Владимир Козлов

Война

Часть первая

Газета «Областная трибуна», 20 ноября 2012 года

Рубрика: Разговорчики

Заголовок: Признания опасного человека

Автор: Андрей Никитин

За последние два месяца в нашем городе произошли несколько дерзких, а подчас и жестоких покушений на сотрудников полиции и судебных органов и их имущество. Ответственность за них взяла на себя некая загадочная группировка под названием «Вена-1975». Пока полиция ведет следствие и не дает никаких комментариев, редакции удалось по электронной почте связаться с лидером этой группировки, который согласился ответить на ряд вопросов на условиях полной анонимности.

Вопрос:Почему ваша группировка так называется?

Ответ:В 1975 году палестинские и восточногерманские активисты захватили участников конференции ОПЕК в Вене. Мы не являемся явными последователями РАФ (Фракция Красной Армии – западногерманская террористическая группировка, существовавшая в 1970–1980-х годах прошлого века. – «Областная трибуна») и других подобных организаций, но не можем отрицать их наследие и некоторый общий исторический и политический контекст, поэтому мы решили назваться так.

Вопрос:В чем основная задача вашей группировки?

Ответ:Наша основная задача – бороться с ментовским произволом в любых формах. В нашей стране милиция, полиция – как ее ни называй – давно превратилась в огромную криминальную группировку, значительно превышающую по численности любую возможную криминальную банду. При этом те, кто должен стоять на страже законности и порядка, занимаются прямо противоположным: нарушением этих законов. Мы реалисты и отдаем себе отчет в том, что победить систему сегодня невозможно. Но, действуя на низовом уровне, в рамках конкретного города, мы рассчитываем, во-первых, показать коррумпированным и криминализированным людям в погонах, что они не смогут вечно действовать безнаказанно, и, во-вторых, подать пример людям в других регионах России. Если менты увидят, что повсюду им готовы дать жесткий отпор, они волей-неволей вынуждены будут отказаться от своих криминальных методов.

Вопрос:В чем состоит идеология группировки? Являетесь ли вы анархистами?

Ответ:В нашей группе есть люди достаточно разных взглядов. Всех нас объединяет одно – ненависть к ментовскому произволу. Что касается идеологии, я могу отвечать только за себя. Я считаю себя постанархистом. Я хорошо знаком с анархистскими идеями, но считаю, что большинство их – скорей идеалистический набор, малоприменимый к современной реальности. Осознание этого и делает меня постанархистом, но при этом я не ухожу в свою скорлупу, а стараюсь бороться против того, что меня больше всего угнетает и не устраивает в мире. Не все понимают, что мир – в глубокой ж**е. Некоторые или просто тупые, или им наплевать. А бо́льшая часть тех, кто понимает, предпочитают уйти в алкоголь, наркотики и тому подобные дела. И лишь немногие пытаются что-то сделать.

Вопрос:почему сегодня, несмотря на очевидную утопичность анархистских идей о самоуправлении и тому подобном и даже их устарелости, они по-прежнему привлекают молодежь?

Ответ:Современный мир слишком несовершенен, и победа консьюмеризма, капитализма и массовой культуры многих не устраивает, заставляет искать альтернативы. Не зря долгое время даже в западных странах были крайне популярны идеи советского коммунизма и маоизма. Но и то, и другое себя скомпрометировало, а анархия – нет. Коммунизм был в том или ином виде реализован в ряде стран, а анархия еще нигде не была полноценно реализована как форма управления, общежития на уровне целого государства.

Вопрос:Поддерживаете ли вы контакты с другими подобными группировками в других регионах страны?

Ответ:Мы действуем полностью автономно. Анархизм или постанархизм предполагают автономное, независимое действие. Наши контакты с «собратьями по идеологии», если их можно так назвать, сводятся к размещению информации о наших акциях на соответствующих сайтах.

Вопрос:Можно ли назвать вас «боевой анархистской группировкой», как некоторые называют себя в Интернете?

Ответ:Я бы все-таки поправил: «постанархистской» и «группой», а не «группировкой». Группировка вызывает ассоциации с криминалом, а мы к этому отношения не имеем.

Вопрос:Ваши методы явно противоречат закону. Вы считаете, что подобными методами в современной реальности можно достичь каких-либо целей?

Ответ:Мы более чем уверены в этом. К сожалению, вся история человечества, и, в частности, последние несколько десятилетий, дают нам немало примеров того, что именно насилие приносит необходимые результаты. Мы не считаем, что это хорошо, что так должно быть. Если бы у нас были возможности отстаивать свои ценности другим способом, мы обязательно бы это делали. Но таких возможностей нет.

* * *

Сентябрь 2012

Волны накатываются на берег. На полотенце, лицом к морю, сидят Саша и Оля. Она – с дредами, в черном открытом купальнике, он – коротко стриженный, в обрезанных джинсах, без майки, с разноцветными татуировками на руках и плечах. Кроме них, на пляже почти никого, только метрах в ста лежат на покрывале две девушки. Над пляжем летают с криками чайки. Некоторые садятся на песок, на куски бетона, на ржавый металл, оставшийся от грибков и раздевалок.

– Почему ты уехал из сквота? – спрашивает Оля. – Там все было, наверно, круто. Я завидую тебе, когда думаю про это… Ты ведь мог там оставаться еще долго…

– Я однажды проснулся утром, вышел на балкон, поглядел вниз и подумал… нет, не подумал, а почувствовал: надо двигаться дальше, этот кусок жизни закончился. У тебя что, так не бывает?

– Что – не бывает?

– Ну, что вдруг ощущаешь какое-то изменение в себе, в том, что ты хочешь, что тебе нужно…

– Может, не так явно, но я понимаю, о чем ты…

* * *

Ночь. У киоска на остановке останавливается черная «девятка» с тонированными стеклами. Выходит Сергей – крепкий, высокий, с короткими волосами, лет тридцати – подходит к киоску, покупает пачку сигарет. Останавливается, оглядывает центральную площадь с памятником Ленину, прогуливающуюся молодежь. Разрывает упаковку, достает сигарету, щелкает зажигалкой. Затянувшись, идет к машине, садится. Включается музыка:

Гражданин, стоп-стоп; по карманам – хлоп-хлоп;

По почкам – стук-стук, и кури бамбук, друг!

В классе я был самым тупорылым дебилом,

Одноклассники меня не любили, и поэтому свалил я:

После девятого в школу милиции пошел.

Там мне было будто бы рыбе в воде хорошо.

Из меня сделали настоящего мужчину:

Дали дубину из резины и волыну с полным магазином.

«Девятка» трогается.

На остановке стоит мужик в костюме, с портфелем, машет рукой. «Девятка» тормозит. Мужик открывает переднюю дверь.

– На Пятьдесят Лет Победы за сколько поедем? – спрашивает он слегка нетрезвым голосом.

– Две сотни, – отвечает Сергей.

Мужик садится.

«Девятка» сворачивает с проспекта на едва освещенную улицу.

– Как оно? – спрашивает мужик.

– Как оно – что?

– Ну, все вообще. Жизнь там, работа, семья, что еще?

– Да так вот. Таксую, как видишь. Это, по-твоему, как?

– Кому как.

– Точно. Кому как. Мне нормально. Сам себе хозяин. Когда хочу, тогда работаю. У меня был свой бизнес – доставка товаров, все такое. И неплохо оно все шло, пока не настал момент: или расширяться, или продавать. Мы вдвоем с напарником работали – даже не просто напарником, а корешем. С семи лет знаем друг друга, с первого класса. Короче, друг друга с полуслова понимали. А тут, прикинь, надо брать кого-то на работу, первый раз видишь человека – и хер его знает, что за он. Зарплаты платить, все такое… Подумал я, подумал, и продал, на хер, бизнес.

– А кореш твой что, не обиделся?

– А я ему его и продал. По-дружески, за символическое бабло. Так что он на меня не в обиде. Видимся с ним, по субботам в баню ходим… Все у нас с ним нормально. А ты чем занимаешься?

– Да тоже вот пытаюсь замутить один проект… Курить тут у тебя в машине можно?

Сергей кивает. Мужик достает сигареты, щелкает зажигалкой, затягивается.

– Вот скажи мне, – говорит он, – ты доволен своей жизнью?

– Хороший вопрос. Ну, в целом, она меня устраивает…

– Нет, устраивает – это слово пустое. А вот доволен или нет?

– Ну, как тут можно быть довольным? Столько всякого говна кругом…

– Вот про это я и говорю…

«Девятка» катится по пустым улицам. Мелькают редкие освещенные витрины.

* * *

Саша и Оля сидят на террасе кафе с видом на море. За темной полосой песка мелькают белые гребни волн и лунная полоска. На горизонте движется корабль.

Саша берет бутылку вина, наливает в пластиковые стаканы. Они чокаются. За соседним столиком две тетки молча курят, глядя на море.

– Странно, – говорит Оля. – Бывает же такое ощущение: мир в заднице или даже разрушается вообще, а на душе какое-то поразительное спокойствие. Или даже умиротворение…

– Ну да, мир в заднице…

– Но тебе на это не наплевать?

– Не наплевать. Люди слишком много сделали, чтобы уничтожить друг друга и уничтожить природу. Но у каждого есть выбор – делать что-нибудь, четко осознавая при этом, в каком мире мы живем, или просто плыть по течению.

– Ты говоришь о том, чтобы пропагандировать свои идеи, пытаться донести их до людей?

Саша качает головой.

– Пропаганда бессмысленна. И врубающиеся люди давно это поняли. Еще в девятнадцатом веке был такой итальянский республиканский экстремист Карло Писакане. И он писал, что пропаганда идеи – это химера, что идеи появляются из действия, а не наоборот… Конечно, я не совсем с этим согласен. Идеи все равно нужны. Но идеи нужны прежде всего для действия. И действовать гораздо важнее, чем пропагандировать любые идеи. Даже самые крутые…

Саша допивает вино, ставит стакан. Порыв ветра сбрасывает его со стола. Оля держит свой у губ, пьет медленными глотками. По пляжу, у самой воды, медленно идут парень и девушка. В темноте их лиц не видно.

Оля надевает стакан на пустую бутылку.

– Пойдем? – спрашивает Саша.

Оля кивает.

Они встают, проходят по террасе. Саша первый спускается по ступенькам, подает руку Оле. Она, схватившись за нее, спрыгивает на песок, снимает шлепанцы, идет босиком.

Саша останавливается у воды. Подкатывается волна, смочив его кроссовки. Оля утыкается ему в спину, отбрасывает шлепанцы, обнимает его за плечи.

* * *

Сквер. На лавке сидят с бутылками пива Иван, Кевин и Вика. Сбоку к скамейке прислонена гитара в чехле.

– Что слышно от Оли? – спрашивает Иван. – Когда они возвращаются?

– Пишет эсэмэски о том, что все отлично, – говорит Вика. Она в коротком джинсовом платье и кедах, темные волосы заколоты на затылке. – Про возвращение не пишет. У них же билеты были в один конец, назад они автостопом решили ехать. Когда захотят, тогда и приедут.

– Почему автостопом? Из-за денег?

– Да нет, просто решили, что так интереснее…

– Нормально. На учебу она не в первый раз забивает…

– Сделает справку, это не проблема…

– А Саша – он где-то работает? – Кевин говорит с заметным акцентом. Он – в рваных джинсах и майке A.R.E. Weapons.

Иван – в шортах, белой майке Propagandhi, с длинными волосами, собранными в хвост, – мотает головой.

– Он дизайнер-фрилансер, работает с осени по весну, а на лето на все забивает. Путешествует. В этом году больше двух месяцев жил в Барселоне, в сквоте…

– А сколько ему лет?

– Точно не скажу. Примерно двадцать пять.

– А как вы с ним встретились?

– В смысле, познакомились? На концерте. Мы играли, потом еще одна группа – «Нойзерс». Он зашел с ними в гримерку, пили пиво, общались…

– Это уже с этой твоей группой? – спрашивает Вика.

– Нет, еще с «Пристрастным солнцем». Панк-фест какой-то. А сейчас мы в панк-фесты уже не вписываемся. Пост-рок…

– Пост-рок – название, которое не имеет смысл, – говорит Кевин. – Про очень много можно говорить – пост-рок.

– Ну да. И все же, нужно как-то определить, что мы играем. Нельзя же сказать просто «музыку»…

– Хотя многие хотели бы… – Вика улыбается.

– Ну, а Оля так и говорила про стиль своей группы – пока не распались. Хотя я считаю, что это чистый такой феминистический анархо-панк.

– Почему феминистический? – спрашивает Вика.

На соседней скамейке – парень и девушка. Парень держит у уха мобильник.

Девушка говорит:

– Она крыса, я не хочу с ней общаться, отдам деньги – и все.

Парень повторяет в трубку:

– Она говорит, что ты крыса, она не хочет с тобой общаться…

* * *

Вечереет. Саша и Оля сидят на пляже, на покрывале. В нескольких шагах от них компания алкашей передает друг другу пластиковую бутылку с домашним вином.

– …я подумал про того, мужика, приятеля Жени, – говорит Саша.

– Понимаю, о ком ты. Она меня этой историей удивила вообще – это как бы не совсем в ее стиле: встречаться с мужиком в два раза старше, да еще и с темным прошлым. Она вся такая рациональная…

– Что еще она про него говорила? Где они познакомились?

– Они в соседних домах живут. Как-то случайно пересеклись, не помню уже как. Или она и не рассказывала в деталях. Видимо, чем-то он ей показался интересным, необычным… И когда она в следующий раз его увидела случайно, то сама подошла. По крайней мере, так она говорит. Ну а там уже…

– Как она узнала, что он был в криминале?

– Постепенно, по каким-то деталям вычислила – она девушка наблюдательная. Стала выспрашивать, что-то он ей сказал прямо, на что-то намекнул. Ну, и пистолеты увидела… Скорей всего, так и есть: мужик решил завязать, переехал к нам в город, купил квартиру. Деньги есть, работать не надо…

– Нам как раз такой и нужен.

– Зачем?

– Оружие. Опыт. Мои потенциальные контакты ненадежны, а он – в такой ситуации, что ему нет смысла… Ну, ты понимаешь…

– Ты предполагаешь, что понадобится оружие? Как бы возможны реальные вооруженные акции?

Саша молчит. К ним приближается алкаш из компании.

– Ребята, я вас приветствую, – говорит он. – А че это вы тут одни сидите? Не хотите присоединиться? У нас, это, винища еще полно… А то сидят как не родные…

– Нет, спасибо, нам и так хорошо, – говорит Саша.

– Ну, не хотите, как хотите… Заставлять никого не будем… У нас все добровольно…

Алкаш идет назад к своей компании, неловко садится на песок.

– Надо быть готовыми ко всему, – говорит Саша. – Не факт, что понадобится, но нужно быть к этому готовыми. Понимаешь? Надо определить, как далеко мы можем пойти. Не хочу, чтобы мы себя ограничили сразу: вот, поджигать машины мы можем или там даже напасть с битами, а вот оружие – это уже нет, ни в коем случае. Нужно быть готовыми ко всему, а там будет видно…

– Я в любом случае участвую. Можешь меня отговаривать, можешь говорить, что хочешь. Но я уже сказала: участвую.

– А я не буду тебя отговаривать.

Саша смотрит на Олю.

– Не, ты ни хуя не въехал, – громко говорит один алкаш из компании. – Это мешает развитию личности…

– Что значит – мешает развитию личности? – перебивает его другой. – Развитию моей личности ничего не может помешать…

* * *

Из окна квартиры на высоком этаже виден большой кусок города: районы многоэтажек, улицы с машинами, вдалеке – дымящие трубы комбината.

На разложенном диване лежат Стас и Женя. Стас – смуглый, мускулистый, лет сорока – курит. Женя вылезает из-под покрывала, встает, голая подходит к окну, шлепая босыми ногами по половицам. Она невысокого роста, с длинными светлыми волосами и татуировкой-бабочкой у левой лопатки.

Женя смотрит в окно, прилепившись лбом к стеклу, разворачивается, возвращается, садится на диван.

– Слушай, ты мне никогда не ответил конкретно на вопрос: зачем ты уехал? Тебя ищут, ты прячешься?

– Значит, ты хотела бы, чтобы я никогда не приехал сюда и мы никогда бы не встретились?

– Не говори только глупостей, ладно? Я просто хочу побольше узнать про тебя. Что в этом плохого?

– Ничего. Но ты знаешь – есть вещи, о которых я говорить не люблю, а ты теребишь, теребишь их…

– Нет, ты, конечно, не обижайся – но мне правда интересно… Так почему ты уехал? Это действительно было опасно, или ты просто не хотел оставаться там после того, как завязал?

– Можно сказать и так.

– Что так? Что не хотел там оставаться?

Стас кивает, дотягивается до пепельницы, давит в ней сигарету.

– А тебе не скучно сейчас? – Женя смотрит на Стаса.

– Что значит – скучно? Я всегда нахожу, чем заняться…

– Нет, я не про это. В смысле, что у тебя была такая вот неординарная, что ли, жизнь, а теперь этого нет…

– Это все стереотипы из плохих фильмов. Ничего в той жизни интересного не было. Ничего…

– А ты бы мог, например, пойти работать – если бы захотел. Или людей смутило бы, что у тебя нет трудовой книжки…

– У меня она есть. – Стас улыбается. – С документами у меня все в порядке. По трудовой книжке я работал слесарем на комбинате. Двадцать лет.

– Прикольно. Ты как «человек без прошлого». Я помню, фильм такой по телеку смотрела – там мужик приехал в другой город, его ударили по голове, ограбили. А он остался жив, но потерял память – вообще не помнил, кто он такой, что делал, чем занимался. Потом вспомнил случайно, что был вроде сварщиком…

– А при чем тут я?

– Ну, ты тоже уехал из одного города в другой, от своего прошлого…

– Зачем ты все пытаешься с чем-то сравнивать? У нас есть какая-то жизнь, мы в ней живем – и достаточно. Разве нет?

Женя пододвигается к Стасу. Они целуются.

* * *

Грузовая «газель» катится по ночному шоссе. За окнами изредка мелькают вывески придорожных кафе, автозаправки.

Спереди, рядом с водителем – Оля и Саша.

– …бизнесом заниматься у нас можно, только если нормальные связи, – говорит водитель, плотный хмурый мужик в кепке, немного за сорок. – Или в ментовке, или в администрации города. Если нет – можешь дергаться сколько угодно, но результат один и тот же: мышиная возня. Я, конечно, не знаю, как там у вас, а у нас здесь все просто: приходит одна проверка, потом другая. Сначала пожарники, потом санэпидстанция, потом налоговая… И все обязательно находят что-нибудь и выписывают штрафы. А почему, спрашивается, находят? Потому что у нас все законы написаны так, что их соблюдать в принципе невозможно. В результате можно, извиняюсь, доебаться до любого. Так все эти козлины, другого слова просто нет, и работают: наехать с проверками, снять штрафы… Если б хотя бы они все по-честному делали – ко всем приходили. А приходят ведь только к тем, на кого их натравят. Как цепные, сука, псы… Мне открытым текстом говорили: надо дать тому-то и тому-то столько-то и столько-то. Причем не бандосы никакие говорили, а менты и всякие начальники. Но если я им столько отслюнявлю, то мне ни на себя, ни на семью ни хера не останется. Какой тогда смысл заниматься бизнесом? У меня сейчас на ИП штрафов висит – немерено. Даже и не представляю, что делать… Закрываться, наверно, придется и опять работать на дядю… – Мужик некоторое время молчит, смотрит на пустое шоссе. – Я вас высажу перед Советским, ладно? А то я потом на Дьяков ухожу…

Саша кивает.

«Газель» останавливается на перекрестке. Оля и Саша, с рюкзаками, выпрыгивают из кабины. Машина уезжает. Они бросают рюкзаки на землю.

Кусок перекрестка освещен оранжевыми фонарями. Продавщица закусочной пьет чай из пластикового стакана. Несколько таксистов-«бомбил» курят у своих машин. Старухи продают варенье в банках и яблоки.

Две цыганки с малолетними детьми едят, сидя на покрывале, расстеленном прямо на обочине. Увидев Олю и Сашу, одна из цыганок говорит что-то детям. Они вскакивают, продолжая жевать, подбегают, выставляют грязные ладони. Оля, порывшись в кармане ветровки, находит несколько монеток, дает им. Дети забирают их, топчутся на месте, убегают.

Чуть дальше, в стороне, за световым пятном от фонаря, припаркованы два «мерседеса» и «БМВ» – черные, с транзитными номерами. Возле них стоят кавказцы в кожаных куртках.

