать возлюбленным этого безобразного, как Силен[84], страстного мужчины, что прокрадывался и почивал с ним под одним покрывалом. Когда я читал эти прекрасные слова Алкивиада в платоновском диалоге „Пир“, то буквально был ошеломлен ими. „Мне было бы стыдно признаться перед мудрецами, что я не доверил свое тело такому, как ты, — намного стыдней, нежели бы я заявил перед чернью, что покорился телом тебе. Намного!“».

Он поднял глаза. Юити не смотрел в его сторону. Юноша отвлекся на что-то незначительное и бессвязное. В промокшем от дождя дворике одинокого домика у железнодорожной линии сидела на корточках хозяюшка и усердно раздувала огонь в переносной кухонной плите. Она суетливо помахивала белым веером, и было видно, как в печурке зарделось пламя. «Что есть жизнь? Возможно, это загадка, которая не должна быть разгадана», — думал Юити.

— Госпожа Кабураги пишет тебе? — внезапно спросил Сюнсукэ.

— Раз в неделю, длинные письма, — ответил Юити с едва заметной улыбкой. — Письма мужа и жены всегда приходят в одном и том же конверте. Муж исписывает листик, а то и два. Они такие раскрепощенные, что диву даешься. Оба пишут, мол, я тебя люблю и всякое такое. В одном письме у госпожи мелькнул перл в одну строчку: «Воспоминания о тебе сблизили нас с мужем».

— Бывают же странные пары!

— Супружеские пары все немного свихнутые, — заметил по-ребячески Юити.

— Господин Кабураги, кажется, подвизается в лесном департаменте, да?

— Его жена, говорят, заделалась автомобильным брокером. Стало быть, у них все наладилось.

— Да ну! У такой женщины будет все о’кей. Кстати, Ясуко уже на последнем месяце беременности, не так ли?

— Да.

— Ты собираешься стать отцом. Это забавно.

Юити не улыбнулся. Он смотрел на тянущиеся вдоль канала запертые ангары судовой компании; на залитый дождем пирс; к нему были привязаны две-три новенькие древесного цвета лодки. Марка этой компании, изображенная белой краской на заржавелых дверях ангара, внушала какое-то смутное чувство ожидания рядом с этой неподвижной прибрежной водой. Будто что-то должно прийти из дальних морей и разрушить это мрачное отражение складских помещений в мутной воде…

— Тебе не страшно?

Его насмешливый тон зацепил гордость самодовольного юноши.

— Нет, мне не страшно.

— Ты робеешь.

— Чего же я должен бояться?

— Много чего. Если бы не боялся, то присутствовал бы при родах Ясуко. Хорошо бы уточнить подлинное лицо твоих фобий. Однако ты не можешь. Всем известно, что ты любишь свою жену.

— Сэнсэй, что вы хотите мне сказать?

— Год назад ты женился, как я тебе советовал. Ты пересилил тогда один из своих страхов, а теперь ты должен, так сказать, собрать урожай этого преодоления… Когда ты женился, то давал клятву. И что, все еще держишь эту клятву самообмана? Правда ли, что ты можешь терзать Ясуко без того, чтобы самому не терзаться? Разве ты не смешиваешь страдание Ясуко и то, что сам чувствуешь и видишь в своей жизни? Не страдаешь из-за иллюзорности супружеской любви?

— Вы все на свете знаете, не так ли? А вы не забыли, что некоторое время назад были так любезны, что поговорили со мной о преждевременных родах, аборте, выкидыше?

— Видно, ты забыл, что я был категорически против этого?

— Это правда… Я поступил так, как вы сказали.

Поезд прибыл в Офуну. Они уставились на затылок высокой статуи Каннон[85] с опущенным взором между двумя горами напротив станции. Она возвышалась над задымленной зеленью деревьев, словно выступала из затушеванных небес. Станция была пустынной.

Едва поезд тронулся, Сюнсукэ быстро и пылко заговорил, будто торопился высказаться до станции Камакура.

— А не думал ли ты о том, чтобы убедиться в своей невиновности собственными глазами? Не хотел ли ты удостовериться своими глазами в том, что твое беспокойство, твои страхи, твое страдание, какими бы они ни были, не имеют оснований? Я не думаю, что ты можешь это сделать. Если бы ты смог, то для тебя началась бы новая жизнь, хотя какой в этом резон?

Юноша гнусаво засмеялся.

— Новая жизнь, говорите?

Он аккуратно подтянул пальчиками стрелки на брюках, скрестил ноги.

— Как я могу посмотреть своими глазами?

— Просто не отходи от Ясуко, пока она беременна.

— Как глупо!

— Это тебе так кажется.

Сюнсукэ убил наповал отвращение этого юноши. Он смотрел пристально, как на раненный стрелой трофей. С его губ моментально сползла эта презрительная, горестная, озадаченная улыбочка.

В то время как другие люди стыдятся своей радости, в их супружеских отношениях стыдились отвращения. Когда Сюнсукэ видел Юити и обнаруживал со всей его прозорливостью, что Ясуко живет в нелюбви с ним, что у них такие отношения, то душа его ликовала.

Юити столкнулся с отвращением лицом к лицу. Было ли это то самое отвращение, которое он смаковал все это время? К Ясуко, к графу Кабураги, к госпоже Кабураги, к Кёко, к Каваде?

За всей деликатностью наставника, навязывающего Юити это восхитительное отвращение, Сюнсукэ скрывал свою невостребованную любовь. Что-то должно завершиться. Что-то должно начаться.

Возможно, что Юити излечится от своего отвращения. И Сюнсукэ тоже…

— В любом случае я поступлю, как того захочу. Никто не будет мне указывать.

— Прекрасно. Это прекрасно.

Поезд приближался к станции Камакура. Когда они вышли из поезда, Юити направился к Каваде. Сюнсукэ пронзило щемящее чувство. Он пробормотал холодно:

— Ты все-таки не сможешь…

С этими словами у него отлегло от сердца.

Глава двадцать пятая

ПЕРЕМЕНА В ЖИЗНИ

Еще долго слова Сюнсукэ тяготили сердце Юити. Он пытался отвязаться от них. И чем сильней он старался забыть их, тем назойливей эти слова маячили перед его глазами.

Весенние дожди никак не прекращались, прошел срок для родов у Ясуко. Четыре дня с ожидаемой даты. Беременность Ясуко протекала благополучно, но на последней стадии проявились тревожные симптомы.

Давление у нее было сто пятьдесят, ноги немного отекли. Повышенное давление и водяночная опухоль во время беременности свидетельствует об обычном продромальном синдроме интоксикации.

После полудня тридцатого июня начались первые предродовые схватки. В ночь на первое июля через каждые пятнадцать минут у нее случались приступы боли; давление зашкаливало за сто девяносто; и хуже того, доктор опасался, что пронзительные головные боли, на которые она жаловалась, могут быть предвестниками эклампсии[86]

Лечащий доктор, заведующий гинекологическим отделением, накануне отправил Ясуко в госпиталь при своем колледже, и, хотя предродовые боли у нее продолжались еще на протяжении двух дней, она не могла разрешиться от бремени. Когда обследовали причину задержки, то выяснилось, что угол наклона лобковой кости у Ясуко меньше, чем у других женщин. Таким образом, было принято решение во время родов использовать хирургические щипцы, и непременно в присутствии заведующего гинекологическим отделением.

Второй день июля знаменовался предвестием середины лета, заявлявшим о себе в этот сезон дождей только изредка. Ранним утром заехала на автомобиле мать Ясуко, чтобы по его просьбе отвезти Юити в госпиталь. Обе сватьи церемонно раскланивались. Мать Юити тоже захотела сопровождать их, но затем отказалась, объяснив, что из-за болезни почек она будет доставлять остальным еще больше хлопот. Мать Ясуко была здоровой полноватой женщиной средних лет. Даже когда они сели в машину, она продолжала подтрунивать над Юити со свойственными ей грубоватыми замашками:

— Если верить словам Ясуко, ты идеальный супруг, но у меня-то глаз наметанный! Была бы я молода, ни за что не оставила бы тебя одного, будь у тебя жена или нет. Сколько суеты вокруг тебя! Позволь мне попросить тебя кое о чем. Если обманываешь Ясуко, то делай это по-умному. Когда обман нескладен, то и в любви получается разлад. Мой рот будет закрыт крепко-накрепко, говори правду только мне. Было ли у тебя что-нибудь пикантное за последнее время?

— Перестаньте! Я не попадусь на вашу удочку.

Едва Юити представил, что он признался, в сознании его тотчас всплыла картинка, ужаснувшая его: рискованная реакция тещи, этой тучной как корова женщины. И в этот же момент он почувствовал, как ее пальцы прикоснулись к его волосам, что привело его в изумление.

— Почудилось, что у тебя поседели волосы, а это всего лишь отсвет.

— Да что вы!

— Как же я поразилась!

Юити заметил, как в небе добела накалилось солнце. На одной из этих утренних улиц, где-то за поворотом, Ясуко все еще терпела предродовые муки. Едва Юити подумал о ней, как ее мучения возникли перед ним воочию. Он почувствовал, будто измерил тяжесть ее страданий в своих ладонях.

— Она ведь справится, правда? — вопрошал зять.

И как бы презирая его беспокойство, теща ответила:

— Конечно же справится!

Она знала, что лучший способ успокоить молодого неискушенного супруга, это продемонстрировать свою уверенность и оптимизм в делах, в которых сведущими всецело бывают только женщины.

Когда автомобиль остановился на перекрестке, они услышали звуки сирен. По серой закопченной улице стремительно проехала ярко-красная пожарная машина, сияющая как на картинке в детской книжке. Пожарная машина подскакивала, и ее словно бы невесомые колеса едва-едва соприкасались с землей. Загромыхал весь квартал, когда этот тяжеловоз промчался мимо.

Пожарная машина чуть ли не шаркнула по капоту автомобиля с Юити и его тещей. Они выглянули из окон в поисках пожара.

— Что за глупость эти пожары в такое время! — сказала мать Ясуко.

В такой яркий солнечный день она не смогла бы разглядеть пожар, заполыхай он вблизи нее. Все же что-то где-то загорелось по-настоящему.

Юити появился в палате и первым делом вытер пот со лба страждущей Ясуко. Странноватое ощущение — что он оказался здесь раньше, чем начались роды. Нет сомнения, что его соблазнило и привлекло сюда что-то сродни рискованному наслаждению. Ему некуда было бежать от своих мыслей о мучениях Ясуко, вот поэтому желание быть сопричастным к ее страданиям и привело его сюда. Юити, не любивший возвращаться домой, на этот раз пришел к постели Ясуко как будто в свой родной дом.

В палате было очень жарко. Раздвижные двери на балкон были отворены. Белые занавески защищали от солнечных лучей, и только ветерок изредка раздувал их. Дожди и холода продолжались до вчерашнего дня, поэтому вентилятор еще не доставили; но как только в комнату вошла мать, она тотчас по-хозяйски распорядилась, чтобы из дому привезли вентилятор. Медсестра отсутствовала по своим делам. Юити и Ясуко остались наедине. Молодой супруг вытирал пот со лба жены. Глубоко вдохнув, Ясуко открыла глаза. Она разжала свою влажную руку в плотно сжимавшей руке Юити.

— Мне сейчас лучше. Уже полегчало. Скоро отпустит совсем, минут через десять-пятнадцать. — Она огляделась, будто видела все вокруг впервые. — Какая жара!

Юити был напуган тем, что Ясуко почувствовала облегчение. В этом выражении ее лица уже без страдальческой маски он увидел фрагмент повседневности, которая пугала его больше всего.

Молодая жена попросила подать зеркальце. Она причесала свои волосы, спутавшиеся во время болезненных приступов. В ее бледном одутловатом лице без макияжа обнажилась некрасивость, в которой она сама не могла бы прочитать величавые черты своего страдания.

— Я такая растрепа. Прости, пожалуйста, — произнесла она таким трогательным голоском, какого не услышишь ни от одного пышущего здоровьем человека. — Сейчас, подожди секундочку, я снова буду красивой.

Юити не сводил глаз с ее изможденного, почти детского личика. «Как это можно объяснить, как?» — озадачивался Юити. Именно здесь, подле жены, из-за этой уродливости и этого страдания он окунался с головой в человеческие эмоции. Любить ее такой было будто бы в порядке вещей. Однако, когда жена была безмятежна, когда она была хороша собой, эти чувства, наоборот, покидали его, и тогда ему вспоминалась только его собственная душа, не способная на любовь к ней. Как это можно объяснить? Юити просчитался. Он настойчиво не желал верить в то, что теперешняя его нежность к жене несовместима с нежностью заурядного мужа в повседневной жизни.

Вернулась мать Ясуко вместе с медсестрой. Юити поручил жену двум женщинам, а сам вышел на балкон. С балкона на третьем этаже был виден весь больничный двор; в глаза ему отсвечивали многочисленные окна госпиталя напротив двора и застекленный лестничный пролет; он видел, как по лестнице спускалась медсестра в белом халате. Через стекло на лестничном пролете были прорисованы отчетливые параллельные линии. Их пересекало по диагонали отраженное дополуденное солнце, светившее с противоположной стороны.

В этом солнечном свечении Юити почуял запах дезинфекции, и затем он вспомнил слова Сюнсукэ: «Разве тебе не хотелось удостовериться в своей невиновности перед самим собой?»

«В словах этого старикана всегда было что-то чарующее, как отрава… Я должен, говорит он, с абсолютным отвращением увидеть рождение своего ребенка. Он пророчит, что мне это будет по силам. В этом жестоком подстрекательстве, в этом сладостном соблазне его победоносная самоуверенность».

Он положил руку на железные перила балкона. И тотчас теплота ржавых перил, нагретых солнцем, напомнила ему о медовом месяце, когда он хлестал своим галстуком балконные перила в гостинице.

От невыразимого смятения у Юити заколотилось сердце. Это отвращение, взращенное в сердце Юити старым писателем, вызванное ослепительной болью, околдовывало юношу. Сопротивляться отвращению, а тем более расквитаться с ним — это почти то же самое, что и предаваться ему всем телом и всей душой. Чтобы узреть причину отвращения или разведать источник наслаждения, следует различать чувственную страсть и плотское вожделение, однако Юити сделать это было труднее всего. Когда он размышлял обо всем этом, то сердце его начинало клокотать.

Открылась дверь в палату Ясуко. Вошли две сестры, толкая впереди себя каталку, за ними — заведующий гинекологическим отделением, облаченный в белый халат. В этот момент Ясуко вновь пронзила боль. Она позвала своего мужа по имени таким голосом, будто он находился где-то очень далеко. Юити вбежал в помещение, схватил ее за руку.

Заведующий отделением радушно улыбнулся.

— Потерпите еще немного. Еще немного потерпите.

Было что-то красивое в белых волосах этого заведующего, что позволяло людям с первого взгляда доверять ему. Добросердечность этого седовласого, многоопытного, беспристрастного, открытого, прославленного врачевателя вызывала у Юити враждебность. У него пропало всякое беспокойство, всякая озабоченность по поводу беременности, родов, чреватых осложнениями, ребенка, который должен появиться на свет. Все, чего ему хотелось теперь, это воочию увидеть роды.

Ясуко страдала от боли, и, пока ее везли на каталке, глаза ее были закрыты; лоб увлажняла испарина. Ее вялая рука поискала в воздухе руку Юити. Когда юноша схватил ее руку, бескровные губы Ясуко потянулись к его склоненной голове.

— Иди со мной. Если тебя не будет рядом, у меня не хватит мужества родить нашего ребеночка.

Было ли это всего лишь признанием, открытым и трогательным? Его жена словно предугадала его сокровенное желание, и в Юити заронилась сумасбродная мысль, что она сумеет ему помочь. Даже посторонние в тот момент могли видеть его ни с чем не сравнимое волнение и самоотверженную преданность своей жене.

— Что такое? — спросил доктор.

— Моя жена просит, чтобы я остался с ней до конца.

Доктор схватил за локоть этого наивного и неопытного мужчину и тихо, но напористо сказал:

— Молоденькие жены нередко так говорят. Не следует относиться серьезно к ее словам. Если вы пойдете с ней, то потом оба будете сожалеть.

— Но моя жена сказала, что если я не пойду, то…

— Я понимаю чувства вашей жены, но за время беременности ее немало подбадривали, чтобы она могла стать матерью. Если вы войдете туда, то для вас, ее мужа… это будет просто нелепо… Сейчас вы этого хотите, а потом будете сильно раскаиваться…

— Я никогда не пожалею об этом.

— Всякий муж старается избежать этого. Еще никогда не приходилось видеть такого человека, как вы.

— Доктор, я вас умоляю!

Лицедейские инстинкты руководили Юити в тот момент, когда он изображал непреклонное заблуждение, в котором упорствует молодой муж, потерявший рассудок из-за тревог за свою жену. Доктор коротко кивнул. Матушка Ясуко, слышавшая краешком уха их разговор, пришла в ужас.

— Это же бред! Извините, но прошу меня уволить от этого, — протестовала она. — Брось это дело! А то будешь жалеть после! Как это ужасно — оставлять меня одну в комнате ожидания!

Ясуко не отпускала руку Юити. Он почувствовал, будто рука ее потянула его с неожиданно большей силой, но это были две медсестры, которые толкнули каталку. Дежурившая в палате сиделка открыла двери и выпроводила их в коридор.

Вся эта процессия — каталка с Ясуко и ее свита — погрузилась в лифт и поднялась на четвертый этаж. Тележка с роженицей тихо катилась в холодных отсветах больничного коридора. Когда колеса каталки легонько стукались на стыках в полу, мягкий белый подбородок Ясуко, лежавшей с закрытыми глазами, вяло подпрыгивал вперед и назад. Двойные двери родильного помещения были открыты. Снаружи, за закрытыми дверями, осталась только мать Ясуко. Когда двери закрывались перед ее носом, она проговорила:

— Юити, ты вправду пожалеешь. Если станет страшно, выйди оттуда, пожалуйста. Я буду сидеть в комнате ожидания.

В ответ он одарил ее странноватой улыбкой, как будто шел на встречу с небывалой опасностью. Этот мягкий молодой мужчина знал, чего бояться.

Каталку придвинули к оснащенному всяким оборудованием лежаку. На него переместили Ясуко. Когда ее переносили, медсестра задернула занавеску между двумя подпорками, закрепленными по обеим сторонам лежака. Эта занавеска, опущенная над грудью роженицы, уберегала ее глаза от блеска инструментов и ножей.

Юити стоял у изголовья Ясуко, не отпуская ее руки. Он видел две разделенные занавеской половины тела жены — ее верхнюю часть и нижнюю.

Окна выходили на юг. В них задувал нежный ветерок. Юити стоял в белой рубашке, галстук его болтался через плечо. Он впихнул кончик галстука в нагрудный карман рубашки. И сделал это проворным движением, будто отвлекаясь от очень важной работы. Однако все, чем он мог быть занят, это беспомощно держать руку своей вспотевшей жены. Между этими двумя телами — одним страдающим, а другим не страдающим — сохранялась дистанция, и никакое действие не могло связать их между собой воедино.

— Потерпи немножечко. Скоро все закончится, — снова сказала главная медсестра на ухо Ясуко.

Ее глаза были плотно закрыты. Юити почувствовал себя свободней из-за того, что Ясуко не может видеть его рядом с ней.

Явился заведующий гинекологическим отделением — руки вымыты, рукава закатаны, в сопровождении двух ассистенток. Он не удосужился посмотреть на Юити даже мельком. Подал знак старшей медсестре. Две медсестры раздвинули нижнюю половину лежака, на котором распласталось тело Ясуко. Ноги ее были раздвинуты и зафиксированы на двух приподнятых в воздухе каких-то рожкообразных загогулинах, приделанных по краям с обеих сторон к нижней половине лежака.

Низенькая занавеска над грудью роженицы загораживала ее глаза, чтобы она не могла видеть безжалостную трансформацию нижней части своего тела в некий предмет, в конструкцию. Однако страдание верхней части тела Ясуко, страдание, которое объективно не ведает о ее трансформации, которое не имеет никакой связи с тем, что произошло с ее нижней частью тела, преобразилось в одухотворенное, истинно сущее страдание. Она сжимала руку Юити неженской хваткой. Это была заносчивая сила все возрастающей боли, прислуживающей самой жизни Ясуко.

Она мучительно застонала. В душном помещении ее стон расплывался среди порывов ветерка, будто жужжание неисчислимых мух. Корчась в родовых схватках, она вздымала живот, срывалась и снова оседала всем телом на жесткий лежак; зажмурившись, мотала головой, лицо ее вздрагивало. У Юити промелькнуло воспоминание. Прошлой осенью, когда он был днем с одним залетным студентом в гостинице в Такагитё, Юити услышал спросонья звуки пожарной сирены. В тот миг Юити подумал: «Чтобы искупить свою вину, чтобы стать чистой и неопалимой, не должна ли моя невиновность прежде пройти сквозь огонь? Моя невиновность перед Ясуко… И разве я не молил о том, чтобы заново родиться ради Ясуко? Прямо сейчас?»

Он посмотрел на пейзаж за окном, чтобы дать глазам передышку. Летнее солнце разгоралось в роще обширного парка, что раскинулся на другой стороне государственной железной дороги. Вырисовывался эллипс спортивной площадки, похожей на сияющее озеро. Ни одной человеческой фигуры не было видно.

Ясуко вновь резко дернула мужа за руку, будто взывая к его вниманию. Он не мог отвести глаз от сияния скальпеля, который медсестра передавала доктору. Нижняя часть тела Ясуко, будто челюсть человека, которого рвет, содрогалась в конвульсиях. На подстеленное под нее полотно, напоминающее парусиновый холст, вытекала по каплям из подведенного катетера золотистая урина.

Из расщелины заструилось сильней, забарабанило по окровавленной парусине. Сначала роженице вкололи местный наркоз, а затем ножницами и скальпелем произвели сечение, чтобы увеличить расщелину; хлынула кровь, и перед взором молодого мужа, обомлевшего от всей этой жестокости, предстали сложно устроенные темно-красные внутренности Ясуко. И глядя на эти оголенные внутренности, на содранный с них кожный покров, Юити приходил в изумление уже оттого, что больше никогда не посмеет воспринимать плоть своей жены, и прежде не представлявшейся ему фаянсовым изделием, как неодушевленную материю.

«Я должен видеть. Я должен это видеть во что бы то ни стало, — уговаривал он себя, пытаясь подавить рвоту. — Эта система из неисчислимых сияющих влажных рубиновых драгоценностей; эти мягкие, пропитанные кровью, пульсирующие под кожей органы — хирург должен быстро освоиться со всеми этими внутриутробными коммуникациями, ну а я должен во всем уподобиться этому хирургу. Раз плоть моей жены влечет меня, так же как и фаянсовая безделушка, то и от внутренностей ее я не должен ожидать ничего большего…»

Вскоре неподдельность его чувств перехитрила его бахвальство. Все ужасающее внутриутробное содержимое его жены оказалось вовсе не фаянсовым. Будто его человеческая заинтересованность, более глубокая, чем жалость, которую он испытывал к страданиям своей жены, принуждала его обернуться к бессловесной плоти и заглянуть в ее окровавленное сечение как в себя самого. «Боль не выходит за пределы тела. Она — одинока», — думал Юити. Однако оголенная красная плоть вовсе не была одинока. Эта боль определенно была связана с плотью самого Юити — ведь сознание того, кто только просто-напросто созерцает, не может не подвергнуться ее моментальному воздействию.

Юити заметил, как в руки доктора передали другой инструмент — чистый, сияющий, серебристо-зеркальный, живодерский. Это был внушительный прибор, напоминающий ножницы, раздвоенные по оси вращения. Там, где должны быть лезвия, имелась пара больших изогнутых ложек. Одна сторона внедрилась вглубь утробы роженицы; после того как другая сторона соединилась и вошла внутрь, инструмент был зафиксирован по оси. Это были акушерские щипцы.

Там, в предельной глубине тела своей жены, держась за ее руку, молодой муж реально чувствовал этот инструмент, грубо вторгающийся внутрь роженицы с целью что-то там захватить своими железными щупальцами. Он видел, как она кусала нижнюю губу белыми зубами. И сквозь это страдание Юити замечал, что лицо ее не покидала нежная-нежная вера в него, и все-таки он не отважился поцеловать жену в губы. Юноша не был уверен в том, что этот поцелуй станет для него самым естественным поступком.

Щипцы нащупали в этой топкой зыбкой плоти мягкую голову младенца и зацепили его. Две медсестры, каждая со своей стороны, нажимали на живот Ясуко.

Юити искренно верил в свою невинность — хотя уместней было бы сказать, что он молился за это.

Однако в это время, когда Юити поглядывал то на лицо своей жены в апогее страдания, то на окровавленное месиво нижней части живота, бывшей некогда источником его ненависти, в сердце его началось преображение. Красота Юити, созданная, кажется, для того, чтобы вызывать восхищение равно как у мужчин, так и у женщин, отныне впервые вернула себе эту функцию существовать ради того, чтобы на нее просто смотрели. Нарцисс позабыл о своем лице. Глаза его столкнулись с отражением в зеркале уже другого объекта. Созерцать эту жестокую, уродливую картину было все равно что смотреть на себя самого…

До сих пор Юити мог осознавать свое существование, только когда на него смотрели. Иначе говоря, чувство, что он существует, возникало в момент, когда он ловил на себе взгляды. И вот теперь он опьянялся новым смыслом своего существования — несомненно, того существования, при котором он уже перестал быть объектом постороннего внимания.

Какая прозрачная, какая легкая настала жизнь! Это подлинное существование! Как вещи в себе. Этот Нарцисс, позабывший о своем лице, мог даже посчитать, что его лица отныне не существует. Если бы его жена, забывшись от боли, хотя бы на мгновение открыла глаза и взглянула на мужа, то она, несомненно, заметила бы без труда выражение лица человека, который существовал в одном с ней мире.

Юити освободил руку жены. Он поднес обе свои запотевшие ладони ко лбу, будто прикасаясь уже к себе обновленному. Вынул платок и вытер лоб. Он заметил, что кисть жены продолжает сжимать пустоту там, где была его рука, и снова взял жену за руку — не взял, а будто вложил свою ладонь в изложницу.

…Закапала, полилась околоплодная жидкость. Уже показалась голова ребенка; глаза зажмуренные. Манипуляции, проводимые в нижней области живота роженицы, заслуживают сравнения с согласованной, напряженной физической работой корабельной команды на палубе во время разыгравшегося шторма. Это было вполне обычное напряжение сил — человеческих сил, порождающих жизнь. Юити различал напряжение мускулов даже в складках белого халата главы гинекологического отделения.

Освобождаясь от своих оков, младенец протискивался вперед. Это был белесоватый, с фиолетовым оттенком, полумертвый ломоть человеческой плоти. Раздалось что-то вроде роптания. Затем этот ломоть плоти закричал. И с каждым выкриком он заливался краснотой.

Отрезали пуповину. Медсестра подхватила младенца и показала матери.

— Это девочка!

Ясуко, кажется, не поняла.

— Это девочка!

Она услышала и легонько кивнула. Ясуко лежала молча, с открытыми глазами. Глаза ее, кажется, не видели ни отца, ни поднесенного ребенка. Если даже она и видела их, то не улыбнулась. Это бесстрастное, в точности животное, выражение лица у человека бывает в редчайших случаях.

«В сравнении с ним все трагические и пафосные лица людей всего-навсего лишь маски», — размышлял в Юити уже мужчина.

Глава двадцать шестая

ОТРЕЗВЛЕНИЕ

Новорожденную нарекли Кэйко, радость семьи была безгранична. Так было, несмотря на то что вопреки ожиданиям и надеждам Ясуко родилась девочка. Через неделю после родов, еще пребывая в госпитале, сердце Ясуко купалось в радости, но она непрестанно задавалась никчемными вопросами — почему родилась девочка, а не мальчик? «А не совершила ли я ошибку, когда молилась за мальчика? — вопрошала молодая мамаша. — Ужель радость моя, что я вынашивала красивого ребенка, похожего как две капли воды на мужа, была пустышкой и я с самого начала лелеяла иллюзии?» Правда, трудно было сказать, на кого из родителей походил ребенок, но сейчас ей казалось, что у девочки имелось больше отцовских черт, нежели материнских.

Кэйко набирала вес с каждым днем. Весы стояли возле кровати матери. Ясуко пошла на поправку после кесарева и ежедневно записывала в графике, сколько новорожденная прибавила в весе. Поначалу Ясуко казалось, что она родила какого-то жутковатого монстра, не развившегося до человеческого облика, но с первой острой болью в ее груди во время кормления и последовавшим за ней почти аморальным наслаждением она прониклась к своему отпрыску со странной недовольной гримасой любовью, которую уже невозможно было отнять у ее материнского сердца. Кроме того, всякие визитеры и прочие окружающие нянькались с этим комочком жизни, через силу, поневоле принимая его за человека, как будто ему еще только предстоит стать человеком, сюсюкая с ним на языке, вовсе не обязательном для понимания.

Ясуко пыталась сравнить свою ужасающую физическую боль, через которую она прошла несколько дней назад, с психологической болью, которую причинял ей Юити в течение долгих месяцев. После того как улеглась первая боль и сердце ее познало успокоение, она увидела надежду в том, что вторая боль будет продолжаться значительно дольше и для ее выздоровления потребуется больше времени.

Первым, кто заметил изменения в Юити, была не Ясуко даже, а его мать. Ее кроткая, скромная душа со всей врожденной простотой мгновенно провидела преображение в своем сыне. Как только она услышала, что кесарево прошло успешно, она оставила Киё присматривать за домом, а сама отправилась на заказанной машине в госпиталь. Она открыла дверь палаты. Юити, стоявший у изголовья Ясуко, бросился навстречу и заключил мать в объятия.

— Осторожно! Еще повалишь меня, — замешкалась мать и ткнула своим маленьким кулачком в его грудь. — Не забывай, я все-таки больной человек. Боже, какие красные глаза у тебя! Ты что, плакал?

— Я так вымотался от напряжения… Стоял рядом с ней во время операции…

— Ты не отлучался от нее ни на шаг?

— Правда-правда, — подтвердила мать Ясуко. — Я пыталась остановить его, но он не послушал меня. Ясуко тоже была хороша, не отпускала его руку.

Мать Юити посмотрела на Ясуко, на постель роженицы. Ясуко слабо улыбалась, но лицо ее не выказывало ни тени смущения. Мать снова взглянула на сына. Глаза ее как бы говорили: «Что за странный ребенок! Сейчас, когда ты стал свидетелем этого кошмарного зрелища, ты и Ясуко впервые выглядите как настоящая супружеская пара. У вас обоих такое выражение лиц, будто вы скрываете некий сладостный секрет».

Больше всего Юити побаивался этой материнской интуиции. Ясуко же относилась к подобным вещам без малейшего опасения. Теперь, когда боль ее унялась, она уже удивлялась тому, что не постыдилась попросить Юити остаться с ней до конца операции. Возможно, в глубине души Ясуко надеялась, что только таким образом она сумеет заставить Юити поверить во все ее перенесенные по его милости страдания.

Если исключить дополнительные лекции по некоторым дисциплинам, можно сказать, что летние каникулы у Юити начались уже в первых числах июля. Днем он почти всегда сидел в госпитале, а по вечерам развлекался где-то в городе — таков был его ежедневный распорядок. Вечерами, когда он не виделся с Кавадой, он с удовольствием возвращался к своей дурной привычке проводить время в компании дружков, которую Сюнсукэ окрестил «опасными связями».

Во многих заведениях для посвященных, таких как «Рудон», Юити стал весьма заметным персонажем. В некоторых из этих клубов иностранные посетители составляли подавляющее большинство. Среди гостей бывали и переодетые в женское платье агенты тайной полиции. Он носил палантин через плечо и флиртовал то с тем, то с другим проходимцем.

В баре «Элизиум» компашка продажных мальчиков приветствовала Юити. Он ответил им поклоном и посмеялся над самим собой: «Вот это и есть твои опасные связи! Вот эта братия слабеньких женоподобных мальчиков!»

Со дня рождения Кэйко снова начались дожди. Юити зависал в каком-то баре в грязном переулке задних дворов. Большинство гостей уже напились; они входили и выходили, не заботясь о том, чтобы стряхнуть свои замызганные штанины. От угла по половицам подтекала вода. Это капало с зонтов, прислоненных к грубоватой стене, отчего воды на полу становилось еще больше.

Юити сидел молча, перед ним были скромная закуска и бутылочка дешевой рисовой водки. Саке едва не переливалось через тонкий край чашки, прозрачная желтизна подрагивала. Юити уставился в эту чашечку. В ней не отражалось никакого видения. Это была просто чашка. Следовательно, ничего такого и не могло быть в ней. Чудные мысли путались в голове Юити. У него было чувство, будто он никогда раньше не видел этой чашки. Она существовала теперь как некий абстрактный объект, возникающий в его воображении, в его сознании…

В тесноватом помещении коротали время пять-шесть человек. Даже теперь, в какое бы заведение подобного пошиба он ни забрел, не было случая, чтобы он не снюхался с каким-нибудь авантюристом. К нему приблизился пожилой человек и витиевато начал изъясняться. Встрял какой-то смазливый юнец и стал кокетничать с ним. И в этот вечер рядом с Юити обретался приятный юноша его возраста, постоянно подливавший ему саке. Судя по тому, как парень время от времени смотрел на Юити, можно было заключить, что он состоял в любовных отношениях с ним. Красивые глаза, чистая улыбка. Что бы это значило? Он хотел, чтобы его полюбили. И желание его было не таким уж неосознанным, поскольку он знал себя и знал, чего хочет. Чтобы поднять себе цену, он трепался без передышки о том, как за ним гонялись скопища мужчин. Выслушивать все его россказни было изрядно утомительно, однако для геев в порядке вещей представлять себя в подобной манере, поэтому не стоило так уж сильно укорять его за эти замашки. Он был прекрасно одет. Неплохого телосложения. Ногти коротко подстрижены и отшлифованы. Полоска белого нижнего белья, выглядывавшая из-под пояса, была чистенькой… Для чего все это?

Юити поднял взгляд своих темных глаз на фотографию боксера, прикрепленную к стене. Порок, утративший свой глянец, в сто крат скучнее, чем потерявшая свое очарование добродетель. Возможно, что причина, по которой порок называется преступлением, скрывается в самой скуке, а та в свою очередь порождается рутиной повторяемости, которая не позволяет выкрасть сколько-нибудь времени для самодовольства. Видимо, дьявол пребывает в скуке оттого, что пресыщен своими вечными розысками самобытного злодеяния.

Все, что случится, Юити знал уже наперед. Если он улыбнется этому парню, как бы намекая о согласии, то они преспокойно проторчат в баре допоздна, потчуя друг друга выпивкой. И снимутся с места, когда заведение будет закрываться. Притворяясь пьяными, они будут долго переминаться у дверей гостиницы. Как правило, в Японии не считается зазорным двоим мужчинам скоротать ночь в одном гостиничном номере. Они закроются на ключ в комнате на втором этаже, где среди ночи будет слышен гудок проезжающего вблизи товарного поезда. Вместо приветствия долгий-долгий поцелуй, затем — раздеться, вместо погашенной лампы предательские рекламные огни за окном, двуспальная кровать с заржавелыми пружинами и жалобным скрежетанием, нетерпеливые обжимания и пылкие поцелуи; первые холодные прикосновения к обнаженному телу после того, как просохнет испарина на коже; запах плоти и крема; беспрерывная ощупь в поисках ублажения этих двух похотливых тел; слабые вскрики, предающие мужское тщеславие… Затем жалкое подобие плотского наслаждения, обильное выделение пота, поиски на ощупь сигарет и спичек у изголовья, блеск белков глазных яблок, откровенные разговоры взахлеб, подобные прорыву плотины; ребяческие забавы двоих подружившихся мужчин с их поутихшим на время желанием, схватка среди ночи — кто из них двоих сильней, пародия на армрестлинг, и прочие, прочие шалости…

«Ну, допустим, я пойду вместе с этим пареньком, — размышлял Юити, глядя в чашечку с алкоголем. — Все равно ничего нового не случится. Знаю, что поиск чего-то своеобычного уже не принесет мне удовлетворения, как это бывало прежде. Почему любовь между мужчинами такая скоротечная, такая преходящая, такая тщетная? Не в том ли сущность любви между гомосексуальными мужчинами, что после соития приобретается настоящее дружество? Разве не в том цель страсти, чтобы возвратить в лоно одиночества обоих индивидуумов как обычных представителей одного пола — после утоления вожделения? „Мы друг друга любим, ибо мы мужчины“, — желают думать люди этого склада; и не жестокость ли в первое же соитие обнаружить, что они и вправду особи мужского пола? Прежде чем они сойдутся в любовном акте, сознание этих мужчин застилается крайне зыбкой материей. И страстное желание у них скорее сближается с метафизикой, чем с сексуальным вожделением. И в чем же тут дело?»

Во всяком случае, куда бы он ни зашел, у него всюду возникало желание поскорее улизнуть оттуда. У Сайка-ку мужчины-любовники находят выход из подобного положения или в двойном самоубийстве, или в принятии монашества.

— Ты уже уходишь? — спросил парень, когда Юити попросил счет.

— Да.

— На станцию «Канда»?

— Да, «Канда».

— Ну, тогда я провожу тебя до станции.

Они выбрались из грязи грунтовки, медленно вышагивая в сторону станции по переулку с многочисленными трактирчиками под балочным мостом. Было десять часов вечера. В этот час на улице наплыв гуляющих.

Снова заморосил дождь. Стояла ужасная духотища. На Юити была белая спортивная рубашка «поло», на его спутнике — голубенькая того же фасона, в руке он держал за ручку кожаный портфельчик для документов. Переулок был тесным. Они шли под одним зонтиком. Парень предложил выпить чего-нибудь прохладительного. Юити согласился, и они заглянули в маленький чайный домик напротив станции.

Паренек с воодушевлением рассказывал о своих родителях, о своей миленькой младшей сестренке, об их семейном бизнесе — довольно крупном обувном магазине в Хигасинакано; о том, что отец возлагает на него большие надежды; о его собственном незначительном банковском счете… Юити смотрел на крестьянское лицо этого вполне симпатичного юноши и снисходительно слушал. Этот паренек был рожден для простодушного счастья. Он пребывал почти в идеальных условиях, чтобы поддерживать это простенькое счастьице. За исключением разве что одного его тайного недостатка, совершенно невинного и никому не известного. По иронии этот дефект, приведший юношу к полному крушению, наложил некий метафизический отпечаток на его простоватое лицо, о чем он вряд ли догадывался. Он выглядел так, словно был изнурен своими высокоинтеллектуальными раздумьями. Не будь этого изъяна, по достижении двадцатилетия он сошелся бы с женщиной и был бы доволен собой, как всякий сорокалетний мужчина, и с тем же самодовольством пережевывал бы свое счастье до самой смерти — уж таков он был по рождению и воспитанию.

Над их головами лениво вращались лопасти вентилятора. Лед в охлажденном кофе быстро таял. Юити докурил сигарету, и его спутник предложил ему другую. Юити представил, что произошло бы в будущем, заживи они вместе как любовники, и нашел это забавным. Мужчины не прибираются, домашнее хозяйство приходит в запустение, целыми днями они только и делают, что занимаются любовью и беспрерывно курят сигареты, пепельница быстро заваливается окурками — вот такое будет у них житье-бытье…

Паренек зевнул. Большой темный зев рта окаймлял ряд сияющих прекрасных зубов.

— Прошу прощения. Я вовсе не заскучал с тобой, но… Просто у меня неотвязно крутится мысль, когда же я стряхну пыль этой шайки с моих ног?..

Это не означало, что он собирался отойти от гейской компании. Юити понял его слова как желание поскорее вступить в обустроенную жизнь со своим избранником.