Еще дальше – компания проституток в коротких платьях, туфлях на каблуках. Одна разглядывает Олю и Сашу, затягивается сигаретой, сплевывает. Другая, присев на корточки, протирает салфеткой туфли.

* * *

Вечер. «Девятка» Сергея едет по спальному району, за окном проплывают однотипные серые девятиэтажки. Рядом с Сергеем в машине сидит Иван.

– Стоял сегодня возле «Модуса» – ну, торговый центр новый, на проспекте Победы, знаешь? – говорит Сергей. – Мужик один рассказывает: ехал в пять утра по Чапаевскому, видел аварию. Два трупа. «Ауди» восьмидесятый. Прямо серединой – в столб. Три пацана, все – бухие в жопу. Ехали, наверно, за поддачей. Водила вроде еще дышал, а остальные два – трупы. Он потом уже подъехал, а ему пацан знакомый рассказал – при нем все это было. Говорит, «Аудюха» шла километров под сто пятьдесят. Результат: двигатель – в салоне, крышку багажника заклинило, прикинь? Ударился передом. Руля нет, сидений нет, все раскидано. «Аудюху» от столба «КамАЗ» оттягивал. Во, съездили догнаться, да?

Машина выезжает на путепровод над вокзалом. По обе стороны тянутся ряды рельсов, заставленные товарными вагонами. Их освещают прожекторы.

У съезда с путепровода – пробка. Выезжая на привокзальную площадь, машины «толкаются», не пропуская друг друга.

Впереди неуклюже движется, вклинившись между рядов, забрызганная грязью «шестерка». Сергей сигналит. Еще и еще раз. Водитель «шестерки» не реагирует.

Машины в пробке остановились. Сергей сигналит еще раз, выскакивает из машины, подбегает к «шестерке», стучит в стекло водителя. Стекло опускается.

– Ты что, совсем охуел? – начинает орать Сергей. – Ты, бля, не знаешь, как ездить надо? Хули ты едешь между полос?

Сергей просовывает руку в окно, хватает водителя – невысокого дядьку средних лет за воротник.

– Если бы ты не был таким, бля, чмошником, я б тебе здесь ебало разбил, ты понял?

Сергей отпускает водителя, возвращается к своей «девятке». Машины спереди уже продвинулись на несколько метров, ему сигналят. Сергей, показав средний палец, садится в машину, трогается, продвигается до ближайшей машины. «Шестерка» перестроилась в соседний ряд, она сейчас справа от «девятки».

– Прикинь – охуели, бля, пидарасы, – говорит Сергей, кивнув на «шестерку». – Ездить не умеют, а за руль садятся. Руки чесались набить ему морду – пиздец. Только такого мне жалко. Хотя, конечно, это пиздеж, что в кайф только с сильным соперником.

Пробка рассосалась. «Девятка» проезжает привокзальную площадь, сворачивает на широкий проспект.

– Нет, старика, ребенка, бабу, все такое, я не стал бы трогать. Но какой-нибудь здоровый лоб, который не умеет драться – это его проблема. Я больше всего люблю так: серия в корпус – пусть при этом я подставляю свой ебальник, и несколько раз был за это наказан, – потом в ебальник, чтоб он упал, но смог подняться, а потом добить ногой.

– А женщину ты когда-нибудь бил? – спрашивает Иван.

– Нет. Я ж сказал – баб, мелких или стариков я не трогаю. Хотя есть такие бабы, что им было бы полезно… Но все равно я считаю, что они не заслуживают того, чтобы их бить. Как и пидарасы.

– А ты что, пидарасов не любишь?

– Не говори только, что ты их любишь. А то я и тебя отмудохаю…

* * *

Сквер у университета. На лавочке сидят Женя и Оля.

– …Автостопом не страшно было? – спрашивает Женя.

– Да нет, нормально в целом. Много интересных людей подвозили нас. Пообщались…

– Нет, я ни за что не поехала бы автостопом. Даже если бы мне заплатили за это… Это как-то – ну, я не знаю…

Мимо проходит компания, кивает девушкам. Они кивают в ответ.

– А мне, ты знаешь, на Мальорке не то чтобы не понравилось, но я скучала по дому… – говорит Женя. – Нет, ты представь себе – там все классно, красиво и так далее, но такое все, что ли, чужое, и поэтому уже после первой недели стало тянуть домой. Вторую неделю уже как-то не очень… Но, опять же, представляешь, домой приехала – один день, второй – и хочу обратно на Мальорку…

– Как у вас со Стасом? – спрашивает Оля.

– Нормально. Разве что однообразно – он выходить из квартиры не любит. Так что, сходить с ним куда-то, развлечься – это нет. Но, с другой стороны, меня он не этим привлекает.

– А чем?

– Ну, как тебе сказать? Ты же знаешь, я общалась с мужчинами его возраста… Обычно ничего серьезного, но хотя бы я про них уже что-то понимаю. Они делятся на две категории. У одних дома семья, они только про это и думают. Часто он жену уже ни во что не ставит, но живет с ней ради детей, все думает про их школу или что там еще… У других – семьи нет или в разводе, и им все по херу, им важно только с какой-нибудь новой девкой потрахаться. Им это повышает самооценку – типа, ему уже сорок или пятьдесят, а он еще может затащить молодую в постель. Хотя, на самом деле, это кто еще кого затаскивает… – Женя улыбается. – А Стас – он не похож на этих мужиков… Но и на пацанов, которым двадцать – двадцать два, он тоже не похож. Когда я с ним, я понимаю, что вот – человек, который много видел, много у него было в жизни, и поэтому он на все смотрит… ну, по-другому, не так, как все… Ну, я, наверно, это не очень точно объяснила, но это все очень сложно вот так рассказать…

– А чем он занимается? Ты говорила, он не работает вообще, живет на проценты…

– Да, у него в банке лежат какие-то деньги, довольно большие, и проценты по ним хорошие – но не то чтобы шиковать. Он, представляешь, очень скромно живет… Книги читает, фильмы качает с инета – в основном всякий артхаус…

– А ты уверена, что он завязал с криминалом?

– Странный вопрос. Конечно, уверена. Человек все бросил, переехал в другой город. Зачем ему в это опять возвращаться?

* * *

Группа играет нью-метал. Несколько парней и девушек приплясывают на пятачке между сценой и столиками. Нештукатуреные кирпичные стены клуба покрыты граффити и полусодранными стикерами. Под низким потолком вдоль стен проходят трубы, раскрашенные в яркие цвета.

Вика и Кевин сидят за столиком в углу. Перед каждым – почти полный пластиковый стакан с пивом, рядом на столике – еще несколько пустых. Вика – в черной толстовке с капюшоном, короткой джинсовой юбке, красных колготках и кедах. Кевин – в черных джинсах и майке.

Вика смотрит на сцену, подперев щеку рукой.

– Это была наша последняя песня, – говорит в микрофон вокалист. – После нас встречайте группу «Суперанноун», они отожгут так, что вы все проблюетесь… Правда, это будет уже завтра…

– Ты сегодня в плохом настроении? – спрашивает Кевин.

– В обычном, – говорит Вика.

– Нет, в плохом…

– А ты что, знаешь, в каком я настроении? Ты что, знаешь, какая у меня жизнь? Что ты вообще про меня знаешь?

– Знаю то, что ты о себя расскажешь.

– Так вот, я тебе скажу, что ты вообще ничего про меня не знаешь. Это у тебя благополучная семья, ты в Америке жил… И тебе твой богатенький папочка в любой момент мог отваливать столько бабла, сколько ты попросишь…

– Он не богатенький…

– Ты еще скажи, что он бедный. Думаешь, я дура? Не могу себе представить, за какие деньги он здесь работает? Финансовым директором комбината? Причем не в Москве, не в Питере, а здесь, у нас? Я знаю, сколько ему дали бабла, чтобы он переехал из Америки в российскую провинцию. Так что не надо мне гнать…

– Он не богатый. По Америке он не богатый.

– А здесь не Америка, здесь Россия… Опять же, дело не только в деньгах. Тебя родители, наверно, воспитывали, проводили с тобой время, куда-то возили… А я практически с двенадцати лет живу сама по себе. Родители хорошо если год прожили вместе после того, как я родилась… У мамы потом постоянно новый мужчина… Нет, я не говорю, что я бедствовала, нет. Деньги какие-то она мне давала и тряпки покупала, когда было за что. У нас, в общем, была нормальная семья. Почти нормальная…

Вика делает долгий глоток пива. На сцене настраивается следующая группа. Барабанщик бьет по большому барабану.

Вика говорит:

– Пошли отсюда. Мне здесь надоело…

Она берет бокал, допивает пиво. Кевин молча смотрит на нее.

* * *

Кевин и Вика заходят в подъезд сталинского дома. Кевин нажимает кнопку лифта. Вика прислоняется к стене, закрывает глаза.

– Ты пьяная, – говорит Кевин.

– Нет, я не пьяная. Я просто устала.

Двери лифта раздвигаются. Кевин и Вика заходят.

* * *

Стены в комнате Кевина заклеены постерами фильмов – Hostel, Hills Have Eyes, Psycho, The Strangers – и групп – Rancid, NOFX, Propagandhi. На полу разбросаны шмотки, книги, тетради. На столе у окна – открытый ноутбук «Мак-Эйр».

Вика садится с ногами на диван, придвигается к стене.

– Рассказать тебе, как я потеряла девственность?

– Потеряла что?

– Ну, как у меня был секс в первый раз?

– Рассказывай. Если хочешь. Мне…

– Мне было пятнадцать лет. Мама была в Москве – она тогда встречалась с одним московским мужиком и часто ездила к нему на выходные. Я пообещала ей, что сделаю уборку в квартире к ее возвращению, а она должна была приехать утром. Ну и, в общем, я гуляла поздно и пришла домой уже в час ночи. А чтобы маму не огорчать, стала делать уборку. И вышла в два часа на улицу выбивать ковер. А там на лавочке сидел мужик – ну, это он тогда казался мужиком. Я б сейчас сказала «парень», ему, может, было лет двадцать семь или двадцать восемь. Я вообще не испугалась – ну сидишь там и сиди, мне-то что за дело. Да, оно конечно, поздно, но ведь это не глухой какой-то закоулок. Ну и я, в общем, выбиваю свой ковер, а он сидит и курит и поглядывает на меня. А потом подходит, говорит: вам помощь не нужна? А я ему: а я уже почти закончила, мол, раньше надо было подойти. А он: я, типа, стеснялся. В общем, мы потом на лавочке сидели. Он хотел пойти ко мне, но я сказала: мама дома спит. Ну и прямо на скамеечке мы это сделали. Только на другой, которая на том конце двора, далеко от нашего подъезда. Причем он меня не принуждал. Нет, конечно, он меня раскручивал на это, но не то чтобы там принуждение или насилие. Я могла бы сказать «нет», взяла ковер бы и пошла домой, но я сама осталась. Я не знаю, почему я это сделала. И я не знаю, кто он, как его зовут. А потом уже много было всего. Я даже с богатыми мужиками встречалась. За деньги. Опять же, не из-за того, что эти деньги были мне нужны. Я просто так хотела. Сама.

Кевин молча смотрит на Вику.

Вика спрашивает:

– И тебя не обламывает все это, что я тебе рассказала? Ты не стал из-за этого хуже ко мне относиться?

– Нет.

В открытую форточку доносится шум машин и трамваев, проезжающих под окнами.

* * *

Саша и Иван сидят на бетонном обломке. Позади – гаражи, покрытые граффити, впереди – железная дорога, а за ней – опять гаражи. Дальше – районы однотипных девятиэтажек и деревья c желтеющими листьями.

– …Ты уверен, что он нам нужен? – спрашивает Иван.

Саша кивает. Иван поднимает с земли пивную пробку, подбрасывает, отфутболивает.

– Он может отказаться или согласиться, это его дело, – говорит Саша. – Но инфа от него не уйдет налево.

– Ты думаешь? А если он в контакте с ментами?

– Нереально.

– Что Оля скажет Жене?

– Что просто хотим познакомиться, пообщаться. «Интересный человек».

– Женьке вообще ничего про нас не скажем?

– Нет. Она ничего знать не должна. И никто со стороны не должен. Вика, Кевин…

– Ну, Кевин же такой леворадикал, панк…

– Ну и что? Он живет в чужой стране, у него в голове каша. Во что-то он врубается, во что-то нет…

– То есть ты ему не доверяешь…

– Не то чтобы не доверяю, но для нашего дела – чем меньше людей будут знать, тем лучше. Кевин – нормальный чувак, без понтов, хоть папа и большой босс на комбинате. Но он здесь временный человек, приехал пожить, пока папа работает в России. Его наши дела не касаются…

– Вика… Тусовалась с анархистами, панками…

– Это ничего не значит. Тусовка неэффективная, на уровне болтовни в Интернете…

– Я не про тусовку, я про Вику…

– Нет. Я ее не вижу в этом. Она – человек настроения. Ей все сначала нравится, потом надоедает. Сегодня она в музыкальной левой тусовке, завтра ей все это надоело, и она идет в мажорный ресторан снимать богатых мужиков. Я не говорю, что это плохо. Это – ее дело. И я к ней офигенно отношусь, но нам не нужны те, кто потусуются, а потом отвалят. Нам вообще не нужно много людей… Чем больше народу в курсе, тем больше риск засветки. А этого мы не можем себе позволить…

– Сколько человек, ты считаешь, было бы оптимально? – спрашивает Иван.

– Оптимальной цифры быть не может. Пусть будут конкретные люди, которые нам нужны. А сколько их будет, не важно.

* * *

Комната с окном без занавесок. Женя и Стас сидят на диване с бокалами вина. Негромко играет музыка – Front Line Assembly.

– …не верю, – говорит Женя. – Чтобы за столько лет ни с кем не встречаться? Не может быть.

– Зачем мне врать? Все действительно так и было. Я не хотел никому рассказывать про себя.

– А без этого что, нельзя? Ведь есть люди, которые занимаются чем-то, бизнесом каким-то, но не афишируют это.

– Понятно, что можно… Но это – картонные, поверхностные отношения. Вы ничего друг про друга не знаете, вы не открываетесь. Нет, это нормально, если люди, например, встречаются только для секса… Я тоже так делал…

– И как ты знакомился с этими девушками – ну, с которыми только для секса?

– Сначала знакомился в барах, клубах… Но с их стороны это часто было не только для секса.

– Проститутки?

– Нет, их я старался избегать – ну, тех кто занимается этим «профессионально». Но есть же много девушек, которые тусуются в клубах, барах, знакомятся с парнями, парни покупают им коктейли… Потом девушка может пойти с парнем, а может и не пойти… А может пойти, а потом, утром, попросить денег…

– У тебя так было?

– Несколько раз.

– И ты давал деньги?

– Иногда давал, иногда нет. Если просто просила денег, то скорей давал. А если начинала рассказывать историю про то, какая она бедная студентка, как ей не на что даже колготки купить – этого я не любил…

– Почему? Вдруг это была правда? Не у всех родители хорошо зарабатывают, и не все сами работают…

– Я не говорю, что это неправда, мне просто не нравилось. Лучше честно сказать: дай денег.

Музыка закончилась. Стас встает, подходит к ноутбуку, находит папку, выбирает в ней все трэки, нажимает на «play». Звучит Мэрилин Мэнсон, альбом Mechanical Animals.

– …А в последние годы я пользовался анонимным секс-клубом.

– Да? Такое правда существует?

– Думаю, во всех крупных городах. Это не совсем бесплатно. Регистрация на сайте – три тысячи рублей. Чтобы отфутболить всяких шутников. Никаких фото, никаких имен, данные о себе – возраст с шагом три года, рост – шаг пять сантиметров, вес – шаг пять килограммов. Улица проживания и улица работы.

– А это зачем? Ведь все же должно быть анонимно?

– Ну да. Но это не нарушает анонимности. На одной улице могут жить или работать тысячи людей. С другой стороны, это помогает избежать «неожиданных встреч» – с кем-нибудь, например, из твоего подъезда или вообще с твоей же работы.

– А если люди соврут насчет этого?

– Их дело. Сами себе создадут проблемы. У меня подобных проблем быть не могло – я часто менял жилье, всегда жил на съемных… Еще было правило: первая встреча – строго в общественном месте, если люди друг другу не понравятся и из каких-то соображений отказываются иметь секс, это совершенно нормально, и они при случайной встрече в будущем не должны друг друга узнавать.

– А тебе нравились эти девушки? Ну, хоть одна понравилась по-настоящему? Может, ты был влюблен в какую-нибудь из них? Немножко…

– Нет. Они не раскрывались, и я не раскрывался. Все было на чисто физиологическом уровне.

– Но ведь это как-то… Ну, я не знаю, но… Я так понимаю, что, если проводишь с кем-то время, хочется, чтобы это не был просто тупо секс. Хочется, чтобы было какое-то общение, чтобы как-то было интересно…

– Здесь, этого, думаю, никому не хотелось. Все оставались максимально закрытыми.

– Тогда в чем отличие от того, когда с проституткой? Вы видите друг друга один раз, не задаете никаких вопросов друг другу…

– Проституция – это услуга за деньги, а здесь все основано на желании. Людям свойственно иметь сексуальное желание, и они его таким вот образом удовлетворяют. Все честно.

– Получается, что такие клубы могут, ну, я не знаю, вытеснить проституцию?

– Вряд ли. Для многих это слишком сложно. Проще заплатить – и все. Ну и желающих зарабатывать таким образом тоже немало. Спрос на услуги проституток будет всегда, такова природа человека, хотим мы это признавать или нет. Проституцию надо легализовать, бороться не с проститутками, а с криминалом, который их контролирует. Это все равно что бороться с наркоманами, а не с наркоторговцами. Возможно, идеал – это те страны Европы, где проституция легализирована.

Женя допивает вино, ставит бокал рядом с диваном. Он звякает о бутылку.

– Я бы так не смогла, – говорит Женя.

– Как так?

– Ну, анонимно.

Женя придвигается к Стасу, целует его в губы.

* * *

«Девятка» останавливается у кинотеатра – старого, пятидесятых годов постройки, с колоннами. Из машины выходят Сергей и Маша – в драных дизайнерских джинсах, кожаной куртке, с короткой стрижкой. Они поднимаются по ступенькам крыльца.

– Я не особо часто хожу в кино, – говорит Сергей. – Фильмов туча, каждую неделю по нескольку новых, не знаешь, что выбрать. Иногда выберу какой-нибудь, схожу, а окажется полный шлак. Пробовал читать рецензии, все такое – ни фига не разберешь…

– Ну, рецензии – это вообще уже не актуально, это вчерашний день. Блоги – да, но если ты точно знаешь, что у вас с кем-то похожие вкусы, тогда оно имеет смысл. Я вообще спокойно к этому отношусь – понравилось, не понравилось. Ну, не понравился мне фильм, зато посмотрела какой-то такой, о котором все говорят, громкий. Жизнь – она одна, если там еще заморачиваться на все это. Надо, как говорится, брать от жизни максимум. Сходил в кино, вместо того чтобы сидеть дома, – это уже что-то. А понравилось, не понравилось – это же что-то такое, нематериальное. Вот одежда там – это да, это надо, чтобы нравилось, потому что одеваешь не один раз. А кино – так, посмотрел и забыл…

Сергей и Маша заходят в фойе. Сергей идет к очереди в кассу. Маша останавливается, мельком оглядывает афиши, достает смартфон, смотрит на экран.

Кинозал почти заполнен, большинство зрителей хрустят попкорном. Сергей и Маша сидят на предпоследнем ряду, рядом с проходом, между ними – ведро попкорна, у каждого – по стакану колы. На экране – фильм «Особо опасны».

Позади – компания тинейджеров.

– …я сразу, когда трейлер посмотрел, понял, что «Мстители» лучше…

– А мне и «Мстители», ты знаешь, не особо…

Маша поворачивается к ним.

– Ребята, а нельзя ли потише? Вы в кино все-таки…

Подростки хмыкают, зачерпывают из ведра попкорн. Маша отворачивается.

– Не надо пиздеть, «Мстители» – это круто, – громко говорит тинейджер.

Сергей поворачивается. Тинейджер смотрит на него, нагло улыбаясь, зачерпывает пригоршню попкорна. Сергей вскакивает, хватает тинейджера за руку, резко дергает на себя. Заламывает руку, тащит в проход. Бросает на пол, начинает молотить кулаками, ногами.

– Что ты делаешь?! – кричит Маша.

Другие зрители поворачиваются, глазеют. Маша встает, бежит к выходу. Сергей, в последний раз ткнув тинейджера в ребра ногой, идет за ней. Под их креслами валяется рассыпанный попкорн.