— У меня есть талисман. Я покажу тебе…

Забыв, что на нем не было куртки, он сунул руку в предполагаемый нагрудной карман и вынужден был оправдываться, что всякий раз, когда выходит без куртки, перекладывает вещицу в портфель. Этот портфель, с вытертой кожей на одном боку, лежал у бедра юноши. Возбужденный владелец засуетился, щелкнул застежкой, портфель опрокинулся, и все его содержимое с грохотом покатилось по полу. Юноша поспешно склонился над вещами и стал подбирать их. Юити не помогал ему, внимательно разглядывал предметы, засиявшие во флуоресцентном освещении. Это был крем. Был лосьон. Была помада. Была расческа. Был одеколон. Была бутылочка с еще одним кремом… Он таскал с собой весь этот набор своего утреннего туалета на тот случай, если ему придется с кем-нибудь заночевать.

Если бы все это принадлежало хотя бы актеру, можно было бы простить, а так зрелище этой косметики вызывало у Юити чувство неприязни; не зная о произведенном на своего спутника впечатлении, юноша поднес флакончик с одеколоном повыше к лампе, чтобы проверить, не разбился ли он невзначай; и когда Юити увидел этот запачканный, использованный всего лишь на треть флакончик с одеколоном, у него удвоилось это чувство неприязни.

Юноша закончил укладывать свои причиндалы в портфель. Посмотрел на Юити, озадаченный тем, что тот не пошевелил и пальцем, чтобы помочь ему. Он вспомнил, зачем полез в портфель, и снова склонился, отчего лицо его покраснело до кончиков ушей. Из предназначенного для мелких предметов кармашка он вынул что-то крошечное и желтенькое, помахал этим перед глазами Юити, держа за кончик красной шелковой ниточки.

Юити взял вещицу в руки и посмотрел на нее. Это были махонькие соломенные дзори с красным ремешком и вплетенной в него желтенькой нитью.

— Это и есть твой амулет?

— Да, мне подарил его один мальчик.

Юити бесцеремонно посмотрел на часы. Сказал, что должен идти. Они вышли из чайной. На станции «Канда» юноша купил билет до Хигасинакано, а Юити — до станции С. Им надо было ехать в одном направлении. Когда поезд стал приближаться к станции С., Юити приготовился к выходу, и юноша, предполагавший, что Юити купил билет до этой станции, чтобы скрыть свое смущение тем, что они оба едут до одного пункта, был жутко обескуражен. Паренек схватил Юити за запястье. Этот жест напомнил Юити о том, как его измученная жена держалась за его руку. Он грубо отмахнулся. Гордость паренька была жестоко уязвлена. Он беспричинно рассмеялся, предпочитая думать, будто невежливая выходка Юити была просто-напросто его неудачной шуткой.

— Тебе обязательно нужно выходить здесь?

— Да.

— Ну, тогда я тоже выйду с тобой.

Следом за Юити он вышел в ночную тишину станции.

— Я пойду с тобой, — с упорством сказал юноша, прикидываясь пьяным.

Юити пришел в ярость. Он неожиданно вспомнил, что должен кое-куда сходить.

— Куда ты собираешься пойти после того, как расстанешься со мной?

— Разве ты не знаешь, — сказал Юити, — что у меня есть жена?

Парень побледнел и застыл на месте.

— Значит, ты насмехался надо мной?

У него тут же хлынули слезы. Он пошел к скамье, опустился на нее, прижал портфель к груди, продолжая плакать. Юити засвидетельствовал взглядом этот комический эпилог их встречи и быстренько скрылся с места события, взбежав вверх по лестнице. Никто за ним не погнался — он не слышал за собой топота. Он вышел из метро и почти нырнул под дождь. Перед его глазами выросло спящее здание госпиталя.

«Я хотел прийти сюда, — трезво размышлял он. — Как только я увидел вывалившееся на пол содержимое портфеля этого парня, мне тотчас захотелось прийти сюда».

По правде сказать, ему нужно было возвращаться домой, где его ждала в одиночестве матушка. Он не мог оставаться на ночь в госпитале. Он чувствовал, однако, что если не сходит в госпиталь, то не сможет уснуть.

На входе бодрствовал ночной сторож, игравший в японские шашки. Издалека светилась тусклая желтая лампочка. Из окошка выглянуло темное лицо. На его счастье, сторож признал Юити, который уже приобрел известность мужчины, стоявшего рядом с рожающей женой. Не придумав какой-нибудь вразумительной отговорки, он сказал, что якобы забыл в палате очень важную вещь.

— Она уже, наверное, почивает, — ответил сторож.

Однако выражение влюбленности в свою жену на лице этого молодого мужа было таким обезоруживающим, что сердце охранника дрогнуло. Юити поднялся на третий этаж по тускло освещенной лестнице. В сумраке гулко зазвучали его шаги.

Ясуко не спала. Будто сквозь сон она слышала, как повернулась замотанная марлей круглая ручка дверей. Она испугалась, приподнялась и включила настольную лампу. За чертой освещения вырос человеческий силуэт. Это был ее муж. Прежде чем она смогла вздохнуть с облегчением, сердце ее заклокотало в приступе несказанной радости. Юити шагнул вперед, и прямо перед ней оказалась его широкая грудь, обтянутая рубахой «поло».

Супруги обменялись парой-тройкой заурядных фраз. Будучи от природы проницательной, она не стала спрашивать, почему он пришел повидаться с ней в такой поздний час. Новоиспеченный отец повернул лампу в сторону кроватки с его дочуркой Кэйко. Ее махонькие, чистенькие, полупрозрачные ноздри торжественно втягивали воздух во сне. Юити пребывал в восхищении от своих простосердечных чувств. И вот эти до сих пор дремавшие внутри него чувства, обладавшие достаточным хмелем, чтобы они могли опьянить его, приобрели в нем безопасного и надежного спутника. Юити нежно попрощался со своей женой. Ну вот, теперь у него была причина хорошо выспаться.

На следующее утро после возвращения Ясуко из госпиталя домой Юити, едва встав на ноги, услышал из уст Киё извинения. Когда она прибиралась в доме, упало и разбилось настенное зеркало, перед которым он имел обыкновение завязывать галстук. Это маленькое неожиданное происшествие заставило его улыбнуться. Возможно, это был знак — знак того, что он, красивый юноша, освободился от чарующей силы волшебного зеркала. Он вспомнил, как прошлым летом впервые сблизился с таинством зеркала, когда Сюнсукэ заливал его уши хвалебным ядом в гостинице городка К. напротив миниатюрного, покрытого черным лаком трюмо. До этого случая Юити следовал обычным мужским привычкам, воспрещающим любоваться собой. И вот сегодня утром это зеркало разбилось. Возымеет ли силу этот прежний запрет?

Однажды вечером в особняке Джеки устраивалась прощальная вечеринка по поводу возвращения на родину некоего иностранца. Юити тоже передали приглашение. Его присутствие на пирушке в этот вечер было для хозяина очень важным. Если Юити появится, то в глазах многочисленных гостей будет спасено честолюбие Джеки. Прознав о подоплеке, Юити заколебался, но в конце концов решил принять приглашение.

Все было то же самое, что и на последней гей-вечеринке на Рождество. Все ангажированные молодые люди ожидали в «Рудоне». Они вырядились в рубахи «алоха», которые и на самом деле были весьма им к лицу. Среди мальчиков, как и год назад, вращался Эйтян — Оазис Кимитян. Что же до иностранцев, то здесь произошла значительная ротация кадров, придавшая собранию свежесть и очарование. Обнаружились новенькие личности. Там был молодой человек по имени Кэнтян; другого звали Каттян. Первый был сыном владельца большого магазина в Асакусе[87] по продаже угрей. Отец второго был управляющим филиала одного известного банка с респектабельной репутацией.

Всем скопом они сетовали то на дождь, то на духоту; прихлебывая прохладительные напитки, болтали всякий вздор в ожидании, когда за ними приедет автомобиль этих иностранцев. Кимитян рассказывал забавную историю. Один бывший владелец крупного фруктового магазина на Синдзюку[88] проживал после войны во временном бараке, и когда он задумал построить вместо него двухэтажный особняк, то принял участие в церемонии закладки нового здания в качестве директора некой фирмы. С важным, самодовольным видом он пожертвовал богам священное дерево[89]; впоследствии этот ритуал стал обязательным для всех молодых красивых мужчин. Присутствующие не знали, что эта прелюбопытная церемония являлась тайным публичным бракосочетанием. Двое мужчин, давние любовники, один из которых был тот самый директор, добившийся развода с женой всего месяц назад, после церемонии закладки нового здания начинали совместную супружескую жизнь.

Молодые люди в разноцветных рубахах «алоха» с оголенными по локоть руками оккупировали свои привычные места, расположившись на стульях вальяжно, всякий на свой лад. Их затылки были чисто выбриты, их волосы источали аромат духов, их ботинки сияли как новенькие. Один из них уложил локоть поперек стойки бара, мурлыкал себе под нос новомодный джазовый мотивчик, бросая игральные кости из обтрепанной по швам кожаной чашечки; с притворной скукой он забавлялся двумя-тремя черными кубиками с высеченными красными и зелеными точечками.

Будущее этих молодых людей заслуживает пристального внимания! Только ограниченная популяция мальчиков, входящих в этот мир, преследуемых одиночными импульсами или захваченных невинными соблазнами, однажды вытянет свой счастливый жребий, который принесет им возможность обучения за рубежом, что было бы недостижимо при нормальном течении жизни; оставшееся большинство мальчиков, вероятно, вынет жребий безобразной скоропостижной старости как возмездие за свои промотанные юношеские годы. Пристрастие к бесконечным кутежам, стремление к непрестанному возбуждению уже оставляет следы невидимого распада на их молоденьких личиках. В семнадцать лет — первый глоток джина, затем сигареты из рук иностранцев, затем не ведающая страха распущенность под маской невинности — эта распущенность никогда не принесет плодов раскаяния, она навязывается взрослыми с их секретными расходами и карманными деньгами, которые потворствуют страсти к потреблению и пробуждению инстинктов как элементов телесного орнамента… Притом что в их выставленной напоказ деградации, в какой бы форме она ни предстала, все происходит без малейшей утайки. Они молоды, они самодовольны, им не выскочить из непорочности своего юношеского тела, поскольку молодости неведомо ощущение полноты бытия и она не может обрести чувство утраты чего бы то ни было, хотя обретение полноты бытия через утраченную невинность это дело обыкновенное.

— Эй, чокнутый Кимитян! — крикнул Каттян.

— Псих Каттян, — фыркнул Кимитян.

— Ростовщик Эйтян, — обратился Кэнтян.

— Болван, — сказал Эйтян.

Это было похоже на примитивную площадную перебранку, как в кукольном балаганчике.

Стояла нестерпимая духота. Вентилятор перегонял воздух, будто тепловатую жижицу. Для всех сегодняшняя загородная поездка на вечеринку была обременительной, однако когда за ними приехали автомобили с иностранцами — два седана с фордеком, у всех поднялось настроение. И тогда только они смогли всласть наговориться под потоком ночного — в предчувствии дождя — ветра на протяжении всей двухчасовой поездки до Ооисо.

— Ютян! Как я рад, что ты приехал!

Джеки бросился к Юити с дружескими сердечными объятиями.

Хозяин в гавайской рубахе, разрисованной морем, парусниками, акулами и пальмами, обладал проницательностью более острой, чем у женщины, и когда провел Юити в холл, где гулял бриз с моря, тотчас склонился над ухом юноши:

— Ютян, что-то случилось?

— Моя жена родила.

— Твоя?

— Да, моя.

— Чудесно!

Джеки засмеялся от всей души. Они чокнулись бокалами и выпили за новорожденную дочь Юити. Однако в этом звоне стекла было нечто такое, что заставило их почувствовать дистанцию между двумя мирами, в которых они существовали. Джеки по-прежнему занимал комнату с зеркалами — в этих апартаментах перебывали всякие мужчины. Вероятно, он будет жить там до самой своей смерти. Если, например, у него родится ребенок, то наверняка его поселят отдельно от отца, по другую сторону зеркальной стены. Для него всевозможные случаи из жизни человека были лишены важности…

Оркестр наигрывал популярную песенку. Мужчины танцевали, обливались потом. Юити выглянул в окно и пришел в изумление. Лужайка в саду поросла там и сям кустарниками и сорняками. Под каждым кустарником вырисовывались тени обнимающихся мужчин. Во мраке вспыхивали точечками сигаретные огоньки. Изредка чиркали спичками, и тогда вдалеке виднелись отчетливо длинноносые профили иностранцев.

Юити заметил, как в тени азалии на окраине сада отделилась от другого тела футболка с горизонтальными полосками, похожая на тельняшку моряков. Его спутник был одет в простую желтую рубаху. Двое мужчин с гибкими, как у кошек, телами коснулись друг друга губами и разошлись в разные стороны. Спустя некоторое время Юити заприметил этого молодого человека в полосатой футболке у соседнего окна. Он облокотился на него, будто торчал здесь уже много времени. У него были маленькое бесстрашное личико, опустошенные глаза, надутые как у ребенка губки, жасминовый цвет лица…

Джеки поднялся, подошел к нему и спросил небрежно:

— Куда ты улизнул, Джек?

— У Риджмена разболелась голова, я пошел в аптеку купить ему таблеток.

В этом молодом человеке с его жестокими белыми зубами, с его губами, так подходящими ко лжи, которую он произнес — намеренно, ради того, чтобы помучить партнера, Юити сразу опознал нынешнего любовника Джеки, о котором был наслышан, теперь бы только узнать его кличку как профи. Не удовлетворившись этим объяснением, Джеки подошел к Юити, держа в обеих руках стаканы с виски и льдом. Он произнес на ухо Юити:

— Ты видел, что делал этот лгунишка в моем саду?

Юити ничего не ответил.

— Ты же видел! Он позволяет себе вытворять подобные штучки даже в моем саду!

Юити увидел, как лоб его поморщился от боли.

— Ты ужасно великодушен, — сказал Юити.

— Кто любит, тот великодушен, а кого любят, тот жесток. Ютян, в свое время я тоже был жестоким к тем мужчинам, которые меня любили, — и куда более, чем он.

После этого признания Джеки предался хвастливым воспоминаниям о том, как в юном возрасте за ним ухлестывали иностранцы.

— Мужчину делает жестоким не что иное, как сознание того, что его любят. Жестокость мужчин, которых не любят, не стоит того, чтобы говорить о ней. Вот, например, Ютян, мужчины, прослывшие гуманистами, все они, как правило, уродцы…

Юити хотел было утешить бедного Джеки как подобает, уважительно. Джеки, однако, предвосхитил его попытки и собственноручно присыпал белой пудрой тщеславия свои горести. И закончил он каким-то замысловатым гротеском. Они постояли там еще несколько минут, разговаривая о последних делах графа Кабураги в Киото. Даже теперь казалось, что граф выглядывает время от времени из угла одного гейского кабачка в квартале Ситидзё-Найхама.

Портрет Джеки, обрамленный парой канделябров со свечами, по-прежнему являл взору посетителя свою размытую наготу над каминной полкой. В уголках рта этого юного Бахуса с зеленым ослабленным галстуком на голой шее пульсировала улыбочка, как будто говорящая об извечных наслаждениях или о неувядаемых радостях. Бокал с шампанским в его правой руке никогда не иссякнет…

На этой вечеринке Юити позабыл о разочарованиях Джеки и, пренебрегая приставаниями многих иноземных вояжеров, удалился в постель с полюбившимся ему мальчиком. Глаза у него были кругленькие, а налитые щечки с еще не подросшим пушком белели как очищенный от кожуры фрукт. После соития Юити захотелось вернуться домой. Был час после полуночи. Один из иностранцев, который тоже возвращался в Токио этой ночью, предложил Юити подбросить его в своем автомобиле. Юити весьма обрадовался этой оказии.

Из своей природной вежливости он сел на переднее сиденье рядом с любезным иностранцем, который сам вел автомобиль. Среднего возраста, румянолицый иностранец был американцем с немецкими корнями. Он галантно развлекал Юити, рассказывая ему о Филадельфии, его родном городе. Объяснил, что название города происходит от города в Малой Азии времен Древней Греции. Корень «фил», по-гречески «phileo», означает «любовь»; корень «адельфия» — это «adelphos», что значит «брат».

— Одним словом, мой родной город — это страна братской любви, — заключил он.

Затем, мчась по пустынной трассе, он опустил одну руку с руля и сжал руку Юити. И, снова положив руку на руль, неожиданно повернул налево. Машина съехала на узкую заброшенную дорогу, повернула направо и остановилась в роще под деревьями, шелестящими листвой в ночном ветре. Иностранец схватил Юити за локти. Они смотрели друг на друга секунду-другую, затем стали бороться. Тяжелые, покрытые золотистыми волосами руки иностранца против узких и гладких рук юноши. Сила этого великана была изумительна. Юити не мог сравниться с ним.

В салоне без света двое свалились. Первым поднялся Юити. Чтобы заслониться от соперника, он вытянул вперед руки — в них он держал гавайскую рубаху бледно-голубого цвета и белую майку, содранные с его тела. Губы соперника завладели обнаженным плечом юноши с новым приступом страсти. Алчные, по-собачьи огромные зубы, привычные к поеданию мяса, прожорливо впивались в глянцевую плоть плеча. Юити вскрикнул. По груди молодого мужчины потекла струйка крови.

Он закопошился и встал на ноги. Крыша автомобиля была низкой. Кроме того, спина его вписалась в лобовое стекло, поэтому он не смог встать полностью. Побледневший от унижения и собственного бессилия, зажимая одной рукой царапины, он выпучился на соперника.

Из глаз иностранца ушло ослепление. Он вдруг стал раболепным. Страшно испугался, когда увидел следы своих действий. Сотрясаясь всем телом, разрыдался. Вдобавок ко всему совершил еще одну глупость: поцеловал маленький серебряный крестик на цепочке, висевший у него на груди. Затем, все еще полуголый, склонился над рулем и помолился. После чего стал упрашивать Юити о прощении, слезливо оправдываясь, что его обычное здравомыслие и воспитание оказались бессильными перед таким наваждением. В его объяснении было больше комического эгоизма. Короче говоря, когда он набросился всеми своими силами на Юити, то временная физическая слабость юноши якобы потворствовала духовной слабости его противника — что-то в этом духе говорил этот незадачливый соблазнитель.

Юити поскорее стал приводить свою рубаху в порядок. Начал одеваться и заморский вояжер, сообразив, что он полуголый. Чтобы понять, что он раздет, ему потребовалось какое-то время, — точно так же, как и на то, чтобы осознать свою слабость.

Из-за этого нелепого инцидента Юити добрался домой уже на рассвете. Ранка от укуса на его плече вскорости зарубцевалась. Завидев эти шрамы, Кавада воспылал ревностью и стал измышлять способы, как бы нанести подобные же ранения наперекор гневу Юити.

Юити остерегался завязывать отношения с Кавадой. Юношу, еще не искушенного в реалиях общества, сбивали с толку и его манеры, и образ мыслей — тот делал строгое разграничение между своим социальным положением и удовольствием, испытываемым в любовных унижениях. Кавада не позволял и пальцем поколебать свой социальный статус, притом что не побрезговал бы даже поцеловать подошвы ног возлюбленного юноши. В этом смысле он был диаметральной противоположностью Сюнсукэ.

Для юноши Сюнсукэ не стал полезным наставником. Он проповедовал свои доктрины о том, что необходимо размышлять о наивысшем мгновении бытия — в котором чем дальше, тем больше разочаровывался; о презрении к приобретениям; об отвращении к своей личности как проявлению скверного заболевания. Он понуждал Юити на то, чтобы тот предавался удовольствиям, дарованным юностью, и метаморфозы, происходившие в юноше, стали отнимать у него силы. От всего этого создавалось впечатление, будто человеческая жизнь, которая катилась пред ним бурными потоками, превращается в смертный застой, в неподвижное глиняное изваяние.

Негативизм в крови юношества. Однако это вовсе не означает, что он будет одобрен. Почему тогда именно Сюнсукэ вынужден был отвергать, а Юити подтверждать то, какими они являются по сути своей? И правда ли, что юношество наделено этой искусственной и весьма раздутой привилегией, которую Сюнсукэ поименовал словом «красота»?

Сюнсукэ отобрал юношеский идеализм у Юити, и взамен тот остался с тяжким бременем юношеской сексуальности. Что касается рядовой молодежи, то она редко дает себе труд задуматься об идеальном, и если какой-либо юный красавец прибегает к помощи зеркала, то он поневоле становится его пленником. Вот и складывается такое положение вещей, когда реальность, схваченная только чувственностью, кажется недостаточно достоверной без жертвоприношения. Как говорил Сюнсукэ, различные формы гротесковой и эксцентричной реальности, дрейфующей по законам относительности, или чувственная распущенность, или сила влечения, которая разбрасывает нас повсюду, будто листья в листопад, могут быть откорректированы и спасены от распада не моральными теориями, а совершенными человеческими формами и стилистически прекрасными произведениями. Что касается Юити, обладавшего физическим совершенством, из чувства юношеского негативизма он пытался отвязаться от влечения к смерти.

Под влиянием Сюнсукэ он пришел к осознанию тщеты богатства, репутации, положения в обществе; беспомощности невежества и глупости человечества; никчемности существования женщины; скуки жизни, заложенной в основе всякой страсти. Чувственные желания, которые уже в его отрочестве открыли для него человеческую жизнь со всей ее грязью, приучили терпеть всякое уродство или тщетность, какими бы самоочевидными они ни были. Его спокойная невинность уберегла разум от горечи. Кошмары жизни, которые он видел, и оторопь оттого, что черная, глубокая бездна разверзается у него под ногами, были всего лишь одной из многих оздоровительных тренировок для того, чтобы подготовиться на роль зрителя при родах Ясуко, — не более чем тренировкой легкоатлета, бегущего под чистым голубым небом.

Социальные амбиции Юити стали сдержанными, но несколько по-детски завышенными, чего и следовало ожидать от юности. Его финансовые способности были оценены. По настоянию Кавады он подумывал о том, чтобы занять себя в каком-нибудь производстве. Юити считал, что экономика — это человечная сфера жизни. И до некоторой степени она имела непосредственное и глубинное отношение к человеческим желаниям. Поэтому он начал развивать свою активность в этом направлении. В период развития свободного предпринимательства экономика породила автономные отрасли благодаря тесным отношениям с эгоистическими желаниями быстро нарождающейся буржуазии. Сегодня, однако, настал период застоя, обязанный тому, что экономические структуры были отъединены от желаний и стали механистичными. Это свидетельствовало об истощении желаний у буржуазии. Новая экономическая система вынуждена будет искать новые потребности и желания.

Великое зло, очевидно, черпает силы только в беспричинных желаниях, только в бесцельных желаниях. Почему? Любовь с целью деторождения, эгоизм с целью распределения прибыли, революционная страсть рабочего класса с целью достижения коммунизма — это ценности всякого контролируемого общества.

Юити не любил женщин, но женщина родила для него ребенка. В тот момент он увидел уродство не самого желания Ясуко, а бесцельность желания в жизни вообще. Пролетариат тоже, видимо, был порождением подобного рода желания, что он сам навряд ли осознавал. Юити пришел к этой новой концепции желания, изучая экономические дисциплины.

Точка зрения Юити на жизнь не была отмечена юношеским нетерпением в разрешении вопросов. Когда он смотрел на противоречия и уродства общества, у него возникало странное побуждение занять место в их ряду. Он смешивал свои инстинкты с беспредметными желаниями и хотел бы иметь больше разнообразных благ от этого фабриканта. Если бы Сюнсукэ прознал о его желаниях, то он бы не отвел глаза при мысли, что Юити стал заложником тривиальных амбиций. Так много веков назад красавец Алкивиад, избалованный любовью, вступил на тот же путь тщеславного героя. Вот и Юити тоже стал задумываться о выгодах, которые он мог бы поиметь от хорошего отношения к Каваде.

Лето вступило в свои права. В течение неполного месяца малютка только и делала, что спала, хныкала и сосала, причмокивая. Ее отец, однако, не утомлялся от созерцания этой монотонной повседневности; однажды, увлеченный ребяческим любопытством, он попытался насильно разжать ее махонький кулачок, чтобы взглянуть на катышки очесов, свалявшихся в ее ладонях со дня рождения, за что тотчас получил нагоняй от матери малютки.

Мать тоже не могла налюбоваться плодом своих желаний; здоровье ее быстро пошло на поправку, и всякие болезненные симптомы, беспокоившие Ясуко до родов, исчезли без следа. На плечи Юити свалилось домашнее хозяйство, и счастье его было почти что совершенным.

Накануне выписки Ясуко из госпиталя — это было на седьмой день после рождения ребенка — родные прислали церемониальную одежду к обряду наречения девочки Кэйко. На этой одежде из алого газового крепдешина была вышита золотой нитью трава окзалис — герб дома Минами. На розовом поясе и парчовом кошельке также был вышит этот герб. Все эти подарки были только прелюдией. От друзей и родственников они получили красные и белые шелка. Получили детские принадлежности. Серебряные ложки с выгравированным гербом. Кэйко в буквальном смысле слова была завалена этими серебряными ложечками. Подарили куклу из Киото в стеклянной коробке вместе с детской одеждой, куколками Императорского дворца и детским шерстяным одеяльцем.

Однажды из универмага доставили большую темно-красную детскую коляску. Матушка Юити была поражена таким поистине прекрасным подарком.

— А на этот раз кто расщедрился? — спросила мать. — Опять я узнаю последней…

Юити взглянул на имя отправителя. Это был Яитиро Кавада.

Когда Юити увидел эту коляску у бокового входа в дом, куда он пришел на призыв матери, то в его голове внезапно воскресло одно неприятное воспоминание. Это была точная копия той самой детской коляски, на которую Ясуко засмотрелась в отцовском универмаге на четвертом этаже, куда они зашли сразу после того, как ей поставили диагноз беременность.

Из-за этого подарка Юити пришлось в общих чертах, не касаясь личностей, рассказать матери и жене о своем давнем знакомстве с Яитиро Кавадой. Из его слов мать только и поняла, что Кавада был учеником Сюнсукэ, и это снова порадовало ее тем, что сына привечают в высшем обществе. И вот, когда в конце первой недели лета от Кавады пришло приглашение навестить его загородный дом на побережье Хаяма-Иссики, мать настояла на том, чтобы он непременно поехал туда.

— Передавай наилучшие пожелания от своей жены и всей нашей семьи, хорошо? — наказывала матушка из присущего ей чувства долга и всучивала своему сыну сладости для хозяина в знак благодарности.

Загородный дом Кавады не был таким просторным, как прилегающий сад, размером около двухсот цубо. Юити прибыл туда в три часа пополудни и удивился, когда узнал в старом человеке на застекленной веранде Сюнсукэ — он сидел на стуле лицом к Каваде. Вытирая пот, с улыбкой на лице Юити приблизился к мужчинам, сидящим на обдуваемой морским ветерком веранде.

В обществе Кавада сдерживал свою избыточную эмоциональность. Он говорил задумчиво, не глядя в глаза Юити. Когда же Сюнсукэ пошутил над узелком со сладостями и пожеланиями от матери Юити, все трое мужчин наконец расслабились. И все стало как прежде.

Юити обратил внимание на расставленные на шахматной доске фигуры, на стакан с холодной водой. На доске стояли два короля, две королевы, епископы, всадники, сторожевые башни и солдаты.

Хозяин спросил, будут ли они играть в шахматы. Этой игре Сюнсукэ научился благодаря Каваде. Юити не умел играть. Тогда Кавада предложил поскорее отправиться на море, пока благоприятствует ветерок. Сюнсукэ пообещал, коль уж приедет Юити, сходить под парусами на яхте Кавады в бухту Дзуси-Абудзуру.

Кавада в простенькой желтой рубахе выглядел по-молодецки. Даже стареющий Сюнсукэ в белой сорочке прицепил на шею галстук-бабочку. Юити снял пропотевшую рубаху и переоделся в желтую рубаху «алоха».

Втроем в машине они поехали в гавань. Яхта Кавады — морская лошадка номер пять — называлась «Ипполит». Кавада, разумеется, не упоминал этого имени прежде времени, желая произвести впечатление на гостей. Сюнсукэ и Юити были очарованы. Рядом стояли на рейде яхта «Гомэннасай» — «Excuse», принадлежащая одному американцу, и яхта «Номо» — «Drink».

На небе плыли облака, но послеобеденное солнце палило нещадно. На побережье Дзуси с другой стороны моря были видны толпы отдыхающих в этот воскресный день. Куда бы ни глянул Юити, кругом были приметы лета. Сияющий бетонный откос яхтовой гавани спускался прямо под воду. Это место сплошь было покрыто склизким мхом с бессчетными наполовину окаменевшими ракушками и мельчайшими пузырьками. В маленькой бухточке у низенького волнолома шумные океанские волны не поднимались, за исключением тех нескольких, которых и волнами-то назвать нельзя, выше зыби. Гладь вспучилась, качнула многочисленные мачты и нежно хлюпнула о корпуса стоящих на якоре лодок; море зарябило солнечными бликами. Юити скинул с себя одежду, остался в одних купальных трусиках. Вошел в воду по бедра и оттолкнул «Ипполита». Слабый ветерок, не ощущавшийся на берегу, ударил ему прямо в лицо, когда он вошел в море.

Яхта вышла из гавани. Кавада с помощью Юити опустил в воду тяжелый оцинкованный железный выдвижной киль по оси лодки. Кавада был заядлым яхтсменом. Когда он управлял парусами, лицо его дергалось из-за невралгии больше, чем обычно; приглашенные пассажиры даже боялись, что крепко стиснутая в его зубах трубка вот-вот упадет в море. Трубка не выпадала изо рта. Яхта пошла в западном направлении, держа курс на остров Эносима. Над западной окраиной неба проплывал величественный облачный пейзаж. Стрелы солнечных лучей пронзали облака, как на картинах древних сражений. В воображении Сюнсукэ — высокоодаренном, но чуждом естественности — рисовались трупы воинов, лежащих вповалку в темно-синей океанской зыби.

— Юити изменился, — произнес Сюнсукэ.

— Вовсе нет, — отвечал Кавада. — Было бы лучше, если бы изменился. Такой же, как прежде. Он из тех, с кем не расслабишься, пока с ним не выйдешь в море или еще куда-нибудь. Как-то раз, это было в сезон дождей, я обедал с ним в «Императорском отеле». Потом мы пили в баре, туда в сопровождении иностранца вошел красивый мальчик, на котором была одежда точь-в-точь как у Юити. От галстука до костюма… Я присмотрелся хорошенько… Даже носочки у них были одинаковыми. Ютян и этот миленький мальчик поприветствовали друг друга глазами; было понятно, что они страшно смущены… Эй, Ютян, ветер изменился! Разверни парус вон туда! Вот так… Однако наихудшее случилось попозже — между мной и этим незнакомым иностранцем. После того как мы переглянулись с ним, мы уже не могли делать вид, что не замечаем друг друга. В тот день Юити был одет не по моему вкусу, но он очень хотел одеться именно так, поэтому мне ничего не оставалось, как согласиться, чтобы он нарядился в пошитый на американский манер костюм и галстук. У меня сложилось такое впечатление, что Юити и этот красивый мальчик словно бы сговорились выйти вдвоем в одинаковых костюмах. Весьма странный случай, не правда ли? Да вот невезение, они столкнулись друг с другом, когда дефилировали со своими патронами. А вы знаете, это своего рода признание в том, что между Юити и этим мальчуганом были любовные делишки. У этого красивого паренька лицо было беленьким, и выглядел он на удивление юно. Чистота его глаз, обаяние улыбки придавали его красоте такую силу жизнелюбия! Я, как вам известно, человек ревнивый, весь тот вечер пребывал в скверном настроении. В конце концов он все же изменил мне с тем мальчиком прямо на моих глазах! Ютян, вероятно, догадывался, что его оправдания еще больше навредят ему, поэтому сидел тихо-претихо, как камень. Первое время я негодовал, заваливал его попреками, но в конце концов сдался и стал заискивать перед ним. Ну, как всегда одно и то же с неизменным результатом! Я порой на работе побаиваюсь, какими глазами будут смотреть на меня люди, боюсь всех этих пересудов, если все вылезет наружу. Вы понимаете, сэнсэй, о чем я говорю? Если такой промышленник, как я, с огромной фирмой, тремя заводами, шестью тысячами акционеров, пятью тысячами служащих, с производительностью шесть тысяч только грузовиков в год, — если такой человек, как я, способный управлять всей этой махиной, оказался бы в своей частной жизни под влиянием женщины, то окружающие запросто поняли бы меня. Однако если бы они узнали, что мной понукает какой-то двадцатидвух- или двадцатитрехлетний студент, то этот мир поднял бы меня на смех. Мы не стыдимся своей аморальности. Мы боимся, что над нами будут насмехаться. Окажись президент автомобильной компании гомосексуалистом, в прошлые времена к этому отнеслись бы снисходительно, а в наши дни это вызывает насмешки так же, как если бы миллионер стибрил что-нибудь в магазине или несравненный красавец невзначай подпустил тухлого ветерка. Когда человека высмеивают в определенных рамках, то это можно считать проявлением любви к нему. Когда же насмешка выходит за эти рамки, то это уже ни для кого не простительно. А знаете ли вы, сэнсэй, почему третий президент германской сталелитейной компании Круппа совершил самоубийство перед Первой мировой войной? Любовь опрокинула все ценности, возобладала над его чувством достоинства и нарушила равновесие, на котором держалось его положение в обществе…

В этой затянувшейся жалобной тираде из уст Кавады с привкусом инструктажа или серьезной лекции Сюнсукэ не находил даже зазора, чтобы вставить словечко или хотя бы поддакнуть. Впрочем, в течение всего этого повествования, изобилующего руинами любви, яхта непрерывно скользила по водам, сохраняя равновесие благодаря искусству Кавады.

Юити растянулся нагишом на носу яхты, напряженно всматриваясь по курсу судна. Зная, что речь идет о нем, Юити продолжал лежать спиной к собеседникам — рассказчику среднего возраста и его стареющему слушателю. Казалось, что солнечные лучи скользили по его глянцевой спине, а все еще не загоревшая мраморная юношеская кожа излучала аромат летней зелени.

Кавада поворачивал «Ипполита» на юг, они приближались к Эносима. За их спинами где-то на севере, в искрящейся перспективе остался городок Камакура, Юити не вникал в разговор между двумя мужчинами, хотя говорили они исключительно о нем.

— В любом случае Юити изменился, — вклинился Сюнсукэ.

— Я бы не сказал. Почему вы так говорите?

— Я не знаю. Все-таки он изменился. Боюсь, что так и есть на самом деле, ну, на мой взгляд.

— Он стал отцом сейчас, однако он все еще ребенок. Он нисколечко не изменился в основе своей.

— Давайте не будем спорить. Вы знаете Юити намного лучше, чем я могу его знать, — сказал Сюнсукэ, тщательно натягивая одеяло из верблюжьей шерсти на свои больные невралгией колени, чтобы защитить их от морского ветра, и тут же ловко переменил тему разговора: — Кстати, меня очень заинтересовало то, что вы сказали сейчас по поводу соотношения аморальности и комичности в человеческих поступках. В настоящее время из нашего воспитания исключили зло, а в прежние времена оно подвергалось доскональному изучению. Метафизика зла умерла, осталась одна только комедийность. Вот такие дела! В этом есть что-то забавное, не правда ли? Чахлый, болезненный комизм… Эта болезнь нарушает баланс жизни. Однако если аморальность будет соблюдать свое достоинство, то равновесие в жизни не поколеблется. Право, эта логика может показаться странной, не так ли? Когда возвышенное дряхлеет, а комическое набирает варварскую мощь, то разве это не свидетельствует о том, что философия современности стала мелкотравчатой?

— Я отнюдь не рассматриваю аморальное как нечто величественное.

— Вы считаете, что зло, этот величайший делитель всего сущего, может быть простым и заурядным? — Сюнсукэ впадал в свой лекторский тон десятилетней давности. — В древней Спарте мальчики не наказывались за ловко совершенную кражу, поскольку считалось, что это развивает в них проворность, необходимую на поле сражения. Один мальчик украл лисицу, однако оплошал и был схвачен. Спрятав лисицу под одежду, он отрицал свой проступок. Лисица прогрызла мальчика до кишок. Тем не менее он продолжал отнекиваться и умер, не закричав от боли. Вы, возможно, сочтете, что эта трогательная история, достойная всякой похвалы, повествует о том, как стойкость духа искупает провинность, а также о возмещении добродетели, потерянной из-за воровства. Вовсе нет. Спартанский мальчик застыдился того, что разоблачение его необычайного порока было низведено к заурядному преступлению, вот и умер. В нравственности спартанцев присутствовало чувство эстетизма, и это не могло быть исключением для Древней Греции. Изысканное злодеяние намного красивей, чем топорная доброта, а следовательно, добродетельней. Древняя мораль отличалась простотой и строгостью, и потому великолепие всегда было на стороне утонченности, а юмор придерживался грубости. В наши дни, однако, мораль отделилась от красоты. Благодаря низменным буржуазным принципам мораль заняла позицию посредственности, так сказать, «золотой середины». Красота стала напыщенной, старомодной и в той же степени возвышенной, как и комичной. И чему отдать предпочтение, это уже не имеет значения в наши дни. Однако, как я говорил раньше, фальшивый модернизм и псевдогуманизм распространяют еретические доктрины украшательства человеческих недостатков. Искусство нового времени, начиная с Дон Кихота, имеет тенденцию к прославлению комедийности. Вы, господин Кавада, как президент автомобильной компании, возможно, не стали бы возражать против вашей гомосексуальности при всем ее комизме, если бы эта комичность была обращена в культ обожания. Короче, что смешно, то и красиво. Чем меньше вы способны сопротивляться своим склонностям при вашем воспитании, тем больше это вызывает радостное ликование в обществе. Прежде ты должен быть сломлен, чтобы затем стать явлением современности, заслуживающим уважения…

— Гуманизм! Гуманизм! — пробормотал Кавада. — Это единственное прибежище, где мы можем спрятаться, это единственная крыша для нашей защиты. И что, разве это так необходимо — протаскивать в человеческую природу извращенность как свидетельство того, что ты сам человек? Все-таки человечество есть человечество… И разве не по-человечески будет поступать так, как поступают все обыкновенные люди, желающие найти подтверждения истины за пределами человеческого — в Боге, в материи, в науке? Вся комичность, вероятно, в том-то и заключается, что мы отстаиваем себя как человечество и с этой же человеческой меркой защищаем свои инстинкты. Однако люди в обществе, которые должны были бы прислушиваться к нам, вовсе не интересуются нами как личностями.

С чуть заметной ухмылкой Сюнсукэ проронил:

— Зато у меня большой интерес к этим персонажам.

— Вы, сэнсэй, особенный случай.

— Да. В конце концов, я обезьянка от искусства.

Раздался громкий плеск воды на носу яхты. Собеседники взглянули в ту сторону. Это нырнул в воду и поплыл Юити, вероятно, потому, что почувствовал себя покинутым, или потому, что ему наскучил их занудный диалог. В зеркально гладком желобе между волнами сверкали мышцы спины и мускулы рук пловца.

Юити нырнул в море не без намерения. В сотне метров по правому борту от яхты показались острова Надзима, чей бесформенный силуэт, различимый с побережья Абудзуру, высился над линией океанского горизонта. Надзима — это продолговатая гряда разбросанных, едва-едва торчащих над поверхностью моря низеньких голых скал. На них не росли деревья, за исключением одинокой приземистой скрученной сосенки. Над водой по центру наиболее высокой скалы вздымались огромные ворота тории[90]; будучи еще недостроенными, они крепились толстыми веревками, которые протянулись от грунта; из-за этого сооружения вид необитаемых островов казался мистическим.

Тотчас из облачной завесы просочились лучи, и тории вместе с мощными канатами вознеслись в солнечном сиянии, играя многозначительными тенями. Строителей нигде не было видно. Не было видно и храма, который должен был бы располагаться за воротами тории. Вследствие чего нельзя было определить, в какую сторону были обращены эти ворота. Они возвышались над морем отрешенно и бесприютно, будто подражая безмолвному поклонению безымянному божеству. В тени они выглядели черными, однако вся акватория окрест блистала от солнца на западной части небосклона.

Юити схватился за первую скалу и вскарабкался на остров. Казалось, что ребяческое любопытство толкало его к тому, чтобы приблизиться к воротам. Он скрылся между двумя скалами и вновь появился на вершине следующей скалы. Когда он подошел к храмовым воротам, изящные скульптурные линии вычертили прекрасный силуэт обнаженного юноши, за спиной которого пламенела западная часть небосклона. Юити оперся одной рукой на ворота, а другую руку взметнул вверх и помахал своим спутникам на яхте.

Кавада подвел «Ипполита» к островам Надзима насколько можно близко, ни разу не чиркнув днищем о подводные камни; остановился в ожидании, пока Юити не вернется на борт.

Сюнсукэ указал на фигуру молодого мужчины у храмовых ворот и произнес:

— А это забавно?

— Нет.

— Что тогда?

— Это красиво. Пусть пугающе, но ничего не поделаешь.

— Ну, если так, господин Кавада, то в чем же заключается юмор?

Кавада чуть склонил свою ни перед чем не склоняющуюся голову:

— Я должен беречь себя от всего смехотворного…

Сюнсукэ рассмеялся, услышав такой ответ. Казалось, что его безудержный смех перелетел через волны и достиг ушей Юити. Юноша промчался вдоль скал и показался на краешке мыса поблизости от яхты.

Компания поплыла под парусами до Морито, затем направилась вдоль побережья назад к Абудзуру, где они пересели в автомобиль и поехали на ужин в отель «Кайхин» в Дзуси. Это был маленький летний курорт. До недавнего времени этот курорт, реквизированный государством, целиком заполняли частные судовладельцы из яхт-клубов и американские экскурсанты. С нынешнего лета курорт был освобожден от реквизиции, убрали изгородь, долгое время вызывавшую недовольство, и побережье перед отелем было открыто для публики.

Был вечер, когда они прибыли в отель. На зеленой лужайке в саду было выставлено пять-шесть круглых столиков со стульями. Цветастые пляжные зонтики при каждом столике были сложены и напоминали кипарисы. На побережье было еще скудновато. Громкоговоритель на рекламном киоске жевательной резинки «R…» крикливо разрывался популярной песенкой. В промежутках между рекламой тот же голос с прежним задором повторял объявление о потерявшемся ребенке: «Мы нашли ребенка! Мы нашли ребенка! Мальчика около трех лет с именем Кэндзи на морской фуражке. Просим тех, кто его знает, обращаться в киоск жевательной резинки „R…“ под громкоговорителем!»

Когда трое мужчин закончили ужин, их столик на лужайке окутало сумерками. Отдыхающие разом покинули берег, громкоговоритель умолк; шум волн стал громче. Кавада поднялся из-за стола. Возникло молчание, которое стало уже привычным для обоих оставшихся. Сюнсукэ заговорил первым:

— Ты изменился.

— Разве?

— Точно изменился. Это пугает меня. У меня было такое предчувствие. Я предчувствовал, что однажды должен наступить день, когда ты перестанешь быть самим собой. Поскольку ты будто радий. Как радиоактивный элемент. Я боялся этого давно. Однако в тебе еще что-то осталось от тебя прежнего. Именно сейчас, я думаю, нам следовало бы расстаться…

Слово «расстаться» вызвало у юноши усмешку.

— Вы сказали «расстаться»? Вы так говорите, сэнсэй, будто до сих пор между нами что-то было.

— Конечно, между нами что-то было. Разве ты сомневаешься?

— Я понял вас в бульварном смысле этого слова.

— Вот именно! В прежнее время тебе бы и в голову не пришло такое толкование.

— Ну, в таком случае я позволю себе помолчать…

Юити не осознавал, какое давнее заблуждение и какая глубокая решимость скрывались в равнодушных словах старого писателя. В темноте послышался тяжелый вздох Сюнсукэ.

И на самом деле Сюнсукэ Хиноки попал в глубокую ловушку заблуждения, созданную его собственным умом. В иллюзии его имелась как бездонная пропасть, так и бескрайняя перспектива. Будь он молодым, он исцелился бы от своих заблуждений очень скоро. Однако по старости лет Сюнсукэ уже сомневался в ценности своего прозрения. Исцелиться — не значит ли это впасть в еще более глубокое заблуждение? Ради чего и отчего мы все желаем этого пробуждения? Раз человеческая жизнь иллюзорна, то не в том ли заключается наивысшая мудрость пробуждения, чтобы создавать системные, логические рукотворные заблуждения из клубка запутанных, неподвластных, строптивых заблуждений? Сейчас здоровье Сюнсукэ поддерживала именно его воля к не-пробуждению, его воля к не-выздоровлению.

Его любовь к Юити была из этого разряда заблуждений. Он страдал, он мучился. В нем сейчас боролась общеизвестная ирония — по отношению к формальной красоте его произведений, к смятению и духовному страданию, растраченному ради того, чтобы обрести спокойствие, а также ирония по отношению к тому, что только благодаря этому спокойствию можно достичь в конечном итоге абсолютного признания этого смятения и страдания. Благодаря тому, что он твердо придерживался изначально выбранного им курса, он имел возможность и право признания. Если в любви отнималось это право на признание, то такая любовь без признания для него, как человека искусства, просто-напросто не существовала.

На острый взгляд Сюнсукэ, эта опасная склонность прослеживалась в преображении Юити.

— Как бы то ни было, но это очень горько, — прорезался из темноты сипловатый голос Сюнсукэ. — Это настолько горестно, что мне не найти слов… Я думаю, Ютян, что нам было бы лучше пока не встречаться. До сих пор ты увиливал от встреч со мной под тем или иным предлогом. Это значит, что ты не хотел видеть меня. Теперь настал мой черед не встречаться с тобой. Если возникнет необходимость, если у тебя появится настоятельная потребность в этом, то я, конечно, буду рад свидеться с тобой. Я уверен, что в настоящее время у тебя нет такой необходимости…

— Нет.

— Я был в этом уверен, однако…

Рука Сюнсукэ прикоснулась к руке Юити, лежащей на подлокотнике. В разгар лета его рука была жутко холодной.

— Ну, в любом случае до поры до времени мы не будем встречаться.

— Как желаете, так и сделаем, учитель…

Далеко в море замигали огни рыбачьих лодок. Двое мужчин вновь впали в привычное тягостное молчание, будто им уже не представится такого случая.

В темноте замаячила желтая рубаха Кавады, впереди него вышагивал мальчик-прислуга, весь в белом, с пивом и стаканами на серебряном подносе. Сюнсукэ напустил на себя беззаботный вид. Когда Кавада стал вспоминать их прежний разговор, Сюнсукэ ответствовал ему с радостным сарказмом. Казалось, что их сомнительному диспуту не будет конца, но немного погодя прохлада усилилась и все трое отправились в фойе гостиницы.

Кавада и Юити решили провести эту ночь в отеле. Кавада предложил Сюнсукэ тоже заночевать в забронированном для него отдельном номере, но он категорично отверг это любезное предложение. Тогда ничего не оставалось, как приказать шоферу отвезти Сюнсукэ в Токио. В автомобиле у старого писателя ужасно разболелось колено, укутанное верблюжьим пледом. Удивленный его стенаниями шофер притормозил машину. Сюнсукэ сказал, чтобы он не беспокоился и ехал дальше. Он вынул из внутреннего кармана свои таблетки, препарат павинал с морфином, и проглотил. От медикаментов его стало клонить в сон, однако душевная боль старого писателя тоже понемногу унялась. Он уже ни о чем не думал, его ум был занят только бессмысленным исчислением дорожных фонарей. В памяти его негеройского сердца всплыла странная история о Наполеоне, который во время марша, сидя верхом на лошади, только и знал, что считал окна в придорожных домах.

Глава двадцать седьмая

ИНТЕРМЕЦЦО

Минору Ватанабэ было семнадцать лет. Правильное округлое беленькое личико с кроткими глазами и тонкими бровями, с неизменными ямочками на щеках и красивой улыбкой. Он был студентом второго курса школы высшей ступени по новой системе образования. В один из очередных страшных воздушных налетов в последний год войны, десятого марта, сгорел дотла их семейный продуктовый магазин в нижнем городе. Его родители и младшая сестра погибли, только Минору выжил; его приютили родственники из Сэтагая. Глава семейства служил мелким чиновником в Министерстве народного благосостояния. Нельзя сказать, что родственники жили зажиточно, поэтому им было нелегко прокормить еще один рот.

Когда мальчику исполнилось шестнадцать, по объявлению в газете он получил работу в одной кофейне в квартале Канда. После занятий в школе он отправлялся туда и трудился по пять-шесть часов до десяти вечера. Накануне экзаменов ему разрешалось возвращаться домой в семь вечера. Оплата была хорошей, и все признавали, что Минору повезло с работой.

Более того, Минору весьма приглянулся хозяину заведения. Звали его Фукудзиро Хонда. Это был мужчина лет сорока, худощавый, молчаливый и честный. Жена бросила его лет пять или шесть назад, и жил он один на втором этаже над своей кофейней. Однажды он наведался в Сэтагая, в дом дяди паренька, с предложением усыновить Минору. Как говорится, подмога подоспела своевременно. Процедура усыновления прошла быстро, и Минору обрел фамилию Хонда.

Минору по-прежнему иногда помогал в кофейне, но исключительно по своей охоте. Он проводил свои студенческие годы, как ему заблагорассудится; время от времени приемный отец водил его куда-нибудь пообедать, в театр или в синематограф. Фукудзиро сам предпочитал традиционный японский театр, однако когда они выбирались вместе, то смотрел любимые Минору шумные комедии и вестерны. На лето и на зиму он купил ему мальчиковую одежду. Купил коньки. Никогда прежде Минору не знавал такой жизни; детишки его дядьки, когда приезжали в гости, завидовали ему.

Между тем в характере Минору наметились перемены. Улыбка на его лице оставалась неизменной, но любовь к одиночеству стала его затягивать. Например, если он шел в салон патинко[91], то в одиночку. Когда он должен был заниматься уроками, проводил перед игральным автоматом по три часа кряду. Со школьными товарищами почти не поддерживал отношений. Из-за все еще изнеженной чувствительности его снедали отвращение и страх, от которых никуда нельзя было деваться; в отличие от других обычных мальчишек, склонных к пагубе, он трепетал, когда в его голове рисовались картинки его будущей деградации. Он сгорал от своей идеи фикс, что жизнь его невесть как плохо закончится. Ночью, когда он встречал гадальщика-физиономиста, сидящего в тусклом свете бумажного фонарика в тени банка или еще чего, его охватывал страх — он думал, что по чертам лица тот разгадает тотчас его будущую деградацию, преступления, несчастья, и поспешным шагом проходил мимо него.

И все-таки Минору любил свое ясное, улыбающееся лицо; ведь когда он улыбался, то в чистоте его белозубой улыбки мерцала надежда на будущее. И глаза его были красивы в своей невинности, они будто бы упреждали всяческую развращенность. И фигурка его, отраженная в неожиданных зеркалах на углу то одной, то другой улицы, и свежевыбритый затылок тоже были по-мальчишески изящными. И тогда он думал, что может чувствовать себя спокойно до тех пор, пока не испортится его внешность; однако эта передышка длилась недолго.

Он вкусил саке, стал зачитываться детективными романами; также распробовал вкус табака. Ароматный табачный дым просачивался вглубь его легких, отчего ему мерещилось, будто еще несформировавшиеся и неизведанные чувства выманиваются для их выражения из самой глубины его нутра. В один из дней, когда его обуревало чувство отвращения к самому себе, он молился, чтобы вновь разразилась война; ему грезился огромный город, объятый пожарищем. Ему чудилось, будто среди этого пожирающего огня, как при смене кальпы[92], он сможет встретить своих погибших родителей и младшую сестренку.

Он любил одинаково как моментальное возбуждение, так и безнадежные звездные ночные небеса. За три месяца износил пару обуви, блуждая по ночам от квартала к кварталу.

Он возвращался из школы, ужинал и переодевался в щегольскую мальчишескую одежду для прогулок. Не показывался в кофейне до полуночи. От переживаний у его приемного отца все сжималось в груди, и тот плелся тайком следом за ним; однако мальчик всюду гулял сам по себе, и это унимало его ревность. Он понимал, что из-за разницы в летах не может быть его закадычным товарищем, поэтому воздерживался от попреков и позволял поступать, как ему захочется.

Однажды во время летних каникул, когда небо затянуло облаками и было прохладно, чтобы валяться на пляже, Минору нарядился в красную гавайскую рубаху с рисунком из белых пальм. Он соврал, что поехал домой в Сэтагая, и шмыгнул за дверь. Красная рубаха очень гармонировала с его белой кожей.

Он подумал, что мог бы прогуляться в зоосад. Вышел на станции метро «Уэно», прошелся до статуи Сайго[93]. В этот момент сквозь облака пробилось солнце, и высокие гранитные ступени засияли.

Поднимаясь по ступеням, он прикурил сигарету. Пламя от спички было едва заметно в ярком солнечном свете. Он почти перелетел через верхние ступени, переполненный радостью оттого, что остался в одиночестве.

В этот день в парке Уэно праздного люда было немного. Он купил билет с цветной картинкой спящего льва и прошел через ворота зоосада с редкими посетителями. Минору не обращал внимания на стрелки, указывающие направление маршрута, и шагал, куда ноги вели его сами. Распространяющийся на жаре запашок от животных казался ему намного родней, чем запах его постельных принадлежностей.

Перед ним возник вольер с жирафами. На задумчивую физиономию жирафа, на его длинную шею и на его спину наползала тень. Солнце скрылось. Жираф вышагивал, отгоняя мух своим хвостиком. С каждым шагом жираф покачивался, словно гигантский колченогий треножник. Затем Минору поглазел на заморенного зноем белого медведя — зверь то плюхался в воду как одуревший, то шлепался на свою бетонированную лежанку, и так повторялось снова и снова.

Какая-то дорожка привела его к местечку, откуда можно было обозреть пруд Синобадзуноикэ.

По трассе вдоль кромки этого пруда бежали, поблескивая, автомобили; от часовой башни Токийского университета на западе и от перекрестка на улице Гиндза к югу изломанный городским пейзажем горизонт великолепно сверкал там и сям в лучах летнего солнца; словно кварцы, сияли билдинги, белые, будто спичечные коробки. Рекламный монгольфьер универмага «Уэно», потерявший округлую форму из-за спущенного газа, безвольно повис в небе над мрачным зданием этого универсального магазина.

Это был Токио. Сентиментальная панорама столицы. За этой панорамой скрывалось множество улочек и улиц, исхоженных юношей с такой тщательностью. Следы многих ночей его странствий были стерты в этой светлой панораме. Казалось, что свобода от непостижимого страха, преследовавшего его в сновидениях, тоже испарилась безо всякого следа.

Его ногам передалось громыхание городского трамвайчика, курсировавшего из района Ситикэнтё по краю этого пруда. Минору повернул назад в зоосад.

Издалека был слышен запах животных. Самым зловонным было логово бегемота. Самец по имени Дэка и самка Дзабу барахтались в грязном болоте, высунув наружу свои мордашки. По обе стороны от них находилась клетка с мокрыми полами. Две крысы украдкой наведывались за снедью к кормушке, пока в клетке отсутствовали хозяева.

Время от времени слон вытягивал сено хоботом и запихивал его в пасть. Не дожевав порцию, он хватался за следующую охапку. Порой он брал слишком много, тогда ронял остатки сена на пол, поднимал свои передние ноги и топтал его, как в ступе.

Пингвины красовались как многочисленные гости на приеме с коктейлями. Они поглядывали по сторонам, широко расправляли крылья и потряхивали своими хвостиками.

На насесте высоко над полом, усыпанным окровавленными куриными головами, сидела парочка циветт[94] и лениво пялилась на Минору.

Минору очень приглянулась супружеская пара львов; он долго любовался ими, а потом решил вернуться домой. Уже истаял леденец, который он посасывал все это время. Вдруг он заметил поблизости небольшое строение, еще не осмотренное им, и подошел ближе. Это был маленький павильончик для птиц. Местами оконные стекла с изображением хамелеонов были побиты.

В птичьем павильоне никого не было, кроме стоявшего к нему спиной одного парня в белоснежной рубахе «поло».

Минору жевал пластинку жевательной резинки и разглядывал птицу-носорога с белым клювом, который был куда больше, чем ее голова.

Помещение размером меньше десяти цубо дрожало от хриплых выкриков. «Как птицы в джунглях из фильма про Тарзана», — подумал Минору. Он огляделся по сторонам, узнать, что это за птица раскричалась. Это был попугай. В маленьком павильоне попугайчиков и красно-синих ара было значительно больше, чем других птиц. Раскраска крыльев красноперых ара была и впрямь красивой. Белые попугаи отвернулись к кормушке и как один наперебой молотили своими крепкими клювами, будто молоточками.

Минору подошел к клетке с ушастым скворцом. Птица с черными крыльями, только голова у нее была желтой, держалась за деревянную перекладину грязно-желтоватыми лапками. Скворец раззявил свой красный клюв. «И на какие же звуки горазда эта птичка?» — едва подумал Минору и тотчас услышал: «Охаё!»[95]

Минору невольно улыбнулся. Парень в рубахе «поло», стоявший рядом, тоже заулыбался и повернулся к Минору. Этот юноша вынужден был смотреть немного сверху вниз, поскольку Минору был ему ростом по брови. Их глаза встретились. Они смотрели неотрывно. Оба были поражены красотой друг друга. Челюсти Минору, жевавшие жевательную резинку, перестали двигаться.

— Охаё, — снова воскликнул скворец.

— Охаё, — повторил юноша, чем рассмешил Минору.

Красавчик отвел взгляд от клетки и прикурил сигарету. Не отставая от него, Минору тоже вынул из кармана смятую пачку иностранных сигарет, быстренько выплюнул жевательную резинку и всунул между губ сигарету. Незнакомец зажег еще одну спичку и предложил ему огонька.

— Ты тоже куришь? — удивленно спросил юноша.

— Да, но нам не разрешают в универе.

— Какой универ?

— Эн-академия.

— А я… — Юноша назвал известный частный университет.

— Позволь поинтересоваться твоим именем?

— Минору.

— Ну и я тоже ограничусь одним именем. Меня зовут Юити.

Они вышли из птичьего павильона и пошли гулять вместе.

— Тебе очень идет эта красная рубаха «алоха».

Минору покраснел.

Они разговаривали обо всем на свете. Минору был очарован молодостью своего товарища, его безыскусным разговором, его красотой. Он проводил Юити до клеток с животными, которых сам уже видел, а Юити еще нет. Через десять минут они стали как настоящие братья.

«Этот парень один из тех, — подумал Минору. — Как здорово, что он не только один из тех, но еще и красивый! Мне нравится его голос, его улыбка, нравится, как он двигается, все его тело, даже запах, все-все-все. Скорее бы переспать с ним! Я бы сделал с таким парнем все, что угодно, и позволил бы ему сделать с собой все. Я думаю, что ему будет приятно со мной».

Он засунул руку в карман и прикинулся, будто его что-то больно кольнуло, и снова принял прежний довольный вид. Он нащупал на дне кармана ластик жевательной резинки, вынул его и запихнул в рот.

— Ты видел куниц? Еще не видел?

Минору взял Юити за руку и повел его к смрадной клетке с этими маленькими животными. Они шли под руку. Перед клеткой с куницами из Цусимы была вывеска с надписью, в которой объяснялись повадки зверьков: «Ранним утром или по ночам куница выбирается в рощу камелий, чтобы насладиться нектаром цветов». Там было три маленьких желтых зверька. Один зверек впился в хохолок красной куриной головы и подозрительно поглядывал на зевак. Глаза двоих посетителей встретились с глазами зверька. Визитеры смотрели на куницу, но это вовсе не означает, что куница наблюдала за ними. Юити и Минору чувствовали, что они влюблены в глаза этого зверька больше, чем в человеческие глаза.

Их затылки напекло. Солнце уже садилось, но лучи еще жарили вовсю. Минору оглянулся. Вокруг никого не было. Спустя тридцать минут после их знакомства они поцеловались непринужденно и естественно. «Теперь я счастлив», — подумал Минору. Этот мальчик ведал только сексуальное счастье. Мир казался восхитительным, вокруг никого. Мертвая тишина.

Львиный рык сокрушил воздух. Юити поднял глаза.

— Кажется, вот-вот грянет ливень! — сказал он.

Небо наполовину заволокло черными тучами. Вскоре солнце померкло. Когда они подошли к станции метро, первые темные капли дождя упали на тротуар. Они вошли в поезд.

— Куда ты едешь? — спросил Минору, забеспокоившись, что его покинут.

Они сошли на станции у синтоистского храма. Оттуда вышли на другую дорогу, где не было следов дождя, и в трамвае поехали в гостиницу в Такагитё. Юити еще раньше пронюхал это местечко, куда его приводил однажды студент из его университета.

Минору, одержимый сексуальными воспоминаниями этого дня, выдумывал всякие отговорки, чтобы отдалиться от приемного отца. У Фукудзиро не было ни малейшего шанса занять воображение его мальчика. Он очень дорожил отношениями с соседями по кварталу, но порой его душе становилось худо в этом городе, среди этих людей. Тогда благочестивый Фукудзиро немедля укладывал жертвоприношение и отправлялся и святилище, где молчаливо просиживал долгими часами перед Буддой, не обращая внимания на других скорбящих прихожан, хотя он и не переносил дыма. Какое-то горестное чувство пробуждала его согбенная фигура, настолько обделенная обаянием.

Он ни в коем случае не мог сдать постороннему свои позиции у кассы в кафетерии, однако это было неразумно — с точки зрения торговой политики — держать за кассовым аппаратом такого неприветливого старика целыми днями да еще в таком квартале, где обретается полным-полно студентов; и более того, даже завсегдатаи перестали захаживать к нему, если видели, с каким прилежанием он подсчитывает по вечерам дневную выручку еще в течение часа после закрытия своей закусочной.

Привередливость и скаредность были обратной стороной религиозного благочестия Фукудзиро. Если внутренние раздвижные двери были чуточку сдвинуты влево или если ручки на дверях, которым положено быть справа или слева, оставались посередине, он немедля подходил и ставил их как надобно. Из деревни приехал дядя Фукудзиро, на ужин он попросил тэндон — чашку риса с жареной рыбой. Минору был ошеломлен, когда увидел, что его приемный отец стребовал со своего дядюшки плату за съеденное блюдо.

Нечего и сравнивать Фукудзиро, этого почти сорокалетнего мужчину, с юношей Юити с его прекрасным телом. И не только. Минору почитал Юити как одного из отважных героев из многочисленных кинобоевиков и авантюрных повестей. Все то, что хотел иметь в себе Минору, воплощалось в Юити. Если Сюнсукэ использовал Юити в качестве литературного сырья для романа, о котором мечтал, то Минору творил свои мечты о Юити, черпая образы из бесчисленных старинных сказаний.

Юити — грезилось мальчику — резко оборачивался, принимал оборонительную позу против опасного молодого хулигана, изготовившегося к атаке. Минору воображал себя его товарищем, представлял, что он сопровождает его повсюду подобно многочисленным героям; и всей душой уверовал в мужество своего вожака, стал его преданным слугой, знающим, что если ему случится погибнуть, то он погибнет вместе со своим предводителем. Вот поэтому это была не любовь, которую он часто заявлял как сексуальную верность; это было проявление радости воображаемого отречения и самопожертвования. Однажды во сне он увидел себя и Юити на поле сражения. Юити предстал в образе красивого молодого офицера; Минору был его прекрасным ординарцем. В один и тот же миг их пронзили пули из винтовки, в объятиях друг друга они упали с поцелуем уста в уста. В другую ночь приснилось, будто Юити был моряком, а Минору — юнгой. Где-то в тропиках они вдвоем высадились на остров, и, пока они рыскали там, гнусный капитан отдал приказ поднять паруса. Там, на острове, на них двоих, отверженных, напали дикари. Они защищались от бесчисленных отравленных стрел, выпущенных из кустов, огромными морскими раковинами как щитами.

Вот так одна ночь, которую они провели вдвоем, стала мифической. Вокруг них кружила ночь огромного враждебного города. Подонки, и заклятые враги, и дикие племена, и душегубы желали им несчастной судьбы. В его темные окна таращились враждебные глаза, снаружи слышались возгласы, приветствовавшие их погибель. Минору сокрушался, что приходится засыпать без пистолета под подушкой. Что бы он делал, кабы в гардеробе спрятались мерзавцы, а ночью в щель приоткрытой дверцы они стали бы целиться из револьвера в их объятые сном тела? Юити спал безмятежно, не тревожась его фантазиями. Это внушало мальчику чувство, что мужеством своим Юити превосходит всякого мужчину.

Этот непостижимый страх, от которого Минору стремился избавиться, вдруг преобразовался в сладостный и мифический страх и отныне вызывал в нем только чувство радости и желание жить под его влиянием. Когда он наталкивался в газете на статейку о контрабанде опиума и тайных сообществах, то с жадностью вчитывался в нее и воображал, что сами они вовлечены в эти преступные события.

Юити тоже слегка заразился наклонностями этого мальчика. Стойкие антиобщественные побуждения, которых Юити побаивался и в прежнее время, и поныне, для этого мечтательного мальчика, напротив, поощряли фантазии и возбуждали влечение к героической враждебности, романтическому риску, плебейским нападкам на справедливость и благородство. Это было всего лишь предубеждением черни, неуступчивым и беспричинным, и все же, когда Юити воочию лицезрел эту неприязнь, сердце его утешалось. Однако он догадался, что источником этого воодушевления у мальчика является не кто иной, как он сам, Юити, и тогда поразился силе своего влияния.

Минору частенько говаривал:

— Они, эти типы, — (только этим словом мальчик называл «общество»), — следят за нами, разве не так? Нужно быть настороже! Эти типы хотят, чтобы мы погибли!

— Что ты мелешь? Кому мы нужны? Ну, сунут они разок свой нос в наши дела и пойдут дальше, — разубеждал его реалистично мыслящий покровитель, старше всего лишь на пяток лет.

Его доводы, однако, не казались Минору убедительными.

— Тьфу, женщины! — сплюнул Минору в сторону проходящей мимо них группы студенток. И так, чтобы они слышали его, стал осыпать бранью их сексуальность, о которой знал только понаслышке: — Женщины, да что они такое! Да у них между ляжек грязный карман запихан! Чтобы скапливать в этом кармане всякое барахло!

Юити, скрывавший наличие своей жены, посмеивался над его нападками.

На ночные прогулки, совершаемые раньше в одиночестве, Минору отправлялся теперь вместе с Юити. Всюду, за каждым темным углом, ему мерещились притаившиеся убийцы. Они бесшумно подкрадывались к ним сзади. Минору сбивал со следа, одурачивал, придумывал невинную месть незримым преследователям. Это стало его любимым развлечением.

— Ютян, глянь!

Минору затеял мелкое баловство, чреватое неминуемой погоней за ними. Он вынул изо рта кусочек жевательной резинки, приклеил к дверной ручке шикарного иностранного автомобиля, припаркованного на обочине дороги. И, сделав вид, будто он здесь ни при чем, стал поторапливать Юити.

Однажды вечером Юити и Минору пошли выпить пива на крыше билдинга с горячими купальнями на Гиндзе. Опустошив бокал, мальчик хладнокровно попросил второй. Вечерний бриз на крыше был довольно прохладен; их рубашки, прилипавшие к спине из-за испарины, внезапно раздулись на ветру, словно накидки средневекового воина-всадника. Красные, желтые и цвета морской волны фонарики раскачивались над темной танцплощадкой, где кружились под гитарную музыку попеременно две или три пары мужчин и женщин. Минору и Юити не стали присоединяться к вальсирующим, хотя им очень хотелось потанцевать. Это местечко не располагало к танцам двоих мужчин. Они наблюдали за теми, кто получал от этого наслаждение; затем в порыве чувств поднялись со своих мест и прислонились к перилам в укромном уголке на крыше. Уличные огни летней ночи простирались до окраин. В южной части города, посреди жилых кварталов покоилась глубокая темень. «Что бы это было там?» Они решили, что это должна быть парковая роща в окрестностях дворца Хама. Все время, пока они праздно смотрели в сторону той рощи, рука Юити возлежала на плечах Минору. Посреди рощи взметнулось зарево. Из огромного зеленого шара с грохотом взорвался огненный фонтан фейерверка, затем он стал желтым, потом раскрылся наподобие сиреневого зонтика, а уж после разлетелся врассыпную и погас, и все разом стихло.

— Миленько! Разве нет? Вот такой… — Минору вспомнил пассаж из детективного романа, который читал, и перефразировал: — Вот бы собрать всех людишек и сделать из них фейерверк! Всех этих типов, кто причинял нам вред, отправить бы на фейерверк, чтобы убить их всех до одного! Как хорошо, если бы во всем свете остались только мы двое — Ютян и я!

— Тогда и дети перестали бы рождаться…

— Да кому нужны эти дети?! Вот если взять нас… Если мы женимся, если у нас родятся дети, то когда они станут взрослыми, они же будут насмехаться над нами, а чтобы этого не случилось, они должны быть такими же, как мы, и никак иначе.

Его последние слова заставили Юити содрогнуться. Он почувствовал, что за него заступилось Провидение, когда Ясуко родила ему девочку. Юноша нежно охватил Минору за плечи. Этот мятежный дух, который скрывался у Минору за его пухлыми мальчишескими щеками и целомудренной улыбкой, обычно вселял утешение в беспокойное сердце Юити, поэтому возникшая симпатия только укрепила чувственные привязанности между ними. Воображение этого мальчика, которое все-таки вызывало у юноши недоверчивость, развивалось самотеком. В конце концов даже Юити затянуло в его инфантильные мечтания. Так, однажды ночью он не мог уснуть из-за того, что ему всерьез пригрезилось, будто он отправился в Южную Америку исследовать неизведанные районы верховья Амазонки.

Было уже поздно, и, чтобы прокатиться на лодке, они пошли на лодочную станцию, которая расположена на противоположном берегу от Токийского театра. Лодки были пришвартованы к причалу, фонари на домике лодочной станции погашены. На дверях висел замок «Нанкин». Им ничего не оставалось, как присесть на борт лодки, свесить ноги над водой и закурить. Токийский театр был тоже закрыт. Театр «Симбаси» по другую сторону моста, слева от него, также был заперт. Вода почти не отражала света. Казалось, что от дневной жары на темной водной глади не осталось ни следа.

Минору выставил вперед лоб.

— Глянь, потница выступила.

Он показал Юити крохотные красненькие прыщики. Этот мальчик показывал своему любовнику все, что появлялось у него новенького: тетради, рубашки, книжки, носки.

Вдруг Минору разразился смехом. Чтобы понять, что его рассмешило, Юити взглянул на темную дорожку вдоль реки возле Токийского театра. Старик в легком летнем кимоно, выпустив руль из рук, упал с велосипеда на тротуар, ушиб колени и, вероятно, не мог подняться.

— Хорошенькое дельце — садиться на велосипед в его годы! Ну и придурок! Было бы еще лучше, если бы он бухнулся в реку!

Его радостный смех и жестокий оскал зубов, сверкнувших в темноте своей белизной, были обворожительны. Юити преследовало чувство, что Минору был похож на него, и это чувство завладевало его воображением.

— Ты, должно быть, живешь с постоянным другом. Как же ты ухитряешься допоздна не бывать дома и при этом ничего не объяснять ему?

— Он любит меня, и это его слабое место. Я так думаю. А в придачу ко всему он стал моим приемным отцом. Все по закону.

Из уст этого мальчишки выражение «по закону» звучало несколько потешно.

Минору продолжал:

— Ютян, а у тебя есть постоянный дружок наверняка?

— Да, есть. Правда, очень старый.

— Я убью этого старикашку!

— Это бесполезно. Убить-то его ты сможешь, да он все равно не умрет.

— Отчего же все молодые и красивые мальчики-геи непременно должны иметь своего тюремщика?

— Ну, так это же весьма удобно!

— Они покупают нам одежду, снабжают нас деньгами. И мы повязаны с ними, хотя ненавидим. — В довесок своей тираде Минору сплюнул таким большим смачным плевком, что было видно, как он белеет в реке.

Юити обхватил Минору за талию, а затем приблизил свои губы к его щеке и поцеловал.

— Это ужасно, — произнес Минору, нисколько не уклоняясь от его поцелуя. — Ютян, когда я с тобой целуюсь, у меня тотчас торчком встает! Вот почему мне сейчас не хочется возвращаться домой.

Минуту спустя Минору выпалил:

— A-а! Цикада!

По мосту прогрохотал городской трамвай, и это затишье проштопал мелкими стежками спутанный голосок ночной цикады. Густых зарослей поблизости не наблюдалось. Видимо, цикада была из какого-то парка и заплутала в своем странствии. Цикада полетела над рекой, низко-низко, нацеливаясь в сторону фонаря на мосту, где кишели бабочки-медведицы.

Вот так ночное небо невольно вошло в их глаза — восхитительное звездное небо, неотвратимо возвращающее свое сияние уличным фонарям. В ноздри Юити проникло зловоние реки, над которой повисли их ноги в ботинках. Он по-настоящему любил этого мальчика, однако где-то в глубине его терзала мысль, что люди злословят об этой любви, словно они были какие-то пасюки.

Фукудзиро Хонда стал питать подозрения насчет Минору. Стояла ужасная духота. Вот однажды ночью, когда ему не спалось, он лежал под москитным пологом, почитывал журнал с рассказами о приключениях самураев и с беспокойством ожидал возвращения своего припозднившегося сынка. В голове приемного отца кружилась тьма сумасшедших догадок. В час ночи послышался звук открывающейся задней двери, потом — снимаемых башмаков. Фукудзиро выключил лампу у изголовья.

В примыкающей комнате зажегся свет. Минору, кажется, раздевался. Затем, вероятно, некоторое продолжительное время он сидел нагишом у окна и курил. Было видно, как тоненький дымок, белея в электрическом освещении, струился над комнатной перегородкой.

Минору голышом забрался под москитную сетку в своей спальне и собирался было уже укладываться в постель. Внезапно Фукудзиро вскочил и навалился на мальчика. В руках у него был моток веревки. Он связал руки Минору. Затем оставшимся концом веревки стал обматывать его вокруг груди, виток за витком. Все это время Минору боролся с ним молча, поскольку крик его заглушала прижатая ко рту подушка. Связывая мальчика, Фукудзиро придерживал подушку своей головой.

Когда он закончил связывать его, Минору взмолился едва слышным голоском из-под подушки:

— Задыхаюсь! Умираю! Убери хотя бы подушку, не могу говорить.

Поскольку мальчик уже не мог убежать, Фукудзиро взгромоздился на него верхом и убрал подушку. И на тот случай, если мальчик вдруг закричит, положил свою правую руку у его головы. Левой же схватил его за волосы и несильно рванул.

— А ну-ка признавайся! Какой лошадке ты крутишь удило? Ну же, немедля признавайся!

Минору мучился от болей. Его оттаскали за волосы, руки и голую грудь натерло веревками. Однако, выслушивая в свой адрес патриархальные попреки от Фукудзиро, этот мечтательный мальчик и не посмел даже вообразить, что вот сейчас сюда явится надежный Юити, чтобы спасти его. Житейский опыт научил его практическим хитростям, и он раздумывал, которой из них воспользоваться.

— Прекрати тянуть меня за волосы, и я признаюсь во всем, — простонал Минору.

Когда Фукудзиро убрал руку, мальчик обмяк и притворился мертвым. Фукудзиро запаниковал, стал трясти его голову.

— Эта веревка душит меня. Развяжи, и я все расскажу, — пробормотал Минору.

Фукудзиро включил лампу у изголовья постели. Развязал веревку. Минору прикоснулся губами к занемевшим местам на запястьях. Он опустил голову и молчал. Вспышка малодушия у Фукудзиро уже наполовину угасла. Он смотрел на неразговорчивого мальчишку и раздумывал, как разжалобить его своими слезами; он склонил голову перед голым, сидящим на полу со скрещенными ногами мальчиком и слезливо просил прощения за свою грубость. На белой груди Минору остались красные следы от веревки. Само собой разумеется, что эта театральная пытка также не кончилась ничем определенным.

Фукудзиро боялся, что его поступок раскроется, поэтому решил не обращаться в частное детективное агентство. На следующий вечер, забросив все свои дела в кофейне, он возобновил слежку за своим возлюбленным. Он не выследил, куда повадился ходить Минору. Он дал денег одному преданному официанту и попросил заняться слежкой. Этот смекалистый и верный человек отрапортовал с победоносным видом о расследовании — как выглядит этот дружок Минору, сколько ему лет, как одевается, и даже сказал: «Его зовут Юити!»

Фукудзиро облазил немало злачных мест, куда уже давненько не захаживал. Один его старинный знакомый, который еще не освободился от своих дурных привычек, подвернулся ему под руку, и они вместе ходили и расспрашивали о личности некоего Ютяна по другим тихоньким барам и заведениям.

Юити пребывал в уверенности, что о нем — о его личности и его прошлом — знают только в очень узком кругу людей, однако в этом маленьком сообществе, где других сюжетов для разговоров, кроме как о самих себе, не находят, информация касательно Юити распространялась повсеместно.

Среднего возраста мужчины из этой когорты завидовали красоте Юити. Они не были скупыми на любовь к нему, но его холодность вкупе с непреклонностью делала их всех одержимыми ревнивцами. Говорили, что нет красивей юноши, чем Юити. Фукудзиро легко собрал богатый урожай подробных сведений о Юити.

В россказнях этих людей буйствовала женская злоба. Что касается недоступных им сведений, они демонстрировали настырную старательность в том, чтобы познакомить Фукудзиро с теми, кто владел этой информацией о нем. А те в свою очередь знакомили с другими мужчинами. И так далее. Так за короткое время Фукудзиро повстречался с десятью людьми, о которых знать ничего не знал прежде.

Как удивился бы Юити, узнай он обо всем этом! Поговаривали не только о его отношениях с графом Кабураги, но и дела с Кавадой, который так заботился о своей репутации, стали предметом этих слухов. Разнюхав подробности о родственниках со стороны жены Юити — их адреса и телефоны, Фукудзиро вернулся в свою кофейню и стал прокручивать в голове всяческие подлости, замешенные на его малодушии.

Глава двадцать восьмая

ГРОМ СРЕДИ ЯСНОГО НЕБА

Когда отец Юити еще был жив, семья Минами не владела загородным домом. Его отец не любил привязываться к одному месту — зимой бежал от холода, летом бежал от жары; и пока он, вечно занятый, оставался в Токио, его жена и ребенок проводили лето за летом в гостиницах то в Каруидзаве, то в Хаконэ, то еще где-нибудь; по обыкновению, он наведывался к ним на уикенды. У них было полно знакомых в Каруидзаве, и лето проходило там весьма оживленно. С той самой поры мать стала замечать за Юити его любовь к одиночеству. Ее красивый сын, несмотря на свой возраст, крепкое здоровье и телосложение, с большей охотой коротал лето в Камикоти и прочих районах, где встречался по возможности с немногими знакомыми, нежели в Каруидзаве, где общения всегда было в избытке.

Даже когда война стала ожесточенней, Минами не спешили эвакуироваться. Глава семьи ни о чем таком не заботился. За несколько месяцев до того, как начались воздушные налеты, летом 1944 года, отец Юити скоропостижно умер у себя дома в Токио от кровоизлияния в мозг. Волевая вдова, не слушая советов окружающих, никуда не уехала из токийского дома, осталась охранять имя и прах мужа. Возможно, что именно своей духовной силой она застращала зажигательные бомбы, и дом их остался среди пожарищ целым и невредимым до конца войны.

Если бы у них был загородный дом, то они могли бы продать его по хорошей цене, чтобы пережить послевоенную инфляцию. Состояние отца Юити в 1944 году — движимое имущество, ценные бумаги и денежный вклад, не включая стоимость их нынешнего дома, — достигало около двух миллионов иен. Матушка огорчилась, что пришлось продать брокеру свои дорогие украшения за бесценок, чтобы выкарабкаться из критического положения. Однако бывший подчиненный ее мужа, грамотный в делах человек, помог ей расквитаться с налогами на имущество, оборотливо управиться с денежными вкладами и ценными бумагами на бирже и без сучка и задоринки проскочить через все риски чрезвычайного валютного регулирования. После того как экономика почти стабилизировалась, они имели депозит в банке на 700 000 иен и, наряду с ним, взращенный суматошными временами экономический талант Юити. Затем этот добрый советчик покинул бренный мир из-за той же болезни, что и их отец. Со спокойным сердцем мать доверила домашний бюджет своей старой кухарке. Ну о том, как эта добродушная отсталая женщина, чье неумение (или привычка по старинке распоряжаться счетами и финансами) крайне ошеломило Юити, едва не довела их до критического состояния, прежде уже говорилось.