Сергей догоняет Машу в фойе.

– Подожди, ты куда?

– Ты что, совсем одурел? Устроить драку в кино… Ты – ненормальный, ты – псих…

– Успокойся. Он сам виноват… Ты сама ему делала замечание…

– Ну, сделала и сделала, что с того? Одно дело – замечание, а другое – бросаться на человека…

Сергей и Маша выходят на улицу. Хлопает массивная деревянная дверь.

– Успокойся ты… Пацан получил по заслугам.

Маша останавливается.

– А если бы тебя охрана повязала?

– В этом кино нет охранников.

– Откуда ты знаешь? Что, ты уже не первый раз здесь такое устраиваешь?

– Ладно, забудем. Поехали лучше куда-нибудь поужинаем…

– Ты это серьезно? После такого – поужинаем? Спасибо тебе за прекрасный вечер!

Маша быстрым шагом идет прочь. Сергей останавливается, вынимает сигареты, идет к машине.

* * *

«Hyundai i30» едет по городу. Женя – за рулем, Оля – рядом.

– …ну, я не знаю, – говорит Женя. – А если он не захочет знакомиться? Я же говорю тебе: он живет затворником. Почти никуда не выходит. Целыми днями смотрит кино, книги читает. Ему люди вообще не слишком нужны.

– А ты спроси у него. Просто спроси. Если да, то да, если нет, то нет…

– Ну, я не знаю… Мне все это как-то странно. Хотя ладно…

Машина останавливается у светофора напротив церкви. Женя крестится. К ней подбегает десяток чумазых детей, одетых в лохмотья. Они стучат по стеклам. Женя блокирует двери, берет кошелек, начинает рыться в нем. Загорается зеленый. Сзади сигналят. Женя трогается, останавливается за светофором, опускает стекло, бросает беспризорникам несколько монеток. Они бросаются за ними, отталкивая друг друга, дерутся, выскакивают на проезжую часть. Машины сигналят.

– Значит, поговоришь с ним? – спрашивает Оля.

– Поговорю. Но я тебе еще раз говорю: ничего не обещаю.

* * *

– Как у тебя с той подругой – ну, про которую ты говорил? – спрашивает Иван. Он и Сергей сидят на кухне. На столе – наполовину пустая бутылка водки, нарезанные огурцы, хлеб, колбаса.

– Ну ее на хер, мандавошку. Пиарщица сраная, а понтов – на полкилометра.

– Мать еще не вернулась с дачи?

– Да нет, слава богу. Пусть хоть до декабря там сидит – меньше мне мозг выносить будет.

– Зачем ты тогда вообще с ней живешь? Снял бы квартиру – ты ж зарабатываешь на это…

– Геморроя слишком много – искать, смотреть варианты, все такое… И с агентствами связываться не хочу.

– Можно ведь и через знакомых найти…

– Можно-то можно, но неохота этим заниматься. Пока. Если бы была подруга, то снял бы, чтобы вместе жить… А с другой стороны, бля, если бы была отдельная хата, то и баб легче снимать… Вернется мамаша – и бабу уже не особо приведешь. Она, ты ж знаешь, будешь во все нос совать…

Сергей берет бутылку, разливает остаток водки по стаканам.

– Ну что, за баб? – спрашивает он. – Как раз, третий…

Иван кивает. Парни выпивают, закусывают.

– Вот как ты считаешь, – говорит Сергей. – Почему Россия проиграла войну?

– Которую?

– Третью мировую. Вторую мы выиграли, а третью проиграли.

– Что ты имеешь в виду, что за третья война?

– Холодная война. Ты еще маленький был. Я сам был не особо большой, но я про это много читал. И у меня есть что сказать про это. Война ведется за деньги, за территорию или за идею. Современная война, холодная война – там все по-другому. Деньги – это то, что ты зарабатываешь, продавая свой товар. Расширяя рынки сбыта, все такое. Территория – это тоже не в прямом смысле твоя территория. Это – сфера влияния. Идея… Ну, Вторую мировую мы условно выиграли. Потому что расширили территорию. А все, что потом, – это поражение. И то, что сейчас, – тоже поражение. Про то, что Россия встала с колен, – все это пиздеж. Где наша сфера влияния? Кому, на хер, нужна наша идея?

– А она у нас есть вообще?

– Хороший вопрос. Очень хороший вопрос. И чтобы на него ответить, надо достать вторую.

– Ты уверен? Может, одной хватит? – спрашивает Иван.

– Уверен. На сто пятьдесят процентов.

Сергей дотягивается до холодильника, достает еще бутылку водки, откручивает пробку, наливает в стаканы.

– Ну, за то, чего нет, – говорит Сергей. – Пока, к сожалению. За национальную идею.

Иван и Сергей чокаются.

Сергей выпивает все, Иван – половину, ставит стакан на стол.

– Э-э-э. – Сергей смотрит на Ивана, кивает на стакан. – Так дело не пойдет. В этой кухне пьют до дна.

Иван берет стакан, допивает, берет кусок хлеба, подбирает вилкой с тарелки огрызок колбасы.

– Ну так вот – мы говорили про национальную идею, правильно? – говорит Сергей. – Вернее, про то, что ее нет. Это, я считаю, очень хуево. Это пиздец как хуево. И пока у России не будет идеи, ничего здесь хорошего не будет. Но, если честно, я не понимаю, откуда она у нас в обозримой перспективе возьмется. Чиновники, бля, на всех уровнях, занимаются одним и тем же: напиздить как можно больше и уебать за границу. Это, бля, наверно, и есть их национальная идея. Менты… Ну, про ментов я и говорить не буду. Это, падла, бля, такие мрази, это самые последние… Я, ты знаешь, пидарасов ненавижу, но ментов я ненавижу еще больше. Менты – они хуже пидарасов… Они – ссули. Прикинь, я видел раз: стопанули менты черный «мерс», с транзитными номерами. Выходит оттуда хер черножопый – и погнал на мента: а ты знаешь, кто я такой, а ты знаешь, что с тобой будет? Явно, на пушку брал. А мент ссыканул и пошел к своей тачке, даже еще извинился перед этой гнидой…

– Ну, это редко бывает… В основном менты свирепствуют. И никто их почему-то не мочит…

– Э, подожди, что ты хочешь сказать? Что надо ментов мочить?

– Возможно, и надо… А возможно, некоторые это делают…

– Стоп, про что это ты говоришь?

– Ни про что, так просто…

– Что значит – так просто?

* * *

Квартира Стаса. За окном – серое однообразное небо. Идет дождь.

На диване сидят Саша и Оля. Стас – напротив них, в кресле.

– Надеюсь, вы адекватно воспринимаете мои вопросы, – говорит Стас. – Сам знаешь, что мы здесь не игрушки обсуждаем… Поэтому спрошу конкретно: какая у вас цель? Чего вы хотите этим всем добиться? Только не надо абстрактных размышлений про идеологию и тэ дэ…

– Нас не устраивает ситуация в стране, – говорит Саша. – Политическая, экономическая, криминальная – я имею в виду прежде всего коррупцию. Но мы реально смотрим на вещи и понимаем, что глобально ничего изменить нельзя. Выступления оппозиции за последний год, несмотря на всю массовость, ни к чему не привели. Может, лет семь или десять назад еще можно было бы что-то сделать. Но не сейчас. Поэтому мы хотим действовать на локальном уровне – атаковать ментов в нашем городе, показывать им, что они не такие уж неуязвимые. И мы реально верим, что можем своими действиями повлиять хотя бы на некоторую их часть… И они задумаются, прежде чем прессовать людей, издеваться над ними… В истории было немало примеров того, как насильственные действия приводили к ожидаемым результатам. Взять хотя бы Организацию освобождения Палестины… У нас нет глобальной программы, она нам не нужна. Но у нас есть частная программа, если так можно выразиться – то, что можно сделать прямо сейчас, на нашем уровне…

– Менты – не единственное зло, но оно самое конкретное, понятное, – говорит Оля. – Все ненавидят ментов. Даже соцопросы показывают, что меньше всего люди доверяют ментам. Там цифра доверия ниже даже общего количества ментов – получается, даже они сами не доверяют друг другу. Это – одна из самых гнилых институций, сохранившихся еще с советских времен. Но, начиная с девяностых, она еще больше деградировала…

Стас поднимает руку. Оля останавливается.

– Вопрос. Вот вы говорите – «атаковать». Вы понимаете, о чем вы говорите? Или это – пустые слова? Одно дело – поджечь ментовскую машину, но если вы говорите про оружие, значит, вы не хотите останавливаться на этом…

– Не хотим, – говорит Саша. – Мы допускаем любые методы. Мы живем не в том обществе, где правит закон. Конечно, было бы смешно говорить об открытой вооруженной войне с ментами. Силы слишком не равны. Точно так же, убирать какого-то рядового мента, пусть даже и урода, было бы смешно. Но расправиться с ментовским боссом, который обосрал себя многими преступлениями, включая, возможно, убийства – я не вижу в этом ничего плохого.

– Значит, вы готовы идти до конца?

– Это дурацкая фраза, мы так это не формулируем, – говорит Оля.

– Но смысл правильный?

– В целом.

– Еще вопрос. Вы понимаете, что с точки зрения государства любая атака на ментов – это терроризм? А за такие дела светит двадцать пять лет или пожизненное?

– Понимаем, – отвечает Саша. – Но система слишком тупая. Если действовать разумно, они нас никогда не найдут.

– Возможно, – говорит Стас.

* * *

Гаражи у железной дороги. Иван и Саша сидят на бетонном обломке, пьют из бутылок пиво.

– …не нравится мне это, – говорит Саша.

– А что конкретно тебе не нравится? Что будет еще один верный человек?

– Верный – насколько?

– Верный – значит верный. Я тебе говорю… Я его знаю с детства. И он ни разу ни в чем меня не прокинул.

– Расскажи мне про этого своего брата.

– Тридцать два года. Отслужил в армии – предполагаю, что в Чечне или Ингушетии, по некоторым намекам. Но сам про это распространяться не любит. Занимается рукопашным боем, тренируется постоянно. Был свой бизнес по доставке товаров, но он его продал, сейчас «бомбит» и думает, чем бы заняться. Живет со своей матерью – моей тетей.

За железной дорогой, над желтеющими деревьями, торчат серые коробки девятиэтажек. По тропинке идет мужик с пуделем на поводке.

– Ладно, попробуем. Но давай сразу договоримся: если с его стороны происходит какой-нибудь косяк, пусть самый мелкий, – он должен уйти.

– Хорошо, конечно, договорились. Я у тебя хотел про другое спросить. То, что мы будем делать, можно назвать политическим терроризмом?

– В какой-то степени. Если наши требования – чтобы менты перестали свирепствовать – можно назвать политическими, то можно, наверно…

Приближается электричка. Иван поднимает голову, смотрит на пасмурное небо.

– А вообще, где проходит граница между политическим терроризмом и преступлением?

– Такой границы нет. Любому режиму всегда выгодно выставить людей, которые борются за свои идеи, обычными преступниками. Но было уже много случаев, когда с помощью терроризма люди добивались конкретных политических целей, и их потом перестали считать террористами. Возьми того же Ясира Арафата. В любом случае, то, что делаем мы, несколько другое…

Электричка поравнялась. Мелькают зеленые вагоны.

* * *

– …да, я согласен, никакой «революционной ситуации» сегодня нет, – говорит Стас. Он сидит в кресле, на диване – Иван, Сергей, Саша и Оля. – Я неплохо помню конец восьмидесятых, перестройку. Ситуация была совершенно другая. Совковую систему ненавидели все, она не устраивала абсолютно всех. Она не устраивала Горбачева и его тусовку, но они хотели слегка подправить ее, кардинально ничего не меняя. И в результате получили далеко не то, чего хотели сами. Система не нравилась партийной номенклатуре, потому что не давала им зарабатывать много денег, вынуждала ездить на «Волгах» вместо «Мерседесов» и отдыхать в Крыму, а не на Канарах. А про обычных людей и говорить не стоит – их «совок» просто задрал. Поэтому все были, можно сказать, сплочены своей ненавистью к «совку»… А нынешняя система прекрасно устраивает власть и «госов», они ее создали «под себя». И многих обычных людей она тоже устраивает, потому что позволяет им зарабатывать деньги… Обыватель, который зарабатывает достаточно денег, покупает в ипотеку квартиру, в кредит – новую иномарку, ездит в Испанию отдыхать – ему что, нужны какие-то перемены?

– Все это правильно, – говорит Саша. – Поэтому мы и не ставим политических задач. Мы выбрали конкретную цель – ментов. Их ненавидят абсолютно все – от алкашей до тех самых обывателей, о которых ты говоришь. Это – конкретное, осязаемое зло, и его признает даже сама система…

– Мы живем в состоянии оккупации, – говорит Сергей. – Власть в стране захватили садисты, жулики и черножопые. С ними надо бороться любым…

– Все это само собой разумеется, – перебивает Саша. – Но у нас конкретная цель: менты. Если ты с нами, то с нами, если нет…

– Ну, с вами, конечно, с вами… Что бы я тогда здесь делал?

– Вопрос, – говорит Стас. – Рассматриваете ли вы контакты с другими организациями с подобной идеологией?

– Нет, – отвечает Саша. – Принцип – автономное действие. Все, что мы будем делать, это отправлять информацию об акциях на «Черный блог».

– У нас в городе вообще есть подобные организации? – спрашивает Стас. – Хотя бы на уровне идеологии. Левые, анархисты и тэ дэ?

Саша качает головой.

– Есть какое-то минимальное количество политических панков – они антифа, левые и анархисты по идеологии, но серьезной деятельностью не занимаются. Все сводится к постам в Интернете и граффити. Контакт с ними нам не нужен. Это лишь повысило бы вероятность утечки.

– Понятно. – Стас окидывает ребят взглядом. – Ну, можно попробовать. Только давайте сразу договоримся: надо минимизировать вероятность «палева». Или, говоря казенным языком, ввести глубочайшую конспирацию. Никто не должен быть друг у друга в друзьях в социальных сетях, в адресных книгах мобильников…

– Но если мы уже есть, – говорит Оля. – Это, наоборот, будет как-то странно…

– Или, допустим, он – мой двоюродный брат. – Сергей кивает на Ивана. – С какой стати мы не будем друг у друга в друзьях?

– Да, правильно. – Стас хмурится. – Но ваш контакт со мной выглядел бы непонятно. Дальше. Каждый заводит отдельный мобильник с незапаленной симкой, меняем ее регулярно. Номера в адресную книгу не заносим, запоминаем. Сразу же убираем из памяти вызовов. Пользуемся ими только в крайнем случае. Здесь, в квартире, не называем друг друга по именам.

– Что, есть вероятность прослушки? – спрашивает Сергей.

– Нет, есть вероятность, что случайно услышат соседи, стены тонкие.

– Ну, это уже как-то чересчур… – говорит Оля.

– Не чересчур. Это нормальная минимальная осторожность. Вообще, телефонные разговоры во всем, что касается наших дел, исключаем. В конце каждой встречи договариваемся о следующей. Встречаемся всегда здесь. Как минимум за час до встречи отключаем мобильники – и основные, и те, которые для дела. Кто-то опаздывает – никаких предупреждений. Все ждут. Если кто-то опаздывает на пятнадцать минут и больше, смысла приходить на встречу нет, она автоматически отменяется и переносится ровно на сутки на то же время…

Стас отворачивается, глядит в окно, потом снова на ребят.

– И вы правда считаете, что им это нужно?

– Кому – им? – спрашивает Саша.

– Людям. Обывателям. Чтобы кто-то вот так вот за них воевал, защищал их права?

– Мы хотим это делать не для обывателя, – говорит Оля. – А в первую очередь для себя.

* * *

Ночь. Беззвездное черное небо. Отделение полиции на окраине города освещают несколько фонарей на столбах. Оно огорожено забором из бетонных плит. Плиты установлены на бетонных опорах, между ними и землей – широкие дыры. Забор заканчивается у лесополосы. В дырах под забором видны колеса легковых машин и «уазиков». Из лесополосы выскакивают три фигуры в темных кофтах с капюшонами, вязаных шапках с прорезями для глаз, бегут к забору.

У каждого в руке – по бутылке с тряпичным «фитилем». Остановившись в нескольких метрах от забора, они одновременно поджигают фитили, бросают «коктейли Молотова» через забор и бегут обратно к лесополосе. Бутылки взрываются. Над забором вспыхивает пламя. Слышится лай собак. Несколько дворняг пролезают в дыры под забором, останавливаются, лают.

Газета «Областная трибуна», 27 сентября 2012 года

Рубрика: Происшествия

Заголовок: Ближний бой

Автор: Виктор Суворов

В ночь с 25 на 26 сентября подверглось нападению ОВД «Ближний», расположенное на улице Панкратова в Северо-Западном районе областного центра. Как сообщил газете источник в ОВД, около трех часов утра на территорию отделения были брошены несколько бутылок с зажигательной смесью. В результате возникшего пожара серьезно пострадали пять автомобилей полиции, находившихся на стоянке автотранспорта ОВД. В пресс-службе ГУВД давать какие-либо комментарии отказались, как отказались и подтвердить сам факт инцидента. Представитель городского отделения МЧС подтвердил факт выезда трех пожарных расчетов на улицу Панкратова, но отказался уточнить детали. ОВД «Ближний» находится на самой окраине города, в индустриальной зоне, соседствуя с несколькими складами, автосервисом и заводом по производству упаковочных материалов. Жилых зданий в непосредственной близости нет. Корреспондент «Трибуны», выехавший на место, никаких внешних признаков пожара с улицы не заметил, а на территорию ОВД его пропустить отказались, несмотря на наличие редакционного удостоверения – без объяснения причин. ОВД «Ближний» занимает довольно обширную территорию и граничит с лесополосой. Участок территории, непосредственно прилегающий к лесополосе, находится на некотором удалении от здания отделения. В щели между забором и землей корреспондент смог разглядеть несколько пар обгоревших колес.

Газета «Областная трибуна», 1 октября 2012 года

Рубрика: Разногласия

Заголовок: Венский вальс

Автор: Андрей Никитин

Ответственность за недавнее нападение на ОВД «Ближний» взяла на себя доселе никому не известная группировка «Вена-1975». Заявление от нее было получено редакцией на следующий день после нападения, но по требованию следователей, ведущих расследование, мы не упоминали о нем в заметке о происшествии («Трибуна» писала об этом 27 сентября). Однако информация об инциденте и группировке, взявшей на себя ответственность за нее, распространилась в Интернете.

«Мы начинаем борьбу против полицейского террора, – говорится в заявлении. – Люди устали от беспредела, творимого «оборотнями в погонах», которые, по сути дела, представляют собой огромную криминальную группировку, действующую на всей территории России. Избиения, вымогательство, незаконные задержания, крышевание криминального бизнеса – этот список можно продолжать бесконечно. Мы действуем в рамках отдельно взятой области и надеемся своими действиями повлиять если не на руководство областного ГУВД, то, по крайней мере, на рядовых полицейских. Они должны понимать, что, если продолжат заниматься своей антинародной и преступной деятельностью, их ждет за это жестокая расплата. Наша первая атака была умышленно организована таким образом, чтобы в ней не пострадал никто из сотрудников ОВД «Ближний», а лишь полицейские автомобили. Но мы оставляем за собой право применять силу к тем, кто, вместо того чтобы следить за соблюдением закона, сами нарушают его самым наглым образом».

После активного распространения информации в Интернете пресс-служба ГУВД подтвердила факт нападения. «В ночь на 26 сентября неизвестными лицами на территорию ОВД “Ближний” была брошена бутылка с зажигательной смесью, – сообщил журналистам сотрудник пресс-службы. – В результате нанесен незначительный ущерб двум автомобилям. Возбуждено уголовное дело по статье “Хулиганство”, ведется расследование». Между тем источник в ОВД сообщил, что серьезно пострадали не менее пяти автомобилей и что полицейские, находившиеся в момент нападения в отделении, заметили пожар, только когда он уже бушевал в течение пятнадцати минут. Представитель пресс-службы отказался комментировать заявление, сделанное группировкой «Вена-1975». Оно было разослано по электронной почте через несколько часов после инцидента в редакции всех основных СМИ области. Эксперт по экстремистской деятельности, согласившийся поговорить с корреспондентом «Трибуны» на условиях анонимности, сообщил, что о группировке с таким названием ранее никакой информации не было.

Какие выводы можно сделать из происходящего? Неужели нас ожидает волна террористических актов, направленных против правоохранителей? Или же речь идет о маргинальной экстремистской группировке, которая уже выплеснула избыток энергии, напав на отделение «Ближний»?