Вот почему после войны у семьи Минами не было возможности отправиться куда-либо на летний отдых. Приглашение от семьи Ясуко, владевшей дачей в Каруидзаве, провести лето у них, обрадовало мать Юити, но боязнь уехать из Токио, оставшись без своего лечащего врача хотя бы на один день, погасила ее вспышку радости. Она сказала молодым супругам:

— Возьмите ребенка и езжайте-ка втроем!

Это похвальное жертвенное предложение было произнесено с такой печальной гримасой, что Ясуко из деликатности заявила, что она ни в коем случае не оставит свою больную свекровь одну, и это был тот самый ответ, который желала услышать от нее свекровь; старая женщина была счастлива.

Когда пришли гости, Ясуко встретила их веерами, влажными полотенцами и холодными напитками. Свекровь расхваливала невестку за ее дочернюю преданность, чем заставила Ясуко зардеться. Этого было достаточно, чтобы вселить в Ясуко опасение, что гости расценят этот поступок как проявление эгоистичности свекрови. И она тотчас сочинила нелепый предлог, будто новорожденную нужно акклиматизировать к жаркому токийскому лету. Из-за того, что Кэйко потела и покрывалась потницей, ее непрестанно посыпали тальком, отчего она стала похожа на конфетку в сахарной пудре.

Юити, свободный и независимый, не любил покровительства со стороны родителей жены и был настроен против того, чтобы принять предложение поехать летом к ним на дачу. Ясуко, вышколенная изощренным искусством политеса, спрятала свое единодушие с мужем за фасадом дочерней почтительности к свекрови.

Семья проводила летние дни в мире и согласии. Заботы о Кэйко заставили их позабыть о жаре. Ребенок еще не умел смеяться, поэтому с его лица никогда не сходило серьезное выражение — как у животного. Ко времени первого посещения храма она начала проявлять интерес к движению разноцветной ветряной мельницы и тихим звукам погремушек. Кстати пришлась музыкальная шкатулка, также оказавшаяся среди подарков новорожденной. Музыкальная шкатулка прибыла из Голландии; игрушка имитировала старинный крестьянский дом с цветущими тюльпанами на фасаде. Если открыть центральную дверцу, то на пороге появлялась женщина в голландском платье, и белом переднике и с лейкой в руках. Пока дверца была открыта, в шкатулочке играла музыка. Звучала непривычная для слуха мелодия — видимо, деревенская народная песенка.

Под прохладным ветерком на втором этаже дома Ясуко любила забавлять Кэйко этой музыкальной шкатулкой. Летними деньками Юити, утомленный своими всегда недоделанными уроками, тоже присоединялся к развлечениям жены и дочери. В эти часы ветерок, отлетавший от крон садовых деревьев сквозь их комнату на северо-восток, казался более прохладным и приятным.

— Она поняла! Видишь, она прислушалась! — воскликнула Ясуко.

Юити пристально всмотрелся в лицо дочери. «У нее есть только внутренний мир, — подумал он. — Внешний мир для нее едва ли существует. Этот внешний мир ограничивался материнской грудью в ее губах, когда желудок ее пуст, смутным светом, когда ночь сменяет день, красочными движениями ветряной мельницы, мягкой монотонной мелодикой музыкальной шкатулки или погремушки, и ничем больше. А между тем ее внутренний мир — это что-то! Там слились инстинкты, история, наследственность всего человечества от начала первородной женщины; а затем все это должно раздаться, разбухнуть, разрастись, как водный цветок в водоеме. У нее остается только одна работа — чтобы зацвел этот цветок. Я воспитаю в ней женщину среди женщин, взращу в ней красоту среди красоты».

«Современная» метода воспитания детей с ее кормлением в определенные часы уже считалась устаревшей, и когда Кэйко начинала капризничать и хныкать, Ясуко тотчас подставляла ей грудь. Ее груди без корсажа в распахнутом тонком летнем платье были очень красивы; голубенькие линии прожилок разбегались ровными кругами по белой и чувствительной коже. И, словно зреющие фрукты в теплице, их всегда покрывала испарина. Прежде чем продезинфицировать соски кусочком марли, смоченной в растворе борной кислоты, Ясуко вынуждена была вытирать пот с груди полотенцем. Не успевал ребенок потянуться губами к ее сосцам, как из них начинало сочиться. От избытка молока они всегда побаливали.

Юити взглянул на ее грудь. Взглянул на плывущие летние облака за окном. Неумолчно звенела цикада, и временами их слух уже не различал ее назойливого трезвона. Когда Кэйко пресытилась молоком, она уснула под москитной сеткой. Юити и Ясуко обменялись взглядами и улыбнулись.

Внезапно Юити пронзило чувство раздражения. Неужели все это называется счастьем? Когда все то, чего мы так боялись, осуществлено и предстает перед нашими глазами, наступает просто бессильное успокоение. Неужели все это и есть счастье? Он был потрясен и обескуражен.

Днями позже мать вновь занедужила. На этот раз, однако, она не послала за врачом, как бывало прежде, и, более того, наотрез отказалась от лечения. Эта говорливая вдовушка целый день не открывала рта, что показалось странным. В этот вечер Юити решил поужинать дома. Он отложил свою вылазку в город, заметив нездоровый цвет кожи ее лица, судорожную мимику, когда она пыталась улыбнуться, и полное отсутствие аппетита.

— Почему ты сегодня вечером никуда не идешь? — с натужной живостью спросила она сына, который, кажется, засиделся дома. — Не беспокойся обо мне. Я не больна. Коль нужны доказательства, так ведь я сама знаю, как себя чувствую. Если что-то неладное почувствую в себе, то я немедля позову доктора. Я вовсе не стесняюсь кого-либо побеспокоить…

Юити, однако, как благочестивый сын, и шагу не ступил за дверь. На следующий день сметливая мамаша изменила тактику. С утра она пребывала и прекрасном расположении духа.

— Ну что же это за день выдался вчера? — громогласно, без скромности, изрекла она, обращаясь к служанке Киё. — Вчера, оказывается, я снова-таки не закончила своего женского курса.

Прошлую ночь она почти не спала. Возбуждение, вызванное недосыпанием, за ночь разбередило ее разум. Вот так она разыграла этот спектакль. После ужина Юити со спокойным сердцем вышел из дому.

— Вызови таксомотор, — велела отважная матушка своей преданной служанке. И добавила: — Куда ехать, я скажу в машине.

Киё начала было собираться с ней, но хозяйка осадила ее:

— Не надо меня сопровождать. Я поеду одна.

— Но матушка! — взмолилась Киё, пораженная как громом.

С тех пор как мать Юити заболела, она почти никогда не отпускала ее одну.

— Неужели это странно, что я иду одна? Не принимай меня за ее величество вдовствующую императрицу, пожалуйста. Кстати, разве я одна не ездила в госпиталь, когда Ясуко рожала? Ведь ничего же не случилось!

— Тогда, кроме меня, никого не было, чтобы присматривать за домом. И разве вы забыли, что давали мне обещание никогда больше не отлучаться одной?

Заслышав пререкания между хозяйкой и прислугой, Ясуко появилась в комнате свекрови с тревогой на лице.

— Мама, я пойду с вами, если вам не угодно, чтобы вас сопровождала Киё.

— Все хорошо, Ясуко-сан. Не волнуйся! — сказала она нежным, прочувствованным голосом и, обращаясь как к своей дочери, продолжила: — Это касается имущества моего покойного мужа. Мне нужно встретиться кое с кем. Мне не хотелось говорить об этом с Юити. Ежели он вернется раньше меня, то скажи ему, что за мной заехал на машине мой старинный друг. Ежели он вернется после, то я ничего не буду говорить и вы с Киё тоже ничего не говорите. Обещай! У меня тоже бывают кое-какие планы.

Предписав всем молчать, она поспешно уехала на машине; через два часа на этой же машине вернулась домой. Вид у нее был изнуренный, и она сразу пошла спать.

Юити вернулся поздно ночью.

— Как мать? — спросил он.

— Ей стало намного лучше. Сегодня пораньше, часов в девять, легла спать, — ответила Ясуко, верная своей свекрови.

На следующий вечер, когда Юити ушел, его мать тотчас вызвала таксомотор с часовой оплатой и засобиралась. Второй вечер подряд она, никого не подпуская к себе близко, не говоря ни слова, вновь куда-то уезжала. Киё подала серебряную пряжку с узором в виде кругов воды, чтобы закрепить пояс на кимоно. Она вздрогнула, когда хозяйка выхватила эту пряжку из ее рук. Киё испуганно взглянула на госпожу. Глаза этой несчастной женщины пылали нездоровым жаром, не замечали добросердечной и беспомощной служанки.

Два вечера подряд она приезжала в «Рудон», в квартал Юракутё, где ждала с нетерпением, когда там появится Юити. Пугающее анонимное письмо, которое она получила позавчера, принудило ее отправиться в это сомнительное заведение, отмеченное на вложенной в письмо карте, чтобы самой увидеть там упомянутого человека и удостовериться в том, что тайное донесение не является клеветой. Она решила, что справится со всем этим как-нибудь в одиночку. Не имеет значения, насколько глубоко несчастье пустило корни в их доме, лишь бы эта проблема разрешилась во благо матери и ребенка, и не следует, чтобы Ясуко была вовлечена в эти передряги.

Это заведение два вечера подряд поражало ее своими чудаковатыми посетителями. В эпоху Эдо мальчики-проститутки «ироко», будучи в услужении у гомосексуалистов, обычно находились под покровительством вдовствующих дамочек. В наши дни этот обычай напрочь забыт. В письме сообщалось, что в заведении много странного сброду и что разговаривают там на жаргоне. Вдова Минами старалась из последних сил освоиться с тамошними нравами и с первого раза преуспела в том, чтобы казаться завсегдатаем. Нисколько не выказывая своего удивления, она была общительной и отзывчивой. Хозяин, подошедший к ней с приветствием, был очарован изысканностью и благородством этой пожилой дамы, ее откровенной манерой общения, и не мог не довериться ей. А ко всему прочему, эта посетительница не скупилась на денежки.

— Посмотрите на эту причудливую дамочку! — обращался к мальчикам Руди. — Какая она старая! Она в курсе всего, что здесь происходит. Кажется, она не из тех, с кем следует держать ухо востро. Клиенты наслаждаются друг другом и не обращают на нее никакого внимания.

Вначале на втором этаже в баре работала девушка, но затем политика Руди изменилась, и девушка была уволена. Теперь с раннего вечера на втором этаже мужчины танцевали парами или смотрели на полуобнаженных мальчиков, танцующих в женских нарядах.

В первый вечер Юити не появился. На второй вечер мать решила, что будет сидеть до последнего, пока не увидит его. Она не любила саке, зато щедро угощала двоих-троих мальчиков за ее столиком — всем, чего бы они ни пожелали. Прошло еще минут тридцать-сорок, но Юити не было. Вдруг до нее донеслись слова одного мальчика. Она прислушалась.

— В чем дело, Юити уже не было два-три дня?

— Чего это ты забеспокоился? — спросил его дружок.

— Я не беспокоюсь. Между нами ничего нет.

— Однако же он у тебя на устах…

Госпожа Минами как бы невзначай спросила:

— Ютян, должно быть, здесь популярная личность. Говорят, что он весьма красивый юноша.

— У меня есть его фотокарточка. Я вам покажу, — сказал первый мальчик.

Он долго копошился, чтобы достать эту фотографию. Из внутреннего кармана белого официантского пиджака он вынул пыльный, немного запачканный пакетик. Там были вперемешку визитные карточки, истрепанные бумажки, несколько одноиеновых банкнот и даже программка синематографа. Мальчик склонился к свету настольной лампы и внимательно стал перебирать эти бумажки. Бедная матушка закрыла на мгновение глаза, не имея мужества рассматривать вместе с ним каждый клочок.

«Хоть бы юноша на фотокарточке не был похож на моего Юити! — взмолилась она. — Пусть останется махонькая щелочка для сомнений. Вырвать хотя бы одну минуточку для успокоения! Вот тогда я смогу поверить, что моего мальчика хотели оклеветать, что каждая строчка этого отвратительного письма была лживой. Хоть бы это была фотокарточка человека, которого я никогда не видела и не знала…»

— Нашел! Нашел! — закричал мальчик.

Вдова Минами поднесла фотографию к настольной лампе подальше от глаз, посмотрела на нее своими дальнозоркими старческими глазами. Фотография отсвечивала, что-либо разглядеть на ней было трудно. Она наклонила карточку. Перед ее глазами возник улыбающийся красивый юноша в белой рубашке с короткими рукавами. Это был Юити.

В этот момент, поистине тяжелый, она едва не задохнулась. Госпожа Минами совершенно потеряла мужество смотреть в лицо собственному сыну. Ее несокрушимая до сих пор сила духа была сломлена в тот же миг. Она рассеянно возвратила мальчику фотографию. Ни слова произнести, ни улыбнуться вдова была не в силах.

На лестнице послышались шаги. Приходили новые посетители. Двое мальчиков, которые обжимались и целовались в своей кабинке, заметив, что это была молоденькая девушка, отпрянули друг от друга. Эта девушка с серьезным лицом направилась к матери Юити.

— Мама! — произнесла девушка.

Госпожа Минами побледнела. Взглянула на девушку. Перед ней стояла Ясуко.

Разговор между свекровью и невесткой был краток и жалок.

— Как ты оказалась в этом месте? — вопрошала свекровь.

Ясуко ничего не ответила. Она только понуждала ее пойти домой.

— Кто бы мог подумать, что я встречу тебя здесь?

— Мама, пойдемте! Я пришла за вами.

— Как ты узнала, что я в этом месте?

— Потом поговорим. Ну, пойдемте же отсюда…

Женщины быстренько рассчитались, вышли из ресторана и сели в таксомотор, ожидавший мать. Ясуко приехала в такси, пойманном на улице.

Вдова откинулась назад, закрыла глаза. Машина тронулась. Ясуко примостилась на краешке сиденья и озабоченно приглядывала за свекровью.

— Ох, пот градом выступил! — произнесла Ясуко, вытирая носовым платком лоб свекрови.

Через некоторое время вдова приоткрыла глаза.

— Я поняла. Ты прочитала письмо, которое пришло на мое имя, — сказала она.

— Нет, я не читала вашего письма. Сегодня утром на мое имя пришел толстый конверт. Вот так я догадалась, где вы могли быть прошлым вечером. Сегодня вечером вы не захотели взять меня с собой, поэтому я поехала следом за вами.

— Значит, ты получила такое же письмо!

Вдова захныкала, будто под пытками.

— Ясуко, прости меня, — рыдая, сказала свекровь.

Невестка, растроганная ее извинениями, а также рыданиями, тоже заплакала. Всю дорогу, пока они ехали домой, женщины слезно утешали друг дружку и по существу дела не обмолвились ни единым словом.

Когда они вернулись домой, Юити все еще отсутствовал. Решение госпожи Минами уладить все дела по-тихому, в одиночку, было вызвано не столько мужественным порывом оградить Ясуко от страданий, сколько чувством унижения, из-за которого она не смогла бы смотреть в лицо своей невестки. Коль уж эта постыдность была растоплена их совместными слезами, то Ясуко стала для нее и единственной наперсницей, и незаменимой помощницей. В отдаленной комнате, подальше от Киё, они немедленно стали сличать письма. Прошло немало времени, прежде чем сердца двух женщин прониклись ненавистью к этому подлому анонимному отправителю.

Оба письма были написаны одной рукой. Содержание тоже было одинаковым. Письмо изобиловало ошибками, предложения были корявыми. По тем или иным местам было заметно, что сочинитель умышленно искажал свой почерк.

В этом письме говорилось, будто чувство долга заставляет доложить о поведении Юити. Юити как супруг — «отъявленный прощелыга», он «совершенно не способен любить женщин». Юити не только «обманывает семью, одурачивает людей», но и разрушает стремление других создать свое счастье. Юити, хоть он и мужчина, стал игрушкой в руках других мужчин; в прошлом был фаворитом графа Кабураги, а теперь ходит в любимчиках господина Кавады, президента автомобильной компании «Кавада моторс». Более того, этот красивый избалованный ребенок регулярно предает своего старшего покровителя. Он любил и бросал невероятное количество молодых любовников. Их было более сотни, ничуть не меньше.

А между тем Юити не упускает случая украсть то, что ему не принадлежит. Из-за него один старый человек, чей мальчик был похищен Юити, наложил на себя руки. От такой же подлости пострадал отправитель сего письма. Он умолял, чтобы его поняли и чтобы его чувство, вынудившее отправить это письмо, не осталось без их сожаления.

«Если это письмо вызовет у вас подозрения, если возникнут сомнения в достоверности моего свидетельства, то я рекомендую вам посетить вечером нижеуказанный бар и удостовериться собственными глазами в правоте моего донесения. Время от времени Юити бывает в этом заведении. Если вы увидите его там, то вы самолично найдете подтверждение всему вышесказанному».

В этом абзаце заключалась вся суть письма. К нему была присовокуплена подробная, нарисованная от руки карта с указанием адреса «Рудона» и живописанием нравов посетителей этого злачного места. То же самое было во втором письме.

— Мама, вы встретили там Ютяна? — спросила невестка.

Первоначально вдова намеревалась промолчать о фотографии, но получилось так, что она невольно все выболтала.

— Нет, не встречала, но видела фотографию. Там ошивался один неотесанный официант, он хранит у себя карточку Юити.

Рассказав об этом, она страшно раскаялась. И тотчас добавила:

— Все-таки это ведь не одно и то же, что встретить его в том злополучном месте. У нас до сих пор нет улик, что это письмо не плутовство.

Когда она произносила эти слова, ее раздраженный взгляд как будто говорил, что в глубине души она нисколько не верит этой подленькой анонимке. Они сидели на корточках, колени к коленям; и вдруг вдова Минами заметила, что на лице Ясуко не проскользнуло ни тени волнения.

— Ты вопреки ожиданиям совершенно спокойна! Очень странно. Ты же все-таки жена Юити!

Ясуко пустилась в извинения. Она боялась, что ее внешнее спокойствие может опечалить свекровь. Вдова продолжала:

— Я думаю, что в этом письме не все лживо. А что если это правда? И разве тебя это нисколько не тревожит?

На этот противоречивый вопрос последовал абсурдный ответ Ясуко:

— Да. Мне так кажется.

Вдова помолчала некоторое время. Затем потупила глаза и сказала:

— Это потому, я думаю, что ты не любишь Юити. Самое печальное, что сейчас никто не сможет тебя обвинить за это. Если подумать, то в некотором роде это хотя бы какое-то счастьице посреди разразившейся беды.

— Нет! — воскликнула Ясуко, и в голосе ее как будто послышалась почти радостная интонация. — Это не так, мама! Совсем наоборот. Вот поэтому-то…

Вдова вздрогнула. Заплакала Кэйко. Ее голос послышался из-за тростниковой перегородки спальни. Ясуко поднялась, чтобы покормить младенца грудью. Мать Юити осталась наедине с собой во флигельке размером восемь татами. Запах противокомариного ладана усиливал ее волнение. Она подумала, что если Юити вернется домой, то она не будет знать, куда ей деваться. А это ведь та же самая мать, нашедшая в себе силы поехать в «Рудон», чтобы встретить там сына, которая теперь была напугана именно встречей с ним. «Что же лучше, — вопрошала она, — чтобы он сегодня заночевал в какой-нибудь скверной гостинице или вернулся домой?»

Сомнительно, чтобы страдания вдовы Минами основывались на моральных соображениях. Поскольку ее традиционные и обывательские представления о нравственности, которых она неуклонно придерживалась в жизни и в суждениях, были перевернуты вверх тормашками. И это в одночасье повергло ее сердце в смятение — сквозь него уже не могла пробиться даже ее исконная доброта. Теперь вдовой завладели только страх и отвращение.

Она закрыла глаза, и в памяти ее вновь возникли картины ада, пережитого за эти последние два дня. Кроме злополучного письма, ей пришлось столкнуться с феноменами, о которых она знать ничего не знала и о чем помыслить не могла даже в страшном сне. Вульгарность, страх, непристойность, уродливость — вот с чем она столкнулась. И более всего неприятно было то, что служащие и клиенты того заведения занимались своими житейскими делами с невозмутимыми физиономиями, хоть бы что-нибудь их смутило!

«Эти мужчины ведут себя так, будто это все в порядке вещей, — распалялась она в душе. — Это ж надо так поставить мир вверх ногами! Это все извращение — что бы ни думали, что бы ни делали. Как я все-таки права! Я ведь еще в своем уме».

В мыслях своих она никогда прежде не была такой чистосердечной, такой до мозга костей целомудренной женщиной. Очевидно, что к когорте добродетельных жен примкнут еще восемь-девять из десяти взрослых мужчин, случись встретиться им воочию с таким позорным явлением, уж такой поднимется крик!

Никогда в жизни она не была так потрясена, и также никогда в жизни это потрясение не давало ей столько твердости. Не так уж просто прийти к подобному выводу. Это пугающее и весьма забавное выражение «сексуальные извращения» уже объясняло все. И это омерзительное — как волосатая гусеница — выражение, которое неприлично произносить благовоспитанной юной девице и которое имело отношение к ее сыну, бедная мамаша вознамерилась выкинуть из своей головы.

Когда она увидела присосавшихся друг к другу мальчиков, вдову едва не передернуло, и она отвела взгляд.

«Если бы они были воспитанны, то не вытворяли бы подобных вещей!»

Слово «воспитанный», не менее забавное, чем выражение «сексуальные извращения», всплывало в сознании вдовы и разбудило в ней дремавшую до сих пор гордыню.

Свое воспитание она получила в так называемой «благородной фамилии». Отец ее принадлежал к восходящему классу эпохи Мэйдзи и в равной степени любил как изысканность, так и награды. В их доме все было изысканным, даже собака и та была утонченной сучкой. Когда все семейство садилось за обеденный стол, даже в отсутствии гостей они говорили, нуждаясь в том, чтобы передали соус: «Будьте любезны, подайте, пожалуйста…» Время, когда воспитывалась вдова, не всегда было спокойным, однако это было время великих свершений. Вскоре после ее рождения была одержана победа в китайско-японской войне, а в одиннадцатилетнем возрасте она встретила победу в русско-японской войне. До девятнадцати лет, пока она не стала членом семьи Минами, ее родители — чтобы поберечь свою остро чувствующую дочь — не думали ни о чем, кроме высоких и прочных «благородных» моральных принципов общества того времени, в котором они жили.

У нее не было детей и пятнадцать лет спустя после замужества, и она не могла появиться перед свекровью, тогда еще живой, без того, чтобы не испытать смущение. Родился Юити, и камень свалился с ее души. Уже к этому времени ее «благородные» принципы, которым она следовала, подверглись трансформации. Это оттого, что отец Юити со студенческих лет был большим охотником до женского пола и в течение всех пятнадцати лет их супружества продолжал жить своей необузданной сексуальной жизнью. После того как родился Юити, наибольшее облегчение она почувствовала оттого, что мужнино семя, орошавшее всякие сомнительные борозды, все-таки не пропало втуне.

Первое, на чем она споткнулась, была вот эта самая людская жизнь; однако она со своей неистощимой любовью и уважением к мужу, а также врожденной гордостью легко наладила отношения с ним; на смену покорности пришло прощение, на смену унижению пришла терпимость; вот так научилась она любить на новый лад. И это все равно была любовь с достоинством. Она почувствовала, что в этом мире нет ничего такого, чего бы она не могла простить. За исключением разве что вульгарности.

Когда лицемерие становится вопросом вкусовщины, то крупные проделки начинают с легкостью сходить с рук, зато маленькие делишки увязают во всевозможных моральных придирках. Не все таким уж отвратительным показалось бы вдове Минами в атмосфере «Рудона», если бы не просто дурной вкус. И здесь нет никакого противоречия. Поскольку это было вульгарно, этому не могло быть прощения.

Если смотреть на вещи в этом ракурсе, то ее обычно доброжелательное сердце нисколько не должно было симпатизировать сыну. Вдова Минами сама не могла не подивиться тому, чтобы такие некультурные и вульгарные вещи, заслуживающие только отвращения, имели прямое касательство к ее мукам и слезам, которые сотрясали ее до глубины души.

Ясуко покормила малютку, уложила ее в кроватку и вернулась.

— Я не хочу видеться с Юити — во всяком случае сегодня вечером, — произнесла свекровь. — Я должна с ним поговорить. Завтра. Поговорю сама. А почему ты все еще не спишь? Не стоит слишком долго над этим ломать голову, правда?

Она позвала служанку Киё. И тотчас поднялась с места. Велела расстилать себе постель. Она засуетилась так, будто за ней кто-то погнался. В этот вечер вдова Минами устала до крайности, и сон валил ее с ног точно горького пропойцу. Она была уверена, что сможет уснуть крепким сном, опьяненная своим горем.

Летом семья Минами выбирала комнату попрохладней, чтобы обедать там. На следующий день с самого утра снова было знойно, поэтому Юити, его жена и мать расположились на открытой веранде, выставив туда стол и стулья. На завтрак приготовили холодный сок, яйца и хлебцы. За столом Юити погрузился в чтение газеты, ноги его были широко расставлены. Как всегда, в это утро слышалось, как сыпались крошки его хлебцев.

Они закончили завтракать. Киё принесла чай, убрала со стола и удалилась. Вдова Минами, вся в раздумье, грубоватым жестом подсунула Юити два конверта. Заметив это, Ясуко опустила глаза. Сердце в груди у нее заколотилось. Письма лежали под газетами, и Юити не увидел их. Мать пихнула в газету этими письмами.

— Ну, довольно уже читать газету, отложи ее в сторонку. Вот, глянь, на наши имена пришли письма.

Юити небрежно сложил газету, бросил ее на рядом стоящий стул. Он взглянул на подрагивающие письма в руках матери, на ее лицо с напряженной слабой улыбкой; взглянул на адреса писем, предназначенных матери и жене, затем перевернул оба конверта, посмотрел на пустое место, где должен стоять адрес отправителя. Вынул толстое письмо и развернул его; затем вынул письмо из другого конверта. Раздраженным голосом мать пояснила:

— Оба письма одинаковы — одно пришло мне, а другое пришло Ясуко.

Когда Юити начал читать письмо, у него тоже задрожали руки. Во время чтения он непрестанно вытирал носовым платком пот со лба. Лицо его потеряло прежний цвет.

Он пробежал письмо взглядом. Теперь он тоже был посвящен в содержание тайного доноса. Пуще всего его заботило то, как сгладить происшедшее. Разнесчастный юноша, растянув рот в вымученной улыбочке и собравшись с духом, прямо посмотрел в глаза матери.

— Что за вздор! Что за вульгарное, лживое письмо! Кто-то позавидовал мне, вот и пытается всячески навредить.

— Нет! Я сама ходила в это второсортное заведение, указанное в письме, и собственными глазами видела твою фотокарточку.

Юити потерял дар речи. Перепуганный насмерть, он не мог предугадать, что, несмотря на грозный тон речи матери и на ее рассерженное выражение лица, она была весьма далека от сыновней трагедии, а гнев ее был не больше, чем когда он повязывал безвкусный галстук. Будучи мнительным, он увидел в глазах матери «пресловутое общество».

…Ясуко стала тихонько плакать. Приученная к смирению в любви, она терпеть не могла, когда ее видели плачущей; но сейчас она нисколько не была печальной, поэтому слезы ее были сомнительны. Обычно она сдерживала свои слезы из опасения, что они навлекут недовольство мужа; однако на этот раз она не обращала внимания на слезы, рассчитывая, что они помогут мужу выкарабкаться из беды. Ее физиология была натренирована любовью и даже функционировала утилитарно — ради любви.

— Мама, не говорите слишком много! — скоропалительно шепнула Ясуко на ухо глухим голосом и поднялась из-за стола.

Она чуть ли не бегом пустилась через веранду, окружавшую дом с двух сторон, в комнату, где еще спала Кэйко.

Юити не знал, что сказать. Сидел неподвижно. Как бы он ни был подавлен, он должен был немедленно выпутаться из этой западни. Он взял беспорядочно лежавшие на столе листки почтовой бумаги и с треском разорвал на клочки. Затем смял их и засунул в рукав своего летнего кимоно в черную крапинку. Он ждал, что скажет мать. Она не шевелилась, ее локти лежали на столе, палец подпирал поникшую голову.

Спустя некоторое время сын прервал молчание:

— Мама, тебе не понять этого. Если ты поверишь, что все сказанное в этом письме правда, то и хорошо. Однако…

Вдова едва не крикнула:

— А как же Ясуко?!

— А что Ясуко? Я люблю Ясуко…

— Ну как же, разве ты любишь женщин? Если кого ты и любишь, так это всяких невоспитанных мальчиков, богатеньких старичков и взрослых мужчин!

Юити поразился отсутствию какой-нибудь ласковости у матери. По правде сказать, материнский гнев был направлен на кровные узы, связывавшие ее с сыном, то есть с ее половинкой. И поэтому она могла удержать в узде слезы своей нежности. Юити подумал: «Разве не мать торопила меня со свадьбой с Ясуко? Как отвратительно, что она сваливает всю вину на меня одного!»

Из сочувствия к своей матери, к ее болезни, он не стал на путь препирательств с ней. И сдержанным, отчетливым голосом сказал:

— Во всяком случае, я люблю Ясуко. Разве это недостаточное доказательство моей любви к женщинам?

Мать, не слышавшая его доводов, стала нести вздор. В ее голосе чувствовались нотки угрозы.

— В любом случае я немедленно должна встретиться с господином Кавадой и…

— Умоляю тебя, не перенимай этой вульгарности. А то он еще подумает, что ты его шантажируешь.

Эти слова сына возымели на нее действие. Бедная женщина, бормоча что-то невнятное, поднялась с места и оставила Юити одного.

Юити сидел за столом. Один после завтрака. Кое-где чистая скатерть перед ним была усеяна хлебными крошками; сад был пронизан солнечным светом и стрекотанием цикад. Если бы не бумажный комок, отягощавший его правый рукав, то это расчудесное утро ничто бы не омрачало. Юити закурил сигарету. Он подоткнул рукава перекрахмаленного летнего кимоно и переплел руки. Каждый раз, когда он смотрел на свои юношеские руки, в нем поднималась заносчивая гордость за их крепость. При каждом вдохе его пронзала боль, будто грудь его прижимали тяжелой доской. Сердце у него колотилось пуще прежнего. Правда, он еще не мог разгадать, была ли эта боль в груди предвкушением какой-то радости, однако что-то светлое просачивалось в его бесприютности. Он сберег недокуренную сигарету. Подумал: «По меньшей мере, сейчас мне совершенно не скучно!»

Юити пошел искать жену. Ясуко была на втором этаже. Оттуда доносилась мягкая мелодия музыкальной шкатулки.

В хорошо проветриваемой комнате на втором этаже под москитной сеткой лежала Кэйко. Ее счастливые глаза были широко распахнуты и смотрели в сторону музыкальной шкатулки. Ясуко взглянула на Юити и улыбнулась; однако ее неестественная улыбка не подействовала успокаивающе на мужа. Пока он поднимался по лестнице, сердце его распахнулось, но теперь оно вновь захлопнулось.

После несколько затянувшегося молчания Ясуко произнесла:

— Что касается этого письма, то я о нем даже и не думаю… — Потом она добавила бесхитростно: — Мне так жалко тебя!

В ее словах было столько нежности, что они глубоко ранили молодого мужчину. Все, что он мог ожидать от своей жены, это вовсе не симпатии, а откровенного презрения. Гордость его была уязвлена настолько, что он невольно не мог удержаться от того, чтобы подумать тотчас о мести своей жене, вопреки ее признанию в сочувствии.

Юити нуждался в помощи. Первый, кто пришел ему на ум, был Сюнсукэ. Однако, вспомнив, что вся ответственность за исход событий лежала на нем, он с ненавистью вычеркнул это имя. Он увидел на столе письмо из Киото, которое читал двумя-тремя днями раньше. «Если кто и спасет меня, то это только госпожа Кабураги», подумал Юити. Он решил отправить ей телеграмму.

На улице было немноголюдно, дорожное полотно ослепляло ужасно ярким солнечным светом. Юити вышел через черный ход. Он заметил у ворот человека, который колебался — войти ему или нет. Сначала он прошел мимо ворот. Затем снова вернулся. Похоже, он как будто ждал, пока не появится кто-нибудь из домашних. Когда этот человек небольшого роста повернулся к нему лицом, Юити удивился, узнав в нем Минору. Они подбежали друг к другу, пожали руки.

— Письмо пришло? Отвратное письмо. Я разузнал, что его отправил мой старикашка. Я выскочил из дому, чтобы извиниться перед тобой, Ютян. Этот старик панял детектива, чтобы следить за нами. Он все разнюхал про нас.

Юити не был удивлен.

— Я так и предполагал! — сказал он.

— Я хочу кое о чем поговорить с тобой, Ютян.

— Здесь неудобно. Поблизости есть небольшой парк. Там и поговорим.

Юити, напуская на лицо маску спокойствия, как взрослый, взял паренька за локоть и потащил за собой. Взахлеб обсуждая, какая беда обрушилась на них обоих, они убыстрили шаг.

Этот близлежащий парк Н. в прежние времена был частью сада принца Н. Лет двадцать назад семейство принца стало по частям распродавать свои обширные земельные владения, а участок склона вокруг озера пожертвовало городу для создания парка.

Вид на озеро, покрытое цветущими лотосами, ублажал взор; в парке в этот летний полдень никого не было, за исключением двух-трех ребятишек, ловивших цикад. Двое молодых мужчин присели на склон лицом к озеру в тени сосны. Давно не стриженная трава на склоне была усыпана клочками бумаги и корками летних мандаринов. В кустарнике у кромки воды застрял газетный лист. Этот маленький парк заполнялся толпами людей в поисках прохлады после того, как солнце начинало клониться к закату.

— О чем ты хочешь поговорить? — спросил Юити.

— Ну, когда вся эта заваруха закрутилась, я понял, со своим стариком не смогу прожить ни дня. Я собираюсь убежать из дому. Ютян, давай сбежим вместе!

— С тобой?

Юити заколебался.

— Ты это из-за денег? Не стоит беспокоиться из-за денег. Глянь, сколько их у меня!

Мальчик полез в задний карман штанов — личико его стало серьезным, рот приоткрылся. Он расстегнул пуговицу. Вынул аккуратно скрученную пачку банкнот.

— Побереги их для меня, — сказал он и сунул деньги в руку Юити. — Правда, увесистая? Здесь сто тысяч иен!

— Откуда у тебя эти деньги?

— Я вскрыл сейф старика и вытащил всю наличность. Подчистую!

Юити смотрел на этот жалкий, скудный результат их совместных мечтаний о приключениях. Они отвернулись от общества и предавались мечтам о дерзких подвигах, экспедициях, героических несчастьях, патетическом воинском братстве перед лицом грядущей гибели, о сентиментальном государственном перевороте, который закончится заведомо неизбежным крахом, и прочих юношеских трагедиях на разный манер. Они знали, что они красивы, и знали, что красоте только и подобает трагедия. Они верили в то, что их ожидает в будущем такой жесточайший самосуд тайного общества, что волосы на теле становятся дыбом; или смерть, как у Адониса, погибшего от вепря; или заточение в темнице, куда их хитростью заманит злодей, — вода будет прибывать и прибывать, пока их вконец не затопит; или ритуальные испытания в пещерах подземного царства, откуда им не выбраться живыми; или гибель Земли; или легендарная возможность спасти жизнь тысячи товарищей на поле брани, где они пожертвуют своими телами; или чреватая жуткими опасностями слава. Такого рода катастрофы — это единственное, что подобает юности. Если возможность таких катастроф будет упущена, то юность должна умереть. Что есть смерть тела после того, как умерла юность? Разве это сравнимые тяжести? Они растрачивали свою юность, не переставая мечтать о новых и новых крушениях, подобно многим мальчишкам. Отчего же так? Юношеская жизнь — это череда нескончаемых ужасающих смертей! Перед лицом смерти красивые юноши должны улыбаться.

…И вот итог этих грез был сейчас перед глазами Юити. Вполне рядовое городское происшествие — без аромата славы, без запаха смерти. Грязненький инцидент, под стать канавной крысе. Возможно, что про него даже нацарапают в газетной хронике — статейку размером с сахарный кубик…

«Все-таки мечтания этого мальчика такие же домашние, тихонькие, как у всякой женщины, — с унынием подумал Юити. — Удрать с украденными деньгами и где-то влачить жизнь вдвоем, так, что ли? Вот если бы он осмелился грохнуть своего старикана, тогда я рухнул бы на колени перед этим мальчиком!»

Юити вызвал на очную ставку другого себя в качестве молодого главы семейства. Он моментально решил, что должен стать хозяином положения. В таком случае, если уж сравнивать, лицемерие предпочтительней этого жалкого результата.

— Я возьму это, — сказал Юити, засовывая сверток банкнот во внутренний карман.

— Да! — кротко ответил мальчик, и в глазах его вспыхнула невинная кроличья доверчивость.

— Мне нужно сходить на почту. Не желаешь ли пойти со мной?

— С тобой куда угодно! Тело мое тоже доверяю тебе, Ютян.

— Это точно! — сказал Юити, будто убеждая в этом себя самого.

На почтовом отделении Юити отбил телеграмму госпоже Кабураги с такими по-детски капризными словами: «Срочное дело, приезжайте немедленно». Затем он вызвал таксомотор и велел Минору тоже садиться.

— Куда мы едем? — с надеждой в голосе спросил Минору.

Место следования Юити сказал водителю тихонько, так что Минору не расслышал. Он предвкушал, что они отправляются в богатый отель. Когда он увидел, что машина приближается к его кварталу Канда, мальчик стал отбрыкиваться, словно овечка, которую снова тащат в загон.

— Доверься мне, я ничего худого не сделаю, — сказал Юити.

В тоне его Минору мигом уловил какой-то решительный настрой и улыбнулся. «Мой герой сейчас покажет всю свою мощь и отомстит!» — подумал мальчик. Он представил лицо своего приемного отца, уродливое в смерти, и все тело его затрепетало от ликования. Минору мечтал, что Юити так же мечтает о нем, как он мечтает о Юити. Юити замахивается ножом. Хладнокровно перерезает старику сонную артерию. Минору думал о красоте убийцы, и в этот момент в глазах мальчика профиль Юити предстал во всем божественном совершенстве.

Автомобиль остановился напротив кофейни. Вышел Юити. Следом вышел Минору. На этом студенческом пути в полдень, в середине лета было мало прохожих. Двое перешли улицу. Солнце стояло в зените, их фигуры едва отбрасывали тени. Минору поднял торжествующий взгляд и посмотрел на окна второго и третьего этажей. Люди, которые беззаботно смотрели вниз на улицу, и вообразить не могли, что эти двое парней идут прикончить хозяина заведения. Великие деяния всегда совершаются в такие ясные деньки, как этот.

В кофейне было затишье. Их глаза, привыкшие к дневному свету, ничего не могли видеть. Сидевший за кассовым аппаратом Фукудзиро поспешно вскочил с места, когда увидел их на входе.

— Куда это ты ходил? — спросил он Минору, будто поймал его.

Минору преспокойно представил своего спутника Фукудзиро. У того побледнело лицо.

— Я хочу поговорить с вами.

— Пройдемте за конторку. Сюда, пожалуйста!

Фукудзиро оставил кассу на официанта.

— А ты подожди здесь, — велел Юити Минору, оставив его у дверей.

Фукудзиро обомлел, когда Юити спокойно вынул из внутреннего кармана рулон и вручил ему.

— Минору сказал, что он взял это из домашнего сейфа. Что получил от него, то и возвращаю вам в целостности. Пожалуйста, не ругайте Минору. Я думаю, что он вполне осознал, что натворил.