Все опрошенные нами официальные лица, а также большинство депутатов городской Думы отказались дать какой-либо комментарий. Лишь независимый депутат городского законодательного собрания Анатолий Проценко высказал свой взгляд на происходящее в беседе с корреспондентом «Трибуны».

«То, что происходит, – естественный результат тех огромных проблем, присутствующих на сегодняшний день в правоохранительных органах, – заявил он. – Всем давно ясно, что переименование милиции в полицию стало лишь сменой вывески, не приведшее ни к каким конкретным результатам. Я ни в коем случае не поддерживаю методов группировки “Вена-1975”, но в то же время понимаю причины, которые подтолкнули их к действиям такого рода. Все это очень печально и означает, что наш город, скорей всего, ждет новая волна насилия, а то и терроризма – как кому больше нравится это называть».

Часть вторая

Кабинет начальника областного ГУВД. В огромном кресле, похожем на трон, развалился генерал-майор Завьялов – под шестьдесят, полный, невысокий, с густой седой шевелюрой и низким лбом. На другой стороне громадного стола с позолоченным письменным прибором и позолоченным глобусом сидит майор Воронько, начальник центра «Э» – немного за сорок, с лысиной, постриженный под ноль, с рыжими усами.

Кабинет обставлен мебелью из красного дерева, под потолком – хрустально-позолоченная люстра. Одну стену занимает портрет генерала в полный рост в позолоченной раме – в парадном мундире, с орденами, на фоне черного джипа BMW X5 с синим милицейским номером. На полках – несколько позолоченных бюстов генерала, позолоченные сувениры – тот же BMW X5, кубки, герб МВД.

– Как думаешь, это блядская оппозиция активизировалась? – спрашивает Завьялов.

– Не могу сказать, товарищ генерал. Вы же сами распорядились: расследовать не торопясь, с выводами не спешить…

– Да, но вся блядская пресса про это раструбила, весь блядский Интернет, да еще и это заявление все перепечатали… Ты мне скажи, что сам думаешь: оппозиция или просто какие-нибудь отморозки?

– Товарищ генерал, вы меня знаете. Я не люблю говорить ничего голословного. Проведем расследование – и я доложу вам о результатах.

– Знаю тебя я, конечно… За это и ценю. Сколько времени надо?

Воронько пожимает плечами.

– Ладно, сколько надо времени, столько и действуй. Я тебя ограничивать не буду. – Генерал смотрит в окно, на серое небо и желтые листья деревьев, чешет лоб. – Выпьешь водочки?

Воронько кивает.

– Правильно, если Завьялов предлагает, разве кто-нибудь откажется?

Завьялов нажимает на кнопку мини-АТС.

– Катюша, принеси нам по рюмочке и чего-нибудь закусить.

Он смотрит на Воронько.

– Это ж надо, только этого нам еще не хватало. Ни с того ни с сего эти, блядь, недоноски…

Дверь открывается, входит секретарша – в форме с погонами старшего лейтенанта, короткой юбке, с длинными ногами в черных колготках и туфлях на высоком каблуке. Она ставит перед обоими по хрустальной рюмке водки и тарелке с соленым огурцом на серебряной вилочке и бутербродом с икрой.

– Спасибо, Катюша, – говорит генерал.

Секретарша уходит.

– Ну, будем, – говорит Завьялов, поднимая рюмку. Воронько на другом конце стола поднимает свою. Оба выпивают, начинают закусывать.

* * *

Из трамвая выходит Андрей – немного за сорок, в очках, высокого роста, в черных волосах – немного седины. Он одет в джинсы и кожаную куртку, на спине висит рюкзак. Андрей проходит мимо невзрачного двухэтажного дома старой постройки, подходит к следующему такому же. По обе стороны от дверей висят таблички и объявления: «Покупаем волосы – постоянно, дорого. 2 этаж, комната 22». «Распродажа шуб. Самые лучшие цены в городе. 1 эт. к. 8». «Секонд хэнд. Новые поступления из Европы еженедельно. Офис 14». «Церковь Ясного Солнца. 2 этаж, комната 27».

Андрей подходит к двери в конце коридора. Рядом с ней – окно, на подоконнике – банка из-под кофе, доверху набитая бычками. К двери комнаты 27 приклеен распечатанный на принтере лист бумаги с надписью «Церковь Ясного Солнца».

Андрей стучит в дверь, приоткрывает ее, заглядывает. Стены маленькой комнатки с ободранными обоями завешены дешевыми ширпотребными иконами и вырезанными из журналов репродукциями религиозных картин. На полках – распухшие папки с бумагами. Под потолком болтаются провода электропроводки. У окна – старый письменный стол, за ним – мужчина лет пятидесяти, с длинными седыми волосами, бородой и усами. На нем – черная ряса и большой крест из желтоватого металла.

– Здравствуйте, – говорит Андрей. – Я журналист из «Трибуны», на интервью…

– Да, да, проходите, пожалуйста, – говорит мужчина. – Прошу любить и жаловать – меня зовут отец Иннокентий. Я – основатель и митрополит Церкви Ясного Солнца…

Андрей сидит у стола на стуле со сломанной спинкой. На столе – диктофон.

– …все проблемы нашего сегодняшнего общества связаны исключительно с тем, что русский народ утратил моральные устои, – говорит Иннокентий. – Я не говорю, что в советское время все было хорошо и прекрасно. Я, знаете ли, достаточно объективно оцениваю реальность и понимаю, что политическая система, при которой церковь угнеталась, не может считаться образцом для подражания. Но в советское время, по крайней мере, существовали мощные механизмы защиты от западной пропаганды, а также имелись рычаги контрпропаганды. Поэтому до какой-то степени удавалось сдерживать проникновение буржуазной культуры – музыки, моды, кино. Про музыку и кино говорят обычно много, а про моду почему-то забывают. А ведь это крайне существенный элемент воспитания молодежи, и существует прямая связь между модой и нравственным состоянием общества. Общество, в котором девушка может выйти на улицу просто в непристойном виде, обнажив все, что только можно, – такое общество не может считаться здоровым… Ну так вот, я говорил о сопротивлении буржуазной пропаганде при советском строе. А сейчас, при том что Церковь – официальная, я имею в виду, – находится в фаворе и шоколаде, моральные устои общества деградируют со скоростью света. По телевидению одно сплошное насилие, секс и чернуха. На уме у людей – только финансовые вопросы. Поэтому официальная Церковь не выполняет своих обязанностей, и возникла четкая необходимость в создании новой Церкви, которая поможет не только вернуть Россию в лоно истинного православия, но и излечить общество от ряда болезней. И такой Церковью на сегодня может стать только моя вновь созданная Церковь Ясного Солнца…

– Извините, я вас перебью… Не могли бы вы рассказать поподробнее о себе. Чем вы занимались раньше, как пришли к необходимости создания вашей Церкви?

– Долгие годы я вел самую обычную, ординарную жизнь. Я даже не был, собственно, верующим человеком. В силу тех причин, которых уже коснулся: при советском строе Церковь угнеталась, и у рядового гражданина просто не было возможности осознать свою внутреннюю религиозность. А она, поверьте, есть абсолютно у каждого человека. Я осознал свою религиозность лишь в очень зрелом возрасте, около пятнадцати лет назад. Но осознание это было настолько сильным и ярким, что я тут же понял: я не просто религиозный человек, я – человек богоизбранный, и я должен решать гораздо более важные и существенные задачи, чем просто искать свою внутреннюю религиозность…

– А в чем конкретно проявилось это осознание?

– Этого я не могу вам объяснить. Поймите сами, молодой человек, существуют такие религиозно-мистические опыты, которые язык наш, великий и могучий, выразить просто не в силах. Опять же, я сейчас так легко сформулировал все это лишь потому, что неоднократно думал о том моменте, возвращался к нему. Но в тот момент все было далеко не так однозначно и очевидно. Поймите, для меня это был новый, беспрецедентный опыт… Ну так вот, как только это осознание произошло, я начал ходить в церковь, изучать религиозную литературу. Несколько лет назад я вышел на пенсию – я работал на вредном производстве, поэтому пенсия мне полагается раньше – и посвятил все свое время религиозным практикам и изучению религии. И в какой-то момент я осознал, что существующая православная Церковь не соответствует не только моим запросам, но и вообще запросам сегодняшнего общества. И тогда я задумался о создании Церкви Ясного Солнца…

– Почему вы выбрали такое название?

– У меня даже вопроса такого не возникло. Это название просто «пришло» ко мне. Хотя, когда я начинаю анализировать, то понимаю, что солнце – это вообще символ всего позитивного, собственно, «наше все»…

– Какие задачи ставит перед собой ваша Церковь?

– Церковь Ясного Солнца должна в ближайшие десять лет стать главной Церковью России, вытеснив дискредитировавшую себя и устаревшую православную Церковь.

– Это очень амбициозная задача. Наверняка для ее достижения необходимо серьезное финансирование. Не могли бы вы рассказать, откуда вы надеетесь получить эти средства?

– Я, знаете ли, воздержался бы от ответа на этот вопрос в настоящий момент. Но, поверьте, есть множество организаций, предприятий и частных граждан, готовых принять участие в решении этой крайне важной для всего российского народа задачи.

– Спасибо. И последний вопрос: какие шаги должны быть сделаны в первую очередь, чтобы, как вы говорите, вернуть моральные устои российскому обществу?

– Есть ряд шагов, которые необходимо предпринять в срочном порядке. Прежде всего, ввести жесточайшую цензуру на телевидении, чтобы убрать оттуда всю эту разлагающую людей чернуху и порнуху. Также нужно ввести в обязательном порядке нормы одежды в общественных местах, а за их нарушение подвергать административному штрафу. Никаких коротких юбок, они разрушают нашу нравственность и мораль, возбуждают самые низменные инстинкты и приводят к необратимым последствиям…

* * *

Кабинет Воронько. Он сидит за столом, напротив – два зама, капитаны Кабанов и Санькин.

– Никто про эту сраную «Вену» не слышал, – говорит Кабанов. – Но действовали они четко, не мальчики какие-нибудь. Выбрали единственное в городе ОВД, примыкающее к лесополосе, и в нем к тому же стоянка транспорта находится далеко от основного здания…

– Видеонаблюдение? – спрашивает Воронько.

– Только главный вход. Ну, сейчас, наверно, почешутся…

– Что обнаружили на месте?

– Ничего. Использована стандартная зажигательная смесь – как ее сделать, есть в Интернете. В лесополосе тоже ничего. Днем там гуляют с собаками, местные алкаши тусуются, но ночью, само собой, никого. Жилых домов рядом нет. Сторож склада напротив ничего не видел. Да что ты возьмешь со сторожа, если в самом отделении заметили пожар, только когда три машины уже обгорели?

– Чем они там занимались?

– Откуда я знаю? Отдел собственной безопасности проверяет, нам потом доложат. Вот, собственно, и все.

– Что насчет этого их заявления? – Воронько поворачивается к Санькину.

– А что там может быть? Они ж не со своего домашнего компьютера отправили письмо. Парни не дураки – все подготовить, а потом так тупо запалиться. Я дал ребятам задание установить IP-адрес, но это больше для очистки совести. Отправили либо из интернет-кафе, либо из обычного кафе, в котором есть уай-фай, либо через USB-модем – можно купить СИМ-карту, отправить сообщение и выбросить ее.

– А что, разве симку без паспорта можно купить? – спрашивает Воронько.

– Ты, Степаныч, отстал от жизни. Пацаны, которые в центре стоят, предлагают симки, они, думаешь, спрашивают паспорта?

– Но они ведь на кого-то оформлены?

– Я сам в это дело не вникал, не было необходимости. Но могу поспрашивать у ребят. Либо симки оформлены на каких-то левых людей, либо их можно какое-то время не регистрировать, и они этим пользуются. Поспрашивать?

– А смысл? Если это все равно ничего не даст…

* * *

Двор университета. На лавке сидят Женя, Иван и Вика.

– …ну, это еще не самое худшее, – говорит Женя. – А помните того фрика, который у нас на первом вел русский?

– Анатолий Петрович? – спрашивает Иван. – Фамилию уже забыл…

– Калистратов, – подсказывает Женя.

– Да, точно, Калистратов…

– Фрик был реальный. – Вика улыбается. – Подсаживается, прижимается… Помните, я ему раз открытым текстом говорю: «Анатолий Петрович, что вы все ко мне прижимаетесь? Я, если что, и показать вам что-нибудь могу – вы только попросите. Но вот как насчет зачета?»

– И что он? – спрашивает Иван.

– Сделал вид, что не услышал. И больше не подсаживался…

– Что-то его в последнее время не видно, – говорит Женя. – Я давным-давно его не видела. На третьем курсе, наверно, ни разу.

К лавке подходит парень в косухе, со множеством сережек в ушах и бровях, панковским гребнем, с гитарой в чехле. Он кивает девушкам, здоровается за руку с Иваном.

– Вот’c’ап? В смысле, как дела?

– Так, ничего выдающегося.

– Репетируете?

– Да, в ДК металлургов.

– Мы тоже там репали раньше… Но там аппарат говнистый. Поэтому мы сейчас на заводе имени Чкалова. Там клуб – прямо на сцене репаем. И аппарат, ты знаешь, для такого места неплохой. Комбики Fender, колонки Peavy… Да, могу, кстати, дать тебе телефон человека, который там всем рулит. Гондон он, конечно, но база – нормальная. Может, и вы тоже захотите там репетнуть. Пока мало кто знает про это место, поэтому прухи особой нет. Только вторник и четверг с восьми вечера не занимайте, это наше время, о'кей?

– О'кей.

Парень достает из кармана мобильник. Иван вытаскивает свой.

– Блин, разрядился… – говорит Иван.

Он вытаскивает из рюкзака книгу – «Субкоманданте Маркос. Другая революция», – ручку, записывает номер вверху на последней странице.

– Ну, ладно, я пошел, – говорит парень.

– Удачи.

Он жмет руку Ивану, кивает девушкам, отходит.

* * *

Из курсовой работы по политологии студентки группы 403 Никитиной Ольги на тему «История левых и анархистских движений Европы с конца 19-го века до наших дней»

Название: Народная воля

Страна: Россия

Годы активности: 1879–1887

Идеология: социализм, «народничество»

Группировка знаменита прежде всего тем, что совершила один из крупнейших за всю историю России террористических актов: 1 марта 1881 года в Петербурге ее членами был убит император Александр II. Царь возвращался в Зимний дворец после войскового развода в Михайловском манеже, и народоволец Игнатий Гриневицкий бросил в него две бомбы. Первая не взорвалась, но вторая нанесла императору смертельные ранения, от которых он умер чуть более чем через час.

«Народная воля» была ничтожной по своему численному составу и пользовалась поддержкой лишь небольшой части российской интеллигенции, но огромная энергия ее участников позволила создать мощнейшую террористическую организацию, совершившую ряд громких убийств, в том числе – генерала Стрельникова и жандармского подполковника Судейкина. Судейкин внедрил в партию своего агента Дегаева, который его впоследствии и убил.

Исполнительный комитет «Народной воли» принял решение об убийстве Александра II, известного прежде всего отменой крепостного права, в 1879 году. Члены «Народной воли» считали, что убийством царя они смогут уничтожить самодержавие. В том же и следующем году были предприняты два неудачных покушения на императора. 19 ноября 1879 года произошла попытка взрыва императорского поезда под Москвой, но царь находился в другом поезде и не пострадал. 5 февраля 1880 года Степан Халтурин произвел взрыв на первом этаже Зимнего дворца. Император, обедавший на третьем этаже, не пострадал, но погибли 11 солдат – героев недавно закончившейся русско-турецкой войны, за свое отличие зачисленных на службу в императорский дворец. Еще 56 человек были ранены.

После ареста одного из лидеров «Народной воли» Андрея Желябова убийством Александра II руководила Софья Перовская. Она лично начертила план расстановки «бомбистов» и взмахом платка подала Гриневицкому сигнал бросить бомбу. Гриневицкий получил при взрыве смертельные ранения и умер в тот же день. Перовская была опознана и арестована несколько дней спустя и казнена вместе с Желябовым и несколькими другими народовольцами на плацу Семеновского полка. При этом организация просуществовала еще несколько лет, однако арест в 1884 году ряда видных народовольцев, включая Германа Лопатина, первого переводчика «Капитала» Карла Маркса, нанес по ней серьезный удар.

Между тем в 1886 году возникла «Террористическая фракция» «Народной воли» во главе с Александром Ульяновым и Петром Шевыревым. Группировка планировала осуществить покушение на императора Александра III 1 марта 1887 года, но попытка провалилась. Шевырев был арестован, приговорен к смертной казни и повешен в Шлиссельбургской крепости. В 1887 году «Народная воля» прекратила существование.

* * *

Редакция «Областной трибуны». Маленькая комната с высоким потолком. Андрей сидит у компьютера с громоздким старым монитором, набирает на клавиатуре текст. За соседним столом парень с дрэдами играет в компьютерную стрелялку. За окном – железнодорожная насыпь и кусок индустриальной зоны. Андрей отрывается от компьютера, снимает очки, трет глаза, снова надевает, смотрит в окно. По железной дороге идет товарняк, тянутся, одна за другой, грязно-желтые цистерны.

– Курить пойдешь, Витя? – спрашивает Андрей.

Парень мотает головой.

Андрей берет со стола пачку сигарет, зажигалку в кожаном чехле, встает, протискивается между столом и стеной.

Курилка. На стене – распечатанная на принтере картинка-демотиватор: котенок в полицейской машине и надпись «Моя милиция меня бережет».

Андрей сидит на табуретке, курит. Он достает из кармана телефон, находит в записной книжке номер, звонит.

– Алло, Игорь? Привет, это Андрей.

– Привет, – отвечает в трубке Воронько.

– Как дела?

– Ты меня этим говном не грузи, лучше сразу говори конкретно, что тебе надо?

– Ты знаешь. Ну или хотя бы догадываешься.

– Не еби вола, ты понял? Знаешь, догадываешься… Что это за хуйня? У меня что, дел других нет?

– Нападение на ОВД.

– Это не телефонный разговор.

– Когда сможем встретиться?

– Завтра. Если получится. Перезвони. Все, давай.

– Пока.

* * *

Воронько кладет телефон на стол. Он – в своем кабинете. Рядом – Кабанов. На другом конце стола – Белобровов, мужчина под пятьдесят, в черном свитере под горло.

– Короче, продолжай, – говорит Воронько и кивает Кабанову.

– Значит, на чем мы остановились… – говорит Кабанов. – Ты сказал, что понятия не имеешь, кто это мог сделать, и что сам не имеешь к этому никакого отношения.

– Разумеется. Это просто абсурд какой-то… Вы что, серьезно считаете, что я мог бросать бутылки с зажигательной смесью через забор отделения милиции? – Он хмыкает. – Это в моем-то возрасте?

– Кто тебя знает? – говорит Воронько. – Вы же устраиваете все эти «марши миллионов». Ваша задача – расшатать лодку. А для этого вы готовы идти на все, разве нет?

– Нет, – говорит Белобровов. – Вот в этом вы глубоко заблуждаетесь. Как раз мы-то и не готовы идти на все. Мы действуем исключительно в рамках закона.

– Это ты можешь кому-нибудь другому рассказывать, ясно? – говорит Кабанов.

– Ну, это ваше право – верить мне или не верить. Вы меня в чем-то конкретном обвиняете? Я могу позвонить своему адвокату?

– Никто тебя ни в чем не обвиняет. Это был вызов для беседы. Все, свободен.

* * *

Вечер. Саша и Оля спускаются в подземный переход. Сворачиваются торговцы книгами, цветами и сим-картами. Слепой мужчина в черных очках играет на баяне фрагмент из «Времен года» Вивальди. Рядом с ним сидит пес, подвывает.

– …ты зря его защищаешь, – говорит Оля. – Шнур для меня – воплощение фальши и попсни, только в какой-то другой, чуть более скандальной форме.

– Я его не защищаю. Я только говорю, что он – талантливый человек и что на фоне всех остальных он все равно выделяется…

– Да, талантливый, но еще и хитрожопый. Он берет какие-то непопсовые элементы и строит из них коммерческий продукт, очень даже попсовый…

– Если Шнур – попсовый, то кто тогда Филипп Киркоров?

– Для меня они одного поля ягоды. Да, Киркоров более тошнотворный, но Шнур – такая же фальшь и попсня, только рассчитанная на другую аудиторию. Более продвинутую, более циничную. Для такой аудитории Киркоров – это просто отстой вообще. А Шнур – самый раз. Для офисного планктона, который хочет в пятницу вечером набухаться, расслабиться, поматериться…

Оля и Саша выходят из перехода, подходят к киоску с хот-догами. Саша покупает два кофе в прозрачных пластмассовых стаканчиках.