Фукудзиро помолчал, с недоверием разглядывая лицо этого красивого молодого человека. Его прежние расчеты были чудовищными. Фукудзиро влюбился с первого взгляда в стоящего перед ним человека, на которого он нападал и которому таким подлым образом навредил. Он моментально задумал пококетничать. Он признается во всех своих грехах и покорно примет укоры в свой адрес. Это будет кратчайший путь, чтобы завоевать его симпатию. Конечно, сначала он попросит прощения. Он позаимствует из старинного сказания в жанре «нанива-буси»[96] идеально подходящую к этому случаю реплику. «Ну что ж, мой старший братец, ты выиграл! — произнесет он. — Вижу, ты человек широкой души! Мне стали отвратительны мои ничтожные намерения. Что ж, поколоти меня, попинай меня, делай со мной, что тебе вздумается» — вот в таком духе он выступит.

Прежде чем войти в этот кокетливый образ, Фукудзиро должен был еще кое-что уладить. Коль он получил свои деньги обратно, их нужно было пересчитать. Он всегда помнил, сколько денег хранится у него в сейфе, однако необходимо еще сверить с балансом. Сумму в сто тысяч иен сразу не пересчитаешь. Он придвинул табурет к столу, немного склонил голову к Юити, развернул банкноты и принялся тщательно пересчитывать.

Юити наблюдал, с какой ловкостью двигались пальцы этого мелкого бизнесмена, пересчитывающего наличность. В движениях его суетливых пальцев была такая ужасающе мрачная серьезность, что это никак не вязалось ни с любовью, ни с анонимным письмом, ни с воровством. Закончив считать, Фукудзиро положил обе руки на стол и снова кивнул Юити.

— Удостоверились, все точно?

— Да, все сходится.

Фукудзиро потерял свой шанс. Юити уже стоял на ногах. Не взглянув на Фукудзиро, он зашагал к дверям. Минору был свидетелем непростительного предательства со стороны своего героя. Стоя спиной к стене, с бледным лицом он провожал Юити взглядом. И отвел глаза в сторону, когда Юити поклонился на выходе.

Быстрым шагом Юити пошел один по летней улице. Никто за ним не бросился. В уголках его рта подрагивала улыбка. Он шел, едва сдерживая смех. Его переполняло горделивое ликование. Он понял, как радость от благодеяния делает человека гордым. Когда это начинает льстить твоему сердцу, тогда понимаешь, что никакое зло не может перещеголять лицемерие. Он вкусил это чувство и был несказанно счастлив. Благодаря только что разыгранному спектаклю тяжесть упала с плеч юноши. Кажется, за какой-то час у него отлегло на душе. Для полноты своей радости он решил сделать бессмысленные и никчемные покупки. Юити заглянул в маленький магазинчик канцелярских товаров и прикупил самую дешевенькую целлулоидную точилку для карандашей и перо для ручки.

Глава двадцать девятая

DEUS EX MACHINA[97]

Юити оставался совершенно бездеятельным. Его хладнокровие в этот кризисный период было ни с чем не сравнимым. Это спокойствие, проистекавшее из глубины его одиночества, вводило в заблуждение всех домашних, которые как будто решили, что анонимное письмо было фальшивкой. Настолько безмятежным был Юити!

Он провел эти дни с невозмутимым спокойствием, разговаривал немного. Юноша стоял на развалинах самого себя, сохраняя выдержку канатоходца; обстоятельно вчитывался в утренние газеты или предавался дневной дреме. За день до этого семейство потеряло всякое мужество перед лицом проблемы. Казалось, что они только и думают о том, как избежать этой темы. Кроме того, эта тема не была достаточно «изящной» для семейных разговоров.

От госпожи Кабураги пришла ответная телеграмма. В ней сообщалось, что она прибывает в Токио скорым поездом «Хато»[98] в восемь тридцать вечера. Юити поехал встречать ее на токийский вокзал.

Госпожа Кабураги, сошедшая с поезда с одним дорожным чемоданчиком в руках, сразу заприметила одинокую фигуру Юити в студенческой фуражке и голубенькой рубашке с закатанными по локоть рукавами. По безучастной улыбке на его лице она быстрей, чем его родная матушка, догадалась о терзаниях этого молодого человека. Возможно, что она никогда не жаждала видеть Юити с таким выражением лица, за которым скрывались бы его страдания. Она стремительно зашагала ему навстречу в своих туфельках на высоких каблуках. Юити тоже поспешил к ней. Не глядя ей в глаза, он выхватил у нее чемоданчик. Она запыхалась. Как прежде, он почувствовал на себе ее пылкий взгляд.

— Давненько! Что случилось?

— После поговорим, без суеты.

— Ладно. Будь спокоен! Я ведь уже с тобой.

В глазах ее, когда она произносила эти слова, была неустрашимая и необоримая сила. Юити цеплялся за женщину, которую однажды с легкостью заставил стать перед собой на колени. И вот теперь в его беспомощной улыбке она прочитывала пережитое им лишение. Как только она поняла, что он страдает не из-за нее, то невероятно расхрабрилась, но в то же время огорчилась.

— Где вы остановились?

— Я дала телеграмму в гостиницу. Это тот особняк, где когда-то жила наша семья.

Они были весьма удивлены, когда вошли в эту гостиницу. Для госпожи Кабураги предупредительный домовладелец из лучших побуждений приготовил на втором этаже флигеля комнату в европейском стиле — именно в этой комнате она когда-то застигла Юити и своего мужа.

Поприветствовать их пришел хозяин гостиницы. Этот старомодный и угодливый мужчина не забывал по своей старинной привычке обращаться с госпожой Кабураги так, будто она до сих пор была графиней. Он понимал всю неловкость отношений между ним, хозяином, и ею, гостьей, и конфузился оттого, что в некотором смысле реквизировал апартаменты в отсутствие госпожи, и так расхваливал гостиницу, будто это был ее дом, а он всего лишь гость. Он ползал вдоль стен, будто ящерица.

— Здесь такая великолепная меблировка, что мы позволили себе воспользоваться ею в таком виде, как она была. Все гости наши отмечают, что они никогда не видели такой подлинной изысканной мебели. Прошу прощения, мы поменяли на стенах обои. В их мягких тонах эта колонна из красного дерева невыразимо красива в своем блеске…

— Помнится, что здесь был дворецкий.

— Да, знаете ли, я слышал…

Госпожа Кабураги не выдвинула никаких возражений против того, чтобы принять эту комнату. Когда управляющий удалился, она поднялась со стула и вновь тщательно оглядела старомодную комнату, которая казалась тесной из-за кровати с натянутой белой москитной сеткой. Это была все та же комната, куда она когда-то заглянула украдкой и сбежала из дому, и вот спустя полгода вернулась. Она была не из той породы людей, что во всем видят случайные зловещие совпадения. Вдобавок в комнате переклеили обои.

— Жарко. Если хочешь, то прими душ…

На это предложение Юити открыл дверцы продолговатого книгохранилища, размером три татами, и включил свет. Все книги были убраны. Вместо них его глазам предстала кафельная плитка чистейшей белизны. Книгохранилище было перестроено в купальню вполне подходящего размера.

В то время как путешествующие после долгой разлуки с родными местами предаются вначале старым воспоминаниям, госпожа Кабураги была поглощена невыразимыми мучениями Юити — они будто были скопированы с ее собственных страданий. Она не заметила произошедших в нем изменений. Он выглядел точно ребенок, погруженный в свои горести, не знающий, куда приткнуться в этом мире. Она не догадывалась, что он любуется своими терзаниями.

Юити пошел в душ. Послышался шум льющейся воды. Госпожа Кабураги тоже не стала терпеть жару, завела руки за спину, расстегнула несколько маленьких пуговичек и ослабила корсаж. Ее плечи, по-прежнему гладкие, обнажились наполовину. Она не стала включать электрический вентилятор из нелюбви к ним; достала из чемоданчика серебряный киотский веер и стала обмахиваться.

Она думала: «Какое жестокое сравнение — его печаль и счастье моего возвращения! Его чувства и мои чувства — это как цветы и листья на сакуре, которые не могут встретиться друг с другом!»

На оконное стекло налетел мотылек. Ей стало понятно удушливое нетерпение больших ночных бабочек, осыпающих пыльцу со своих крыльев. «Что поделаешь, я чувствую себя так, как чувствую. По крайней мере, мое чувство счастья может подбодрить его».

Госпожа Кабураги посмотрела на диван в стиле рококо, на котором она частенько сиживала с мужем. Просто сидели — ничего более. Их кимоно даже краешком не соприкасались; между ними всегда была установленная дистанция. Вдруг в ее глазах возникло чудовищное видение — ее муж и Юити обнимаются. У нее похолодели плечи.

То, что она увидела по случайности в щелку, без сомнения, было вполне невинно. Вот если бы она стала свидетелем их обоюдного всецелого счастья в тот момент, когда ее не бывает! Вероятно, что именно такие дерзостные желания частенько приводят к злополучным последствиям…

Сейчас госпожа Кабураги осталась наедине с Юити в этой самой комнате. Она заняла то место, где было возможно счастье. Вместо счастья была она. Ее по-настоящему проницательный ум быстро очнулся в самоочевидной истине, что здесь не было никакой возможности для ее счастья и что Юити никогда не полюбит женщину.

Неожиданно она вновь завела руки за спину и застегнула все пуговички на корсаже, как будто ей стало зябко. Она поняла, что ее кокетство было напрасным. В старые времена, если у нее сзади была расстегнута хотя бы одна пуговица, то это означало, что рядом присутствует мужчина, готовый с радостью застегнуть ее. Если бы сейчас кто-нибудь из ее мужчин, с которыми она прежде водила знакомство, увидел ее скромность, то он не поверил бы своим глазам.

Юити вышел из душа, причесывая волосы. Его влажное и сияющее юношеское лицо напомнило госпоже Кабураги о той кофейне, где она увидела Кёко, когда лицо Юити было мокрым от внезапного дождя.

Чтобы избавиться от нахлынувших воспоминаний, она воскликнула экзальтированным тоном:

— Ну ладно, рассказывай скорей! Ты вызвал меня в Токио, а я до сих пор ничего не знаю.

Юити в общих чертах рассказал о том, что случилось, и попросил о помощи. Она быстро схватила суть проблемы, из чего следовало, что от нее требовались неотложные меры, чтобы каким-то образом поколебать достоверность этого письма. Госпожа Кабураги сразу же приняла отважное решение — она твердо пообещала нанести завтра короткий визит в дом Минами. И выпроводила Юити. Ее более или менее заинтриговала вся эта история. Врожденный дух аристократизма и дух проституции органично уживались в ее самобытном характере.

На следующее утро в десять часов семья Минами привечала нежданную гостью. Ее проводили в гостиную на втором этаже. Вышла мать Юити. Госпожа Кабураги сказала, что хотела бы повидать также Ясуко. Только Юити оставался в своем кабинете, чтобы не мешать им, как бы по просьбе самой гостьи.

Госпожа Кабураги в фиолетовом платье, несколько полноватая, была улыбчива, так спокойна и предупредительна, что бедная матушка Юити, перепуганная оттого, что ей придется снова выслушивать дурные слухи, поникла духом.

— Прошу извинить, нельзя ли вентилятор… — сказала гостья.

Ей подали ручной веер. Лениво обмахиваясь веером, она поглядывала на Ясуко. Со времени прошлогоднего бала обе женщины оказались лицом к лицу впервые. «Это же естественно, если бы я приревновала к ней», — подумала госпожа Кабураги. Ее сердце, однако, ожесточилось, и, возможно, поэтому она питала к этой молодой красивой женщине только презрение.

— Меня вызвал телеграммой Ютян. Вчера вечером я все разузнала об этом странном письме. Вот почему я приехала к вам сюда спозаранку. Из письма стало ясно, что это касается также господина Кабураги.

Вдова Минами поникла головой и молчала. Ясуко подняла до сих пор опущенные глаза и прямо посмотрела на госпожу Кабураги. Затем она повернулась к свекрови и едва слышным, но твердым голосом сказала:

— Я, пожалуй, пойду, не буду вам мешать…

Свекровь, испугавшись, что останется одна, перебила ее:

— Но госпожа Кабураги специально приехала поговорить с нами обеими!

— Да, однако я уже ничего не хочу знать про это письмо.

— Я бы тоже не хотела. Но как бы ты не раскаялась после в том, что не захотела узнать то, что тебе следовало бы знать.

В том, как обе женщины подбирали правильные слова и ходили вокруг да около одного ужасного словечка, была такая ирония!

Госпожа Кабураги впервые вмешалась в их разговор:

— А почему, Ясуко-сан?

Ясуко почувствовала, что она и госпожа Кабураги сейчас начнут состязаться в силе воли.

— Ну, просто у меня нет никаких соображений по поводу этого письма.

От такого резкого ответа госпожа Кабураги поджала губы. «Ага, она принимает меня за врага и подстрекает на драку», — подумала она, теряя терпение. Она задавила в себе всякое желание помочь этой молодой, ограниченной женщине раскрыть глаза на то, что она тоже на стороне Юити. Она вышла из своего амплуа и бесцеремонно выпалила все, что было можно.

— Я хочу, чтобы вы непременно выслушали меня. И то, что я скажу вам, будет лестно услышать. Кое-кто, возможно, сочтет это дурным.

— Ну же, поскорей говорите, а то я уже вся истерзалась, — вымолвила мать Юити.

Ясуко так и не поднялась с места.

— Ютян знает, что у него, кроме меня, нет свидетеля, который мог бы сказать, что это письмо беспочвенно, поэтому он телеграфировал мне. Я должна признаться, хоть это будет огорчительно для вас. Однако я думаю, что мое признание даст вам кое-какое облегчение после этого лживого и бесчестного письма. — Голос госпожи Кабураги осекся, но затем она продолжила с удивительной пылкостью: — Мы с Ютяном уже давно встречаемся!

Жалкая мамаша посмотрела на невестку. Этот новый удар почти лишил ее чувств. Чуть погодя она успокоилась и спросила:

— И в последнее время тоже? Так вы же были в Киото с весны…

— Когда мой муж потерял работу, он уже подозревал, что между мной и Юити что-то происходит. Поэтому он насильно потащил меня в Киото. Ну, так я частенько стала наезжать в Токио.

— А что, Юити… — замялась мамаша в поисках слова, но зацепилась наконец за туманное выражение «в дружеских отношениях» и с трудом выговорила: — Юити был в дружеских отношениях только с вами?

— Ну, как вам сказать, — ответила госпожа Кабураги, глядя на Ясуко. — У него, должно быть, и другие женщины водились. Он ведь молод. Ничего тут не поделаешь…

Лицо матушки Юити покраснело; затем она спросила с робостью:

— А эти другие были кто, не мужчины ли?

— Да что вы! — смеясь, воскликнула гостья.

В ней воспрянул аристократический дух. И, смакуя вульгарные словечки, она с удовольствием произнесла:

— Я знаю, по меньшей мере, парочку женщин, которые забеременели от Юити и сделали аборт.

Признание госпожи Кабураги, откровенное и без излишней цветистости, имело ужасающие последствия. Это наглое признание, сделанное перед лицом жены и матери, было гораздо более подходящим и правдоподобным в этих обстоятельствах, чем плаксивое признание, рассчитанное на то, чтобы вызвать слезы у слушателя.

Вдова Минами была в таком замешательстве, что это стало невыносимо и для сердца, и для ума. Впервые в жизни ее представления о женской скромности были атакованы еще в том самом «вульгарном» баре. Этот болевой шок парализовал ее волю. И все эти умопомрачительные события, о которых поведала госпожа Кабураги, сейчас виделись ей уже естественными.

Вдова прибегла, прежде всего, к своей расчетливости, чтобы собраться с духом. К ней заново воротились все ее устойчивые идеи фикс.

«А ведь не врет. Немыслимо, чтобы женщина стала признаваться в любовных романах, которых не заводила с незнамо сколькими мужчинами, — вот лучшее доказательство ее правдивости. Однако никогда не знаешь, на что может пойти женщина ради того, чтобы спасти своего мужчину. Стало быть, это даже очень возможно, чтобы такая женщина, как бывшая графиня, отправилась в дом матери и жены с вульгарными откровениями».

В суждениях вдовы заключалось примечательное логическое противоречие. Говоря «мужчина» и «женщина», она уже предполагала, что они само собой находятся в любовных отношениях.

Будь она старомодной женщиной, она бы закрыла глаза на подобные романы между замужней женщиной и женатым мужчиной и заткнула бы свои уши. Сейчас, однако, когда она отнеслась одобрительно к признанию госпожи Кабураги, она страшно растерялась, оказавшись на развалинах своих моральных устоев. И более того. Она была перепугана тем, что ей всей душой хотелось верить в признание госпожи Кабураги и покончить с письмом, разорвав его в клочья. И при этом она, наоборот, упорно жаждала свидетельств, подтверждающих это письмо.

— Ну, я же видела фотокарточку! Мне до сих пор дурно, когда вспоминаю тот омерзительный ресторан и того невоспитанного официанта, который дорожит фотокарточкой Юити.

— Юити рассказал мне и об этом. Дело вот в чем. Несколько его университетских товарищей, имеющих такого рода склонности, докучали ему просьбой, чтобы Ютян подарил им свою фотокарточку, ну вот он и сделал несколько штук. И вероятно, вот так фотокарточки разошлись по рукам. Скорей из любопытства Ютян побывал вместе с друзьями в этих заведениях. Там он отверг приставания одного назойливого мужчины, который расквитался с ним вот этим письмом.

— Ну почему же Юити не рассказал эту историю мне, своей матери?

— Я полагаю, что он был напуган.

— Я плохая мать! Это точно… Уж простите меня за один нескромный вопрос. Учитывая сказанное вами, значит ли это, что между Юити и господином Кабураги тоже ничего не было?

Госпожа Кабураги предвидела этот вопрос. Тем не менее ей нужно было постараться, чтобы сохранить спокойствие. Она видела это. И то, что она видела, была не фотография. Это невольно ранило госпожу Кабураги вопреки ее стараниям. Она вовсе не стыдилась врать, но ей было горестно предавать то пылкое притворство, которое она создавала в своей жизни с тех пор, как стала очевидцем того зрелища, — то есть ту пылкость чувств, откуда черпались силы для ее лжесвидетельства. Сейчас она выглядела героиней, но сама она отвергала эту героическую позу.

— Эти разговоры… Представить невозможно!

Все это время Ясуко сидела молча, склонив голову. Госпоже Кабураги было неприятно, что она не проронила ни слова. Дело в том, что в этом положении у Ясуко была самая честная реакция. Правдивость свидетельских показаний госпожи Кабураги не вызывала вопросов. Но что за непостижимые отношения были между ее мужем и этой женщиной?

Ясуко ждала своего времени до конца разговора и подыскивала вопрос, который мог бы сбить с толку госпожу Кабураги.

— Мне показалось очень странным, что гардероб Юити постоянно пополняется.

— А, вот что! — произнесла госпожа Кабураги. — Тут нет ничего особенного. Это я сшила ему. Если вы хотите, я приведу портного. Я работаю, и мне нравится делать подобные подарки тем, кого люблю.

— Вы работаете?

Глаза у госпожи Минами округлились. Это было немыслимо, чтобы такая женщина, олицетворение расточительства, еще и работала!

Госпожа Кабураги поспешно призналась:

— После того как я уехала в Киото, я начала работать брокером импортных автомобилей. А недавно стала независимым брокером.

Только здесь она не лгала. За последнее время госпожа Кабураги приобрела коммерческую сноровку, покупая импортные автомобили за 1 300 000 иен и перепродавая их за 1 500 000 иен.

Ясуко забеспокоилась о ребенке и поднялась с места. Мать Юити, которая до сих пор хорохорилась в присутствии невестки, упала духом. Она не знала, что за женщина сидит напротив нее — враг или друг? Ни к кому не обращаясь, вдова Минами задавалась вслух вопросом:

— Ума не приложу, что же мне делать? Я больше волнуюсь за невестку, чем за себя…

Госпожа Кабураги заговорила холодно и невозмутимо:

— Я пришла сюда сегодня, чтобы разрешить одно дело. Считаю, что вам и Ясуко было бы лучше узнать правду, нежели жить с этим письмом на душе. Я и Юити собираемся в путешествие на два или три дня. Между нами нет никаких серьезных любовных отношений, так что Ясуко не нужно ни о чем тревожиться.

Госпожа Минами склонила голову перед определенностью этого высокомерного благоразумия. В любом случае было трудно оспорить благородство госпожи Кабураги. Вдова отказалась от своих материнских привилегий. Ее интуиция подсказывала ей, что в этой женщине было больше материнской заботливости, чем в ней самой, и она не обманывалась. Она не заметила, что ее напутствие прозвучало комично:

— Умоляю вас, поберегите Юити!

Ясуко склонилась над спящей Кэйко. В последние дни ее мир рухнул с грохотом и разбился вдребезги. И как всякая мать, инстинктивно прикрывающая во время землетрясения дитя собственным телом, она постоянно молилась о том, как оградить ребенка от катастрофы и погибели. Ясуко теряла почву под ногами. Она была как одинокий обезлюдевший остров, разъедаемый со всех сторон бурными океанскими волнами.

Она почти не чувствовала унижения; над ней нависло нечто огромное и сложное, пуще позора. От боли у нее сперло дыхание… После происшествия с подметным письмом Ясуко еще сохраняла душевное равновесие, когда решила не верить содержанию этого письма, и вот теперь эта боль стала разрушительной… Пока она слушала откровенные признания госпожи Кабураги, в ней, в сокровенной глубине ее души, несомненно, происходила какая-то метаморфоза, но сама она не догадывалась об этом преображении.

Ясуко слышала голоса свекрови и гостьи, когда спускалась по лестнице. Она подумала, что госпожа Кабураги уже уходит, и пошла вниз, чтобы попрощаться с ней. Визитерша еще не собиралась уходить. Она услышала голос свекрови и заметила сквозь бамбуковые шторы, как гостью провели в кабинет Юити. «Она шастает по моему дому, как у себя», — фыркнула Ясуко.

Вскоре свекровь вышла из кабинета Юити, уже одна. И присела рядом с невесткой. Не сказать, что лицо у нее было бледным; напротив даже, от возбуждения щеки ее зарделись. На улице полыхало солнце, а в комнате было сумрачно.

Они помолчали немного. Потом свекровь сказала:

— И ради чего она пришла сказать все это? Не ради франтовства и не ради потехи, конечно. Это уж точно!

— Видать, она крепко любит Ютяна!

— Да уж! По меньшей мере.

В этот момент в сердце старой женщины, невзирая на приязнь к невестке, родилось что-то вроде облегчения, а то и гордости. Если бы ее поставили перед выбором — верить письму или верить заявлению госпожи Кабураги, то она без колебания выбрала бы последнее. То, что ее красивого сынка домогается противоположный пол, с точки зрения ее морали считалось добродетелью. Она была просто счастлива.

Ясуко поняла, что она и ее добросердечная свекровь живут в разных мирах. Ей ничего не оставалось, как позаботиться о себе самой. По своему опыту, однако, она уже хорошо знала, что у нее не было другого выхода, как пустить все на самотек, чтобы спастись от боли. Ее положение было жалким. Она вся сжалась и замерла, как маленький беспомощный зверек.

— Ну, вот все и закончилось, — сказала свекровь в отчаянии.

— Нет, это еще не конец, мама! — выпалила Ясуко.

Свекровь поняла, что этими суровыми словами невестка подбадривает себя, и пробормотала слезливо свою избитую фразу:

— Спасибо, Ясуко! Я счастлива, что у меня есть такая невестка, как ты. Спасибо тебе, доченька!

Наконец госпожа Кабураги осталась наедине с Юити в его кабинете. Она вдохнула глубоко, всей грудью — как вдыхают на прогулке в лесу. Этот комнатный воздух был намного вкусней лесного.

— Миленький кабинет!

— Он достался мне от покойного отца. Только здесь, когда безвылазно сижу дома, мне дышится спокойно.

— Мне тоже.

Юити сообразил, почему так естественно прозвучало ее поддакивание. Она вторгалась в чужие дома, как ураган; отбрасывала пристойность, честь, чуткость, стыдливость; потворствовала сколько душе угодно своей жестокости по отношению к другим; пылко отваживалась на сверхчеловеческие деяния ради Юити; а теперь у нее возникла возможность передышки.

Окно было распахнуто. На столе стояли старомодная лампа, несколько бутылочек с чернилами, груда словарей, пивная кружка из Мюнхена с летними цветами. По другую сторону этого детализованного переднего плана, который напоминал потускневшую медную гравюру, открывался вид на воздвигнутые на пепелище многочисленные свежие деревянные строения. Однако этот уличный пейзаж последних деньков жаркого лета внушал чувство заброшенности. Со склона спускался городской трамвай. Едва кочующие облака миновали, как вспыхнули в яростном сиянии и рельсы в обоих направлениях, и каменные фундаменты сгоревших домов, еще не выстроенных, и мусорные свалки из обломков стекла.

— Уже все уладилось. И твоя мама, и Ясуко больше не пойдут в тот бар, чтобы проверить тебя.

— Да, утряслось, — уверенно сказал Юити. — Не будет и второго письма. Мамаша второй раз не осмелится пойти туда. Ясуко тоже не потащится туда, пусть даже у нее хватит смелости.

— Ты устал. Я думаю, что тебе нужно где-нибудь отдохнуть. Без твоего ведома я сообщила матери, что мы с тобой уезжаем на два-три дня.

Юити удивленно взглянул на нее и ухмыльнулся.

— Поехали сегодня вечером! Билеты я достану, у меня есть связи. Дам знать тебе по телефону. На станции встретимся, хорошо? По пути в Киото я хотела бы остановиться в Сима. Мы снимем там номер в отеле.

Она внимательно следила за лицом Юити.

— Не надо беспокоиться! Я не буду тебя трогать, я же в курсе… Между нами ничего не случится. Так что расслабься!

Госпожа Кабураги изучала настроение Юити; он согласился поехать. Ему самому хотелось куда-нибудь улизнуть денька на два или три, чтобы выпутаться из этой катастрофы, из этой удушливой атмосферы. Никакой спутник не мог быть таким ласковым, не говоря уж — безопасным, — как госпожа Кабураги!

Глаза юноши выражали благодарность, и госпожа Кабураги тотчас испуганно замахала руками.

— Что ты! Тебе не стоит благодарить меня за такой пустяк! Не надо! Я буду расстроена, если во время путешествия ты будешь смотреть на меня как сквозь воздух.

Госпожа Кабураги покинула дом Минами. Вышедшая ее проводить мамаша тотчас вернулась в кабинет. Пока она сидела с Ясуко, у нее открылись глаза на ее роль. Старая женщина чопорно закрыла за собой дверь кабинета.

— Ты что, собираешься поехать с этой замужней женщиной?

— Ну да.

— Я не хочу, чтобы ты ехал с ней. Пожалей Ясуко.

— Тогда почему же она сама не остановит?

— Какой ты ребенок! Если ты подойдешь к Ясуко и вот так просто заявишь, что отправляешься в путешествие, это лишит ее почвы под ногами.

— Я хочу немного развеяться от Токио.

— Ну, тогда езжайте вдвоем с Ясуко!

— Если я поеду с ней, то не смогу отдохнуть.

Бедная мамаша надрывным голосом воскликнула:

— Подумай немножечко о своем ребенке!

Юити молчал, поникнув головой. И наконец произнес:

— Подумай обо мне тоже капельку!

Его эгоизм напомнил Юити о материнской холодности в те дни, когда пришло письмо.

Юити, как послушный ребенок, помолчал некоторое время, а потом сказал:

— Я поеду все-таки! Я причинил этой женщине много хлопот из-за злосчастного письма. И что же, вы думаете, будет прилично отказаться от ее приглашения?

— Ты рассуждаешь как альфонс-любовник!

— Вот именно! Она тоже говорит, что я полюбовник ее.

Юити триумфально произнес эти слова матери, теперь уже настолько отдалившейся от него, что он не мог бы даже измерить.

Глава тридцатая

МУЖЕСТВЕННАЯ ЛЮБОВЬ

Госпожа Кабураги и Юити отправились ночным поездом в одиннадцать часов того же вечера. К этому времени жара уже заметно спала. Отбытие в путешествие пробуждает у человека странные эмоции. Его охватывает чувство, будто он становится свободным не только от родной местности, которую оставляет позади себя, но и от времени, которое удаляется от него.

Юити ни в чем не раскаивался. Поразительно, но это потому, что он любил Ясуко. Если смотреть с точки зрения его экспрессивной горько-терпкой извращенной любви, то его поездку, которая была спровоцирована многочисленными осложнениями, можно было бы расценить как прощальный подарок Ясуко. В это время его сердце с обострившейся чувствительностью не ведало страха даже перед лицемерием. Он думал о своих словах, обращенных к матери: «В любом случае я люблю Ясуко. Разве это не доказательство того, что я могу любить женщин?» Помня о сказанном, он имел достаточно оснований, чтобы верить, что причинил беспокойство госпоже Кабураги не ради своего спасения, а ради спасения Ясуко.

Госпожа Кабураги не догадывалась о его новых умонастроениях. Он оставался для нее просто красивым юношей, исполненным очарования и молодости и все-таки не способным на любовь к женщине. Она — и никто больше — спасала его.

Когда поезд отъехал от ночной платформы токийского вокзала, госпожа Кабураги тихонечко вздохнула. Выкажи она хоть малейшим знаком свою любовь к нему, долгожданному отдыху Юити пришел бы конец. Поезд покачивало. Их обнаженные локти время от времени соприкасались, но каждый раз, когда это случалось, она невольно отстраняла свою руку. Она боялась, что легкая дрожь в руке выдаст ее влюбленность и все закончится для нее тем, что скука вновь одолеет Юити.

— Как поживает господин Кабураги? Судя по письмам, хорошо…

— Сейчас мой муж причесывается на манер «камиюи». Собственно, с этой прической он давно щеголяет, это всякий скажет.

— Он все такой же?

— В последнее время, когда я многое узнала о его жизни, он стал еще более легкомысленным. Когда мы вдвоем гуляем по городу, он то и дело восклицает: «Какое хорошенькое дитя! А это точно мальчик?» Спасу от него нет!

Юити ничего не сказал в ответ. Наконец госпожа Кабураги спросила:

— Тебе неприятно говорить об этом?

— Да, — ответил юноша, не глядя на спутницу. — Я не хочу слышать эти разговоры из твоих уст.

Госпожа Кабураги, как проницательная женщина, разгадала скрываемые от посторонних детские мечтания этого своевольного мальчишки. Для нее это было очень важное открытие. Это означало, что Юити все еще питал в душе кое-какие иллюзии на ее счет. «Я должна держаться так, будто ни о чем таком не догадываюсь. В его глазах я должна казаться безопасной любовницей», — с большим или меньшим удовлетворением решила она.

Сильно утомленные, они вскоре уснули. На следующее утро в Камэяма они пересели на линию «Тоба»; приехав в Тоба, сделали пересадку на линию «Сима», и почти через час поезд прибыл на конечную станцию в Касикодзима — на остров, соединенный с главным островом одним коротким мостом. Воздух был довольно прозрачным. Двое путешествующих вышли на незнакомой станции и вдохнули морской ветерок, дующий от многочисленных островов залива Аго.

По прибытии в гостиницу, что расположена на холме Касикодзима, госпожа Кабураги заказала только один номер. У нее не было никаких планов. Она была в растерянности, не зная, что делать ей со своей тяжкой любовью. Это и впрямь была неслыханная любовь — если давать ей какое-то имя. Ни в какой пьесе, ни в каком романе не отыскать подобного образца. Она должна все сама продумать и все сама испробовать. Если она переночует в одной комнате с мужчиной, которого крепко любит, безо всякой надежды на то, что между ними может что-то произойти, прикидывала госпожа Кабураги, то благодаря такому суровому испытанию, когда настанет рассвет, ее любовь — еще мягкая, еще горячая — будет закалена как сталь. Их провели в номер. Увидев две стоящие рядом кровати, Юити слегка струхнул, но вскоре устыдился своего недоверия к спутнице.

День выдался прекрасный, свежий, не сильно жаркий. В гостинице проживали постояльцы, заселившиеся большей частью в будние дни. После обеда они спустились на побережье полуострова Сима, близ мыса Годза. Они взяли там большой моторный баркас, чтобы прокатиться по узенькому заливу Аго позади гостиницы.

Госпожа Кабураги и Юити вышли из гостиницы в купальных костюмах и легоньких рубашках поверх. Их обволакивало покоем природы. Взглядам открылся морской пейзаж с россыпью многочисленных островов — казалось, они не столько дрейфовали по водам залива, сколько сбивались в стаю. Береговая линия была искромсанной, словно море прокрадывалось вглубь суши и пожирало остров. Такая необычайная тишина пейзажа создавала ощущение, будто всюду торчали широченные вершины сопок посреди наводнения. На востоке и на западе — насколько хватало глаз — до самых неожиданных горных ущелий разливалось сверкающее море.

Большинство постояльцев искупались до полудня и уже вернулись, поэтому после обеда на борту отправляющегося на белые пески баркаса, кроме Юити и госпожи Кабураги, насчитывалось только пять человек. Это были молодая пара с ребенком и пожилая американская пара. Лодка скользила по ровной поверхности глубоко изрезанного залива между жемчужными плотами. К плотам крепились погруженные в море корзины с культивируемыми устрицами. Поскольку лето заканчивалось, то нигде не было видно ныряльщиц за жемчугом.

Они сидели в хвосте баркаса на раскладных стульях. Юити восхищался впервые увиденным обнаженным телом госпожи Кабураги. В ней элегантность сочеталась с дородностью. У нее были красивые ноги, как у женщины, с детства приученной восседать в креслах. Линия от плеча до запястья казалась особенно красивой. Госпожа Кабураги не прикрывала свое слегка загорелое тело, словно для того, чтобы показать, как блестит на солнце ее кожа без малейшего признака увядания.

Эта округлость от плеча до запястья — развевающиеся на морском ветру волосы отбрасывали на нее подвижные тени — напоминала обнаженные из-под туники руки благородной древнеримской патрицианки. Свободный от мысли, что он должен желать это тело, свободный от чувства долга оказаться в ловушке этого желания, Юити очень хорошо понимал ее телесную красоту.

Госпожа Кабураги скинула рубашку, представ в одном белом купальнике. Она смотрела на острова, сверкающие на солнце, — их было так много, словно гостей, на которых не хватает времени, чтобы оказать гостеприимство. Острова наплывали на нее и снова ретировались. Юити воображал, как в лучах позднего лета начинают созревать жемчужины в корзинах, спущенных с плотов в глубокое море. Бухточки залива Аго разветвлялись на другие бухточки. Из одного такого ответвления выскакивал на виражах баркас и скользил по глади моря, казалось, стиснутого сушей. В зелени окружающих островов можно было разглядеть при желании крыши домов тружеников жемчужного промысла, лабиринты заборов…

— Вон то Хамаю! — воскликнул один из пассажиров.

На острове были видны там и сям колонии белых цветов. Госпожа Кабураги взглянула через плечо Юити на увядающие соцветия. Она никогда не была любительницей красот природы. Ее очаровывали только запах человека, тепло его тела, биение пульса, плоть и кровь. Однако этот живописный пейзаж перед ее взором захватывал ее ожесточившееся сердце. Отчего? Оттого, что природа отвергала ее…

По возвращении с морских купаний они зашли перед ужином в гостиничный бар выпить по коктейлю. Юити заказал мартини. Графиня распорядилась, чтобы бармен приготовил ей «Княжну», смешав и взболтав абсент с французским и итальянским вермутами.

Двое удивлялись жутковатой раскраске заката, полыхающего сплошь во всех бухточках залива. Им принесли напитки. Лучи солнца просвечивали сквозь коктейли, окрашивая их малиновым цветом.

Из раскрытого нараспашку окна не было ни дуновения. Это было знаменитое вечернее затишье на побережье Исэ-Сима. Пылающая атмосфера, повисшая как тяжелое шерстяное покрывало, не нарушала здорового спокойствия юноши — ни души, ни тела. Радость во всем теле после купания в море и принятого душа, оживление чувств, сидящая рядом с ним все знающая и все прощающая красивая женщина, легкое опьянение… Во всем этом благолепии не было никакого изъяна. От всего этого только один человек казался несчастливым — сидящая рядом с ним бывшая графиня.

«У него имеется очень разный личный опыт, — невольно подумала госпожа Кабураги, глядя в глаза безмятежного юноши, в котором не было ни частички уродливости. — Этот юноша живет всегда здесь, всегда сейчас, сохраняя свою невинность».

Госпожа Кабураги теперь прекрасно понимала благоволение, постоянно и тщательно окружавшее Юити. Он угодил в тесные объятия милости так же, как попадает в западню человек. «Твой дух отныне должен быть радостным, — подумала экс-графиня. — В противном случае тебя будут по-прежнему ожидать несчастливые и тяжкие любовные рандеву».

Ее твердая решимость к самопожертвованию во время этой поездки в Токио и последовавшей за этим экскурсии в Симу была мужественной. Это была не просто сдержанность. Это было самообуздание. Она жила только чувствами и мыслями, которые переживал Юити; верила только тому миру, который Юити зрел своими очами, и упреждала себя против того, чтобы ее желания хоть в малейшей степени извратили его мироощущение. Ей потребовалось долгое и трудное ученичество, прежде чем она смогла придать почти одинаковый смысл как осквернению надежды, так и осквернению отчаяния.

Тем не менее за время длительного перерыва в общении у них накопилось много всякой всячины, чтобы поговорить. Госпожа Кабураги рассказала про недавний фестиваль «Гион»; Юити поведал историю о страшноватом вояже на яхте господина Кавады вместе с господином Сюнсукэ Хиноки.

— Господин Хиноки уже знает об этом письме?

— Нет, а зачем ему знать?

— Ну, ведь ты, кажется, обо всем советуешься с ним.

— Вряд ли я признаюсь ему в этих делах. — Юити пожалел о своих утайках и продолжил: — Господин Хиноки ничего не знает об этом.

— Не думаю, что так. В старые времена этот старик был большим охотником за женщинами. И странно, что все эти женщины сбегали от него.

Вечерняя заря потухла. Подул легкий ветерок. И хотя солнце уже скрылось, вода все еще блестела, освещая самые отдаленные горы, выдавая присутствие моря. Тени на поверхности воды вблизи островов были глубокими, оливково-зелеными. Эти тени контрастировали с морем, все еще сияющим отраженным светом. Двое поднялись и пошли на ужин.

Гостиница располагалась далеко от поселка, и после ужина им заняться было совершенно нечем. Они крутили пластинки, перелистывали подшивки фотографических журналов. Внимательно читали туристические буклеты авиалиний и отелей. Графиня опустилась до роли нянечки, возилась с Юити как с ребенком, который все не укладывается в постель, хоть ему и нечем развлечься.

Госпожа Кабураги поняла, что высокомерие победителя, которое давно рисовалось ее воображению, обернулось не чем иным, как детскими причудами. Однако от этого открытия в ее душе не возникло ни отвращения, ни разочарования. Поскольку она поняла, что безмятежное настроение Юити, его одинокое удовольствие от бдения допоздна, его особенная веселость от ничегонеделания всецело основывались на осознании того, что она была рядом с ним.

Спустя некоторое время зевота стала одолевать Юити.

— Что, скоро в постельку? — с неохотой промямлил он.

— Я засыпаю. Глаза слипаются.

Однако когда они вошли в спальню, у засыпающей госпожи Кабураги развязался язык. Она болтала совершенно свободно. И даже когда их головы упали на подушки на раздельных кроватях и была погашена лампа на маленьком столике между ними, она, радостная и возбужденная, еще больше дала волю языку. Болтовня ее была простодушной, безвредной и бестолковой. Юити поддакивал в темноте все реже и реже. Наконец он совсем замолчал. Вместо ответов он блаженно посапывал во сне. Госпожа Кабураги тоже замолчала. Более тридцати минут она вслушивалась в чистое размеренное дыхание юноши. Глаза ее были широко открыты, сон не шел. Она включила лампу. Взяла книжку с ночного столика. Вздрогнула от шороха постельных принадлежностей. Посмотрела на соседнюю кровать. Это ворочался во сне Юити.

По правде сказать, госпожа Кабураги поджидала этого самого мгновения. Она уже устала ждать, успела разочароваться в ожиданиях, а взор ее влекло в эту сторону, будто магнитную стрелку на север, и даже после странного подглядывания украдкой, когда стало очевидно, что ее ожидание напрасно, она все же продолжала ждать, ждать и ждать. Тогда как Юити, найдя единственного человека в мире, с которым он мог позволить себе расслабиться, единственную захотевшую поговорить с ним женщину, от удовольствия вытянул свои уставшие члены и заснул с абсолютным доверием к ней. Он повернулся. Несмотря на то что он спал обнаженным, ему было жарко, поэтому он откинул с груди покрывало. Его спящее лицо с выгравированными глубокими тенями от ресниц и свободно вздымающаяся грудь, освещенные лампой у изголовья, казались барельефом старинной чеканной монеты.

Госпожа Кабураги поменяла свои мечты. Если быть более точным, она перешла от субъекта мечты к объекту мечты. Эта тонкая подвижка в ее фантазиях, как если бы она пересела с одного стула на другой, это маленькое бессознательное изменение в положении подвинуло ее к тому, чтобы отказаться от ожидания. Она перебралась к соседней кровати, словно переплывающая поток змейка. Ее руки и локти дрожали, когда она поддерживала свое изгибающееся в ночной рубашке тело. Ее губы приблизились к лицу спящего юноши. Госпожа Кабураги зажмурила глаза. Губы ее видели отчетливо.

Сон Эндимиона был глубоким. Молодой человек не знал, кто заслонил свет у его изголовья, и не ведал, что за жаркая бессонная ночь нависает над ним. Он даже не замечал, как распустившиеся волосы женщины щекотали его щеки. Только его несказанно красивые губы слегка приоткрылись, обнажив сияющий ряд зубов.

Госпожа Кабураги открыла глаза. Их губы еще не соприкасались. Она открыла глаза в тот самый момент, когда мужественно решилась на самоотречение. «Если я прикоснусь к его губам, то после этого что-то упорхнет с легким трепетом крыльев. И никогда не вернется. Если я хочу сохранить между этим юношей и мной что-то похожее на музыку, которая никогда не закончится, я не должна пошевелить и пальцем. Дни и ночи я должна сдерживать свое дыхание так, чтобы даже пылинка между нами не всполошилась…» Она вновь совладала с собой и вернулась в свою постель. Прижалась щекой к теплой подушке и долго смотрела на барельеф в ореоле золотого свечения. Затем выключила лампу. Видение все еще пребывало в ее глазах. Она отвернулась лицом к стене. Уснула уже ближе к рассвету.

Тяжкое испытание увенчалось успехом. На следующее утро она проснулась с ясной головой. В ее глазах, какими она смотрела в лицо Юити, крепко спящего в это утро, была новая твердая воля. Ее чувства обрели закалку. Она схватила белую пуховую подушку и шутя швырнула в лицо Юити.

— Просыпайся! Какой прекрасный день! Я не могу спать весь день!

Этот день позднего лета, еще более свежий, чем предыдущий, обещал выпестовать прекрасные воспоминания о поездке. После завтрака они взяли с собой напитки и закуски, арендовали автомобиль и отправились на прогулку к самой оконечности полуострова Сима. Они запланировали вернуться в гостиницу на баркасе после обеда с песочного пляжа, где купались вчера. Из деревни Угата, ближайшей к гостинице, они прошли через красноглинистое обгоревшее поле с кряжистыми соснами, веерными пальмами и редкими лилиями и прибыли в порт Накири. Открывшийся с мыса Дайодзаки пейзаж с возвышавшейся огромной сосной был великолепен. Морской ветер ударял им в лицо. Они видели занятых своим промыслом ныряльщиц за жемчугом в белых одеждах, похожих на гребни волн; видели маяк Анори, который торчал, как высоченный кусок мела, на мысе в северной стороне; видели дым от костров ныряльщиц за жемчугом, поднимавшийся с прибрежной полосы на мысе Оидзаки.

Пожилая женщина, их сопровождающая, курила самодельную сигару, обернутую в лист камелии. У нее дрожали пальцы, желтые от старости и никотина, когда она показывала на мыс Кунидзаки в далекой дымке. Говорят, что в давние-давние времена император Дзито останавливался там дней на семь, когда вывозил на лодочные прогулки многочисленных придворных наложниц.

Утомленные как грудой бесполезных сведений о древних странствиях, так и своими новыми путешествиями, они вернулись в гостиницу после полудня не более чем за час до отъезда Юити. Не имея подходящего общения в этот вечер в Киото, госпожа Кабураги решила задержаться до следующего утра. Юити покинул гостиницу, когда наступало вечернее затишье. Госпожа Кабураги вышла проводить его до трамвайной остановки рядом с гостиницей. Подошел трамвай. Они пожали руки. После чего она внезапно повернулась и пошла. У изгороди обернулась и помахала рукой. Она махала долго, радостная и красивая, не выказывая чувств, пока малиновый закат освещал ее щеки.

Трамвай тронулся. Среди торговцев и рыбаков Юити почувствовал себя совершенно одиноким. Сердце его переполняла благодарность к этой благородной женщине за ее бескорыстность в дружбе. Это возрастающее чувство признательности было настолько сильным, что вызвало в нем ревность к госпоже Кабураги, такой же совершенной, как его жена.

Глава тридцать первая

ПРОБЛЕМЫ ДУХОВНЫЕ И ФИНАНСОВЫЕ

По возвращении в Токио Юити столкнулся с заботами. За время его недолгой отлучки обострилось заболевание почек у матери. Не зная, как бороться, как сопротивляться, и надо ли, вдова Минами отчасти оттого, что занималась самобичеванием, только довела себя до крайности. И при таких обстоятельствах у нее нередко бывали головокружения и обмороки, постоянно сочилась моча, а это уже свидетельствовало о начинающейся атрофии почек.

Он явился домой в семь утра и по лицу Киё, открывшей ему дверь, сразу догадался о тяжелом недуге матери. На пороге в ноздри ему ударил застоявшийся запах болезни. Приятные впечатления от путешествия мигом застыли в его душе.

Ясуко еще не проснулась. Она вымоталась за ночь, ухаживая за своей свекровью. Киё пошла приготовить ему офуро. Не зная, чем занять себя, Юити поднялся на второй этаж в их супружескую спальню.

Верхние окна были открыты на ночь, чтобы впустить прохладный воздух, и теперь утренние лучи проникали сквозь них, падая на край москитного полога. Постель Юити была застлана. Льняные подушечки лежали аккуратно. Рядом на полу спала Ясуко с Кэйко в обнимку.

Юити приподнял москитный полог и забрался внутрь. Тихонечко растянулся на своей родной постели. Малышка открыла глаза. Она лежала под рукой матери и спокойно таращилась на отца. Струился тонкий молочный запах.

Вдруг малышка улыбнулась. Будто с краешка ее рта упала капелька улыбки. Юити легонечко ткнул пальцем в ее щечку. Кэйко продолжала улыбаться, не моргая широко распахнутыми глазами.

Заворочалась во сне Ясуко — тяжко, будто в корчах; потом открылись ее глаза. И неожиданно близко от себя увидела лицо мужа. Ясуко не улыбнулась.

В течение этих мгновений, пока Ясуко пробуждалась, память Юити лихорадочно перебирала образы лица своей жены. Он вспомнил ее спящее лицо, на которое очень часто засматривался; ее спящее лицо, о котором мечтал, — это было такое безвинное безобидное обладание. Он вспомнил ее лицо, переполненное доверием, радостью и удивлением, когда он наведывался к ней ночью в больничную палату. Юити ничего не ожидал от своей жены, когда она открыла глаза. Он просто вернулся из путешествия, куда отправился, оставив свою жену наедине с ее страданием. Однако сердце его, привыкшее к прощению, истосковалось по ней; его невинность, приученная к тому, что ей доверяют, пребывала в мечтаниях. Его чувства в эти мгновения были сходны с чувствами нищего, который не просит подаяния, хотя никаким искусством, кроме попрошайничества, не владеет…

Ясуко проснулась с тяжелыми веками ото сна. Юити увидел Ясуко такой, какой никогда не видел. Это была другая женщина. Она говорила сонным, монотонным голосом, без двусмыслиц.

— Когда ты вернулся? Уже позавтракал? Мама захворала сильно. Киё уже сказала тебе? — произнесла она без пауз, словно считывала с листа заготовленные слова, затем продолжила: — Я приготовлю тебе завтрак быстренько. Подожди на веранде на втором этаже, хорошо?

Ясуко прибрала свои волосы и быстро переоделась. Взяла Кэйко и спустилась на первый этаж. Она не передала ребенка в руки отца на время, пока готовила завтрак, а положила его в комнате, ближайшей к веранде, где Юити читал газету.

Солнце с утра еще не пекло. Вину за свое смятение Юити взвалил на ночной поезд, где было так душно, что он не смог выспаться. «Теперь я четко понимаю, что называют размеренной поступью невезения. У него заданный ритм, как у часового механизма. Утром всегда так себя чувствуешь, когда не выспишься хорошенько. Это все из-за госпожи Кабураги!»

Юити цокнул язычком. В задумчивости он всегда так делал.

Перемены, произошедшие в Ясуко в тот момент, когда она открыла глаза, превозмогая крайнюю усталость, и обнаружила прямо перед собой лицо мужа, более всего поразили саму Ясуко.

Она уже взяла в привычку закрывать глаза и рисовать мысленно свои страдания в мельчайших подробностях, а затем открывать глаза и смотреть перед собой. Всегда возникала прекрасная и почти величественная картина. Сегодня утром, однако, это было совсем не то, что она видела прежде. Это было просто лицо одного юноши — в очертании лучей утреннего солнца, упавшего на уголок москитной сетки, создавалось впечатление, будто это неодушевленное глиняное изваяние.

Ясуко открыла банку с кофе и налила кипятка в белый фарфоровый кофейник. В движениях ее рук была какая-то бесчувственная расторопность, грусть не заставляла дрожать пальцы.

Спустя некоторое время Ясуко поставила перед Юити завтрак на большом серебряном подносе.

Это был вкуснейший завтрак для Юити. Сад еще занавешивали глубокие утренние тени. На белых выкрашенных перилах веранды ослепительно сияла роса. Молодые супруги молчаливо поглощали завтрак. Кэйко тихо спала. Больная мать еще не просыпалась.

— Доктор сказал, что маму следует отвезти в госпиталь сегодня днем. Мы ждали, пока ты вернешься, чтобы начать приготовления.

— Хорошо.

Юити пристально посмотрел в сад. Он сощурился, глядя на освещенные утренними лучами верхушки вечнозеленых деревьев. Когда с близкими людьми случается беда, это сближает супругов. Юити поддался иллюзии, что именно сейчас, когда мать расхворалась, он сможет вновь завладеть сердцем Ясуко, и пустил в ход свое обаяние, тривиальное для всех женатых мужчин.

— Как хорошо вдвоем, как мы сейчас, завтракать, не правда ли?

— Ага!

Ясуко улыбнулась. В ее улыбке было непроницаемое безразличие. Юити пришел в замешательство. У него покраснело от смущения лицо. Немного погодя удрученный юноша театрально изрек, возможно, самые ясные, мелодраматические, лицемерные и в то же время искренние и радушные слова признания, с которыми он никогда в жизни не обращался к женщине:

— В этой поездке я думал только о тебе. За последние дни нам всякого пришлось натерпеться, и я впервые почувствовал, что самый любимый человек — это ты!

Ясуко осталась невозмутимой. Она улыбнулась слегка, уклончиво. Она смотрела на движения его губ и не понимала его слов, будто кто-то другой на чужом языке говорил за толстой стеной из стекла.

Ясуко, однако, уже хладнокровно и твердо решила устроиться в этой жизни, воспитывать ребенка и никуда не уходить из дома Юити, пока не подурнеет от старости. Женская добродетель, рожденная из отчаяния, имеет такую силу, что никаким грехом не сбить ее с толку.

Ясуко покинула мир отчаяния, оставила его навсегда. Когда она жила в том мире, никакие улики не были властны над ее любовью. Черствость, резкие отказы, поздние возвращения домой, ночевки в чужих домах, тайны и даже нелюбовь к женщинам — все, чего она натерпелась от Юити, подметное письмо перед этими свидетельствами было для нее такой мелочью! Ясуко оставалась безмятежной, ибо жила уже по ту сторону своего мира.

И не по собственной воле покинула Ясуко этот мир. Уместней сказать, ее выдернули из него. Будучи слишком изнеженным мужем, Юити намеренно прибег к помощи госпожи Кабураги, чтобы вырвать жену из тихой вотчины ее пламенной любви, из этой прозрачной и нестесненной вотчины, где она жила до сих пор и где вообще не существовало ничего невозможного, и втащить ее в этот хаотический мир релятивистской любви. Отныне Ясуко окружали свидетельства этого релятивистского мира. Они были знакомы ей давно, уже стали близкими, они замыкали ее глухой стеной невозможности. Она справлялась со всем этим только одним способом — ничего не чувствовать, ничего не видеть, ничего не слышать.

Пока Юити был в поездке, Ясуко примеряла на себя житейскую мудрость этого нового мира, вынужденная в нем жить. Она не то чтобы смирилась со своей участью быть нелюбимой женщиной, а решительно приняла на себя эту долю. Как будто духовная немота и глухота завладели ею, с виду здравствующей.

Она подавала завтрак мужу в стильном фартуке в желтую клеточку.

— Еще кофе налить? — предложила она. Сказала без настойчивости.

Зазвонил звонок. Это звенел ручной колокольчик, стоявший у изголовья в комнате матери.

— Она уже проснулась, — сказала Ясуко.

Вдвоем вошли в комнату больной госпожи Минами. Ясуко отворила ставни.

— Давно вернулся? — спросила мать, не поднимая головы от подушки.

Юити увидел в ее лице смерть. Оно было отечным.

В этот год между 210 и 220 днями не было существенных тайфунов. Конечно, они приходили, но все краем миновали Токио, не причинив большого вреда ни ураганами, ни наводнениями.

Яитиро Кавада был весь в делах. С утра ходил в банк. После обеда присутствовал на конференции. На слете директоров обсуждали, как внедриться в торговую сеть конкурирующих компаний. В то же время он заключал сделки с электрической компанией и другими субподрядчиками. С дирекцией французской автомобильной компании, приехавшей в Японию, проводил переговоры о техническом соглашении, патентных правах и комиссионных. Вечерами, как правило, он развлекал своих банковских компаньонов в квартале гейш. Этим не ограничивалась его деятельность. Благодаря донесениям начальника отдела кадров, которого Кавада вызывал к себе периодически, он был в курсе событий и понял, что меры компании, направленные на срыв забастовки, провалились и профсоюзы подготавливают выступление.

Тик на правой щеке Кавады стал сильней. Это была единственная «лирическая» слабость в его внешнем облике, которая как-то угрожала ему. За фасадом его высокомерного германского лица с красивым носом, с четкой ложбинкой над верхней губой, с очками без оправы скрывалось чувственное сердце — оно кровоточило и стонало. Вечерами, перед тем как отойти ко сну, он перечитывал в постели страничку из сборника ранней поэзии Фридриха Гёльдерлина, украдкой заглядывая в томик, словно в порнографическую книжонку. «Ewig muss die liebste Liebe darben… — нараспев декламировал он последнюю строфу из стихотворения „К природе“. — Was wir lieben, ist ein Schatten nur»[99].

— Он свободен! — простонал состоятельный холостяк в своей постели. — Только потому, что он юный и красивый, он думает, что имеет право плевать на меня.

Двуликая ревность, которая делает любовь стареющего гомосексуалиста невыносимой, возникла между Кавадой и его одинокой холостяцкой постелью. Возьмите ревность мужчины к его неверной женщине и присовокупите ревность увядающей женщины к молоденькой красивой девушке, и этот запутанный клубок чувственности соедините с умопомрачительной мыслью, что человек любит человека своего пола, и вы получите преумноженное, совершенно непростительное унижение в любви. Если оскорбление нанесено в любви женщиной, то вытерпеть его способен человек исключительный. Однако, кажется, ничто так не уязвляет самолюбия человека, подобного Каваде, как унижение в любви к мужчине, брошенное прямо в лицо.

Кавада вспомнил, как по молодости лет однажды в Нью-Йорке в баре отеля «Уолдорф-Астория» его соблазнил один богатый торговец. Вспомнил вечеринку в Берлине, когда один джентльмен, его знакомый, повез его в своем автомобиле «испано-сюиза» в загородный дом. Двое мужчин во фраках обнимались на виду у всех в салоне, не боясь освещения фар проезжающих автомобилей. От обоих исходил крепкий аромат духов.

Это было еще в процветающей Европе накануне мировой депрессии. То была эпоха, когда аристократка могла переспать с негром, посол с бродягой, король с американским киноактером… Кавада вспомнил молоденького морячка из Марселя с его сияющей белоснежной рельефной грудью, как у водоплавающей птицы. Вспомнил других морячков. Подумал о красивом мальчике, которого подобрал в Риме в кафе на улице Виа Венето, и одном арабском мальчике из Алжира по имени Альфредо Джемир Муса Зарзаль.

Всех их превосходил только Юити! Однажды Кавада выкроил-таки время, чтобы встретиться с Юити.

— Не желаешь ли пойти в синематограф? — спросил Кавада.

— Нет, мне не хочется смотреть кино, — ответил Юити.

Когда проходили мимо бильярдной, Юити взбрело в голову зайти туда, хотя он никогда не увлекался этой игрой. Кавада не играл в бильярд. Юити три часа кряду слонялся вокруг бильярдного стола, пока этот занятой капитан индустрии, ютясь в кресле под выцветшей персиковой гардиной, с раздражением ожидал, когда закончится дурная блажь того, в ком он не чаял души. На лбу его вздулись голубые жилки, щеки его тряслись, сердце его брюзжало: «Он заставляет меня ждать в этой бильярдной в соломенном кресле с торчащими прутьями! Меня, кого никогда не заставляли ждать! Меня, того человека, который сам стеснялся заставлять людей ждать по нескольку дней!»

Крушение мира происходит по-разному. Крах, который Кавада предсказывал себе, для постороннего наблюдателя может показаться полной роскошью. Уже только то, что Кавада ощущал себя на грани серьезного поражения, было достаточным основанием, чтобы позаботиться о спасении.

Каваде было пятьдесят, а счастье, на которое он еще возлагал надежды, смотрело на жизнь с презрением. На первый взгляд это было как будто дешевенькое счастьице, и пятидесятилетние мужчины этого «подлунного мира» поступают совершенно безрассудно. Гомосексуалисты во враждебной по отношению к ним жизни отказываются подчиняться в работе, однако дерзостно затопляют мир своей чувственностью всюду, где найдется лазейка, и выжидают случая, чтобы проникнуть в мир мужских занятий. Он знал, что знаменитое высказывание Оскара Уайльда: «Я вложил гений в свою жизнь, а в свои произведения вложил талант», было вызвано только одним — нежеланием признать свое поражение.

Уайльд, конечно, сказал это вынужденно. Перспективный гомосексуальный мужчина, кем бы он ни оказался, подмечает в себе мужественное начало, он холит его, отстаивает его; вот и мужское достоинство, распознанное Кавадой в самом себе, было прилежанием в духе эстетствующего девятнадцатого века. Это так же странно, как связать себя по рукам и ногам веревками! В прошлые времена, когда чтилась воинская доблесть, любить женщину считалось немужественным делом, и Кавада тоже полагал, что страсть есть проявление женоподобности, что несовместимо с его мужским достоинством. Самым ужасным пороком для самураев и гомосексуальных мужчин была женственность. И самураи, и гомосексуалисты почитали «мужественность» — хотя вкладывали в это понятие разные смыслы — не как природную данность инстинкта, а, скорее, как моральный императив. И то, чего боялся Кавада, было крахом этих моральных устоев. Он был приверженцем консервативной партии по той причине, что она отстаивала принципы семейных ценностей, основанных на гетеросексуальной любви, несмотря на то что они должны были быть ему враждебны…

Тень Юити порхала над всей социальной жизнью Кавады. Подобно человеку, который нечаянно посмотрел на солнце и после этого всюду, куда бы он ни поглядел, видит его отпечаток, Кавада видел образ Юити в хлопанье дверей своего президентского кабинета, куда Юити не был вхож, в телефонных звонках, даже в профилях молодых парней на улице за окном его автомобиля. Ему просто-напросто мерещилось. Это было вроде паразитного изображения. С тех пор как его стала посещать мысль о том, что они с Юити должны расстаться, эта призрачная пустота становилась постепенно все более ужасающей.

По правде, Кавада смешивал пустоту своего фатализма с пустотой сердца. Его решение расстаться было продиктовано выбором: лучше самолично зверски и незамедлительно расправиться со своей страстью, нежели жить в боязни, что однажды обнаружишь в себе завядшую страсть. Так, на приемах, банкетах и раутах со знатью и знаменитыми гейшами прессинг решения большинства, что прочувствовал даже юный Юити, сокрушал надменное сердце Кавады, казалось бы, уж куда как добротно снаряженное, чтобы ему сопротивляться. Его многочисленные скабрезные россказни были «гвоздем» программы за банкетным столом, теперь же, по прошествии времени это освященное веками искусство наполняло Каваду чувством отвращения к самому себе. У директорского окружения от нынешней угрюмости его холодела кровь в жилах во время приемов. И хотя считалось, что было бы лучше, если бы директор не присутствовал на банкете, Кавада всегда аккуратно появлялся там, следуя своему чувству долга.

Таково уж было умонастроение Кавады. Однажды ночью, когда после долгого отсутствия в доме Кавады неожиданно появился Юити и, по счастью, Кавада оказался дома, восторг от нежданного появления опрокинул его планы порвать отношения с ним. Его глаза не могли насмотреться на Юити. Несмотря на свое гиперактивное воображение, обычно он умудрялся сохранять трезвость мысли, однако теперь голова у него шла кругом. Какой загадочный, красивый юноша! Кавада был опьянен этой мистерией. Кажется, по чистой прихоти он появился у Кавады в этот вечер, и пусть это так, однако Юити не чужд был тому, чтобы пользоваться своим мистическим влиянием на людей. Еще только вечерело, и Кавада вместе с молодым человеком вышел из дому пропустить по глоточку. Они заглянули в не слишком шумное и дорогое заведение — по такому случаю, разумеется, не «этого» пошиба, а куда захаживали и женщины. В баре сидели за столиком несколько близких друзей Кавады — президент одной успешной фармацевтической компании со своими директорами. Этот мужчина по имени Мацумура слегка подмигнул и улыбнувшись, помахал вошедшим. В семейном клане он был вторым президентом, молодой, немного за тридцать, прославленный щеголь, самоуверенный, из той же породы мужчин. Он с гордостью выставлял свои пороки. Его любимое занятие было властвовать над людьми и обращать их в свою ересь, а если у него не получалось, то добиваться хотя бы одобрения этой ереси. Старый благочестивый секретарь Мацумуры, будучи человеком услужливым, усердно пытался уверовать в то, что нет ничего более изысканного, чем однополая любовь. Он роптал на себя за свое простонародное происхождение, которое обделило его такой утонченной природой.

Кавада был из тех, кто попадает в нелепые ситуации. Когда он, особенно осторожный в этих делах, появился с красивым юношей на публике, его друзья-коллеги, отставив свою выпивку, уставились на Юити во все глаза. Немного погодя, когда Кавада удалился в мужскую комнату, Мацумура с беспечным видом поднялся со своего места и подсел в кресло Кавады. В присутствии официанта, стоявшего возле Юити, он напустил на себя деловой вид и сказал великодушно:

— Господин Минами, я очень хотел бы с вами поговорить кое о чем. Не могли бы вы поужинать со мной завтра?

Это все, что он сказал, не отводя взгляда от лица Юити; каждое слово произносил неторопливо, будто ставил на доску костяшки в игре го. Молодой человек не думая согласился.

— Так вы придете? Ну, тогда встречаемся завтра в пять часов вечера в баре «Империал-отеля».

Среди шума в зале он провернул дельце в один присест, и когда Кавада подошел к столику, Мацумура уже восседал на своем прежнем месте, ведя непринужденный и веселый разговор.

Кавада, обладавший острым чутьем, тотчас ощутил запах, будто от поспешно затушенной сигареты. Ему было очень мучительно делать вид, словно он ничего не заметил. Продлись эта боль еще немного, у него окончательно испортилось бы настроение. Кавада боялся, что Юити может кое-что заподозрить и — что было невыносимо — ему придется рассказать о причинах его скверного настроения. Он стал подговаривать Юити уйти, и после прощания, особенно любезного — с Мацумурой, они вышли из бара раньше, чем планировали. Кавада подошел к машине и распорядился, чтобы шофер подождал их, пока они сходят в другой бар.

Юити признался в том, что случилось за время отсутствия Кавады. Вышагивая по выщербленному тротуару, засунув обе руки в карманы серых фланелевых брюк, голова опущена, юноша сказал как ни и чем небывало:

— В баре господин Мацумура пригласил меня на завтра в пять часов в «Империал-отель», хочет поужинать со мной. Ну, я и согласился от нечего делать. Как это хлопотно! — Он легонько цокнул язычком. — Я хотел сразу сказать вам об этом, но как-то неловко среди людей…

Кавада был вне себя от радости.

— Спасибо! — проникновенно сказал этот надменный промышленник, в душе ликуя. — Пока ты не признался, я чувствовал себя скверно, а спрашивать о том, что говорил тебе господин Мацумура, мне было весьма проблематично. Раз ты не посмел поговорить со мной в баре, то я предложил уйти оттуда пораньше, и ты не заставил меня долго ждать.

Это был не только продуманный комплимент, бьющий в самую точку, но и откровенное признание.

В другом баре Кавада и Юити, будто партнеры по бизнесу, составили подробный план действий на следующий день. Мацумуру и Юити не связывали никакие деловые отношения. Кроме того, Мацумура уже давно вожделел Юити. Подоплека этого приглашения была очевидной с первого взгляда. «Вот теперь-то мы сообщники! — с едва сдерживаемой радостью воскликнул в душе Кавада. — Я и Юити стали заодно! Как близко бьются наши сердца!»

Рядом стоял официант, и Кавада старался следить за своей речью, однако его прозаический тон не отличался от того, каким он обычно выдавал директивы в своем кабинете.

— Теперь я понимаю твое настроение. Понятно, что тебе будет в тягость отказывать, если позвонит Мацумура. Давай вот что сделаем. — (В корпорации Кавада всегда говорил иначе: «Делай так!», и никогда: «Давайте сделаем!») — Мацумура привык княжить в своих владениях, поэтому в обхождении с ним нельзя проявлять небрежность. Тем более, что ты уже дал свое согласие, пусть даже в силу таких обстоятельств… Раз договорились, то почему бы тебе не сходить туда? Прими приглашение поужинать с ним. После ужина поблагодари его — мол, спасибо за угощение, а теперь я хочу предложить вам где-нибудь выпить саке. Мацумура охотно клюнет. Ну а затем как бы случайно я окажусь в том же самом месте, вот такой будет наш план. Идет? Я буду поджидать с семи часов… Осталось договориться о баре. Из предосторожности Мацумура навряд ли потащится в бар, куда я частый ходок. Вот поэтому было бы неестественно, если я вдруг случайно появлюсь в баре, в котором никогда не бывал. Все должно произойти очень-очень натурально… Вот именно. Поблизости есть один бар, «Je t’aime»[100]. Мы с тобой ходили туда раза четыре или пять. Это то, что надо. Если Мацумура заартачится, скажи ему что-нибудь — наври, что ли, мол, еще ни разу не ходил туда с Кавадой. Как тебе этот план? С какой стороны ни посмотри, замечательная идея, ни к чему не придраться!

— Ну так и сделаем, — сказал Юити.

Кавада подумал, что завтра с утра пораньше он первым делом должен будет отменить свои обязательства на следующий вечер. В этот вечер они посидели умеренно, выпили по чарочке, затем была ночь безграничных удовольствий! Кавада сам себе дивился, как это он хотя бы на миг мог помыслить о расставании с этим молодым человеком.

На следующий день в пять часов Мацумура поджидал Юити в глубине гриль-бара в «Империал-отеле». Сердце его, пресыщенное самовлюбленностью и самоуверенностью, купалось в предвкушении. Ни о чем другом, кроме как навязаться в полюбовники, этот глава компании не мечтал. Мацумура слегка покачивал бокалом с коньяком, отогревая его обеими ладонями.

Через пять минут после назначенного времени он распробовал вкус наслаждения от вынужденного ожидания. Почти все посетители в баре были иностранцами. Они беспрерывно болтали по-английски, их речь звучала как собачий лай, застрявший глубоко в горле. Когда прошло еще пять минут, Мацумура вдруг заподозрил, что Юити может не прийти, и попытался вспомнить то, что чувствовал пять минут назад, но эти недавние ощущения уже сошли на нет.

Эти пять минут были для него как золотая рыбка в ладонях — так трепетно и бдительно стучало его сердце. Юити и в самом деле все же приходил, постоял в дверях. Он так и не осмелился войти. Все в округе заполняло предчувствие: он здесь! Когда прошли пять минут, это чувство сгинуло, и место его заняло новое ощущение, что Юити здесь не было.

За какие-то пятнадцать минут после пяти часов Мацумура неоднократно пытался вновь испытать живительное чувство того ожидания. Однако и эти извороты-ухищрения спустя двадцать минут столкнулись с внезапной тревогой. И сейчас, подавленный и разочарованный, Мацумура лихорадочно принялся за ревизию своего чувства ожидания, которому он и был обязан теперешними муками. «Я подожду еще минуточку», — думал Мацумура. Его надежды были привязаны к золотой секундной стрелке на его часах, двигающейся по кругу циферблата к отметке шестьдесят. Он прождал впустую сорок пять минут — беспрецедентный случай!

Спустя почти час Мацумура махнул рукой и поднялся с места, в то время как Кавада, закончив работу пораньше, отправился в бар «Je t’aime». Теперь настал черед Кавады медленно испить все муки ожидания, что вкусил Мацумура. Однако его наказание длительным ожиданием было в десятки раз мучительней, чем у Мацумуры; жестокость была несравнима с тем, что испытал Мацумура. Кавада ждал в «Je t’aime» до самого закрытия. Пытка его, подстегнутая воображением, не знала примирения и чем дальше, тем больше разрасталась и углублялась.

В течение первого часа широта фантазий Кавады была безгранична. «Они долго-долго разговаривали за ужином. А что если он заманил его потом в какой-нибудь японский ресторанчик? — размышлял Кавада. — Возможно, что это ресторан, где прислуживают гейши». Эта мысль показалась ему правдоподобной, поскольку она была в духе такого щепетильного перед гейшами человека, как Мацумура.

Прошло еще немного времени. Сердце его, старавшееся заглушить опасения, вдруг взорвалось чередой несколько запоздалых сомнений. «А не обманул ли меня Юити? Нет, этого не может быть! Такой юноша не сможет устоять против хитрости Мацумуры. Он наивный. Невинный. Он любит меня! Вне сомнения! Он просто не мог пойти по своей воле, Мацумура затащил его туда. Или, возможно, Мацумура разгадал мой план и, конечно, не стал попадаться на эту удочку. Теперь они сидят в каком-нибудь ресторане. Юити ждет момента, чтобы улизнуть от него сюда, ко мне. Я должен набраться терпения».

После этих размышлений его стало снедать раскаяние. «О мое проклятое тщеславие! Это я умышленно послал Юити в лапы Мацумуры! Почему я не отговорил его, чтобы он отказался от приглашения? Коль Юити не любит отказывать по телефону, тогда я должен был сам позвонить ему, хоть это вне всяких приличий».

Вдруг еще одна фантазия расколола его сердце: «Вот сейчас Мацумура небось лапает Юити где-нибудь в постели!»

Логика каждого подозрения тщательно вырисовывала подробности. Теория, которая делала Юити «невинным», и теория, которая делала Юити «крайне низким», доводила свою логическую систему до совершенства.

Кавада уповал на спасение у телефона за стойкой бара. Он звонил Мацумуре. Поскольку только перевалило за одиннадцать часов вечера, Мацумура еще не вернулся домой. Он сделал то, что было воспрещено, — позвонил домой Юити. Его тоже не было. Он спросил телефон госпиталя, где лежала его матушка, и, пренебрегая здравым смыслом и тактом, попросил дежурного оператора проверить ее комнату. Там тоже не было Юити.

Кавада сходил с ума. Вернувшись домой, он не смог уснуть. В два часа ночи снова позвонил домой Юити. Юити еще не вернулся.

Кавада совсем потерял сон. На следующее утро было видно свежее безоблачное небо начала осени; в девять часов он снова позвонил. На этот раз трубку взял Юити. Не попрекнув его ни единым словом, он пригласил Юити прийти в офис компании в десять тридцать. Это было впервые, чтобы Кавада зазывал его в компанию. По дороге на работу Кавада, не замечая пейзажа за окном автомобиля, повторял мысленно свое мужское решение, к которому пришел ночью: «Если ты однажды принял решение, то ни в коем случае не отступай от него. Каким бы ни было твое решение!»

Кавада зашел в офис вовремя — ровно в десять часов. Секретарь встал, чтобы поприветствовать босса. Он вызвал для доклада директора, который представительствовал на вчерашнем банкете вместо Кавады, но тот еще не пришел. Вместо него заглянул без надобности другой директор. Яитиро Кавада закрыл глаза от досады. Хотя ночью он не сомкнул глаз, голова у него не болела. Его чванный ум сохранял ясность.

Директор прислонился к окну и стал теребить кисточки на занавеске. Заговорил своим обычным громким голосом:

— Я с похмелья, голова раскалывается. Вчера состыковались с одним приятелем и распивали с ним до трех часов ночи. В два часа ночи вышли из Симбаси, затем пошумели в Кагурадзаке. С кем бы это, как ты думаешь? С фармацевтом, ну, с Мацумурой!

Кавада был ошарашен, услышав это признание.

— Ты уже не вертишься с молодежью, — продолжил директор.

Утаивая свой личный интерес, Кавада спросил:

— А за кем же увивался Мацумура?

— Он был один. Я давно поддерживаю приятельские отношения с его отцом, так вот он изредка вытаскивает меня, будто старичка. А вчера я нарочно вернулся домой пораньше и только собрался залезть в офуро, как он позвонил и пригласил меня выпить.

Кавада чуть не возопил от радости, но следующая мысль осадила его. Эта благая весточка не возместила его вчерашних мук. Ведь могло быть и так, что Мацумура подослал этого доверительного директора к нему с фальшивым сообщением, будто Юити не был с ними? «Если решил что-либо делать, то не отступай!»

Затем директор сменил тему и завел речь по поводу работы. Кавада давал ему дельные советы, чему сам был удивлен. Зашел секретарь и доложил о посетителе.

— Это мой родственник, студент, — объяснил Кавада. — Он ищет работу, однако не очень успевает в учебе.

Он нахмурился. Директор откланялся и направился к выходу, а вместо него вошел Юити.

В лучах свежего осеннего утра лицо юноши сияло молодостью. На нем не было ни облачка, ни тени. От утра к утру это лицо возрождалось заново. Кавада почувствовал, как заколотилось у него в груди сердце. Это цветущее юношеское лицо предавало его изнурение в прошедшую ночь, не оставляло ни следа от страданий, обрушенных на другого человека, и вообще не знало отмщения, как будто совершенно ничего не произошло, хотя и была убита целая ночь. На нем были голубая спортивная куртка и серые фланелевые брюки с прямыми стрелками. Он подошел к столу Кавады с абсолютным спокойствием.

Кавада сам затеял эти неуклюжие выяснения отношений, чреватые ссорой.

— Что случилось прошлой ночью?

Юноша по-мужски обнажил в улыбке свои красивые белые зубы. Присел на указанный ему стул и сказал:

— Вся эта затея с Мацумурой мне показалась таким занудством, что я решил не идти на встречу с ним! Ну тогда, подумал я, отпадает сама собой нужда встречаться и с господином Кавадой.

Кавада уже привык к его ясным и таким противоречивым объяснениям.

— А почему ты не пришел ко мне?

Юити снова улыбнулся. Он заелозил, под ним заскрипел стул. Словно дерзкий школьник, он ответил:

— Да ведь позавчера и вчера уже встречались!

— Я звонил тебе домой несколько раз!

— Домашние уже доложили мне.

Загнанный в угол и побежденный, Кавада проявлял безрассудную храбрость. Внезапно он перепрыгнул на другую тему и поинтересовался здоровьем матери Юити.

— Нет ли у тебя затруднений с расходами на лечение матери в госпитале?

— Особенных проблем нет, — ответил юноша.

— Я не спрашиваю тебя, где ты провел прошлую ночь. Я дам тебе денег на подарок матери. Хорошо? Я дам тебе все, что тебе нужно! Если ты согласен, то просто кивни мне… А теперь… — Тон Кавады стал страшно деловым. — Я хочу покончить со всем этим! Ты никогда не увидишь моего малодушия. Я умоляю тебя больше не ставить меня в неудобное или смешное положение и не затруднять мою работу, ладно?

Он подчеркнутым жестом вынул чековую книжку и, давая Юити несколько минут для размышлений, помедлил, украдкой глядя на его лицо. Юноша поднял глаза. В это мгновение Кавада надеялся услышать от него объяснения, или извинения, или мольбы, и в то же время он боялся всего этого. Однако юноша сидел молча, гордый, со вздернутым подбородком.

Шуршание выдранного чека нарушило тишину. Юити взглянул на чек. Там красовалась сумма в 200 000 иен. Он молча отодвинул чек кончиками пальцев.

Кавада разорвал чек. И написал большую сумму в другом чеке. Подвинул его к Юити. Юити снова отверг. Эта совершенно комедийная и торжественная игра повторялась несколько раз. Когда сумма чека выросла до 400 000 иен, Юити подумал, что 500 000 иен он одолжил у Сюнсукэ. Манеры Кавады вызывали у него только отвращение, и Юити решил повысить себе цену, взять у него чек, разорвать перед его носом и тщеславно сказать «до свидания». Когда в его голове замаячила цифра 500 000 иен, Юити пришел в себя. Он ждал следующей цифры.

Яитиро Кавада не опускал своей горделивой головы. Щека его дернулась от судороги, словно молния. Он черканул в чековой книжке и протянул чек через весь стол. Это была сумма в 500 000 иен.

Юноша протянул руку к чеку, взял его, неторопливо сложил и засунул в свой нагрудный карман. Затем поднялся с улыбкой, за которой не скрывалось никакого подвоха, и поклонился.

— Благодарю… За все, что вы делали для меня все это время, спасибо. До свидания!

У Кавады не было сил, чтобы подняться с кресла. Наконец он протянул ему на прощание руку.

— До свидания.

Когда они обменивались рукопожатием, Юити почувствовал, как у Кавады сильно дрожала рука. Юити вышел из кабинета. Он не позволил сочувствию завладеть им — на счастье Кавады, который предпочел бы скорее умереть, чем потерпеть жалость к себе. В этом естественном чувстве, однако, было больше проявления дружелюбия. Юити предпочитал спускаться в лифте, а не по лестнице. Он нажал на кнопку на мраморной колонне.

Планы Юити заполучить место в автомобильной корпорации Кавады провалились. Так же закончились ничем его честолюбивые общественные притязания. Кавада за 500 000 иен выкупил обратно свое право «смотреть на мир с презрением». Амбиции Юити росли из мечтательной материи, но в то же время крушение его мечты препятствовало возвращению к реальности. Похоже, что разбитые мечты в большей степени, чем неразбитые, враждебны самой реальности. Он обнаружил, что вообще утратил на некоторое время способность нивелировать разницу между мечтанием о своих возможностях и умением их трезво рассчитывать. Впрочем, Юити, который все-таки научился «видеть», понимал, что утрата эта была изначальной, поскольку привычка к расчету, и в первую очередь собственных способностей, была заложена уже в этом современном убогом обществе.