Они идут по путепроводу, останавливаются на середине. Внизу проносятся машины. Вдалеке – панорама города: масштабные сталинские здания в центре, районы однотипных хрущевок и девятиэтажек, заводские корпуса с трубами.

– Знаю, это звучит, наверно, банально… – говорит Оля, делает глоток кофе. – Но я все же спрошу…

– Можешь не спрашивать. Я знаю, о чем ты хочешь спросить, и я сразу могу тебе ответить. Я чувствую себя хорошо. Я чувствую себя офигенно.

По синеющему небу пролетает самолет, оставляя размазанный след.

* * *

Кафе. На стенах – несколько цветных фотографий: пляжи, пальмы, девушки в купальниках. Андрей и Воронько сидят за столиком в углу. На столике – графин с водкой, тарелки с нарезанной колбасой, огурцами, помидорами, хлебом.

За соседним столиком – два молодых мента и две искусственные блондинки в коротких юбках, еще за одним – седой лысоватый дядька за пятьдесят.

Андрей кивает на него головой.

– Тоже ваш кадр?

– Да, из «Центрального» ОВД. Подполковник Скуратович.

– Сюда вообще, кроме ментов, кто-нибудь ходит?

– Ходят. Те, кто не знает. – Воронько хмыкает. – А Скуратович – он дядька известный. Помню, лет пятнадцать назад, он еще старлеем был тогда, три отморозка захватили супермаркет, заложников взяли…

– Чего-чего?

– Пришли в супермаркет. Со стволами. Это был один из первых супермаркетов крупных в городе, еще до кризиса девяносто восьмого. Когда это было, по типу, дорого, только богатые могли себе позволить. Не помню уже, как он назывался – на улице Русакова. Помнишь?

– Помню, конечно. Он менял хозяев и названия много раз, а потом вообще закрылся, и на его месте построили жилой дом…

– Ну, да… Короче, пришли три отморозка со стволами, охранников сразу скрутили, начали чистить кассы… Покупателей, само собой, всего ничего. Кроме того, уже поздно было, часов, может, одиннадцать. И, короче, один охранник успел нажать на тревожную кнопку. Приехал патруль, а там такая херня… Ну, эти гондоны закрылись изнутри и говорят: берем всех, кто в магазине, в заложники. Согнали всех, на хер, в бытовку, и закрыли на ключ. Доложили на самый верх, а начальником ГУВД был тогда Шмаков. И он, короче, перессал. Ведите, говорит, переговоры. И сам закрылся в кабинете, трубку телефона снял и бухал, пока все не кончилось. А эти хуи выдвинули, падла, требования: вертолет и миллион долларов. Кино насмотрелись, уроды. Расчетов, чтоб тебе не спиздеть, двадцать прибыли на место, подтянули ОМОН… И хуй его знает, чем бы все закончилось. Но, короче, повезло. Эти долбоебы открыли бутылки с дорогим вискарем, коньяком – сидят, бухают. Набухались – и вырубились, на хер. А Скуратович решил понтонуться – типа, герой, хуё-моё. Взял двух своих пацанов, и они через канализацию пролезли в туалет, выломали стенку из гипсокартона. Заходят в торговый зал – а эти пидарасы там все спят бухие… Их, само собой, повязали, дали лет по восемь за вооруженный грабеж…

– Да, ничего история. И как ее смогли замолчать?

– А ты знаешь, кто тогда был хозяином супермаркета? Соломатин. Не мэр, а сын его. Ему лишний шум был не нужен вообще. Он всем, кто участвовал, выплатил неплохой, как теперь говорят, «бонус». Само собой – и продавцам, и покупателям, кто был в магазине. Оказался, по типу, не в то время и не в том месте… Ладно, что-то мы заговорились…

Воронько берет графин, наливает в рюмки. Он и Андрей чокаются, выпивают.

– А про нападение на «Ближний» ты мне что-нибудь расскажешь? – спрашивает Андрей.

– Не-а. Не могу. Пойми, я, по типу, тебе скажу, что зацепок нет, и ты про это напишешь. И на нас сразу посыплется все говно: менты ничего не делают, не расследуют, их надо всех разогнать. А ведь, с другой стороны, это могло значить, что зацепки у нас есть, и хорошие, но мы не хотим спугнуть этих говнюков раньше времени. Поэтому я тебе ничего не скажу, ты понял? Вообще ни слова. «Ноу коммент», короче.

* * *

Двор университета. Кевин и Иван сидят на лавочке. Вокруг них стоят группками студенты.

– …Два дня не отвечает на звонки? – спрашивает Иван. – Упс…

– Да. ВКонтакте тоже нет. Я беспокоюсь.

– Ну, я тоже беспокоюсь… Хотя… Но ты ведь знаешь ее…

– Немного.

– Мать ее не слишком контролировала, то есть она всегда жила независимо. Могла все бросить, например, и поехать к родственникам – они у нее под Москвой, в Раменском. Сами родственники эти ей вообще по фигу, но зато Москва близко – полчаса на электричке или около того. Поедет на Арбат, затусит с какими-нибудь неформалами. А их там много – и местных, и из других городов. Поедет потом на «вписку» с ними, зависает…

– Что такое «вписка»?

– Любое жилье в чужом городе.

– Один раз она мне говорила, что трахала богатых мужчинов. За деньги…

– Может, это и гонки… Ну, то есть неправда. Даже, скорей всего, неправда. Она любит всех шокировать. С самого первого курса. Всегда одевалась вызывающе. Преподам не то чтобы грубила, но спорила с ними, не соглашалась. Она же умная, способная – в школе ничего не делала, пропускала постоянно, но ЕГЭ сдала хорошо и поступила на бюджет. Олька тоже такая, вроде нее. Поэтому я не удивился, что они сдружились с самого начала. А то, что Женька с ними затусила, это меня, наоборот, удивило. Мне кажется, Женька совсем другая…

– Я заметил – ты ее не сильно любишь…

– Не то чтобы я ее не люблю. Просто она другая. Мы с Олей и Викой нашли общий язык на почве музыки. Оля играла в группе, я играл, Вика тусила… А у Женьки всегда были другие интересы – сноуборд, виндсерфинг, поездки за границу…

– Ты когда-то хотел гулять с Викой?

– Нет. Мы всегда были просто друзья.

* * *

На кухонном столе стоит начатая «картонка» дешевого полусладкого вина. Андрей открывает холодильник, достает батон колбасы, отрезает от него кусок, кладет на хлеб. На ходу жуя бутерброд, он выходит из кухни в комнату. На диване с бокалом вина сидит его жена, смотрит сериал. Андрей проходит через проходную комнату в смежную, закрывает за собой дверь.

В комнате – шкаф, кровать, письменный стол с громоздким старым компьютерным монитором. Над столом – вырезанные из журналов фотографии групп: «Гражданская оборона», «Последние танки в Париже», «Адаптация». Андрей садится к компьютеру, открывает закладку. The Neo Noir/Modern Noir (Post-1964) – список фильмов. Он копирует название первого – Angel’s Flight, заходит на торрент-трекер, вставляет название в форму поиска.

* * *

Кабинет Санькина. На стульях сидят три скинхеда. Один – в кожаной куртке, два других – в «бомберах». Все трое – в светлых джинсах и высоких ботинках. Санькин, сидя за столом, просматривает бумаги, откладывает, поднимает глаза на парней.

– Значит, так, ребята, – говорит он. – Это – абсолютно неофициальная беседа. Поэтому хочу, чтобы вы меня поняли правильно. Вас никто ни в чем не обвиняет, просто есть разговор.

– На тему? – спрашивает один, с прыщавым лицом.

Санькин смотрит на парней, переводя взгляд с одного на другого.

– Нападение на ОВД «Ближний».

– Ну а мы тут при чем? – Второй парень, невысокий, плотный, с круглым лицом, хмуро смотрит на Санькина, сжимает и разжимает кулак.

– Ребята, я разве сказал, что вы имеете к этому отношение? Я еще раз повторяю: вас никто ни в чем не обвиняет, мы выясняем ситуацию. В молодежной среде, так сказать. Вдруг вы что-то слышали…

– Как мы могли что-то слышать? – говорит прыщавый. – Это анархисты могли сделать, антифа. Что мы можем знать про это?

– Ну, ребята, вы, боюсь, нас несколько недооцениваете. Мы на то и центр «Э», чтобы знать про все ваши взаимоотношения. Думаете, мы не знаем, что вы «пасете» антифа, а они «пасут» вас? Шагу друг без друга ступить не можете…

– Это все неправда, – говорит круглолицый. – Никто никого не «пасет». Они нам не нужны. Их на весь город пять человек. И то они только в Интернете сидят и на заборах пишут.

– Значит, получается, что никто ничего не знает?

Скины пожимают плечами.

– Ну а сами вы как думаете, кто это мог сделать?

– Это ваша работа – думать, – говорит прыщавый. – Вам за это деньги платят…

– Ну, как знаете, – говорит Санькин, морщит лоб. – Но если что все же узнаете…

– Само собой, – говорит круглолицый, хмыкает.

* * *

Квартира Стаса.

– …Согласен, – говорит Стас. – Этим можно показать, что мы не боимся совершать дерзкие акции, средь бела дня. Но важно действовать четко по плану. Чтобы каждый знал свою задачу и строго ее выполнял. И не забывать оставлять дома мобильники, даже когда приходим на наблюдение.

– А ничего, что дэпээсник? – спрашивает Сергей. – Я-то их, гадов, ненавижу, но это, получается, не совсем мент…

– Как это – не совсем? – говорит Саша. – Такой же мент, действующий по таким же понятиям. Вместо того чтобы заниматься безопасностью движения, они думают только о личном обогащении. Кроме сбора взяток, их ничего не интересует. Так что все нормально…

– Да, даже какое-то разнообразие, – говорит Оля.

– Ладно. – Стас оглядывает ребят. – Значит, на сегодня все. Как всегда, выходим «частями».

– Мы тогда первые, хорошо? – спрашивает Саша.

Остальные кивают. Парни пожимают руки. Оля целует Ивана, Сергея и Стаса в щеку.

Оля и Саша выходят.

Оля и Саша садятся в лифт. Двери закрываются.

– Есть новости про Вику, – говорит Оля. – Я не хотела при всех. Она, оказывается, оставила матери записку: не ищите, у меня все в порядке, я нахожусь с хорошими людьми в надежном месте, выйду на связь сама. А мать была в очередном своем отъезде и прочитала ее только сейчас.

– И ее не беспокоило, что от Вики нет никакой информации, звонков, эсэмэсок?

– Это для них нормально.

– Но почему тогда она оставила записку ей, а не тебе, скажем? Или Жене? Или Кевину?

– Это как бы в ее стиле.

– Куда она могла уехать?

– Понятия не имею…

Лифт останавливается, двери раздвигаются. Оля и Саша выходят, идут мимо почтовых ящиков, набитых рекламным спамом. Саша нажимает на кнопку домофона, открывает дверь подъезда.

– Я ничего необычного в ней не заметила, – говорит Оля. – Вела себя, как обычно. В смысле, с некоторой долей странности, но в пределах обычного…

– Ну, давай надеяться, что у нее все в норме.

Оля и Саша идут через двор. На лавочке сидит компания тинейджеров. Они пьют пиво, передавая друг другу двухлитровую «бомбу».

– …и он всем рассказал, что она ему дала, и минеты, и все прочее, – говорит один. Остальные хмыкают. – И она тогда сказала: я выпускаю на тебя брата. А он у нее в ОМОНе. Он тогда у нее на коленях прощенья просил, подошвы лизал. Нормально?

– А она?

– Не простила. Чувак готовится к смерти.

Все хохочут.

* * *

Полиция. Кабинет Кабанова. На стульях – два парня и девушка.

Кабанов курит, перекладывает на столе бумаги. Он тушит в пепельнице сигарету, хмуро смотрит на ребят.

– Конкретный вопрос. Что каждый из вас делал в ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое сентября? Отвечаем по очереди, четко и конкретно.

– Я не помню… – говорит парень с «ирокезом». – Давно уже было. Я вообще живу сегодняшним днем…

Кабанов качает головой.

– Нет, я что, плохо объяснил? Отвечаем четко и конкретно.

– Ну а если я не помню?

– Так и скажи: не помню. Два слова. Не. Помню. Или ты тупой?

– Не. Помню, – говорит панк, подражая интонации Кабанова.

– Зря выебываешься. Думаешь, я тебя не могу прессануть? Прессану, если что, как надо. Время пока не пришло. Следующий.

– Я был дома, – говорит второй парень, с длинной прядью волос, выкрашенных в зеленый цвет.

– Следующий!

– И я была дома, – говорит девушка.

– Очень хорошо. – Кабанов хмурится. – Ну, мы это, если что, проверим. Еще конкретный вопрос: что вы знаете про нападение на ОВД «Ближний»?

– Ничего, – говорит панк.

Кабанов откашливается, потягивается, далеко отводя руки назад и в стороны. Рукой он смахивает со стола несколько бумажек. Они падают на пол. Кабанов, не поднимая их, достает из пачки сигарету, щелкает зажигалкой, затягивается, выпускает дым.

– Короче, – говорит Кабанов. – Не надо мне ебать вола, ясно? Это ваших рук дело. Не ваших конкретно – значит, кого-то из вашей пиздобратии. Думаете, мы не знаем, что вы там у себя в Интернете пишете? Анархия, хуё-моё? Или это не вас задержали, когда вы стены обрисовывали всякой своей хуйней?

– Мы ничего не обрисовывали, – говорит девушка. – Фашики зачеркнули наше «Антифа», и мы просто опять написали…

– Рот закрой, – говорит Кабанов. – Вспомни, когда вас задерживали, ты вытащила нож. Скажи спасибо Петровскому, что он тебя пожалел. А то бы завели уголовное дело – вооруженное нападение на сотрудника полиции. Закрыли бы лет на восемь. Нормально?

– Не надо нас брать на понт, – говорит девушка. – Никакого нападения не было. Сотрудники ваши не представились. Мы думали – это фашики, которых мы не знаем…

– Мне по херу, что вы думали. И вы можете писать в Интернете или на заборах что хотите. Нам на это, в сущности, насрать. Хотя формально это тоже экстремизм. Но нападение на ОВД – это уже терроризм. Статья двести пять УК РФ. От пяти до десяти лет. А если совершено группой лиц по предварительному сговору, то это уже от восьми до пятнадцати. Как вам?

Ребята молчат.

– Это вам, блядь, не игрушки. Я серьезно говорю: закроем всех. И надолго. Так что, если причастны – лучше чистосердечное сразу. Или, если знаете что-нибудь, слышали что-нибудь…

– Мы принципиально не поддерживаем насильственных действий, – говорит парень с крашеной прядью. – Поэтому мы не могли и не можем иметь к этому отношения…

– И мы ничего не знаем про эту группу, которая взяла на себя ответственность, – перебивает панк. – Мы – антифа, мы боремся с наци-скинами…

Кабанов отмахивается рукой.

– Я вас, короче, предупредил. Сейчас у нас просто профилактическая беседа. Алиби ваше мы проверим. И если выяснится, что алиби нет, сушите сухари. От восьми до пятнадцати. И за что? За собственный долбоебизм.

* * *

Саша сидит на диване с ноутбуком. Комната обставлена старой мебелью: кресла с потертыми подлокотниками, диван из такого же гарнитура, полированная «стенка» восьмидесятых годов. К выцветшим обоям приклеены скотчем плакаты – ETA: We Are The Attack, Rage Against The Machine, Manu Chao, Ayuda! A Les Familias De Los Combatientes del Norte 1934–1937, «No Gods, No Masters, No States, No Wars».

В комнату заходит Оля, бросает на диван телефон.

– Звонил отец.

Саша поднимает глаза от ноутбука.

– Он ездил делать репортаж в какую-то странную коммуну, и там среди участников увидел Вику. Он ее помнит – она на первом курсе заходила ко мне несколько раз. Но она его, похоже, не узнала.

– Да, странно. А что за коммуна?

– В заброшенной деревне, на границе области. Организовал какой-то чувак, бывший программист. Самому лет сорок с лишним, собрал вокруг себя молодежь…

– Напоминает Чарли Мэнсона…

– Возможно. Говорит, что люди уничтожают себя и природу, и поэтому надо отказаться от современной цивилизации…

– Правильно, по-своему, говорит.

– Они не пользуются Интернетом, телефоном. Живут натуральным хозяйством… Меня, ты понимаешь, не удивляет, что Вику это привлекло. Она любит такие резкие движения…

– И что теперь делать? Вытаскивать ее оттуда?

– Зачем? Отец сказал, что, по его ощущениям, все абсолютно добровольно. Если она там, значит, сама захотела.

– И если она не предупредила даже лучшую подругу…

Оля пожимает плечами. В комнату входит большой толстый рыжий кот, трется о ее ноги. Она берет его на руки, гладит.

* * *

Из курсовой работы по политологии студентки группы 403 Никитиной Ольги на тему «История левых и анархистских движений Европы с конца 19-го века до наших дней»

Банда Бонно

Страна: Франция

Годы активности: 1911–1912

Идеология: анархизм

Эта криминальная анархистская группировка действовала во Франции в «Прекрасную эпоху», активно используя передовую на тот момент технологию, еще не доступную французской полиции: автомобили и автоматическое оружие. Поначалу пресса называла группировку «Авто-бандитами», но когда ее лидер, Жюль Бонно, дал интервью популярной парижской газете «Ле Пти Паризьен», за ней закрепилось имя «Банда Бонно». «Банда Бонно» до сих пор остается одной из самых известных криминальных группировок за всю историю Франции.

«Банда Бонно» выросла из анархистской группы, сосредоточенной вокруг журнала «L’Anarchie». Ее основателями были Октав Гарнье, Раймон Кальмэн и Рене Вале. Жюль Бонно присоединился позднее. Идеологической базой группировки были труды Михаила Бакунина и Пьера-Жозефа Прудона, а также Фридриха Ницше, немецкого философа Макса Стирнера, автора концепции индивидуалистического анархизма, и Людвига Бюхнера, одного из авторов идеи «научного материализма».

Бонно был сторонником идей французского анархиста-террориста Равашоля, казненного в 1892 году за подготовку взрыва в парижском ресторане «Вери».

Первой акцией группировки стало ограбление банка «Сосьете Женераль» в Париже 21 декабря 1911 года. Считается, что это было первым в истории ограблением с использованием автомобиля. Деятельность группировки продолжалась в течение ближайших нескольких месяцев, за которые были совершены еще несколько ограблений и угнаны несколько автомобилей. За информацию, которая могла бы помочь аресту участников банды, была назначена награда в 100 000 франков.

В апреле 1912 года полиция задержала ряд участников группировки и их пособников, но Бонно, Гарнье и Вале оставались на свободе. Бонно был вскоре убит в перестрелке с полицией, а позднее полицейские и войска окружили дом, в котором находились Гарнье и Вале, и, несмотря на отчаянное сопротивление, оба анархиста в конце концов были убиты.

Деятельность «Банды Бонно» вызвала неоднозначную реакцию во Франции, и большинство людей воспринимали участников группировки как обычных преступников. Однако в среде рабочего класса «Банда Бонно» имела некоторую поддержку. В то же время власти использовали угрозу «анархистского насилия» для разгрома ряда леворадикальных группировок. Сами французские анархисты попытались дистанцироваться от сторонников насилия и индивидуализма в своих рядах. В августе 1913 года Федерация коммунистов и анархистов осудила индивидуалистический анархизм как «буржуазный». В анонимной статье в журнале «Freedom», авторство которой приписывается Петру Кропоткину, говорилось о том, что идеи сторонников насилия мешают пропаганде анархизма среди народных масс.

* * *

«Областная трибуна», 9 октября 2012 года.

Рубрика: Акценты

Заголовок: «Мне надоело жить в суете»

Автор: Андрей Никитин

В то время как большинство людей стремятся повысить уровень своего комфорта, небольшая группа жителей нашего города, напротив, от него отказалась. Они поселились в заброшенной деревне, куда не ходит никакой общественный транспорт и куда даже нет автомобильной дороги. Чтобы попасть туда, нужно три километра идти по лесу от ближайшего населенного пункта – деревни Вершки, в которой всего десяток жителей, в основном – старики.

Когда ваш корреспондент впервые услышал об этой коммуне (они настаивают именно на таком определении, категорически не принимая формулировку «секта» или «группировка»), он не поверил своим ушам. Но визит в далекую заброшенную деревню показал, что это действительно так: около десятка преимущественно молодых людей по собственной воле отказались от благ цивилизации, от перспектив карьерного роста и всего того, что может им дать жизнь в городе-миллионнике.