В самом деле, Юити научился «видеть». Без посредничества зеркала, однако, ему было бы весьма затруднительно видеть юность в самом ее расцвете. Юношеский негативизм приводит к абстракции, а юношеский позитивизм склонен к сексуальности, и в этом заключается вся трудность.

Прошлой ночью он внезапно, из азарта, из озорства бросил обоих — и Мацумуру, и Каваду. Он удрал на «чистую» вечеринку с дружками, и пили они до утра. Однако эта его так называемая «чистота» не относилась к категории телесности.

Юити желал обрести свое место. Однажды он разбил чары зеркала, вырвался из его плена, позабыл о своем лице, которое как бы перестало для него существовать. С тех пор он впервые начал искать место человека зрячего. Он освободился от детских честолюбивых иллюзий того, что общество предоставит ему местечко взамен занимаемого прежде перед зеркалом. А теперь, в расцвете юности, он панически искал место своего бытия, основанного на том, что нельзя узреть глазами, и это был тяжкий труд. В свое время, лет десять назад, тело его завершало этот труд с легкостью.

Юити чувствовал на себе какое-то заклятие Сюнсукэ. Он должен вернуть Сюнсукэ 500 000 иен, и только после этого все может стать на свои места.

Несколько дней назад, холодным осенним вечером, Юити навестил Сюнсукэ без предварительного звонка. Старый писатель как раз трудился над своим манускриптом, начатым несколько недель назад. Это было автобиографическое эссе «Миры Хиноки». Не зная, что пришел Юити, он перечитывал незаконченный манускрипт под настольной лампой, черкая в нем красным карандашом.

Глава тридцать вторая

ФИНАЛ

Юити ничем особенно не был занят с утра в тот день, когда вечерком наведался к Сюнсукэ. Неделю назад он прошел тесты, чтобы поступить на работу в магазин отца Ясуко. Эта должность ему уже была гарантирована благодаря хлопотам тестя. Однако формально еще следовало сдать экзамены. Чтобы все это уладить, а также ради вежливости, ему необходимо было навестить тестя. Это следовало бы сделать и раньше, но ухудшение здоровья его матери давало простительный повод для отсрочки этого визита.

Сегодня у Юити не было настроения видеться с тестем. В его бумажнике лежал чек на 500 000 иен. Юити отправился на Гиндзу один.

Городской трамвай затормозил у станции «Сукиябаси» и дальше, кажется, не собирался ехать. Все пассажиры вывалили на улицу и ринулись в сторону квартала Овари. В безоблачное осеннее небо струились клубы черного дыма.

Юити вышел из трамвая и смешался с толпой, поспешая вместе с ней. На перекрестке квартала Овари уже скопилось множество народу. Три красные пожарные машины стояли в окружении толпы. Несколько дальнобойных струй из шлангов взметнулось в сторону, откуда валил черный дым.

Горело большое помещение кабаре. Вид на пожар отсюда загораживало ближайшее двухэтажное здание, однако время от времени язычки пламени выплескивались из клубов дыма. Случись это ночью, дым слился бы с темнотой в окружении бесчисленных искр, которые были бы видны. Огонь переместился к ближайшим магазинчикам. Второй этаж в двухэтажном здании уже выгорел. От него остались, кажется, только внешние стены. Однако желтушный цвет внешних стен сохранял свою повседневную яркость и свежесть. Толпа подбадривала выкриками одного пожарника, который взобрался на крышу, наполовину охваченную огнем, и орудовал пожарным багром, обрушивая стропила. Эта маленькая человеческая фигурка, сражающаяся с силами природы с риском для своей жизни, кажется, вызывала в сердцах людей неподдельное, искреннее наслаждение — и было в этом наслаждении что-то развратное.

Примыкающий к пожару реконструируемый билдинг стоял в окружении строительных лесов. С десяток людей на этих лесах следили за тем, чтобы огонь не перебросился на здание.

Вопреки ожиданию пожар не был таким уж трескучим. Взрывы, грохот падающих сгоревших брусьев и тому подобное отсюда не были слышны. Был слышен только занудный рокот над головами — это кружил одномоторный красный репортерский самолет.

Юити почувствовал, как будто на щеки его ложилась морось. Старый обветшавший шланг, протянутый от одной пожарной каланчи к гидранту на обочине, разбрызгивал воду из заштопанных дыр, словно дождем поливая дорогу. Витрину магазина мануфактурных товаров нещадно заливало водой, из-за чего снаружи трудно было разглядеть служащих — они уже вытащили переносной сейф, схватились за личные вещи на тот случай, если на них перекинется огонь.

То и дело кончалась вода в шлангах. На глазах у всех вздымающаяся в небо струя, убывая, опадала вниз, а усиленные ветром наклонные клубы черного дыма, казалось, никогда не исчезнут.

Толпа кричала: «Резерв! Резерв!»

Пожарная машина раздвинула толпу и остановилась. Из хвостовой части машины стали выпархивать члены отряда в белых стальных шлемах. Полиция, приехавшая для регулирования уличного движения, вызвала у толпы смехотворный переполох: Возможно, что толпа почувствовала инстинктивное пробуждение своего мятежного духа, что спровоцировало прибытие полицейской гвардии. Народ, заполнявший проезжую часть дороги, отхлынул назад перед фалангой полицейских с дубинками на бедрах, словно терпящие поражение революционные массы.

Их слепая сила была чрезмерной. Один за другим они теряли волю, и каждый из них служил как бы передаточным звеном этой переходной силы. Стоявших перед лавкой людей выдавило с тротуара и прижало к витрине. Раскинув вширь руки перед большой и дорогой витриной магазина, молодые парни заорали: «Осторожно, стекло! Осторожно, витрина!»

Толпа, подобно мотылькам вокруг пламени, не внимала их возгласам. На Юити надавили, и он услышал треск, как во время фейерверка. Это лопнули раздавленные под ногами воздушные шарики, вырванные из рук ребенка. Юити заметил, как в беспорядочном столпотворении спотыкающихся ног бултыхалась одинокая синенькая деревянная сандалия, словно обломок кораблекрушения.

Когда наконец Юити удалось высвободиться из тисков толпы, он обнаружил себя в совершенно другой стороне. Он поправил сбившийся галстук и пошел своей дорогой. Юити больше не оглядывался на пожар. Однако необыкновенная энергия толпы передалась его телу и возбудила в нем ничем не объяснимый восторг.

После этого он уже не знал куда податься, прогулялся еще немного, потом зашел в синематограф, где крутилось малоинтересное ему кино.

…Сюнсукэ отложил красный карандаш.

Плечи его сильно занемели. Он поднялся и, постукивая по плечам, двинулся в просторную библиотеку, расположенную рядом с его кабинетом. Около месяца назад он избавился от половины своего книжного собрания. С возрастом у него отпала надобность во многих книгах. Он оставил только те книги, что были им особенно любимы. Разобрал пустые полки и прорубил окно в стене, которая много лет загораживала свет. Северное окно вблизи зеленой кроны магнолии застеклил двойной рамой. Из кабинета в библиотеку переместил лежанку — на ней он любил подремать. Здесь Сюнсукэ чувствовал себя намного уютней, здесь он перелистывал фолианты, выставленные в ряд на маленьком столике.

Сюнсукэ вошел в кабинет, порылся на самой верхней полке с книгами на французском языке. Сразу нашел нужную книгу. Сборник стихов древнегреческого поэта Стратона[101] «Musa Paidica», изданный на рисовой бумаге во французском переводе. Этот поэт воспевал в эпиграммах только прекрасных мальчиков, этим вкусам следовал император Адриан[102], возлюбивший юношу Антиноя[103]:

Нравятся мне белокожие, смуглые тоже приятны,

Золото-желтый любим, к темным питаю я страсть.

Мне светлоокий не чужд, и теряю рассудок мгновенно,

Если меня ослепит черных сияние глаз[104].

Возможно, этот мальчик с медовой кожей, с черными волосами и смоляными глазами был родом из Малой Азии, как и прославленный восточный невольник Антиной. Это говорит о том, что идеал юношеской красоты римляне второго века находили в Азии.

Сюнсукэ взял с полки томик Китса «Эндимион»[105]. Взгляд его пробежал по строчкам, он помнил их наизусть.

«…Еще немного, — пробормотал старый писатель. — Уже ничто не будет утрачено из того, что было создано воображением; и в скором времени все будет завершено. Будет воплощен образ несокрушимой юности. Уже давно я не испытывал такого трепета или необъяснимого страха, как перед завершением произведения. Что может появиться в момент завершения, в этот наивысший момент?»

Сюнсукэ растянулся по диагонали кушетки, лениво перелистывая страницы книги. Он прислушался. В саду отовсюду заунывно стрекотали осенние цикады.

В книжном шкафу стояли в ряд все двадцать томов собрания сочинений Хиноки Сюнсукэ, изданные только в прошлом месяце. С корешков уныло и монотонно сияли иероглифы золотого тиснения. Повтор двадцатитомной скучной усмешки.

Старый писатель провел подушечками пальцев по золотым иероглифам на корешках собрания своих сочинений, будто желая приласкать из жалости некрасивого ребенка. На трех маленьких столиках возле кушетки лежало несколько небрежно раскрытых недочитанных книг, чьи белые страницы были похожи на крылья мертвой птицы.

Это был сборник стихов монаха Тона[106], принадлежавшего школе Нидзе; «Повесть о Великом мире» была раскрыта на странице, где повествовалось о настоятеле храма Сигадзи; «Великое Зерцало» — на странице об экс-императоре Кадзане[107]; собрание стихов сёгуна Ёсихисы Асикаги[108], которого постигла ранняя смерть; там были тома «Кодзики»[109] и Нихонсёки[110] в великолепных старинных переплетах. В этих последних двух книгах непрестанно повторялась одна и та же история о том, как многие молодые и прекрасные принцы заканчивали свою жизнь в расцвете юности из-за скверной любовной истории, мятежа, заговора или самоубийства. Так случилось с принцем Кару. Так случилось с принцем Оцу[111]. Сюнсукэ обожал этих блистательных юношей старого переломного времени.

Он услышал стук в дверь кабинета. Было десять вечера. В этот поздний час он никого не ждал. Это мог быть старый мажордом с чашкой чаю. Сюнсукэ ответил, не оглядываясь на дверь. Тот, кто вошел, оказался не слугой. Это был Юити.

— Вы работаете? — спросил он. — Я поднялся в ваш кабинет так быстро, что мажордом, как ни странно, не успел остановить меня.

Сюнсукэ вышел из-за книжного стеллажа, остановился посреди кабинета и посмотрел на Юити. Появление красивого юноши было таким неожиданным, что ему показалось, будто он вышел из всех этих раскрытых фолиантов. Они обменялись приветствиями, приличествующими после долгого перерыва в общении. Сюнсукэ провел Юити к легкому креслу, а сам удалился за бутылкой вина, которую придерживал для друзей в книжном шкафчике. В уголке кабинета захныкал сверчок. Юити прислушался. Кабинет выглядел таким же, как и прежде. На декоративных полочках, окружавших окно с трех сторон, стояло множество старинного фаянса, не изменив своего расположения. Красивый примитивный божок тоже занимал свое изначальное место. Нигде не было видно сезонных цветов. Настольные часы из черного мрамора мрачно отстукивали время. Если старая служанка забудет завести их, то старый хозяин, отрешенный от повседневных забот, тоже не прикоснется к ним рукой, и через пару-тройку дней часы могут замереть.

Юити еще раз оглянулся вокруг себя. С этим кабинетом он был связан мистической историей. Он пришел в этот дом после того, как впервые познал наслаждение; здесь, в этой комнате, Сюнсукэ впервые процитировал ему отрывок из трактата «Тигокандзё». Сюда же он приходил, подавленный страхом перед жизнью, чтобы посоветоваться с Сюнсукэ по поводу беременности Ясуко. Теперь он снова появился здесь, уже свободный от радостей и мучений прошлого, в ясном расположении духа, безмятежный. Потом он непременно вернет Сюнсукэ 500 000 иен. Он сбросит с себя тяжелое бремя и станет свободным от контроля этого человека. Он покинет этот кабинет и, конечно, больше никогда не вернется сюда.

Сюнсукэ принес бутылку белого виноградного вина и бокалы на серебряном подносе. Присел на кушетку возле окна с подушечками в стиле рюкю и наполнил бокал Юити. Его рука заметно дрожала, расплескивая вино, что невольно напомнило Юити руку Кавады несколько дней назад.

«Этот старик на седьмом небе от счастья, что я неожиданно заявился к нему. Будет совсем некстати, если я сразу всучу ему этот чек», — подумал юноша.

Старый писатель и юноша чокнулись бокалами. До сих пор Сюнсукэ избегал смотреть на Юити, а теперь поднял на него глаза.

— Ну, как у тебя дела? Какова же реальность? По душе ли она тебе? — спросил он.

Юити улыбнулся двусмысленно. Его юношеские губы цинично скривились, этому он уже научился.

Не дожидаясь его ответа, Сюнсукэ продолжил:

— Ну, разное могло быть. Могли происходить вещи, что и не выразить словами; могли быть несчастья, могло быть что-то шокирующее, а могло быть и что-то удивительное. Но в конечном счете грош цена всему этому. Это написано на твоем лице. Ты, вероятно, изменился внутри. Снаружи, однако, с тех пор как я тебя увидел, ты нисколько не изменился. Твоя наружность не подверглась никаким влияниям. Реальность не коснулась твоих щек ни одним резцом. Природа одарила тебя юностью. Этого не может победить никакая реальность.

— Я порвал с Кавадой, — произнес Юити.

— Вот и хорошо. Этот мужчина объелся собственным идеализмом. Он боялся попасть под твое влияние.

— Под мое влияние?

— Именно. На тебя никогда не повлияет реальность, однако ты постоянно оказываешь на нее влияние. Ты превратил реальность этого человека в опасную идею.

Из-за этой проповеди, несмотря на то что имя Кавады было упомянуто нарочно, Юити упустил случай, чтобы заговорить о деньгах.

«С кем разговаривает этот старик? Со мной? — удивлялся Юити. — Если бы я ничего не знал, я бы сломал себе голову, пытаясь понять эту эксцентричную теорию Хиноки. Он, наверное, думает, что мне интересно слушать все эти старческие теории, от которых он так воспламеняется».

Невольно взгляд Юити устремился в темный угол комнаты. Казалось, что старый писатель разговаривал с кем-то другим, стоящим за спиной Юити.

Настало ночное затишье. Не было слышно ничьих голосов, кроме треньканья насекомых. Отчетливо послышалось бульканье белого вина из бутылки, словно тяжело сыпались нефриты. Заблестели грани бокалов.

— Итак, давай выпьем! — произнес Сюнсукэ. — Вот осенний вечер. Ты здесь. Вино налито. Что еще нужно от этого мира? По утрам, слушая звон цикад у потока ручья, Сократ беседовал с юным красавцем Федром. Сократ задавался вопросами и сам же отвечал на них. Он изобрел окольный метод достижения истины посредством философского вопрошания. Однако ты никогда не добьешься ответа от абсолютной красоты природного тела. Вопросы и ответы возможны только между категориями одного порядка. Дух и тело никогда не вступают в диалог. Дух может только вопрошать. Он никогда не получит ответа, кроме эха. Не я выбирал себе эту позицию — вопрошать и ответствовать. Вопрошать это моя судьба… Вот ты, прекрасный по натуре. А вот я, безобразный по духу. Это вечная дилемма. Никакая алгебра не способна произвести взаимную подмену этих категорий. Я не задаюсь целью принизить свой дух. Но, Юити, мой мальчик, любовь — по меньшей мере, моя любовь — не питает таких надежд, как любовь Сократа. Любовь рождается из разочарования. Противоборство духа и природы — это демонстрация духа перед лицом такой непостижимой вещи, как любовь. Тогда чего ради я вопрошаю? Для духа нет другого способа доказательства себя самого, кроме как что-либо вопрошать. Существование духа, который не вопрошает, становится зыбким.

Сюнсукэ прервал свою речь. Он отвернулся и открыл окно; посмотрел в сад сквозь натянутую москитную сетку. Ветер шелестел листвой.

— Кажется, ветер поднялся. Осень уже. Жарко? Если жарко, то оставлю окно открытым.

Юити покачал головой. Сюнсукэ закрыл окно, затем взглянул в лицо юноши и продолжил:

— Вот поэтому дух постоянно должен формулировать вопросы, он должен их накапливать. Творческая сила духа коренится в его способности задаваться вопросами. Таким образом, наивысшая задача духа заключается в создании вопроса как такового, то есть в сотворении природы. Однако это невозможно. Тем не менее движение к невозможному есть путь духа, это его метод. Дух, так сказать, это движение через бесконечную череду нулей к воплощению в единице. Например, я спрашиваю: «Почему ты такой красивый?» Ты можешь ответить? Дух изначально не предполагает ответа.

Его взгляд застыл в одной точке. Юити хотел было оглянуться. Однако сила Юити, сила человека, который наделен прозрением, была утрачена, будто на него наложили заклятие.

На прекрасного юношу был брошен нечаянный взгляд. Какая неистовость была в этом взгляде! Он готов был превратить противника в камень, вырвать у него волю, низвергнуть его в прежнюю природу.

«Конечно, не на меня был направлен его взгляд, — с оторопью подумал Юити. — На меня, несомненно, господин Хиноки смотрел, но видел-то он вовсе не меня. В комнате был какой-то другой Юити, кем я не был».

Это была сама природа. Юити, не уступавший классическому изваянию в своем совершенстве, этот Юити, не обладающий силой прозрения, отчетливо увидел скульптуру красивого юноши. В этом кабинете доподлинно присутствовал незримо еще один красивый эфеб.

Звук наливаемого в бокал вина заставил очнуться Юити. Он замечтался с открытым взором.

— Пей, — сказал Сюнсукэ, поднеся бокал к его губам, и вновь продолжил свои размышления: Далее… Красота… как бы это сказать… Красота — это то, что недостижимо, на другом берегу. Разве не так? Любая религия всегда опирается на расстояние по отношению к потустороннему миру, к будущему, которое где-то там, вдалеке… Однако расстояние — это общая человеческая концепция. И в конце концов, расстояние — это то, что преодолимо. Наука и религия расходятся только в отношении к дистанции. Однажды может быть достигнута и большая туманность на расстоянии шестисот восьмидесяти тысяч световых лет. Религия — это фантом достижения, наука — средство достижения. Красота же всегда по эту сторону. В этом мире. В настоящем. К ней можно прикоснуться рукой. То, что наше сексуальное желание может испробовать, есть предтеча красоты. Стало быть, сексуальная чувственность — важное качество. Она подтверждает красоту. Красота все-таки недостижима. Ибо этому достижению препятствует наше чувство восприятия, которое опирается на сексуальность. Древние греки выбрали самый мудрый способ воплощения красоты — через скульптуру. Я писатель, сочинитель романов. Самое плохое во всем этом вздоре, изобретенном нашим веком, это моя профессия, которую я выбрал себе. Не думаешь ли ты, что для выражения красоты это самая дрянная, неумелая, плебейская профессия? Вот здесь, вот сейчас невозможно достижение красоты. Тебе должно быть понятно то, о чем я говорю. Красота — это природа под человеческой оболочкой, природа, которая обусловлена человеческим фактором. Она наиболее сильно подчиняет себе людей, загоняет их в рамки. Красота враждебна человечеству. Благодаря красоте дух не имеет ни минуты покоя…

Юити вслушивался. Он чувствовал, что напрягает свой слух, будто скульптура прекрасного юноши. В этой комнате уже произошло чудо. Но после того как это чудо случилось, повседневная тишина вновь заняла пространство комнаты.

— Юити, мой мальчик, в этом мире наступает время, которое называют наивысшим мгновением, — продолжал Сюнсукэ. — Есть мгновения, когда дух и природа находятся в примирении, когда природа и дух совокупляются в этом мире. Для живущих людей нет ничего более невозможного, чем их выражение. Живущие люди могут только попробовать на вкус эти мгновения, но они не могут их выразить. Это выше человеческих потенций. Ты спросишь: «Таким образом, человек не может выразить сверхчеловеческое?» Нет, это ошибочный вывод. Человек действительно не может выразить наивысшего человеческого состояния. Он не в состоянии выразить наивысший момент, которого достигает человек. Художник не всесилен, и для него выражение непосильно. Он вынужден всегда делать выбор между одним и другим. Выражение или действие? Акт любви сейчас — ведь без действия человек не может любить. После акта любви он занимается его выражением. Однако по-настоящему важная проблема заключается в том, чтобы действие и выражение сошлись в одном мгновении. Люди знают только одно такое мгновение — это смерть. Смерть — это действие. Однако это не есть еще одно наивысшее действие… Ну вот, я оговорился… — Сюнсукэ ухмыльнулся. — Ведь смерть — это не то, что выше реальности. Суицид можно назвать смертью посредством действия. Человек не может быть рожден по своей собственной воле. Однако он обладает волей, чтобы умереть. Это основной тезис философии смерти античности. Нет никаких сомнений в том, что суицидальное действие соединимо в одно мгновение с выражением всего, что зовется жизнью. Наивысший момент выражения должен дождаться своей смерти. Это можно доказать, думаю, если пойти от обратного. Если от всеобщей формы жизни отнять некую величину — пусть это будет а, то получится апогей выражения жизни. Приплюсуем а жизни к этому выражению, и жизнь завершена! Когда выражение исполнилось, человек продолжает жить уже мнимой жизнью или мнимой смертью. Сколько людей грезят об этой величине а! Все помыслы художников связаны с ней. Каждый знает, что жизнь выхолащивает выражение, выкрадывает настоящую достоверность из выражения…

Сюнсукэ замолчал и слегка улыбнулся.

— Ну, все. Тебе пора бы уже спать. Этой ночью тебе никуда не нужно спешить. В конце концов, ты у меня уже давненько не был… Уже не хочешь вина? — Сюнсукэ посмотрел на полный бокал Юити. — Что ж, сыграем в шахматы? Кавада, наверное, научил тебя играть.

— Угу, немного умею.

— Кавада и меня научил. Конечно, мы не такие шахматисты, чтобы играть ночь напролет… Вот доска! — Он указал на изысканную старую шахматную доску с расставленными черными и белыми фигурами. — Я купил их в одном антикварном магазине. Шахматы стали теперь моим единственным пристрастием. Не любишь шахматы?

— Да как бы сказать…

Юити не стал отговариваться. Он забыл, что пришел сюда затем, чтобы вернуть 500 000 иен.

— Ты будешь играть белыми.

На другой стороне шахматной доски мерцал недопитый бокал белого вина. Затем они замолчали. Только вкрадчивые шаги шахматных фигур по доске нарушали эту тишину осенней ночи.

Чувство, что в кабинете присутствует еще один человек, стало почти явным при их обоюдном молчании. Юити несколько раз оглядывался через плечо в сторону невидимой статуи, наблюдавшей за перемещением фигур на шахматной доске. Много ли, мало ли прошло времени, они не следили за его течением и не замечали его. Если этот самый наивысший момент, как его называл Сюнсукэ, наступил во время их забытья, то и он, должно быть, тоже прошел для них незамеченным. Первая партия была сыграна. Юити победил.

— Ну вот, я продул партию, — сказал старый писатель.

Лицо его, однако, переполняла радость. Юити впервые видел у Сюнсукэ такое умиротворенное выражение.

— Возможно, я чуть-чуть перепил, поэтому ты побил меня. Что, еще один матч-реванш? А голова-то у меня захмелела…

С этими словами он налил в стакан немного воды из кувшина, где плавали ломтики лимона. Сюнсукэ поднялся, держа в руке стакан.

— Я ненадолго, прошу прощения.

Он ушел в библиотеку. Немного погодя прилег на кушетку; были видны только его ноги. Спокойным голосом позвал к себе Юити, который оставался в кабинете.

— Я чуток вздремну и тогда протрезвею. Разбуди меня минут через двадцать-тридцать. Когда проснусь, мы сыграем матч-реванш. Подожди немного.

Юити вернулся в кресло у окна. Он удобно вытянул ноги, взял в руки шахматную фигурку.

Через некоторое время Юити пошел разбудить Сюнсукэ, но тот не ответил. Сюнсукэ был мертв. На столике у изголовья, под его наручными часами лежал листик бумаги с торопливой надписью: «Прощай! В правом ящичке стола лежит подарок для тебя».

Юити тотчас разбудил мажордома. По телефону сообщили семейному врачу профессору Кумэмуре. Ему рассказали все, что произошло в этот вечер. Причина смерти была непонятна. В конце концов доктор сообщил, что смерть наступила в результате суицида. Сюнсукэ проглотил летальную дозу павинала, который принимал ежедневно от невралгии правого колена. Когда Юити спросили, не оставил ли умерший какой-либо записки, он протянул листик бумаги. В ящике письменного стола обнаружили нотариально заверенное завещание о наследовании. Согласно этому завещанию Юити Минами полностью наследовал все движимое и недвижимое имущество и другие ценности стоимостью почти десять миллионов иен. Глава издательства, которое опубликовало полное собрание его сочинений, старинный друг Сюнсукэ, и директор книжного магазина выступили вдвоем свидетелями. Они сопровождали Сюнсукэ в нотариальную контору в Касумигасэки месяц назад.

План Юити вернуть долг в 500 000 иен провалился. Хуже того, он был подавлен мыслью, что всю свою жизнь будет повязан десятью миллионами, которыми Сюнсукэ выразил свою любовь к нему, но в этих обстоятельствах его депрессия была совсем неуместна. Доктор позвонил в полицию. Для расследования прибыл главный инспектор вместе с детективом и следственным врачом.

Юити энергично отвечал на все вопросы во время следствия. Доктор вставил несколько доверительных фраз. У полицейских не возникло ни малейших подозрений о пособничестве в самоубийстве. Просмотрев завещание, помощник инспектора стал назойливо интересоваться, насколько близкими были его отношения с покойником.

— Он был другом моего покойного отца, свел меня с моей женой. Он заботился обо мне, стал во всех смыслах вторым отцом. Был ко мне очень добр.

После этой единственной лжи по щекам Юити потекли слезы. Главный следователь профессионально оценил эти безыскусные слезы. Он был убежден в полной невиновности Юити.

Появился пронырливый газетчик, стал дотошно приставать к Юити с тем же самым вопросом:

— Поскольку вы стали единственным наследником, он, должно быть, очень любил вас, не так ли?

Это слово «любил» среди прочих слов, за которыми не скрывалось никаких намеков, кольнуло сердце Юити. Он стал серьезным и ничего не ответил. Затем вспомнил, что не сообщил своей семье о происшествии, и вышел позвонить Ясуко.

Прошла ночь. Юити не чувствовал усталости. Не был сонным. Однако нагрянувшие поутру соболезнующие и журналисты стали ему уже невмоготу, поэтому он откланялся и сказал доктору Кумэмуре, что прогуляется пешком.

Стояло очень ясное утро. Он спустился с холма. Вдоль еще малолюдной улицы протянулись ослепительно сияющие рельсы трамвайных линий. Большинство магазинчиков было еще закрыто.

«Десять миллионов иен! — подумал молодой человек, пересекая улицу. — Будь осторожен! А то попадешь под машину, и все пойдет к чертям!»

Открыл свои двери цветочный магазин. Цветы прижимались друг к другу, источая тяжелый влажный аромат. «Десять миллионов! Да ведь на них кучу цветов можно купить!» — подумал юноша.

В его груди повисло бремя безымянной свободы. Тяжелей, чем мрак ночи. Он поспешил, шаг его стал неуклюжим. Можно подумать, что ноги у него заплетались из-за ночной пирушки. Вот уже показалась станция государственной железной дороги. У турникета толпились ранние служащие. Напротив станции уже выстроились чистильщики обуви.

«Для начала нужно почистить ботинки», — подумал Юити.

7 июля 1953 года

Приложение

HOMME FATALE, ЗАПРЕТНЫЙ СЕКС И «СМЕРТЬ В ВЕНЕЦИИ»

Что благороднее — любить красоту или быть красивым?

Роберт Ирвин. Плоть молитвенных подушек

1

Неоднозначность романа Мисимы «Запретные цвета» («Киндзики», 1951 год) начинается уже с названия, состоящего из двух иероглифов — «запрещать» и «цвет». Слово «киндзики» вполне можно перевести и как «избранность, избранничество», поскольку оно отсылает к средневековой японской иерархии цветов в одежде, когда, кроме людей высшего ранга, никому не позволялось носить одежду определенных цветов (фиолетового, красного)[112]. Иероглиф же со значением «цвет» служил также в Японии для обозначения явлений чувственного характера. Это дало повод некоторым переводчикам на Западе переводить название романа как «Запретный секс», что, если сделать скидку на невозможность европейских языков передать семантическую насыщенность японского и помнить о содержании этого самого «гомосексуального» у Мисимы произведения, не так уж и некорректно. Эта же чехарда в трактовке названия, заметим в скобках, перешла и к нам — так, Г. Чхартишвили в предисловии к своим переводам Мисимы упоминает этот роман под названием «Запрещенные цвета», а вышедший в одном из издательств перевод книги с английского назван «Запретные удовольствия»…

Казалось бы, гомоэротической тематикой этих самых «запретных удовольствий» в японской литературе удивить никого невозможно. Так, в лирических описаниях однополой любви у Мурасаки Сикибу в «Сказаниях о принце Гэндзи» или иронических у Ихара Сайкаку в «Великом зерцале мужской любви» нет ни тени осуждения. Такой же терпимостью отличалась и современная Мисиме литература: гомосексуальные мотивы мы можем найти у обоих нобелевских лауреатов Японии: это рассказ Кэндзабуро Оэ «Человеческая овца» и сцена у Ясунари Кавабата, литературного наставника Мисимы, в «Шуме гор», где молодой проституирующий гомосексуалист описан в традиционно лирических терминах, напоминающих читателю, знакомому с японской классикой, скорее описания средневековых красавиц. Однако Мисима не был бы Мисимой, не умудрись он и здесь пойти до конца, создав роман, который нужно оберегать от гомофобов, как спички от детей: сенсацией, как в свое время «Исповедь маски», «Запретные цвета» не стали, но определенное брожение в умах породили. Так, известный критик того времени Накамура Мицуо шутил о той дотошности, с которой Мисима описывает гомосексуальную субкультуру: «Мисима волен писать об этом мире все, что угодно, потому что японские критики просто не знают этого мира», и поэтому Мисиме не грозит подвергнуться той критике, что он получил бы, если бы неточно изобразил обычные гетеросексуальные отношения. У Мисимы же действительно хватало материала для описания гомосексуальной субкультуры того времени — несмотря на то, что гомосексуальность скрытного писателя так никогда и не была подтверждена, известно, что он был завсегдатаем гей-бара «Brunswick» на Гиндзе, водил тесную дружбу с Акихиро Маруямой, звездой гомосексуального Токио, впоследствии сделавшим карьеру в качестве исполнителя женских ролей в театре, и т. д.

Нашло в тексте книги отражение и (тогда еще) западничество Мисимы. Поэтому, хоть и упоминая в тексте романа не только Сайкаку, но и редчайшие тексты эзотерического культа в буддизме, содержащие апологию гомосексуальности, Мисима скорее апеллирует к тому, что в модных гендерных исследованиях назвали бы сейчас «протогомоэротической» литературой: к «Портрету Дориана Грея» Оскара Уайльда и к «Смерти в Венеции» своего любимого писателя Томаса Манна, произведению, к слову, вообще оказавшему большое влияние на гомосексуальную литературу XX века[113]. Можно сказать, что Мисима создает даже не японский ремейк новеллы Манна о любви пожилого писателя к прекрасному мальчику, а, скорее, ее своеобразный сиквел: если Ашенбах так и не заговорил с Тадзио (из области совсем уж паралитературных сравнений — знающие японский согласятся, насколько «по-японски» звучит это имя), то в первой, происходящей, как и у Манна, на курорте сцене герои Мисимы знакомятся, то есть действие новеллы немецкого писателя как будто находит продолжение в «Запретных цветах».

Знаменательна и символична сама встреча Юити Минами и Сюнсукэ Хиноки. Знаменитый писатель и утонченный интеллектуал Сюнсукэ, отличающийся при этом достаточно уродливой внешностью (критики неоднократно предполагали, что прототипом был Ясунари Кавабата[114]), видит Юити выходящим из воды после купания. Юити — это очередной образ прекрасного юноши у Мисимы, символ красоты трагической, обреченной, как герои «Жажды любви» или моряк из «Полуденного буксира», наследник архетипического (вспомним «Исповедь маски») образа св. Себастьяна, этакий homme fatale, le beau garcon sans mersi[115], гомосексуальный плейбой, прекрасный и демонически опасный. Он видится Сюнсукэ бронзовым Аполлоном, божеством, выходящим из моря, ожившей греческой статуей. Фигура Юити с широкой грудью и «нежной красотой» зачаровывает его: «Это был поразительно прекрасный юноша. Его тело превосходило по красоте древнегреческие скульптуры. Он напоминал Аполлона, отлитого из бронзы ваятелем пелопоннесской школы». Греция же, во время путешествия в которую Мисима обрел, как он писал в своих путевых заметках, «здоровье в ницшеанском смысле», была его эстетическим идеалом — именно в том, что касается божественной красоты тела, равенства эстетики и этики, в той традиции, о которой сказано в «Волхве» Фаулза: «Красота и блага — не одно и то же на севере, но не в Греции. Здесь между телом и телом — лишь солнечный свет»[116]. И солнечный свет, как легко можно заметить, постоянно сопутствует Юити, становится его символом, отличительным знаком, который, наравне с сиянием золота, стал в его эстетике символом прекрасного (того же Кинкакудзи из «Золотого храма»). Свет этот греческий: «…я считаю харизму всецело дохристианским феноменом. Афина наделяет Ахилла харизмой, окружая его голову „золотистым свечением и пронзая тело „ярким светом““»[117]. При этом Мисима в свойственной ему манере весьма эклектичен, соединяет восточное и западное: как для обоснования сквозной в его финальной тетралогии «Море изобилия» идеи переселения душ он обращался не только к восточным представлениям о реинкарнации, но и к западному (греческому) метемпсихозу, так и концепт сияния у него восходит не только к грекам, но и к средневековым европейским схоластам. Сияние это называлось у них claritas[118] (сияние, ясность, чистота): «Святой Фома Аквинский считает „яркость и ясность“ главным качеством красоты. Элиаде говорит о боге Вишну: „Мистически совершенные существа сияют“»[119]. Этот же свет харизмы американская исследовательница сексуального в мировой литературе К. Палья обнаруживает и у уайлдовского Дориана Грея, который в подобном описании выглядит буквально старшим братом Юити: «Харизма — сияние, возникающее при взаимодействии мужских и женских стихий одаренного человека. <…> Харизматический мужчина чарует женской красотой. <…> Уйальд наделяет Дориана чистой харизмой. Дориан — прирожденный властитель, пленяющий своей „обворожительной“ красотой, притягивающий к себе оба пола и парализующий их нравственную волю. Нарциссизм этого прекрасного юноши приводит к гибельным последствиям: самоубийство, убийство, порок»[120]. Различие с романом Мисимы одно, но принципиальное: Дориан наказан в итоге за свое моральное разложение смертью, Юити же ожидает обеспеченная жизнь. И это более чем характерно для Мисимы, который до конца остался верен греческой традиции — Уайльд же лишь декларировал, что «эстетика выше этики» (в «Критике как художнике»).

В «Запретных цветах» мы встречаем мотив, который станет основным в «Золотом храме», — невозможность непосредственного контакта с красотой, демонической, подавляющей и потусторонней, что чревато разрушением основных онтологических связей и все нарастающей изолированностью человека. Это выражено и в том, что Сюнсукэ ощущает себя «отвратительным духом», а Юити «прекрасной природой», а также в том, что для создания объекта прекрасного писатель Сюнсукэ выбирает этого юношу, достаточно ординарного и ограниченного, что говорит о том, что в творчестве выразить прекрасное ему не удалось. И Сюнсукэ, этакий Мефистофель (вспомним его хромоту из-за невралгии в колене, а также сцену обеда с Кавадой, где стоящий перед Сюнсукэ гриль освещает его лицо будто бы адским пламенем), действительно становится «эстетическим отцом» Юити — он ведет с ним долгие разговоры об искусстве, красоте, он цитирует ему Байрона, показывает репродукции Бердсли, знакомит с книгами по эзотерическому буддизму. И это демонстрирует, что в «Цветах» Мисима «ремикширует» «Портрет Дориана Грея» Уайльда. Так, Сюнсукэ обучает Юити точно так же, как лорд Генри обучал Дориана, произнося апологии прекрасного; Юити так же становится центром всеобщего обожания, как и Дориан (можно вспомнить только слова Бэзила, который признается Дориану, что уже с самой первой встречи был одержим им и «обожал» его); Юити вечно молод, прекрасен и разрушителен, как Дориан и как Тадзио у Манна. Кажется, что и своим нарциссизмом, о котором еще Фрейд писал, что тот своей «самодостаточностью и неприступностью» привлекает других, Юити обязан прежде всего «Портрету» с его, как сейчас бы сказали, откровенно метросексуальным главным героем.

Красота, как всегда у Мисимы, демонична и разрушительна, ослепительна, но смертельна. Юити, воплощение этой самой красоты, есть, по определению Сюнсукэ, результат того, что происходит, когда красота «насильно, по-воровски вырвана из рук этики». Разложение, начинающееся в самом Юити, как и в Дориане Грее, превращающемся в конце в отвратительный труп, проецируется на весь окружающий мир. Поэтому никакой этики в мире «запретных цветов» (мире бывших аристократов, торгующих на черном рынке, шантажистов, гей-баров и гей-вечеринок, на которых американцы покупают себе любовников, и т. д.) нет. Мисима, никогда не скрывавший своего интереса к красоте мужского тела, не эстетизирует и мир гомосексуальной любви: гомосексуальные сцены нарисованы на редкость непривлекательно, на грани фола и откровенной пошлости. Юити этот мир видится «миром нечистой, гниющей сладости», в котором мы видим манерные пятиминутные поцелуи, кокетливые взгляды, в которых «купается» их адресат, влажные рукопожатия, «влажные» взгляды, юношей, «нежно» склонивших голову на грудь партнера, поцелуи до крови и т. п. Откровенно гомосексуальные сцены интересны, пожалуй, лишь тем, что они были предуготовлены «Исповедью маски», где у героя еще не было прямого контакта с мужчинами, но были пристрастные наблюдения за ними и фантазии о том, что можно было бы с ними сделать. Юити полностью воплощает самые смелые мечтания анемичного alter ego Мисимы из его первого романа.

Разложение действительно повсеместно, а по части энтропийных тенденций этот роман предвосхищает «Падение ангела», последний и самый мизантропический роман Мисимы. Нет Красоты и в мире людей, поскольку картина в романе рисуется откровенно мизантропическая.

Разложение в «Запретных цветах» закралось не только в мир человеческих отношений («женщины пахнут как свиньи», «у женщин нет души», как пишет Сюнсукэ в своем дневнике, который он ведет на французском языке), разложение царствует и в мире плоти, плотская же красота всегда имела большое значение для эстетики Мисимы. Образность Мисимы там, где это касается описания тела, носит отчасти патологический характер, что касается даже выбора языковых средств. К примеру, кровь течет как «липкая грязь», капает как «жир с мяса во время жарки». Тело своей жены с подачи Сюнсукэ, который, уговаривая его жениться, убеждал Юити относиться к телу невесты как к туше из мясной лавки или подушке, Юити считал исключительно «безжизненным».

Мир природы в «Запретных цветах» также лишен красоты. Рассуждая о саде в храме Дайгодзи, Сюнсукэ говорит, что тот был «столь подчинен человеку, столь абстрактен, столь искусственен… что там не было места для настоящей зимы».

Сюнсукэ осознает, что механизм восприятия прекрасного был нарушен. Это сказывается на традиционном взгляде на красоту: «Красота стала поводом для болтливости. Встречаясь с чем-нибудь красивым, человек чувствует себя обязанным впопыхах произнести что-либо».