Члены коммуны наотрез отказались фотографироваться, но некоторые из них согласились побеседовать с вашим корреспондентом. И из их рассказов сложилась такая вот картина.

Полтора десятка молодых людей, примерно две трети из них девушки, остальные – парни, поселились в заброшенной деревне, основав в ней свою коммуну. Возраст – от двадцати до тридцати. Их лидер, называющий себя Матвеем, несколько постарше: на вид ему лет сорок пять. О деталях своей прошлой жизни никто из них не рассказывает, но все, с кем вашему корреспонденту удалось поговорить, подчеркивают: это не какие-нибудь лузеры, не сумевшие реализовать себя, а люди с амбициями – студенты и молодые профессионалы, разочаровавшиеся в современном городском образе жизни. К ним вполне применимо модное сейчас слово «дауншифтинг».

«Последние сто лет человек только и делает, что губит себя и природу, – говорит Матвей. – Во главе угла – бездумное потребление и безответственное разбазаривание ресурсов. Современные технологии не делают мир лучше, а лишь способствуют еще более жесткой эксплуатации природы. Человечество просто не понимает, что ему грозит. Если срочно не остановиться и не принять меры, то уже в ближайшее время начнутся необратимые катаклизмы, и человечество если не погибнет, то столкнется с огромными проблемами».

По словам Матвея, то, как живет его коммуна, лишь один из множества возможных способов выхода из «глубочайшего экологического, экономического и нравственного кризиса, в котором оказалось человечество».

«Нынешний образ жизни человека в городе, работа в капиталистической экономике разрушают личность, приводят к деградации, – говорит Матвей. – Потребление давно превратилось в религию, в результате этого в мире производится и потребляется огромное количество ненужных вещей, причем на это тратятся огромные ресурсы – природные и человеческие».

Какой же выход из этой ситуации предлагает коммуна Матвея? Прежде всего, экстремальный минимализм в быту. Пользоваться только минимально необходимыми предметами, есть простую пищу, большая часть которой производится натуральным хозяйством. Проводить время в духовном поиске – за чтением «правильных» книг, слушанием «правильной» музыки, собственным творчеством.

На сегодняшний день члены коммуны выполняют лишь часть из этих идей. Натурального хозяйства пока нет, но им серьезно начнут заниматься со следующей весны. На вопрос, за счет чего существует коммуна, прямого ответа никто не дал, но из некоторых разговоров и намеков стало ясно, что кто-то, например, сдает свою городскую квартиру, кто-то избавился от ненужных вещей, кто-то имел сбережения. Все эти деньги идут в некий общий котел, и пожертвования абсолютно добровольны.

Насчет скромности в быту все действительно верно. Вся пища простая, покупается у жителей Вершков и в райцентре, куда для этих целей иногда выезжают по очереди два члена коммуны: хлеб, молочные продукты, яйца. Мясо – крайне редко. Одежду донашивают из «прошлой жизни». Телевизора, компьютера нет. Есть старенькая магнитола, питающаяся от батареек, и внушительная коллекция компакт-дисков, вклад в которую внесли все «коммунары». Есть мобильный телефон – один на всех, «для чрезвычайных ситуаций», которых, по словам «коммунаров», пока не было.

С дровами на зиму проблем не возникнет: в деревне три десятка брошенных деревянных домов.

Члены коммуны выглядят вполне бодрыми и веселыми, несмотря на бытовые лишения – а может быть, благодаря им.

«Мне надоело жить в суете, в какой-то мышиной возне, – говорит одна из участниц, назовем ее Лилией. – Интернет, фейсбук, ВКонтакте – все это такая ерунда на самом деле, хочется от всего этого просто отдохнуть».

«То есть ты не собираешься прожить здесь всю свою жизнь?» – спрашивает ваш корреспондент у Лилии. «Я не знаю, – отвечает она. – Я не думаю про всю жизнь. Я живу сегодняшним днем. В смысле, я знаю, что мне нужно сейчас, а что мне будет нужно через год, я не знаю. И я не хочу про это думать».

Вопрос: «Тебя не смущает отсутствие простых бытовых удобств – туалет на улице, горячей воды нет, вместо этого баня?» – «Не смущает. Люди стали слишком избалованными, слабыми, они не понимают, что все это – в сущности, мелочи, с этим можно жить, к этому привыкаешь, и оно уже не играет роли». – «А что играет? – «Ну, понимание какое-то, что ты находишься на своем месте, делаешь то, что должен делать именно сейчас, в этот момент». – «И что, по-твоему, ты должна делать в этот момент?» – «Сидеть здесь с вами и разговаривать, чтобы люди потом прочитали статью и поняли, что мы – не какие-то там сумасшедшие, сектанты и тэ дэ. Что мы – нормальные люди, что мы выбрали себе такую жизнь, и, может быть, она понравилась бы не только нам».

Ваш корреспондент прощается с «коммунарами» вечером, когда они все собрались в большой комнате своего дома, чтобы попеть под гитару песни и обсудить различные темы. После этого все дружно начнут готовить ужин.

* * *

К серой панельной девятиэтажке подъезжает «десятка» ДПС, останавливается. Из нее выходит майор – полный невысокий мужчина лет сорока пяти. Дэпээсник идет к подъезду, набирает код домофона, заходит. Из беседки выскакивают три парня в черных кофтах с капюшонами, в масках на лицах, бросают в машину «коктейли Молотова». Одна бутылка, разбив стекло, взрывается внутри машины, остальные разбиваются о капот и переднюю дверь. Парни бегут через двор.

Майор выскакивает из подъезда, делает несколько шагов к горящей машине, отбегает назад.

* * *

«Областная трибуна», 15 октября 2012 года

Рубрика: Происшествия

Заголовок: Боевые потери ДПС

Автор: Виктор Суворов

Через две с лишним недели после того, как под покровом ночи неизвестные злоумышленники забросали бутылками с зажигательной смесью автостоянку ОВД «Ближний», в городе совершено еще одно подобное преступление – в этот раз средь бела дня. С помощью все тех же бутылок с зажигательной смесью был уничтожен автомобиль ДПС ВАЗ-2110.

Майор ДПС К. приехал домой на обед и припарковал машину у своего дома по улице Красноармейской. Едва он успел войти в подъезд, как в «десятку» полетели бутылки с зажигательной смесью. Выбежавший из подъезда майор потушить пожар своими силами не смог и вызвал пожарный расчет. К тому моменту, как пожарные приехали, автомобиль уже основательно выгорел и восстановлению не подлежит. В инциденте никто не пострадал.

Как и в прошлый раз, ответственность взяла на себя таинственная группировка «Вена-1975», разославшая сразу же после инцидента заявление на электронные адреса городских СМИ.

«Сегодняшняя атака на автомобиль ДПС была тщательно подготовлена, и мы осуществили ее, только убедившись, что рядом не находятся никакие посторонние лица, которые могли бы пострадать, – говорится в заявлении. – Цель атаки – показать уязвимость полиции. Мы не выделяем ДПС из всей репрессивно-коррумпированной структуры. Количество людей, ежегодно гибнущих на российских дорогах, сравнимо с показателями стран третьего мира, а сотрудники ДПС занимаются лишь выкачиванием взяток из водителей и набиванием собственных карманов».

«На сегодня мы ограничиваемся предупредительными акциями, в которых не страдают люди, – говорится в конце заявления. – Но если ментовский террор не прекратится, мы приступим к более реальным и жестким действиям».

Как и в прошлый раз, полиция ограничилась дежурными заявлениями о том, что «расследование идет» и «никакой информации для прессы пока нет». Однако подобные инциденты вызывают тревогу граждан. Прохожие, опрошенные нами на проспекте Ленина, не склонны недооценивать серьезность ситуации.

«Меня это все очень пугает, – говорит Елена, женщина тридцати с небольшим лет. – Я мать двоих детей, и меня очень беспокоит криминальная обстановка в городе. И если наша доблестная милиция не может защитить саму себя, это не может не вызывать тревоги».

«Это не дело, – соглашается пенсионерка Ирина Львовна. – Один раз грохнуло – и никого не нашли, сейчас еще раз… Вдруг следующий раз грохнет уже в нашем дворе?»

Но находятся и люди, которые видят ситуацию по-другому. «Это все политика, – заявил мужчина сорока с лишним лет, назвавшийся Николаем. – У мэра скоро истекает срок полномочий, и кому-то выгодно показать, что он не контролирует ситуацию в городе. Кому? Если бы я знал, я бы вам сказал».

«Областная трибуна», 16 октября 2012.

Рубрика: От редакции

Заголовок: Честь офицера

[…] Все это начинает уже порядком утомлять. Если люди не справляются со своими обязанностями, они должны уйти. Может быть, и генералу Завьялову пора освободить свое место, передав его кому-то, кто сможет навести порядок в городе? А то получается, что «моя полиция меня бережет», но не может уберечь саму себя от атак какой-то маргинальной экстремистской организации. В царской армии офицер считал бы делом чести уйти в отставку после такого, а нашим, получается, хоть бы хны.

* * *

Кабинет Завьялова. Перед генералом – стакан чая в позолоченном подстаканнике. Звонок. Завьялов нажимает кнопку на мини-АТС. Голос секретарши:

– Майор Воронько.

– Пусть заходит.

Дверь открывается, входит Воронько, идет к столу, останавливается, прикладывает руку к фуражке.

– Здравия желаю, товарищ…

Генерал резким взмахом руки обрывает его.

– Игорь, у меня к тебе один вопрос, – говорит Завьялов. – Что это за херня?

– Ну, товарищ генерал…

– Я еще раз спрашиваю: что это за херня? У тебя было достаточно времени. Где результаты?

– Этого времени недостаточно. Хотите, чтобы я взял «стрелочника»? Пожалуйста, хоть сегодня. Только что вы скажете, когда будут новые нападения?

Генерал берет стакан чая, отпивает, ставит чай на стол.

– Скажи мне, что у тебя есть на сегодня. Какие зацепки, версии?

– Если честно, никаких. По ОВД «Ближний». На месте преступления – ничего. Даже переговоров по мобильному никаких не зарегистрировано. По машине ДПС – все то же самое. Видеокамер там нет…

– Что ты мне про видеокамеры? – Генерал бьет ладонью по столу. Чай расплескивается. – Какие еще блядские видеокамеры? Это на глазах у всего дома было. Опросить всех пенсионеров, на хер. Они целый день сидят у окна, должны были видеть все.

– Опросили всех, кого смогли. Никто не видел ничего конкретного. Да, в беседке постоянно сидят какие-то ребята. Причем не только из этого дома. Лиц никто не запомнил, да и далеко, и плохо видно из-за деревьев. Видели только, что кто-то сидит. В тот день тоже сидели ребята, никто их не рассмотрел и не запомнил. Те, кто бросали бутылки, были в черных джинсах, в черных балахонах, в масках. Это всё…

– Что – всё? Ты мне скажи – что – всё? Я что, должен тебе объяснять, как делать твою работу? Чтобы мне через неделю были подозреваемые! Понял?

* * *

Проходная комната в малогабаритной квартире. Работает телевизор – фильм «Такси-3».

На диване сидят родители Ивана. Отец – лысеющий, немного за сорок, в майке Reebok, с бутылкой пива в руке. Мать – миниатюрная, насупленная, с морщинами на лбу. В кресле младшая сестра – лет двенадцать – играет в игру на мобильнике.

В прихожей щелкает замок, открывается дверь, слышатся шаги. В комнату заглядывает Иван, снимает с плеча гитару в чехле, ставит на пол.

– Где ты ходишь? – спрашивает отец.

– На репетиции был.

Отец хмыкает.

– Ваня, я тебе совершенно откровенно говорил и еще раз говорю: я не вижу в этом никакой перспективы.

– При чем тут перспектива, папа? Я хочу это делать, и я это делаю.

– А о будущем думать не надо? Эта твоя музыка только отвлекает от учебы.

Сестра поднимает глаза от экрана мобильника, снова возвращается к игре. Мать, не отрываясь, смотрит в телевизор.

Отец делает глоток пива.

– Ты пойми, я без наезда. Я просто говорю, что думаю. У тебя есть реальные шансы как-то проявиться. Мое поколение – оно пролетело мимо всего. Нас, как написал Пелевин, готовили к жизни в одной системе, а жить пришлось совершенно в другой. И мы не смогли толком адаптироваться. А у тебя есть реальные шансы…

– Какие шансы? Стать офисным планктоном и просиживать штаны в надежде на повышение, на прибавку к зарплате?

– Почему ты так презрительно об этом говоришь? Что в этом плохого? Или ты хочешь работать продавцом, как я?

– Не хочу.

Иван поднимает гитару, проходит через комнату к двери в смежную, открывает ее, заходит.

* * *

«Форд» серебристого цвета едет по индустриальной зоне – мимо заборов, складов, индустриальных корпусов. За рулем – Воронько.

Машина останавливается у бетонного забора. За забором виден ангар. Рядом припаркован заляпанный грязью «мерседес». Воронько делает знак водителю. Водитель – смуглый парень в черной кепке-бейсболке – выходит, открывает дверь «форда», садится рядом с Воронько.

– Привет, Шама, – говорит майор.

Парень молча кивает, достает из кармана пакетик с «травой», протягивает Воронько. Майор забирает его, кивает. Парень выходит из машины, садится в «мерседес», уезжает.

Воронько, покопавшись в бардачке, находит мятую пачку «Беломора».

Воронько сидит в машине, курит «косяк». Над серым бетонным забором – вывеска «Шиномонтаж. Сход-развал». К забору прилеплены полуоборванные объявления «Купим волосы», «Металлопрокат», «Продаем арматуру». У забора валяются раздавленные пивные жестянки, упаковки от чипсов. Воронько делает последнюю затяжку, выбрасывает «косяк», заводит машину.

Воронько останавливает машину у подъезда типовой девятиэтажки, выходит. В руке – чекушка водки. Он присасывается к бутылке, допивает. Бросает пустую бутылку в урну. Не попадает. Бутылка падает рядом с урной, не разбивается. Майор набирает код домофона.

Майор заходит в квартиру. Из кухни выглядывает ярко накрашенная рыжеволосая тетка с сигаретой, говорит:

– Какие люди в Голливуде!

– Привет, Сергеевна. Как жизнь?

– Лучше всех.

Майор хмыкает. Делает шаг вперед по коридору.

– Ты куда, начальник? – говорит Сергеевна. – А разуться?

Воронько стаскивает ботинки, не развязывая шнурков, идет по коридору. Слева – кирпичная нештукатуреная стена с дверями: это – переделанная квартира с проходными комнатами. Впереди – дверь. Майор открывает ее, оказывается в предбаннике с ведрами, швабрами и веником, натыкается на ведро, отфутболивает. Открывает следующую дверь.

В комнате – кровать, туалетный столик с зеркалом, на столике разбросана косметика, бутылочки с лаком, кисточки. На кровати лежит поверх покрывала блондинка в черном коротком платье, читает книгу в потертой мягкой обложке.

– Привет, Лариса, – говорит Воронько.

– Здравствуйте, – отвечает девушка.

Она находит в книге закладку, кладет между страниц, закрывает и откладывает книгу. Майор жестом показывает на окно. Девушка подходит к подоконнику, опирается на него руками, отставляет задницу. Воронько подходит, задирает платье. Трусов на ней нет. Он начинает расстегивать брюки. Батарея под подоконником покрашена в бледно-зеленый цвет. В нескольких местах краска отслоилась. На подоконнике валяются рекламные флаеры такси, косметический карандаш, газета с кроссвордами. Один кроссворд наполовину разгадан.

Лариса лежит на кровати, накрывшись покрывалом.

Воронько курит, глядя в окно. Он поворачивается, смотрит на девушку.

– Какой-то вы невеселый, – говорит девушка.

– А что, я бываю веселым?

– Ну, не то чтобы совсем, но веселей, чем сегодня. Что, на работе проблемы?

– Ну да, начальство ебет… Вот я понимаю, за что ебут тебя…

– Зачем вы так грубо говорите?

– …и ты сама это знаешь. За деньги. А вот за что ебут меня – это вопрос. Эт-то вопрос. Большой и толстый…

* * *

Большая комната освещена свечами, расставленными на подоконниках. Мебель: три стола, сдвинутых вместе, в углу, возле них – разномастные стулья и табуретки. Вдоль двух стен стоят стопками компакт-диски, рядом – старая магнитола-«мыльница». В центре комнаты сидят на тюфяках полтора десятка парней и девушек. У стены, также на тюфяке, – Матвей.

– Добрый вечер всем, – говорит он. – Надеюсь, сегодняшний день был не хуже, чем все предыдущие. Хотя мне хочется надеяться, что для каждого из вас он, возможно, был чуть лучше, чем все предыдущие. И что каждый новый день, который мы все здесь проводим вместе, – это маленький шаг вперед по сравнению с тем, что было до этого, в том, что мы называем «прошлой жизнью».

Он делает паузу, оглядывает всех. На него смотрят не отрываясь.

– Мы все прекрасно знаем, что мы лишь в самом начале пути. Наша коммуна здесь только создается, мы делаем лишь маленькие шаги. Наша нынешняя жизнь – это пока лишь подготовка к той настоящей жизни, которой мы заживем, когда сможем все здесь организовать так, как хотим. Но мы задали главное свойство этой нашей жизни: мы отказались от всего прошлого, от всего того мусора, который мешал нам развиваться и двигаться вперед, который по-прежнему мешает развиваться подавляющему большинству людей в мире. И в этом нет ничего удивительного и ничего страшного. Большинство всегда неправо. Правда принадлежит меньшинству. Все дело лишь в том, насколько сильным окажется это меньшинство и сможет ли – во-первых – выжить, а во-вторых – прийти к власти над большинством.

Матвей снова делает паузу.

– Есть хорошие новости. К нам хотят присоединиться все больше и больше людей. Как вы знаете, сам я, как и все мы здесь, не пользуюсь Интернетом и прочими подобными вещами. Но мой друг в городе, которому я доверил поддерживать наш сайт, сообщает, что постоянно приходят заявки от молодых людей, которые хотят к нам присоединиться. К сожалению, на сегодня мы вынуждены ввести ограничения: у нас просто банально нет места, чтобы вместить всех желающих, и поэтому, я думаю, что до конца года мы примем не более двух-трех новичков. В перспективе мы рассчитываем построить здесь новое здание, и не одно, но раньше весны заняться этим мы не сможем. Здесь, как вы сами понимаете, играют роль и погодные, и финансовые, и организационные соображения. Да, мы в какой-то степени спрятались здесь, чтобы дождаться, пока этот мир рухнет, и на его руинах создать новый мир. Но это не будет пассивным ожиданием.

Матвей откашливается.

– А теперь приступим к нашему еженедельному ритуалу. Для тебя, Вика, это будет в первый раз, поэтому объясняю суть. С точки зрения обывателя, то, чем мы сейчас займемся, называется групповым сексом. Но с нашей точки зрения, это – момент максимального единения и раскрепощения. Мы все являемся в какой-то степени братьями и сестрами, для которых не существует границ и преград. Каждый волен выбирать себе партнера, но никто не должен остаться без внимания. Это – акт единения в большей степени, чем конкретного сексуального влечения к конкретному человеку, и это делает подобный опыт гораздо более возвышенным. Одновременно это акт максимального раскрепощения, отказа от морали и ограничений, навязанных обществом… Да, не забываем пользоваться презервативами – они на подоконнике. В этой ситуации размножение не является нашей целью.

Матвей встает, подходит к магнитоле, нажимает на кнопку. Включается альбом группы Can. Матвей расстегивает рубашку. Невысокий полноватый парень подходит к Вике, хватает ее одной рукой за задницу, просовывает другую руку под майку.

* * *

«Областная трибуна», 19 октября 2012 года.

Рубрика: Акценты

Заголовок: «Яркие пятна на теле города»

Автор: Ирина Игнатьева

Выставка живописных работ Николая Измайлова «Яркое пятно» обещает стать действительно ярким пятном на фоне достаточно скудной культурной жизни нашего города. Художник начал заниматься живописью лишь два года назад, но его полотна, которые он сам сравнивает с работами таких мастеров, как Анри Матисс и Джексон Поллак, уже сегодня украшают ряд городских учреждений и частные коллекции тех немногих обеспеченных жителей города, кто в это непростое время коллекционирует искусство.