Поэтому на первых порах Юити как воплощение красоты в этом жутком мире так очаровывает Сюнсукэ, вселяет в него надежду: «С тех пор как он встретил Юити, работа, о которой он мечтал, должна была быть закончена с совершенством, излеченная от болезни перфекционизма, а здоровье смерти должно было излечить болезни жизни. Это должно было стать излечением от всего: от юности, от старости, от искусства, от жизни, от поклонения ему, от знания мира, от безумия».

Поначалу Юити и сам наслаждается как своей популярностью, так и открывшимся перед ним миром «запретных цветов» гомосексуальной любви: «Юити плавал на волнах обожания. Взгляды, направленные на него, заставляли его чувствовать то же, что чувствует женщина, когда она проходит между мужчин, чьи взгляды раздевают ее до последнего стежка».

Все герои романа центрированы вокруг Юити и, лишаясь собственной индивидуальности, готовы отдать все ради рабского служения ему: один юноша-любовник сбрил свои прекрасные волосы как «подношение Юити», двое подростков дрались из-за него, престарелый Кабураги на улице становился на колени и целовал ботинки Юити[121] (после чего у него на губах остался вкус обувного крема Юити — деталь символическая, поскольку роман заканчивается сценой, в которой Юити после смерти Сюнсукэ останавливается на улице, чтобы почистить свои ботинки), только из-за своей красоты он получает предложение о престижной работе и т. п.

Иосиф Бродский, анализируя творчество греческого поэта Кавафиса, отмечает, что «гомосексуальность как таковая побуждает к самоанализу сильнее, чем гетеросексуальность. <…> Гомосексуальная же психология, как и психология любого меньшинства, сильна своей нюансированностью… <…> В некотором роде гомосексуальность есть норма чувственного максимализма, который впитывает и поглощает умственные и эмоциональные способности личности с такой полнотой, что „прочувствованная мысль“, старый товарищ Т. С. Элиота, перестает быть абстракцией. Гомосексуальная идея жизни в конечном счете, вероятно, более многогранна, чем гетеросексуальная»[122]. И только это, пожалуй, спасает роман с развертывающейся бесконечной галереей увлечений и романов Юити от полной пошлости.

Впрочем, эти романы на одну или чуть больше ночь скоро утомляют и самого Юити: «Ни та, ни другая любовь ничего не задели в нем. Его охватило одиночество». Его собственная красота и привлекательность, что так радовала его, начинает его утомлять: «Я совсем не счастлив, когда меня называют красивым. Я был бы гораздо счастливее, если бы все звали меня приятным, интересным парнем Ютяном».

На самом деле Юити в силу своей не сильно рефлексивной природы не понимает, что его красота — отнюдь не его личная прерогатива, она лишь реализовалась в нем, он стал воплощением (недаром он назван «представителем») некой трансцендентной и потусторонней красоты. Красота эта может реализоваться в любых объектах этого мира (от прекрасного юноши до старого храма), зовет в некие потусторонние области и, вселяя в своих адептов невоплотимые желания, в итоге разрушает их. Поэтому и проницательный Кабураги говорит о Юити, что «этот юноша уже растоплен собственной красотой. Его красота — его слабость». Таким образом, опасная для других красота Юити, с которой ему не удается установить согласие, действительно становится врагом ему самому и действует на него как едкая кислота. С момента его все нарастающей вовлеченности в гомосексуальный мир «запретных цветов» начинается его стремительное моральное разложение. Из-за своего постоянного участия в различных вечеринках, например, он почти перестает проводить время с семьей, безо всяких объяснений жене или матери исчезая на несколько ночей. «Юити, казалось, где-то потерял мягкость и доброту души, что когда-то были его сущностью», — говорится в 14-й главе.

Юити становится машиной разрушения, этаким эстетическим терминатором, что дает возможность Сюнсукэ использовать его в качестве мстителя — тем женщинам, которые в свое время отвергли его самого. Показательна тут сцена с Кёко, которую Юити, мнящийся ей «воплощением радости», увлекает в отель: посреди ночи она в ужасе слышит старческий кашель и чувствует на себе «руку скелета». Прекрасный юноша оказывается настоящим оборотнем, превращаясь ночью в заходящийся стариковским мучительным кашлем скелет. И, включив свет, она видит рядом с собой старика Сюнсукэ, которому, по дьявольскому плану мести того, Юити уступил в темноте свое место подле Кёко. Здесь мотив двойничества, двойников Юити — Сюнсукэ (Юити — молодость, жизнь, чувственное, прекрасное, Сюнсукэ — старость, смерть, умственно-рациональное, отвратительное) достигает своей кульминации. Юити и Сюнсукэ действительно образуют антиномичную пару, потому что Юити не только креатура Сюнсукэ, но и его двойник, настоящий Doppelgänger, как Дориан был двойником лорда Генри. И дальше Кёко в разговоре с Сюнсукэ, все еще не могущая осознать, как Юити мог так с ней поступить, называет того «оборотнем». А это, в свою очередь, образ, имеющий богатую традицию в японской литературе и фольклоре, недавно заявленный и в кинематографе, в фильме Нагисы Осиму «Табу» («Гохатто»), молодого актера, которого, кстати, очень легко представить себе в роли Юити…

Нет, Юити пытается как-то переломить ситуацию, спастись от того тотального разложения, которым чревата его красота. Пытается он осуществить это с помощью женщин — уходя то в дружбу с понимающей и великодушной женой Кабураги, то в любовь к своей жене. Он решает присутствовать при родах собственного ребенка. Эта сцена кесарева сечения, увиденная им во всех деталях (а Мисима всегда смаковал подобные описания — будь то вываливающиеся внутренности и потоки крови в сцене сэппуку в «Патриотизме» или вивисекция котенка в «Полуденном буксире»), способствует его чуть ли не очищению и (не возрождению, а появлению) любви к Ясуко.

«Нарцисс забыл свое лицо», — говорится о Юити той поры. А когда прислуга в доме весьма символично разбивает зеркало, рассказчик замечает, что это, возможно, было признаком того, что «юноша освобождался от власти зеркал».

Но победа Юити над демонами своей красоты была мнимой. Не мнимым было лишь поражение Сюнсукэ, которому не только не удалось подчинить Юити своим эстетическим теориям, но который сам стал рабом той красоты, что была воплощена в Юити. Он проигрывает Юити партию в шахматы во время их последней встречи и поступает, как и большинство героев Мисимы, которым, чтобы попытаться высвободиться из-под диктата красоты, дано лишь два пути — либо убить воплощение прекрасного, либо себя.

2

Довольно любопытно, однако, рассмотреть «Запретные цвета» как своеобразный ремикс «Смерти в Венеции» Манна, которого Мисима в разговоре с Ф. Сэйити назвал как-то «лучшим в мире писателем». В книге «История моих странствий» Мисима признавался, что с момента первого прочтения книги немецкого писателя стали для него «идеальной литературой».

Ашенбах, как и Сюнсукэ, неудовлетворен своим творчеством: «хотя вся немецкая нация превозносила это мастерство»[123], сам он ему не радовался. Сюнсукэ же, знаменитый писатель, у которого недавно вышло многотомное собрание сочинений, страдает оттого, что в своем творчестве «не смог выразить прекрасное».

Это заставляет Сюнсукэ и Ашенбаха обратиться в их поисках красоты непосредственно к жизни, и это же в итоге их губит. Им кажется, что проблема заключается в том, что они не могут должным образом выразить, запечатлеть красоту жизни в творчестве. Однако проблема оказывается серьезнее — красота в принципе невыразима, поэтому к ней нельзя приблизиться и в жизни. Тот же, кто слишком далеко продвинется по пути приобщения к ней, у кого слишком обостренное чувство прекрасного, расплачивается жизнью — что и подтверждается гибелью Сюнсукэ и Ашенбаха.

Позиция жизненной мужественности и стоицизма, характерная для Ашенбаха, проецируется и на его творчество, находя выражение в его любимом типе литературного персонажа: «Ведь стойкость перед лицом рока, благообразие в муках означает не только страстотерпие; это активное действие, позитивный триумф, и святой Себастьян — прекраснейший символ если не искусства в целом, то, уж конечно, того искусства, о котором мы говорим. Стоит заглянуть в этот мир, воссозданный в рассказе, и мы увидим: изящное самообладание, до последнего вздоха скрывающее от людских глаз свою внутреннюю опустошенность, свой биологический распад; физически ущербное желтое уродство, что умеет свой тлеющий жар раздуть в чистое пламя и взнестись до полновластия в царство красоты; бледную немочь, почерпнувшую свою силу в пылающих недрах духа и способную повергнуть целый кичливый народ к подножию креста, к своему подножию; приятную манеру при пустом, но строгом служении форме; фальшивую, полную опасностей жизнь, разрушительную тоску и искусство прирожденного обманщика» (с. 157–158).

То есть за этой внешней мужественностью, а также за прекрасной оболочкой тела Себастьяна скрываются распад и уродство. В этом отрывке заявлена тема порочной, болезненной красоты, характерная как для Манна, так и Мисимы, при формировании своей эстетической системы вообще во многом учитывавшего опыт своего учителя Манна, а также — через тему зеркал — отсылка к теме Дориана Грея. И именно ее воспринял Мисима, создавая образ прекрасного, но пустого и несущего всем разрушение и смерть юноши Юити. Здесь также стоит отметить механизмы взаимоотношения с миром прекрасного: во-первых, глагол «вознестись», употребленный в отношении мира прекрасного и подразумевающий трансценденцию, во-вторых, «бледная немочь», то есть смерть, царящая в мире красоты. Трансцендентальность же и смерть неизменно выступали в кластере с темой прекрасного у Мисимы.

В рассуждениях о специфике творчества Ашенбаха можно увидеть и другие переклички с эстетикой Мисимы. Так, мы узнаем, что писал он, ориентируясь на молодежь, «страстную и непосредственную» (с. 158). В этом нетрудно заметить элементы эстетизации молодости, свойственные Мисиме, а также ориентацию на молодого читателя (Мисима писал свои поздние произведения во многом для членов своего «Общества щита»).

В продолжении повествования об Ашенбахе-писателе можно найти соответствие уже с сюжетом «Запретных цветов» — в самом известном, «нашумевшем» рассказе Ашенбаха повествуется о «вздорном мерзавце, из бессилия, порочности и этической неполноценности толкающего свою жену в объятия безбородого юнца». Этот только намеченный у Манна сюжет найдет развитие сразу в двух сюжетных линиях романа Мисимы: во-первых, Сюнсукэ сводит Юити со своими бывшими возлюбленными; во-вторых, другой герой, Кабураги, сквозь пальцы смотрит на роман Юити со своей женой.

Также мы узнаем, что Ашенбаху в его творчестве были свойственны «обостренное чувство красоты» и трансцендентальная устремленность, впрочем, само место, куда ведет трансценденция, определено у Манна так же неявно, как и у Мисимы (попыткам как-то локализировать запредельную красоту посвящены многие страницы «Моря изобилия»).

Один эпизод по пути Ашенбаха в Венецию заслуживает внимания. В группе молодых людей он видит особенно веселящегося человека, по виду — их товарища. И только внимательно присмотревшись, он понимает, что это молодящийся старик, своей искусственной мимикрией под молодых производящий отвратительное впечатление. Ашенбах, размышляя о причинах подобного явления, видит в нем нарушение некоего вселенского закона, природного противоречия: «Ему казалось, что все на свете свернуло со своего пути, что вокруг него, как в дурном сне, начинает уродливо и странно искажаться мир…» В этом отрывке присутствует эстетика молодости, такой ее аспект, как отвращение к старости, усиленное тем, что старость эта рядится под молодость. У Мисимы мы встретим такой же образ — не только пожилых любовников Юити в «Запретных цветах», которые пытаются выглядеть моложе своих лет, но и постаревшего Хонду из «Храма на рассвете» и «Падения ангела», поданного в крайне карикатурном виде. То, что Ашенбах после столкновения с красотой впоследствии сам уподобится этому старику, демонстрирует, насколько сильно под воздействием красоты искажаются все нравственные и идейные установки человека.

Само путешествие Ашенбаха в Венецию на пароходе ассоциируется с умиранием, за счет того, что море навевает мысли о смерти: «Удивительное суденышко <…> и такое черное, каким из всех вещей на свете бывают только гробы, — оно напоминает нам о неслышных и преступных похождениях в тихо плещущей ночи, но еще больше о смерти, о дрогах, заупокойной службе и последнем безмолвном странствии» (с. 166). Кроме того, что образ моря был очень важен в эстетике Мисимы, ассоциировался у него также со смертью[124], здесь важен еще и мотив путешествия в смерть, мифологического снисхождения в ад. А миф об Орфее и Эвридике использовался и Мисимой, в романе «Весенний снег», в финале которого Киёаки устремлялся за своей возлюбленной Сатоко в монастырь (своего рода аналог загробного мира).

Сравнение мальчика, очаровавшего своей красотой Ашенбаха, с Эвридикой не кажется столь уж странным, если вчитаться в его описание: «…мальчик с длинными волосами, на вид лет четырнадцати. Ашенбах с изумлением отметил про себя его безупречную красоту. Это лицо, бледное, изящно очерченное, в рамке золотисто-медвяных волос, с прямой линией носа, с очаровательным ртом и выражением прелестной божественной серьезности, напоминало собою греческую скульптуру лучших времен и, при чистейшем совершенстве формы, было так неповторимо и своеобразно обаятельно, что Ашенбах вдруг понял: нигде, ни в природе, ни в пластическом искусстве, не встречалось ему что-либо более счастливо сотворенное» (с. 170–171). Кроме необычной красоты, здесь есть отсылка и к Греции.

Вид мальчика вызывает у Ашенбаха мысли о красоте. Он восхищается мальчиком прежде всего как «произведением искусства» — Сюнсукэ хотел создать из Юити «произведение искусства». И, как и у Сюнсукэ, в эстетическом восхищении Ашенбаха скоро появляются гомоэротические нотки. Знаменательно, что отвлечь от созерцания прекрасного мальчика Ашенбаха может только море, которое ассоциируется со смертью, — и именно смерть сможет освободить Ашенбаха от его увлечения мальчиком. Далее объясняется, что Ашенбаху нравилось море: из-за его тяготения к «нераздельному, безмерному, вечному, к тому, что зовется Ничто». Море, скрывающее в себе Ничто, стало одной из основных тем финальной тетралогии Мисимы «Море изобилия», темой, заложенной уже в самом названии: через отсылку к названию одного из «морей» на Луне — Mare Foecunditatis — Мисима, как он сказал как-то в разговоре с американским японистом Дональдом Кином, названием своей тетралогии подразумевал «образ вселенского нигилизма».

Ашенбаха, наблюдающего за мальчиком на фоне моря (еще одна отсылка к Греции, образу Юити), поражает тот факт, что интернациональная компания детей группируется вокруг него, а тот «кивал головой, распоряжался, давал указания» им. Один же мальчик, по имени Яшу, вообще был «его верным вассалом и другом», таким же, надо полагать, как Минору при Юити. Этому мальчику Ашенбах, кстати, про себя советует «отправиться на год в странствие», чтобы «выздороветь» от чар Тадзио. Отправилась в путешествие прочь от Юити жена Кабураги, а глагол «выздороветь» намекает на то, что сама красота больна.

Если вначале Ашенбах еще мог иронизировать по поводу популярности мальчика среди его сверстников, то постепенно и он начинает все сильнее попадать под его чары, он проводит все больше времени в наблюдениях за мальчиком. «Удовлетворение и спокойствие» вызывает у Ашенбаха лишь одна мысль, что вид мальчика свидетельствует о малокровии, что тот, скорее всего, «не доживет до старости». Малокровием страдал автобиографический герой «Исповеди маски», а смерть в эстетике Мисимы — чуть ли не единственный способ слияния с красотой. Кроме того, смерть в молодости гораздо эстетичнее — недаром у Мисимы красивая смерть прекрасного молодого тела станет апофеозом красоты (например, самоубийство Исао в «Несущихся конях» из той же тетралогии).

Как образ Юити и других прекрасных отроков у Мисимы, образ мальчика сопровождается образами моря и солнца. Если море у Мисимы будет олицетворять смерть, чувственность и время (в «Море изобилия»), то солнце кроме некоторых специфически японских коннотаций (в синтоизме — символ божественности императора) также отсылает нас к миру чувственных явлений, высочайшим из которых была для Мисимы смерть. То же самое и у Манна — «солнце нацеливает внимание на чувственное», размышляет Ашенбах.

Сам мальчик для Ашенбаха — лишь «образ», «отражение» того, что обитает в мире духа. Это есть та трансцендентальная природа, что будет заложена в образы прекрасного у Мисимы — недаром у него Юити назван «лишь представителем» в этом мире чего-то неземного.

Поклоняясь красоте мальчика, Ашенбах ощущает себя «уродом» — совершенно как Сюнсукэ в романе Мисимы, который образовывал с Юити антиномичную пару «уродливый — красивый». Весь символический набор, заимствованный позже Мисимой, отсылает к Греции: «И вот из рокота моря и солнечного блеска соткалась для него чарующая картина. Старый платан под стенами Афин — та священная сень, напоенная ароматами, которую украшают изваяния и набожные приношения афинян в честь нимф и Ахелоя» (с. 188).

Все его силы — дарованные ему солнцем и морем, этими эмблемами эстетики Мисимы — он отдает своему «служению» красоте, будучи уже не в состоянии реализовывать их в творчестве: «…теперь все, чем подкрепляли его солнце, досуг и воздух, он великодушно и бесхозяйственно растрачивал на опьянение чувством» (с. 191).

Но Тадзио, несмотря на свой возраст, едва ли не больший Нарцисс и homme fatale, чем Юити и Дориан. «Это была улыбка Нарцисса, склоненного над прозрачной гладью воды, та от глубины души идущая зачарованная, трепетная улыбка, с какой он протягивает руки к отображению собственной красоты…» (с. 193–194). И тут становится понятна роль Ашенбаха и Сюнсукэ — они всего лишь зеркала для Нарцисса, в них он может увидеть даже не себя, не свое отражение, а любовь, обожание этого отражения. О Юити сказано: «Он (Сюнсукэ. — А. Ч.) не знал, как постоянно невыносимо скучно было этому юноше; и что единственным, что позволяло этому Нарциссу продолжать скучать, был тот факт, что этот мир был полон зеркал; в тюрьме зеркал этот прекрасный узник мог бы томиться до конца своей жизни». Юити не интересуют люди, они для него не более чем зеркала, отражающие его необыкновенную красоту; это его отчасти радует, приносит определенное удовлетворение, но вот их реакция на него (чувственное желание, собственнические чувства) оставляет его равнодушным, даже вызывает определенную досаду. Все это есть следствие того, что в нем нашла воплощение красота, живущая по своим законам (например, ей требуется поклонение, люди не более чем зеркала для нее).

В этой теме зеркал, кажется, есть различие между ее трактовкой у американской исследовательницы современной японской литературы Гвен Петерсен, много писавшей в своей книге[125] о роли зеркала в романе и о том, какое содержание Мисима вкладывал в эту тему. Петерсен акцентирует внимание на нарциссизме, шире — эгоизме Юити. Возможно, здесь важнее не личные качества Юити Минами, а качества красоты, нашедшей в нем антропоморфное воплощение, ее полная отстраненность, дистанцированность от людей. Кроме того, зеркала в романе, скорее всего, лишь символ (мы не видим Юити любующимся своим отражением в зеркале, все описания его красоты даны через ее восприятие другими людьми) — людей, других персонажей, центрированных вокруг него. Да и более подходящим для описания этого свойства Юити-красоты, чем «эгоизм, равнодушие, безразличность», кажется слово «трансцендентность». Именно это качество просто снимает саму возможность постановки вопроса о моральных качествах и этических вопросах по отношению к красоте — она существует как бы в другом измерении, безотносительная, лишь явленная в этом мире. Этим и объясняется равнодушие Юити к чувствам окружающих людей; он, подобно пушкинскому Пимену, «добру и злу внимает равнодушно, / не ведая ни жалости, ни горя». Кроме того, надо помнить о том, что западное зеркало — отнюдь не близкий родственник зеркала восточного, о чем писал еще Ролан Барт в «Империи знаков»: «На Западе зеркало является по сути своей нарциссическим объектом <…>; на Востоке же зеркало, похоже, пусто: оно символически отражает пустоту самого символа. <…> Зеркало ловит лишь другие зеркала, и это бесконечное отражение есть сама пустота (которая, как известно, есть сама форма)»[126]. Таким образом, в «Запретных цветах» тема зеркала объединяет в себе западные (нарциссизм) и восточные (пустота) коннотации, тема же пустоты является одной из фундаментальных характеристик красоты. Кроме того, нельзя игнорировать символическую связь темы зеркала и смерти. Интересно, что, говоря о сходстве этих тем, Александр Генис упоминает в числе прочего и Венецию: «Характерно, что мифология зеркал всегда связывалась со смертью. Евреи завешивали зеркала в знак скорби. В них искали души мертвых шаманы. Китайцы клали зеркало в могилу. И конечно, не зря считается, что нигде так хорошо не умирается, как в столице зеркал — Венеции»[127].

Возвращаясь к «Смерти в Венеции», стоит отметить еще одну аллюзию. Так, во время надвигающейся эпидемии Ашенбах «испытывал безотчетное удовлетворение», «катастрофа, надвигавшаяся на внешний мир, преисполнила его сердце удовлетворением» (с. 195). Эта ситуация будет почти детально повторена в «Золотом храме» Мисимы, когда герой Мидзогути во время войны будет надеяться на бомбардировку, в огне которой он сгорит вместе с прекрасным храмом, хотя бы таким образом обретя единение с объектом своей эстетической обсессии. Это сближение опущений героев двух романов тем более разительно, что Ашенбах в это время сам чувствует себя будто на войне: «Он тоже отбывал службу, тоже был солдатом и воином, подобно многим из них, потому что искусство — война, изнурительный бой» (с. 198). Хотя война эта не настоящая, это схватка с красотой, в которую его ввергло желание реализовать прекрасное если не в творчестве, так в жизни, та схватка, в которой Ашенбах и Сюнсукэ окажутся проигравшими.

И Ашенбах, «разбитый, обессилевший, безвольно подпавший демону» (с. 209), прекрасно понимает, что он обречен и что именно его ожидает — «чужой бог» (с. 208). Понимает это и Сюнсукэ, только называет иначе — «отрицательной альфой мироздания».

Ашенбах предал все в себе — свой возраст, свой внешний вид, свое тело (он стыдится своей старости), свои убеждения (отвращение к тому старику на палубе парохода, стремившемуся походить на молодых), свою гордость (женщины из польского семейства при виде Ашенбаха стараются спрятать от него мальчика). Мисима сделал Сюнсукэ сильнее, чем Ашенбах, но итог тот же — «все умирают».

Александр Чанцев

Примечания

1

Нике, Ника — в греческой мифологии персонификация победы. Изображение богини известно по нескольким статуям скульптора Пеония из Менде. Возможно, что речь идет о Нике Самофракийской (ок. 190 г. до н. э.), которая хранится в Париже, в Лувре.

2

Гюисманс Шарль Мари Жорж (Жорис-Карл) (1848–1907) — французский писатель-символист, автор романа «Наоборот» (1884), известного в России по переводам М. А. Головкиной (1906), И. Карабутенко (1990), Е. Л. Кассировой (1995).

3

Роденбах Жорж (1855–1898) — бельгийский поэт и писатель-символист.

4

Гэта — деревянная обувь.

5

Патер Уолтер Хорейшо (1839–1894) — английский писатель, критик; относился к группе прерафаэлитов.

6

Офуро — японская ванна.

7

Токонома — стенная ниша с полочками и приподнятым полом.

8

Персимон — хурма восточная.

9

Эра Тайсё — название периода правления (1912–1926) японского императора Иосихито.

10

Мисо — густая творожистая масса из перебродивших соевых бобов.

11

Хаори — накидка.

12

Цубо — мера площади, равная 3,3 м^2.

13

Тигокандзё — «Помазание мальчиков», или «Освящение мальчиков», или «Благословение мальчиков».

14

Гиндза — центральная улица в Токио.

15

Эллис Хэвлок (1859–1939) — английский психолог, автор «Исследования психологии секса».

16

Вилькельман Иоганн Иоахим (1717–1768) — немецкий историк античного искусства, сын сапожника, получил богословское образование в Галле. Древнегреческую скульптуру характеризовал словами: «благородная простота и спокойное величие». Трактовка греческого искусства у Вилькельмана оказала влияние на формирование французского классицизма XVIII века и особенно немецкой классической литературы (И. В. Гёте, Ф. Шиллер). Его итоговый труд — «История искусства древности» (1763).

17

Мисима, видимо, намекает на Антиноя, возлюбленного императора Адриана (117–138 гг. н. э.), профиль которого был отпечатан на монетах после его гибели в юном возрасте.

18

Сравни описание с текстом: «Юноша был столь красив, что превосходил красотою самую красивую девицу Крита; (он) давал такой соблазн скиту, что все братья осквернились…» Из посмертного вещания преп. Нила Мироточивого (XVI в.), афонского подвижника.

19

Площадь комнат в Японии исчисляется татами — соломенными матами размером чуть более 1,5 м^2.

20

Фусума — раздвижные двери-перегородки внутри помещения.

21

Амадо — дождевые ставни.

22

Храм Рёандзи — храм Покоящегося дракона.

23

Клуазоне — покрытые перегородчатой эмалью изделия.

24

Сёги — японские шахматы.

25

Рай, царство небесное.

26

Принц Гэндзи — герой «Повести о Гэндзи» Мурасаки Сикибу (XI в.).

27

Поп Александр (1688–1744) — английский поэт из круга английских метафизиков. Автор пасторальной поэмы «Уиндзорский лес» (1713), «ироикомической» поэмы «Похищение локона» (1712), сатир «Дунсиада» (1728), «Новая Дунсиада» (1742).

28

Сайкаку Ихара (1642–1693) — новеллист, основатель жанра «укие-дзоси» — «рассказов об изменчивом мире».

29

Эпоха Муромати (1332–1572) — период правления феодального клана Асигава со столицей в Муромати (Киото).

30

Рёсуке — полное имя уменьшительно-ласкательного «Рётян».

31

За, против (лат.).

32

В Японии до 1949 года возраст считался с наступлением Нового года независимо от месяца рождения.

33

Хибати — жаровня для отопления в японском доме.

34

Декоративная поперечная балка в японском доме, которая символически разделяет комнату на две части.

35

«Сооконсю» — «Собрание трав и корней».

36

«Тэцусёки-моногатари» — «Новеллы, записанные Тэцу».

37

Тэйка Фудзивара, или Садаиэ Фудзивара (1162–1241) — поэт-новатор конца эпохи Хэйан, теоретик эстетики «югэн» — символизма.

38

Отогидзоси — жанр короткой изустной новеллы эпохи Муромати.

39

С малой долей уверенности можно сказать, что речь, видимо, идет о дзэн-буддийском саде при храме Эйфукудзи (Энгакудзи) в Камакуре. Под этим именем также известна придворная поэтесса принцесса Эйфуку (1271–1342).

40

Ямато — древнее название Японии.

41

Тантал — имя героя греческой мифологии, который был наказан за преступления (в качестве угощения богам подал мясо своего убитого сына Пелопа) на вечные мучения в подземном царстве: стоя по горло в воде, он не мог напиться, ибо вода тотчас отступала от губ; не мог достать плоды с ветвей деревьев, которые поднимались, когда он протягивал руки (танталовы муки).

42

Дайго — суть буддизма.

43

Самбо-ин — павильон трех сокровищ (Будда, закон, монашество).

44

Гэнко (1321–1324) — период феодальной войны против сёгуна (военного правителя) за восстановление императорской власти.

45

«Тигоно соси» — «Записки об отроках».

46

Годайго (1288–1339) — на престоле в 1319–1338 гг.

47

Котацу — комнатная жаровня, вделанная в пол и накрываемая сверху одеялом.

48

Фумиэ — медная пластина с распятием (или изображением Девы Марии), которую заставляли попирать ногами (как доказательство того, что человек не является христианином; в XVII–XVIII вв.).

49

Нерка — рыба из семейства лососевых.

50

Нанкингай — квартал Чайнатауна.

51

Мэйдзи — эпоха реставрации императорского правления, 1868–1912 гг.

52

Даймё — феодал, князь.

53

Эпоха Эдо — по названию новой столицы Японии Эдо (будущей восточной столицы — Токио), куда в 1606 г. перебралось новое военное правительство Токугавы Иэясу (1542–1616). Эпоха, длившаяся до реставрации Мэйдзи (1868).

54

«Длинные рукава» — насмешливое прозвище знати и монахов.

55

Сцинк — ящерица.

56

Северная династия, 1331–1392 гг.

57

К этому роду принадлежал поэт Мицухиро Карасумару (1579–1638), сочинявший рэнга в «благородном» стиле.

58

Эпоха Хэйан — «мира и спокойствия», IX–XII вв.

59

Сяку — мера длины, равная 30,03 см.

60

Рэйдзэй (950—1002) — император Японии.

61

Простите (англ.).

62

Нихонбаси — район в центре Токио.

63

В тексте «каэрибана» — второе значение: «гейша, вернувшаяся к прежней работе».

64

Возможно, автор говорит о произведениях в жанре дзуйхицу, в которых нет сюжетного повествования, а только фрагментарные записи.

65

«Повесть о Великом мире» — воинское повествование (40 свитков) о междоусобной войне Минамото и Тайра, где в основном описываются события с 1318 по 1367 г.

66

Песни Когуре — синтоистские пляски и пантомимы.

67

Агэмаки — старинная детская прическа в виде банта.

68

Эмпедокл из Акраганта (ок. 490 — ок. 430 г. до н. э.) — философ, оратор и государственный деятель, придерживался ионической натурфилософии и орфико-пифагорейского учения, создатель философских поэм — «О природе» и «Очищение». В последней поэме излагалось орфико-пифагорейское учение о грехопадении души, ее перевоплощении в тела растений, животных и людей как наказании и об освобождении от «круга рождений» после очищения от скверны, что соответствует буддийской доктрине сансары и кармы.

69

Дзабутон — плоская подушка для сидения на полу.

70

Кидзидзаке — «Пестрый фазан», сорт саке.

71

Новалис (псевд.; фон Харденберг Фридрих (1772–1801) — немецкий поэт и философ, представитель раннего романтизма (круг йенских романтиков), создатель теории магического идеализма.

72

Паразитный — профессиональный термин в оптике.

73

Декларация эстетики «югэн» — красоты небытия.

74

Обэнто — коробочка с традиционным японским завтраком.

75

Хакама — традиционные широкие штаны.

76

Дзори — сандалии.

77

Далянь — бывший порт Дальний (Дайрен, совр. Люйда).

78

Амой — совр. Сямынь.

79

«Копуша», «Синее танго», «Табу» (англ.).

80

Маджонг — китайская игра в кости.

81

Сииноки — литокарпус Зибольда.

82

Платон, «Федр» (пер. А. Н. Егунова).

83

Алкивиад (ок. 450–404 до н. э.) — афинский политик и стратег, вырос и воспитывался в доме своего дяди Перикла, ученик Сократа. Рано вступил на политическое поприще, в дальнейшем часто менял политическую ориентацию, создал антиспартанскую коалицию, но, будучи отозван в Афины на суд народного собрания, бежал в Спарту и предложил спартанцам план ведения войны против афинян.

84

Силен — воспитатель Вакха, бога вина. Платон считал Силена эмблемой мудрости, скрытой под отталкивающей наружностью.

85

Каннон — богиня милосердия, санскр. Авалокитешвара.

86

Эклампсия — тяжелое заболевание, возникающее во время беременности, родов и в послеродовой период; форма позднего токсикоза беременности. Характеризуется бессознательным состоянием с припадками судорог.

87

Асакуса — район в Токио, по названию храма Асакуса-Каннон.

88

Синдзюку — центральный район в Токио.

89

Клейера японская, синтоистское священное дерево.

90

Тории — синтоистское сооружение, напоминающее порота, в виде красной прямоугольной арки на пути к храму.

91

Патинко — игральные автоматы, род электрического бильярда.

92

Кальпа (санскр.) — порядок, закон. Цикл жизни богов, равный согласно индийской традиции 8 640 000 000 «человеческих» лет, который заканчивается уничтожением материального мира, космоса и богов посредством огня, воды и ветра; после чего начинается период нового творения и новой кальпы.

93

Сайго Такамори (1827–1877) — выдающийся японский военачальник позднего периода эпохи Эдо и начала эпохи Мэйдзи, сыгравший значительную роль в реставрации императорской власти и буржуазной революции 1868 г.

94

Циветта — род хищных млекопитающих семейства виверровых, распространенных в Юго-Восточной Азии; имеют особые железы, вырабатывающие пахучий секрет цибетин, который применяется в парфюмерии и медицине.

95

«Доброе утро!» (яп.)

96

«Нанивабуси» — японский жанр народного сказа речитативом.

97

Бог из машины (лат.).

98

«Голубь» (яп.).

99

Гёльдерлин Фридрих (1770 1843) «Возлюбленная любовь должна вечно терпеть нужду, и то, что любим мы, только тень» (нем.).

100

«Я тебя люблю» (фр.).

101

Стратон из Сард (род. ок. 130 г. до н. э.). В романе Стратон ошибочно назван римским поэтом II в. (эпохи Адриана), в то время как он был древнегреческим. Возможно, эта ошибка вкралась во французское издание «Musa Paidica», упомянутое в романе Мисимы.

102

Адриан Публий Элий (76—138) — римский император.

103

Антиной (? — ум. 130) — возлюбленный Адриана.

104

Пер. Е. В. Свиясова.

105

Китс Джон (1795–1821) — английский поэт-романтик.

106

Тона (1289?—1372) — поэт и монах.

107

Кадзан (968 — 1008) — император, поэт и составитель императорских поэтических антологий.

108

Асикага Ёсихиса (1465–1489) — военный правитель Японии.

109

«Кодзики» — «Записки о деяниях древности» (712 г.), записанные со слов старца Хиэдано Арэ.

110

«Нихонсёки» — «Нихонги» — «Анналы Японии», 720 г. — мифоисторический памятник о сотворении Земли и происхождении Японии.

111

Оцу (663–686) — принц, поэт, писавший стихи на китайском языке, высоко ценимые и современными китайскими учеными.

112

На символическом уровне эти смысловые коннотации названия отсылают нас к самому началу «культовой» для самого Мисимы книги — «Дневника вора» Ж. Жене, в котором, между описанием тюремных роб каторжников «в розовую и белую полоску» и апологией красоты мужчин в заключении, Жене замечает, что «существует тесная связь между цветами и каторжниками».

113

Например, американский писатель Эдмунд Уайт, автор книги очерков «Штаты страсти: путешествия по гомосексуальной Америке» (1980), открыто говорил о влиянии новеллы Манна при создании переведенной на русский «Истории одного мальчика». Влияние «Смерти в Венеции» хотя бы в плане сюжетостроения можно увидеть и в недавно вышедшей на русском книге колумбийского автора Фернандо Вальехо «Богоматерь убийц», где основой сюжета становится путешествие немолодого обеспеченного писателя, циничного и искушенного, с юным простодушным любовником, или в романе «Любовь и смерть на Лонг-Айленде» Гилберта Адэра, в котором стареющий писатель-интеллектуал влюбляется во второразрядного порноактера.

114

Впрочем, сам Мисима писал о том, что в Юити и Сюнсукэ он изобразил два аспекта своей собственной личности — чувственную и интеллектуальную соответственно. Этот прием весьма характерен для Мисимы — о четырех героях своей первой тетралогии «Дом Кёко» Мисима писал, что все они являются выражением различных сторон его «я».

115

Безжалостный красавец (фр.).

116

Фаулз Д. Волхв. М.: ACT, 2004. С. 56. Кроме того, любопытно вспомнить фразу пожилого Кохиса молодому Николасу: «…и теперь вы — как радиоактивное вещество. Мы пытаемся контролировать вас. Но удастся ли?» (с. 672) «Радиоактивной субстанцией» величал Юити в своем дневнике Сюнсукэ.

117

Палья К. Личины сексуальности. Екатеринбург: У-Фактрия; Изд-во УрГУ, 2006. С. 656.

118

«…Claritas следует понимать не в терминах физических, не как синоним света или живости красок, но как способность организма к самовыражению, самоозначиванию структуры для такого visio, которое было бы способно постичь вещь скорее как прекрасную, нежели как истинную». Эко У. Поэтика Джойса, СПб.: Симпозиум, 2004 С. 97.

119

Палья К. Личины сексуальности. С. 216.

120

Палья К. Личины сексуальности. С. 656.

121

Эта сцена напоминает пассаж из «Конформиста» А. Моравио, в котором пожилой шофер (впоследствии им убитый) преследует на улице юного героя, умоляя хотя бы остановиться и обратить на него внимание.

122

Бродский И. Меньше единицы. Избранные эссе. М.: Независимая газета, 1999. С. 62.

123

Манн Т. Смерть в Венеции // Манн Т. Новеллы; Доктор Фаустус. М.: НФ «Пушкинская библиотека», ACT, 2004. С. 154. Далее новелла цитируется по этому изданию, а указания на страницу даются в тексте.

124

В древней Японии души умерших уходили за горный или морской горизонт, поэтому горы и море — места обитания духов предков, но не людей.

125

См.: Petersen G.В. The moon in the water. Understanding Tanizaki, Kawabata and Mishima. Honolulu, 1992.

126

Барт Р. Империя знаков. М.: Праксис, 2004. С. 101.

127

Генис А. Диалог с амальгамой // Генис А. Сочинения: В 3 т. Т. 1. Культурология. Екатеринбург У-Фактория, 2003. С. 433.

Content

Юкио Мисима
ЗАПРЕТНЫЕ ЦВЕТА

Глава первая НАЧАЛО

Глава вторая ЗЕРКАЛЬНЫЙ КОНТРАКТ

Глава третья ЖЕНИТЬБА ПОЧТИТЕЛЬНОГО СЫНА

Глава четвертая ВЕЧЕРНЕЕ ЗАРЕВО НА ГОРИЗОНТЕ

Глава пятая НА ПУТЬ СПАСЕНИЯ

Глава шестая ТРЕВОГИ ЗРЕЛОЙ ЖЕНЩИНЫ

Глава седьмая ВЫХОД НА ПОДМОСТКИ

Глава восьмая ДЖУНГЛИ ЧУВСТВЕННОСТИ

Глава девятая РЕВНОСТЬ

Глава десятая НЕЧАЯННАЯ ЛОЖЬ И НЕЧАЯННАЯ ПРАВДА

Глава одиннадцатая СЕМЕЙНЫЕ ТРАДИЦИИ: ЧАЙ С РИСОМ

Глава двенадцатая Gay party

Глава тринадцатая ВЕЖЛИВОСТЬ

Глава четырнадцатая ОДИНОКИЙ И НЕЗАВИСИМЫЙ

Глава пятнадцатая ВОСКРЕСНАЯ ХАНДРА

Глава шестнадцатая ВОЯЖ

Глава семнадцатая КАК СЕРДЦЕ ПРИКАЖЕТ

Глава восемнадцатая ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ПОДСМАТРИВАЮЩЕГО

Глава девятнадцатая «МОЙ СОРАТНИК»

Глава двадцатая БЕДА ЖЕНЫ — БЕДА МУЖА

Глава двадцать первая СТАРОСТЬ ТЮТЫ

Глава двадцать вторая СОБЛАЗНИТЕЛЬ

Глава двадцать третья ДНИ СОЗРЕВАНИЯ

Глава двадцать четвертая ДИАЛОГ

Глава двадцать пятая ПЕРЕМЕНА В ЖИЗНИ

Глава двадцать шестая ОТРЕЗВЛЕНИЕ

Глава двадцать седьмая ИНТЕРМЕЦЦО

Глава двадцать восьмая ГРОМ СРЕДИ ЯСНОГО НЕБА

Глава двадцать девятая DEUS EX MACHINA

Глава тридцатая МУЖЕСТВЕННАЯ ЛЮБОВЬ

Глава тридцать первая ПРОБЛЕМЫ ДУХОВНЫЕ И ФИНАНСОВЫЕ

Глава тридцать вторая ФИНАЛ

Приложение HOMME FATALE, ЗАПРЕТНЫЙ СЕКС И «СМЕРТЬ В ВЕНЕЦИИ»

Примечания