Путь Николая Измайлова к живописи оказался вполне извилистым. Он – коренной житель нашего города, родился в 1978 году, закончил факультет журналистики университета, непродолжительное время работал журналистом в местных изданиях, потом стал помощником пресс-секретаря мэра. Успешно двигаясь по карьерной лестнице, Николай в 2005 году стал пресс-секретарем мэра, затем начальником департамента общественных связей и, наконец, два года назад был назначен вице-мэром, ответственным за молодежную политику и коммуникации. По собственным словам художника, живопись привлекала его всегда, но, лишь добившись карьерного успеха, он решил по-настоящему ею заняться, отдавая новому увлечению все свободное время. Результаты не заставили себя ждать: на сегодня Николай создал не менее ста полотен, большинство из которых представляют собой абстракции, написанные яркими красками. Открытие выставки состоится уже завтра, в фойе городского Дворца культуры.

* * *

У входа в ДК припаркованы несколько «БМВ», «мерседесов» и дорогих внедорожников. Андрей протискивается мимо них, поднимается по ступенькам на крыльцо, проходит мимо массивных колонн. Громадный охранник в черном костюме перегораживает ему дорогу. Андрей вытаскивает из кармана удостоверение. Охранник рассматривает его, отдает назад, пропускает Андрея.

В фойе ДК толчется разношерстный народ. Мужчины в костюмах, женщины в вечерних платьях, с обильно покрытыми косметикой лицами. Дядьки в свитерах с катышками. Молодежь в рваных джинсах и майках с матерными надписями на английском. Официант в белой рубашке выносит поднос с рюмками водки. На него тут же набрасываются и, отталкивая друг друга, расхватывают все рюмки. Официант убегает.

На стенах фойе висят картины Измайлова – абстрактные цветовые пятна большого формата. Сам художник – невысокий, лысоватый, в золотых очках и фиолетовом пиджаке – дает интервью телевидению, стоя у одной из картин. Андрей двигается через толпу в его сторону.

– …я уверен, что главная функция искусства – радовать глаз, – говорит Измайлов. – И в этом я вижу свою основную задачу как художника. В изобразительном искусстве у нас что главное? Правильно, цвет и форма. Ну так вот, я стараюсь умышленно выбирать яркие цвета и плавные формы, чтобы они радовали глаз зрителя…

– Спасибо большое, Николай Петрович, – говорит журналистка, брюнетка с длинными прямыми волосами, в коротком красном платье и черных колготках. Она улыбается ярко накрашенными губами. Оператор – мужик лет сорока пяти, в грязной серой жилетке со множеством карманов – выключает камеру, снимает с плеча. Он и журналистка отходят.

Андрей подходит к Измайлову.

– Здравствуйте. Андрей Никитин, «Областная трибуна». Разрешите задать вам пару вопросов?

Измайлов кивает. Андрей достает диктофон, включает.

– Я только что слышал, как вы говорили о том, что искусство прежде всего должно радовать глаз. А как же насчет его социальной роли? Вы отрицаете то искусство, которое подталкивает аудиторию к обдумыванию, обсуждению сложных проблем? Даже в какой-то степени провоцирует его?

– Вы знаете, в нашей жизни и так уже слишком много проблем. Их решением должны заниматься соответствующие органы. И не следует взваливать на искусство не свойственные ему функции. Задача искусства – отвлекать человека, развлекать человека, давать отдых его глазам, ушам, мыслям, если хотите…

– А что вы думаете, например, о провокационном, скандальном искусстве? Ведь оно в последнее время начинает получать и официальное признание… Например, группе «Война» в прошлом году была присуждена премия Министерства культуры «Инновация»…

– К сожалению, я не знаком с творчеством этой группы. А какую музыку они играют?

К Измайлову подходит еще одна съемочная группа: журналистка с микрофоном и оператор с камерой. Андрей выключает диктофон, отходит.

– Николай Петрович, вы не согласитесь с нами побеседовать? – спрашивает журналистка.

– Одну минутку, – говорит Измайлов. Он достает из кармана зеркало, поправляет редкие волосы.

Андрей протискивается к столу с напитками, берет рюмку водки, выпивает, ставит пустую на стол, выпивает еще одну. Рядом – два парня и девушка потягивают из бокалов вино.

– Ребята, вы не ответите на вопрос для «Трибуны»? – спрашивает Андрей. – Меня интересует мнение зрителей.

Ребята кивают. Андрей включает диктофон.

– Что вы думаете о работах художника?

– Это полное говно, – говорит девушка. – Мы учимся в «кульке», на факультете изобразительного искусства, и, если бы мы что-то подобное принесли преподавателю, нас бы выгнали, на фиг. А такие хрены, как этот, пользуются своим положением и могут выставлять любое говно…

– Спасибо. – Андрей улыбается. – Я так понимаю, комментарий был анонимный?

Девушка хохочет.

Андрей подходит к коренастому дядьке за пятьдесят. Он в черном костюме, плечи обсыпаны перхотью. Рядом стоят два охранника.

– Здравствуйте, Иван Кузьмич, – говорит Андрей. – Возможно, помните меня – Никитин, зам главного редактора «Трибуны». Интересует ваше мнение о выставке и о работах. Не скажете несколько слов?

– Все только через пресс-службу. Я помню, что ты прошлый раз про меня написал. Была бы моя воля, я бы тебе лично выписал пиздюлей. Но положение не позволяет…

Андрей подходит к туалетам. У мужского стоят девушка в черном коктейльном платье, в туфлях на шпильках и рыжий охранник-шкаф.

– Ну почему вы мне не разрешите зайти в мужской туалет? – говорит девушка. – Там мой друг, и он уже десять минут как не выходит. А если ему плохо…

– Я только что сам оттуда, – говорит охранник. – Там у всех все просто замечательно.

* * *

Из курсовой работы по политологии студентки группы 403 Никитиной Ольги на тему «История левых и анархистских движений Европы с конца 19-го века до наших дней»

Название: Фракция Красной Армии

Страна: ФРГ

Годы активности: 1970–1998

Идеология: Марксизм-Ленинизм, левая

Фракция Красной Армии (Rote Armee Fraktion, RAF), также известная как «группировка Баадера-Майнхоф», – одна из самых известных в мире вооруженных группировок левой идеологии. Фракция Красной Армии была основана в 1970 году Андреасом Баадером, Гудрун Энслин, Хорстом Малером и Ульрикой Майнхоф. С самого начала RAF называла себя группой «городских партизан», ведущих вооруженное сопротивление против империализма и «фашистского государства».

В 1970 году Баадер, Энслин, Майнхоф и Малер проходили обучение в Секторе Газа и на Западном Берегу в тренировочных лагерях Организации освобождения Палестины, которая, наряду с уругвайским движением Тупамарос, служила «источником вдохновения» для RAF.

Вернувшись в Западную Германию, лидеры RAF начали «борьбу против империализма». Они финансировали свою деятельность, грабя банки, и совершили серию взрывов на американских военных объектах в Германии, отделениях полиции, а также офисах медиа-империи Акселя Шпрингера.

В 1972 году Баадер, Энслин, Майнхоф, а также Хольгер Майнс и Ян-Карл Распэ были арестованы. Они неоднократно объявляли голодовки, протестуя против условий содержания в тюрьме. В ноябре 1974 года Майнс умер от истощения.

В апреле 1975 же года члены RAF захватили посольство ФРГ в Стокгольме и убили двух заложников, после того как правительство ФРГ отказалось выполнить их требования. Два террориста погибли от ранений, вызванных взрывами бомб, которые они сами же заложили.

9 мая 1976 года Ульрика Майнхоф была найдена мертвой в своей камере. Основной версией считается самоубийство, но до сих пор циркулируют и различные другие теории.

В 1977 году Энслин, Баадер и Распэ были приговорены к пожизненному заключению за серию убийств, покушений на убийство и создание террористической организации.

Этот приговор спровоцировал самый серьезный кризис в Западной Германии после Второй мировой войны, вошедший в историю под названием «Немецкая осень». 30 июля 1977 года членами RAF был убит при попытке похищения Юрген Понто, глава «Дрезднер Банка». В сентябре того же года террористы захватили Ханнса Мартина Шлеера, президента Немецкой Ассоциации Работодателей (кстати, бывшего офицера СС). При захвате были застрелены три полицейских и водитель. За освобождение Шлеера «рафовцы» требовали выпустить из тюрьмы одиннадцать участников группировки, включая Энслин, Баадера и Распэ.

13 октября арабские террористы захватили самолет «Люфтганзы», следовавший из Пальмы де Мальорки во Франкфурт-на-Майне, и повторили требования «рафовцев», прибавив к ним освобождение двух палестинцев, арестованных в Турции, и выкуп в размере 15 миллионов долларов. Немецкие власти отказались выполнить требования. После дозаправки в Риме самолет отправился в Ларнаку, затем – в Дубаи, оттуда – в Аден и, наконец, в столицу Сомали Могадишо. Там немецкие спецслужбы осуществили штурм самолета, в результате которого три из четырех террористов погибли, а из пассажиров никто серьезно не пострадал.

Вскоре после объявления новости о штурме самолета по радио Энслин, Баадер и Распэ совершили в тюрьме коллективное самоубийство – по крайней мере, так сообщили об этом немецкие власти, хотя существуют и другие теории.

18 октября Шлеер был убит во Франции, и похитители сами указали на местонахождение его трупа, отправив письмо в редакцию французской газеты Libération.

В 1970-е и 1980-е годы RAF продолжала свою деятельность и взяла на себя ответственность за ряд убийств высокопоставленных бизнесменов, а также взрыв на американской военной базе Рейн-Майн недалеко от Франкфурта-на-Майне. Но объединение Германии в 1990 году и распад социалистического лагеря нанесли серьезный удар по левым террористическим группировкам в Европе, включая RAF. В 1990-е годы активность движения значительно упала, а в 1998 году было объявлено о его самороспуске.

* * *

Моросит мелкий дождь. Матвей, в резиновых сапогах и плаще с капюшоном, поднимает замаскированную травой крышку схрона. Наклоняется, достает из него четыре автомата, завернутые в тряпки, коробки с патронами, грузит на тачку. Он закрывает крышку, толкает тачку к дому.

Участники коммуны собрались под навесом у дома. Некоторые бросают удивленные взгляды на стол с разложенными «калашами» и патронами. Матвей, стоя у стола, обводит всех взглядом.

– Сегодня мы с вами должны сделать шаг на новый уровень, – говорит Матвей. – Я вижу по вашей реакции, что некоторым это кажется странным, неожиданным, а возможно, и вообще не соответствует ожиданиям и тому, к чему мы готовились ранее. – Он делает паузу. – Нет, здесь нет никакого противоречия, есть лишь движение на новый уровень, вверх. Речь ни в коем случае не идет ни о каком насилии, вооруженных действиях и тэ дэ. Оружие необходимо нам исключительно для самообороны. Крушение существующего мира неизбежно, и так же неизбежно за ним последует хаос. И в этом хаосе необходимо будет защищаться от внешних опасностей. Когда наступит этот момент, который писатель Пелевин – я его не люблю, но в этом он, безусловно, прав – назвал емким и нецензурным словом «пиздец», я сказать не могу. И никто сегодня не может вам этого сказать. Я очень хочу надеяться, что это будет нескоро и мы сумеем по-настоящему к нему подготовиться: создать мощную, многонаселенную, полностью самодостаточную коммуну, которая сможет перенести принципы своего функционирования на общество в целом. Но мои ощущения таковы, что мы можем и не успеть, что «пиздец» придет раньше, и нам нужно быть к этому готовыми.

Дождь усилился. Капли стучат по крыше.

– Как я уже не раз повторял, все, что мы здесь делаем, мы делаем исключительно на добровольной основе, – говорит Матвей. – Поэтому перед тем, как мы начнем учиться обращению с оружием, я должен сказать: если кому-то это не нравится, если кто-то чувствует, что не может или не хочет этим заниматься, он или она должны выйти вперед и сказать об этом. Мы не можем оставаться семьей, коммуной, если кто-то внутренне недоволен, если кто-то имеет вопросы к тому, что мы делаем. Этому человеку придется покинуть коммуну, но это – единственный выход.

Матвей оглядывает ребят. Все молча, серьезно глядят на него.

– Ну, вот и хорошо. Значит, приступим. Мы научимся разбирать и собирать автоматы, чистить их, заряжать магазины и, собственно, стрелять.

* * *

Воронько и Андрей сидят за столом. Комната – в состоянии ремонта: обои на стенах полусодраны, у стены стоят мешки с цементом, ведра, валяются кисти, скребки.

На столе – нарезанная колбаса, помидоры, огурцы, хлеб, начатая бутылка водки. Еще одна, пустая, валяется на полу.

– …я, наверно, никогда этот, блядь, ремонт не закончу, – говорит Воронько. – И, ты знаешь, мне, по типу, насрать. Пока не развелся – да, все это волновало, до всего было дело. Потом, в общаге – ясный пень, не до комфорта. А сюда уже два года как въехал – и все, блядь, не могу собраться и закончить. То работа – ни выходных, ни проходных. А когда есть выходные, то как-то не до этого…

– А как твои бабы реагируют на такую разруху?

– «Разруха не в квартирах, а в головах». Видишь, не совсем еще отупел, что-то помню из классики. А баб я сюда не сильно часто вожу, честно тебе сказать. А те, кто приходит, им по херу. Кровать есть – и ладно…

Воронько берет бутылку, наливает в рюмки.

– Ну, давай за то, чтобы эта разруха все же поскорее закончилась, – говорит майор.

Они чокаются, выпивают.

– Знаешь, когда ты после универа пошел в ментуру работать, мы все слегка прихуели, – говорит Андрей. – Никто от тебя не ожидал…

– Ну да, мы ж все ментов ненавидели, ни в хуй не ставили. Так что можешь мне это не объяснять… – Воронько улыбается.

– В принципе, если бы кто-то другой – это не было бы таким шоком, но то, что ты…

– Ну а хули мне было делать? Жена, ребенок… Не идти же мне в школу учителем или в аспирантуру…

– Ну, не у тебя одного была такая ситуация, у меня тоже…

– Но ты хотя бы для газет уже писал внештатно, у тебя контакты были, связи, тебя сразу взяли в штат «Трибуны» после института…

– Ладно, давай не будем про это. Я тебя тогда понял по-человечески. Время такое было: каждый выкручивается как может.

– Знаешь, время – оно, сука, всегда одинаковое. Хорошего времени быть не может, нужно действовать по обстоятельствам…

Воронько берет бутылку, разливает остаток водки.

– Ну, давай за это и выпьем – за то, чтобы получалось действовать по обстоятельствам, – говорит Андрей.

Они чокаются. Андрей выпивает, ставит рюмку на стол, берет кусок хлеба и колбасы.

Воронько смотрит в одну точку на стене, позади Андрея. Он встряхивает головой, потягивается. Берет рюмку, выпивает.

– А тебе никогда не хотелось просто бросить все, на хер, и уехать, например, жить в деревню? – спрашивает Андрей.

– Не думал об этом. Почему спрашиваешь?

– Брал тут на днях интервью у одного клиента – он работал сисадмином много лет, потом бросил семью, квартиру, уехал жить в заброшенную деревню – Елизовский район, самая граница области – там даже транспорта нет никакого… Собрал вокруг себя молодых ребят… Типа, коммуна такая… Статья уже вышла…

– Я газеты не читаю, ты знаешь. Но давай-ка про это поподробнее…

Андрей чмокает губами.

– Если ты считаешь, что он может иметь отношение к нападениям, ты ошибаешься… Это совсем из другой оперы.

– Это тебе кажется, что из другой. Надо проверить всех. Ты делаешь свое дело, а я свое. Ты это понял?

Андрей пожимает плечами.

* * *

Сергей останавливает «девятку» у стоянки дальнобойщиков на выезде из города. Светятся вывески автозаправки. На обочине стоят четыре проститутки, курят, переминаются с ноги на ногу.

Сергей опускает стекло пассажирской двери, делает знак самой молодой из них – с короткой стрижкой, в высоких черных сапогах и коротком плаще из блестящей искусственной кожи. Девушка выбрасывает сигарету, идет к машине. Открывает дверь, садится. «Девятка» трогается.

– Почему от тебя так воняет по́том? – спрашивает девушка.

– Я прямо с тренировки. Рукопашный бой.

– А душ после тренировки не принимают?

– Сейчас нет, он сломан. А ты что, после каждого клиента принимаешь душ?

– Нет, нету возможности. Но я бы хотела. Я вообще такая чистюля…

– И тебе неприятно, что от меня пахнет по том?

– А какая разница? Это ни на что не повлияет.

Сергей разворачивает машину.

– А куда мы едем?

– А тебе не все равно?

– Вообще, конечно, все равно, но если далеко куда-нибудь, то это дороже.

Сергей берет сигареты, закуривает.

Девушка открывает сумочку, вытаскивает пачку тонких сигарет, прикуривает, щелкнув прозрачной зажигалкой.

– Как тебя зовут? – спрашивает Сергей.

– Аня.

– Скажи, а тебе вообще все равно, с кем?

– Что значит – все равно?

– Ну, тебе не неприятно, если черножопый? Вот ты говоришь, что тебе неприятно, что от меня пахнет по том, что я душ не принял после тренировки. А от этих всегда воняет. И тебе не неприятно?

– Что значит – приятно, неприятно? Я ж не могу сказать…

– Ну, мне ж ты сказала про пот?

– Я ведь просто так сказала, без наезда…

– Это я понимаю. Но как можно с черножопым, этого я не понимаю.

Девушка молча делает затяжку, выпускает колечко дыма.

«Девятка» останавливается на пустыре. Светят прожекторы на крыше заводского корпуса.

Сергей глушит мотор, выходит из машины, подходит к пассажирской двери, открывает.

– Выходи.

– Зачем? Я думала – в машине.

– В машине накурено. И потом воняет. Тебе ж неприятно. С черножопым тебе в любом месте приятно, а со мной – нет?

Девушка выходит из машины, оставив сумочку на переднем сиденье. Сергей, грубо схватив ее за руку, тащит к багажнику, наклоняет, прижав щекой к грязному стеклу.

– А поосторожней можно, а? – выкрикивает девушка.

Сергей хмыкает.

– Это ты черножопым будешь говорить, чтобы поосторожней. А со мной будет так, как скажу! Ясно? Или ты хочешь уйти отсюда без денег и с разбитой мордой?

Девушка испуганно смотрит на него, прикусывает губу. Сергей одной рукой задирает ей плащ и юбку, другой роется в кармане, достает презерватив.

* * *

Большая комната в доме коммуны. Воронько, Кабанов, Санькин и Матвей сидят на разномастных стульях и табуретках.

– …значит, говоришь, вы здесь никакие законы не нарушаете? – Воронько смотрит на Матвея. Матвей, не мигая, глядит ему прямо в глаза.

– Не нарушаем. Вы нас в чем-то конкретном обвиняете?

– Если бы обвиняли, мы не так бы с тобой разговаривали. – Кабанов хмыкает.

Они сидят молча. Воронько ковыряет ботинком отставшую половицу.

– А с регистрацией все в порядке? – спрашивает Санькин.

– Мы работаем над этим. Все документы поданы в поселковый совет, можете проверить. Не так просто получить регистрацию в деревне, статус которой неясен. А пока мы все здесь находимся менее тридцати дней и, таким образом, ничего не нарушили. Если к окончанию этого срока вопрос с регистрацией не решится, нам пообещали выдать справку о том, что документы находятся на рассмотрении…

– А несовершеннолетних здесь нет? – спрашивает Кабанов.

– Нет.

– Ну, это мы проверим. Давай зови всех своих…

Матвей не спеша встает с табуретки, подходит к двери, выглядывает:

– Ребята, заходите все. И паспорта не забудьте захватить.

Матвей останавливается у двери, опирается рукой о косяк. Мимо него проходят по одному парни и девушки из коммуны, садятся на пол у стены, напротив ментов. Кабанов разглядывает девушку в короткой джинсовой юбке, не отрываясь смотрит на ее ляжки, обтянутые черными колготками. Вика – в широких черных джинсах и мешковатом свитере – садится с краю.

– Значит, по одному, с паспортом подходим к навестившим нас сотрудникам центра «Э», отвечаем на их вопросы. Потом можете быть свободны…

Воронько, Кабанов и Санькин идут по лесной тропинке, переступая поваленные деревья.

– Здесь явно что-то не то, – говорит Санькин.

– Все ж документы в порядке… Ой, блядь! – Кабанов вскрикивает, зацепившись штаниной за ветку на поваленном дереве, чуть не падает. Два других мента хохочут.

– Вот это меня и смущает, что все в порядке, – говорит Санькин. – Если люди так об этом позаботились, значит, они или что-то делают, или что-то замышляют…

– Логика понятная. – Воронько поправляет фуражку. – Только вряд ли они имеют отношение к нападениям. Здесь, если что-то и есть, то другое…

– Что? – спрашивает Кабанов.

– Если бы я знал…

– Фантазируете вы все, – говорит Кабанов. – Как по мне, мужик всю эту бодягу затеял, только чтобы переть молодых баб. Грузит их всяким говном, а они слушают, разинув рот, а потом раздвигают ноги. Видели, какие там девки? Я бы тоже так не отказался…

– А пацаны ему тогда зачем? – спрашивает Санькин.

– А хер его знает. Может, он и пацанов прет, а может, для отвода глаз…

– Имело бы смысл за ними понаблюдать, – говорит Воронько. – Но ради этого ехать в такие ебеня, а потом еще три километра ебошить по лесу… Не, смысла оно не имеет. Сбрасывать их со счетов, конечно, не надо – держать на заметке. Но и телодвижений пока никаких не надо…

– Товарищ майор, а как насчет того, чтобы расслабиться? – спрашивает Кабанов. – Такая далекая поездка, да еще и пешедралом по лесу… Ну, так как?

* * *

Полицейская «девятка» припаркована в промзоне. Шама, в той же черной бейсболке, что и в прошлый раз, подходит к машине. Воронько, сидящий рядом с водителем – Кабановым, – опускает стекло.

– Выдай, как обычно, но в тройном размере, – говорит майор.

– Не, ну, вообще, мы так не договаривались… – Шама хмурится, кусает нижнюю губу. – Мало того, что кэш выдаю стабильно, так еще и это самое…

– Шама, не еби вола, ты понял?

– Не, ну я все понимаю, но должны же быть, бля, какие-то понятия? На хуя такой беспредел устраивать?

– Шама, я тебе еще раз говорю: не еби вола. Можешь позвонить, бля, Захару, и мне интересно услышать, что он тебе скажет. Только звони ему потом, когда мы уедем.

– А я позвоню. Я ему реально, на хуй, позвоню. Потому что такая хуйня уже заебала.

Шама вытаскивает из кармана три прозрачных пакетика с «травой», передает их майору. Майор хмыкает.

– Все, давай.

Машина отъезжает. Шама вытаскивает из кармана телефон, жмет на кнопки.

* * *

«Девятка» стоит на холме. Внизу начинается лесополоса, за ней – пустой пляж с несколькими лавками и кабинками, дальше – река.

Воронько сидит на капоте, Кабанов и Санькин стоят рядом. Все курят «косяки».

– Хорошо здесь летом, – говорит Кабанов. – Снял бабу на пляже – и сразу повел в кусты…

– И часто ты так делал? – спрашивает Воронько. – Или ты просто так говоришь, чтоб разговор поддержать?

– Не, хули я вам пиздеть буду? Это сейчас уже не особо. А раньше, когда помоложе был – только так. Когда учился еще и потом, в выходные. Погода хорошая – что молодым бабам делать, кроме как на пляже лежать кверху жопой? Ну, тем, кто не работают, само собой, а учатся в каблухе там или в институте? Пойти некуда, да и денег тоже нет. Лежат, загорают целыми днями, а солнце, оно ж так воздействует на баб, когда долго загорают, что ебаться хочется. Мы подгребаем с пацанами, хуё-моё, побазарили, по пиву взяли, а потом – вперед и с песнями.

– Пиздишь ты все, – говорит майор.

– Не, что значит – пиздишь?

– Покажи мне хоть одну бабу, которую ты здесь выебал, и тогда я тебе поверю…

– Не, ты что, издеваешься?

– Почему – издеваешься? Я – серьезно. Покажи мне хоть одну бабу – пусть старую, пусть уродливую – любую…

– Где я тебе ее найду? Я что, их телефоны записывал? Некоторых, ясен пень, записывал, но что, я им звонил, по-твоему? На хер они мне были нужны…

– Можешь говорить что хочешь, но я все равно тебе не верю…

– Ты, Игорь, одного не хочешь понять: я тебя младше на восемь лет. Ты еще в Советском Союзе рос, у вас там, может, все было по-другому, и бабы были дикие. Но, я тебе клянусь, я в этом лесочке не одну телку выебал, и даже не двух…

– Ты, короче, своего добился, – говорит Воронько. – Звоню сейчас Армену, потом Сергеевне – чтобы отправила к нему трех баб. А мы заезжаем в магазин, затариваемся и едем в баню.

– К Армену? – спрашивает Санькин. – У него ж постоянно Рубен со своей тусней трется…

– Ну и хуй на них, – говорит майор. – Нам Армен выделит отдельную кабину, мы ж не будем с ними вместе париться…

– А комната отдыха?

– Ну и что – комната отдыха? Она у него, если помнишь, не маленькая. Мы с одной стороны сядем, они с другой. Если, конечно, они там будут вообще. Не, это дело твое – можешь ехать, а можешь и не ехать. Никто тебя не принуждает…

* * *

Баня. На деревянных полках сидят Воронько, Кабанов, Санькин и три девушки. Все – голые. Рядом с Воронько – грудастая крашеная блондинка.

Воронько наклоняется к ней, говорит:

– А хочешь – мы сделаем тебя шпионом? Внедрим в одну группировку? Будешь сливать нам информацию про то, что там у них происходит?

– А сколько за это платят? – спрашивает девушка.

– Хороший вопрос, правильный. – Воронько улыбается. – Ну что, пойдем, по типу, еще по пивку?

Все встают с полков, обматываются полотенцами, выходят в предбанник, оттуда – в комнату отдыха. Воронько первым подходит к столу с бутылками пива и водки, стаканами, закуской.

В другом конце комнаты за таким же столом сидит компания кавказцев, тоже с девушками. Они поворачивают головы, смотрят на ментов. Воронько хмуро смотрит на них, отодвигает пластиковый стул, садится.

– Была бы, падла, моя воля – они бы здесь, сука, не сидели, – негромко говорит Санькин.

* * *

Утро. Женя и Стас лежат под одеялом на разложенном диване. За окном – дождь.

– Слушай, а о чем вы тогда общались с Сашей, Олькиным парнем? Я все забываю спросить…

– Ни о чем, так, поговорили…

Стас наклоняется, берет с пола зажигалку, пачку сигарет, достает одну. Прикуривает, выпускает дым.

– Я не верю. Просто ты не хочешь мне рассказать.

Женя натягивает одеяло повыше, почти на подбородок.

– Ты не веришь, что он хотел со мной просто познакомиться, пообщаться?

– Нет. Он не такой человек. Я его, конечно, не очень хорошо знаю… Но он такой, что обо всем у него свое мнение, за словом в карман никогда не полезет… И чужие люди ему мало интересны.

Стас затягивается, выпускает дым, смотрит в потолок.

– Если уж на то пошло, я вообще-то могу и тебе претензию предъявить: зачем ты про меня рассказывала посторонним людям?

– А я ничего такого не рассказывала. А, кроме того, Олька – она свой человек, мы с ней с первого курса в одной группе. И Саша – он тусуется с панками, анархистами. Кому он про тебя расскажет?

– Дело не в этом. Просто ты странно себя ведешь. Сначала рассказываешь про меня кому попало, сводишь нас, а потом допытываешься, о чем мы говорили…

– А я что, не имею право знать?

– Вот я тебе и говорю: ни о чем конкретном. На те вопросы, на которые хотел, я ответил. На другие – нет. Точка.

Стас делает затяжку, еще одну.

– Ладно, мне пора, – говорит Женя. – Сегодня к первой паре.

Она вылезает из-под одеяла, спрыгивает с дивана.

* * *

Кабинет Воронько. Кроме него, у стола – Кабанов и Санькин. Все курят.

– Короче, – говорит Воронько, – что мы имеем на сегодня?

– Короче – дело к ночи. – Кабанов затягивается, чмокает губами. – Мы не имеем ни хера конкретного. Всех перетрясли, кого могли, – и, по ходу, никто не при делах. Нет выхода на этих отморозков…

– Они не отморозки, – говорит Санькин. – Если б были отморозки, мы бы их давно уже нашли. Люди знали, что делают. Ничего не оставили после себя ни в одном месте, ни в другом. На камерах не засветились. Письма в газеты отправили с незапаленных симок, оба раза разных. И ты их называешь отморозками?

– Ну, я не это имею в виду…

– А что ты имеешь? – спрашивает Воронько.

Кабанов пожимает плечами, делает затяжку.

– А я тебе скажу, что ты имеешь, – говорит Воронько. – Я тебе скажу, что мы все имеем. Ни хе-ра. А это значит, что следующий раз генерал меня вызовет и сам отымеет по полной программе. А если, не дай бог, еще где-нибудь ебнет, то это вообще будет пиздец. Центр «Э» – и не может раскрыть теракты. Мало того, даже зацепок нет никаких…

– Может, залетные? – спрашивает Кабанов.

– А смысл? – Воронько смотрит на него, тушит сигарету в пепельнице. – Если кто-то приехал специально для этого, должна быть какая-то цель. Мы же сами признали – это не какие-то там долбоебы. Подготовились люди…

– Может, копают под генерала? – говорит Санькин. – Хотят дискредитировать?

– Допустим. Но только кто? В области у него позиции вроде непотопляемые. Если из Москвы… Но, опять же, зачем вся эта херня с нападениями?

– Если это ФСБ ебошит, то нам можно на это дело забить и заниматься чем-то другим, правильно, Семеныч? – Кабанов смотрит на Воронько.

– Тебе легко говорить. А что я скажу генералу, когда он меня вызовет на ковер? Типа, товарищ генерал, мы решили, что это под тебя копает центр, и поэтому сделать ничего не можем, да?

Кабанов и Санькин хмыкают.

Воронько берет из пачки еще одну сигарету.

– А я бы еще раз прессанул этого Матвея – ну, который коммуна, бля, – говорит Кабанов.

– Что, бабы его понравились? – спрашивает Воронько. – Только они тебе не дадут. Он их так накрутил, что они только его обслуживают.

Санькин улыбается.

Воронько делает затяжку, выпускает дым.

– Короче, я не понимаю, что делать. Я первый раз за много лет реально не понимаю, что делать…

* * *

Курилка. Рядом с Андреем – Крылов, мужик в костюме и черной рубашке.

– Ты, Андрюха, случаем не знаешь хорошей воскресной школы? – спрашивает Крылов.

– В смысле – церковной?

– Ну да.

– Нет, ты знаешь – я не по этой теме.

– Жаль. А я вот хочу Ваньку пристроить куда-нибудь. Ты знаешь, мне кажется, что религия – это единственное, что еще сохранило какую-то человечность…

– Ага, особенно Русская Православная Церковь. Полностью коррумпированная, прогнившая, да еще и сросшаяся с государством институция… Что еще раз подтвердила история с Pussy Riot…

– Нет, ну зачем все сразу переводить на Pussy Riot? Ты прекрасно знаешь мое мнение по этому вопросу, я с тобой не согласен категорически. Но сейчас ведь речь вообще не об этом. Я говорю про конкретную школу, где батюшка будет рассказывать детям про то, что хорошо, а что плохо. А ты сразу все обобщаешь, переносишь на какой-то политический уровень…

– Батюшка расскажет, что такое хорошо, а что такое плохо, да? А также расскажет деткам, как надо зарабатывать деньги, пользуясь привилегиями РПЦ, да? Как заработать на часы за тридцать тысяч евро?

– Ты циничный, Андрюха. И потому, наверно, хороший журналист. А я вот как был, так и остался наивным парнем… Мне сложно обидеть человека – задать, например, неудобный вопрос или что-то подобное.

Андрей пожимает плечами, выпускает дым.

– Не я циничный, это мир циничный. Но другого нет, в таком мы живем. А двойные стандарты, увы, повсюду. Джон Леннон из группы «Битлз» был, например, известным женоненавистником и мачо, а вошел в историю как хиппи и вроде как большой борец за мир…

– А он здесь при чем?

– Ни при чем. Просто пример двойных стандартов… Андрей тушит сигарету о подоконник, бросает в банку с бычками.

* * *

Квартира Стаса. Вечер. За окном смеркается.

Иван, Саша и Оля сидят на диване, Стас – в кресле. Сергей присел на пол, прислонившись к стене.

– …не, я хачей реально ненавижу, – говорит Сергей. – В первую очередь я ненавижу, конечно, ментов. Но потом, за ними, идут хачи.

– И за что ты их так ненавидишь? – спрашивает Оля.

– За все. Это дикие люди, отсталые. Некоторые только в Москве в первый раз унитаз увидели. Они приезжают сюда и живут по законам своего кишлака. А нас – ненавидят. Да, приезжают сюда, к нам, а нас они ненавидят. Кроме того, занимаются всяким криминалом…

– Ну, далеко не все они занимаются криминалом, – говорит Саша.

– А мне по херу – все, не все. Я их всех ненавижу.

– Ты вряд ли ненавидишь их всех, – говорит Стас. – Ты ненавидишь конкретного человека – не важно, по делу или нет, и на подсознательном уровне ты максимально хочешь его обосрать: тем, что он хач, жид и тэ дэ. Если бы ты с ними не пересекался, тебе на них было бы наплевать…

– Я их реально не перевариваю, даже тех, кто мне ничего плохого не сделал. Потому что они дикие. А разговоры про то, что все одинаковые и все такое, – это пустой треп. Они сами с нами жить не хотят по-хорошему, делают всякое западло. Взять хотя бы ту же шаурму. Никому не советую есть ее, потому что делают из собак. Мне пацан знакомый рассказывал – он живет рядом с одной такой точкой. Говорит, постоянно на мусорке собачьи головы валяются. Думаете, они сами свою эту шаурму из собак едят? Нет, конечно. Это они нам с вами такое готовят. А что, если собака бешеная? Я и раньше их шаурму не особо, потому что не люблю черножопых, а как он мне рассказал – вообще никогда не ем. Вот «Макдоналдс» – это я понимаю…

– «Макдоналдс» – это зло, это рассадник глобализма и капитализма, – говорит Саша. – Я его бойкотирую.

– Вот этого я никогда не понимал. – Стас смотрит на Сашу. – Почему, например, антиглобалисты прицепились к «Макдоналдсу»? Нет, с одной стороны, я их, конечно, понимаю: им надо было выбрать цель поярче, позаметнее. Но «Макдоналдс» – слишком уж смехотворная цель. В мире есть столько гораздо худшего, чем «Макдоналдс». Не хочешь – не ходи в него, и все, вопрос закрыт, незачем подводить под это идеологию…

– Нет, почему? – перебивает Саша. – Понимаете, это – символ, и он им стал не зря. «Макдоналдс» приходит во все страны мира, вытесняет национальную идентичность…

– Ты имеешь в виду шаурму из собак или столовку-тошниловку? – Сергей хмыкает.

– Александр, в нашей реальности эти антиглобалистские идеи не работают, – говорит Стас. – В каком-нибудь барселонском сквоте они, пожалуй, к месту, но не здесь. И я согласен со Стасом, что уж лучше «Макдоналдс», чем какая-то непонятная шаурма, приготовленная непонятно как. Хотя сам я не фанат «Макдоналдса»…

– Может, пора перейти к нашим делам? – спрашивает Оля. – А то что-то мы сегодня увлеклись абстрактными разговорами…

* * *

Из курсовой работы по политологии студентки группы 403 Никитиной Ольги на тему «История левых и анархистских движений Европы с конца 19-го века до наших дней»

Название: Движение 2 июня

Страна: ФРГ

Годы активности: 1971–1980

Идеология: анархизм

Группировка сформировалась на основе политической группы Коммуна-1 и экстремистской группировки Тупамарос-Западный Берлин. В отличие от RAF, ее идеологией был не марксизм, а анархизм. В качестве названия группировка взяла дату убийства в 1967 году полицейским Бенно Онезорга – немецкого студента и участника акции протеста против германо-иранской встречи.

Одним из лидеров группировки был бывший «комический террорист», автор идеи «прикольного партизанства» (fun guerilla) Фриц Тойфель. Отбросив свой комический имидж, он в начале семидесятых годов прошлого века занялся серьезной террористической деятельностью. На счету Движения 2 июня – ряд громких акций, в том числе похищение кандидата на пост мэра Западного Берлина Петера Лоренца во время процесса над лидерами RAF (см. раздел Фракция Красной Армии) и взрыв в Британском яхт-клубе, совершенный из солидарности с Ирландской Республиканской Армией.

Движение 2 июня также причастно к грабежам банков и похищению судьи Верховного суда Гюнтера фон Дренкманна, который был при этом убит. Ряд членов Движения 2 июня, включая Тойфеля, были осуждены на различные тюремные сроки. Выйдя из тюрьмы в начале восьмидесятых, он порвал со своим леворадикальным прошлым.

Само Движение 2 июня было официально распущено в 1980 году, и некоторые его члены присоединились к RAF.

* * *

Вечер. По плохо освещенной улице в частном секторе идут два молодых мента. На ремнях – дубинки и пистолеты.

– Ну и, короче, она мне пишет ВКонтакте, что ладно, о'кей, давай встретимся, – говорит один.

– И куда ты ее поведешь? – спрашивает второй.

– Не знаю пока, надо подумать…

Менты входят на неосвещенный участок улицы: пустырь за частным сектором.

– А что у тебя с той… ну, как ее звали? Настя? Или Ксюша?

– Нормально все.

– Что значит – нормально?

Из-за деревянной халупы на пустыре выскакивают четыре парня – все в масках, с бейсбольными битами. С ними девушка, она без биты, в руке – мобильный телефон.

Парни кидаются сзади на ментов, сбивают с ног. Бьют битами по рукам и плечам. Менты вскрикивают. Девушка снимает все на видео.

Один из парней хватает ногу мента, приподнимает. Другой со всей силы бьет по ней битой между ступней и коленом. Хрустят кости. Мент вскрикивает, начинает всхлипывать.

– Не надо, пожалуйста, не надо! – кричит второй. – Ой, бля-а-а-а-а!

Бита опускается на его ногу. Крики второго мента заглушают хруст костей.

Нападающие убегают. Менты, лежа на асфальте, голова к голове, кричат и стонут. Где-то далеко проезжает машина, начинает лаять собака.

Часть третья

Из курсовой работы по политологии студентки группы 403 Никитиной Ольги на тему «История левых и анархистских движений Европы с конца 19-го века до наших дней»

Название: Прямое действие

Страна: Франция

Годы активности: 1977–1987

Идеология: анархо-коммунизм

Французская экстремистская группа Прямое действие, известная серией убийств и покушений, образовалась в результате слияния двух других группировок, GARI (Группа действия революционных интернационалистов) и NAPAP (Вооруженные корневые группы за народную автономию). Прямое действие совершало террористические акты под лозунгами борьбы с империализмом и защиты прав пролетариата, а в 1985 году вступила в союз с RAF.

Всего на счету Прямого действия около пятидесяти террористических актов. Самыми громкими из них были автоматный обстрел штаб-квартиры Французского союза работодателей 1 мая 1979 года, атаки на правительственные здания, военные объекты, агентства недвижимости. Прямое действие совершило ряд ограблений, которые называло «пролетарскими экспроприациями». В 1985 году члены Прямого действия совершили убийство Рене Одрана, руководившего экспортом французского оружия, а годом спустя – Жоржа Бесса, тогдашнего босса автомобильной компании «Рено». Однако Прямое действие отрицало свою причастность к убийству Бесса. В 1985 году Прямое действие и RAF совместно осуществили взрыв на американской военной базе Рейн-Майн во Франкфурте, при котором погибли два человека.

В 1984 году был арестован Режи Шлейхер, а в феврале 1987 года – основные члены Прямого действия: Жан-Марк Руйан, Натали Менигон, Жоэль Оброн и Жорж Чиприани. Все они были приговорены к пожизненному заключению, а Прямое действие прекратило существование.

* * *

Кабинет генерала. На столе, рядом с позолоченным письменным прибором и глобусом, появилась позолоченная статуэтка голой девушки с веслом. У стола сидит Воронько.

– …ну, не мне тебе объяснять, Игорь! – говорит генерал. – Ты вроде всегда свою работу делал хорошо, профессионально…

– Товарищ генерал, я вам честно говорю: мы делаем все, что можем. Нападение было на пустой улице, в индустриальной зоне. Фонари не горят, только те, которые на территории склада. Частный сектор – он дальше. Нашли одного очевидца – ну, как очевидца? Водила, вздремнул в своей машине, проснулся от криков. Сейчас с ним работают, но он все же был далеко от места нападения… Да, собственно, что он может нового сказать, если есть видео?

– Видео?

– Да, они сняли все на видео, выложили на «Ютьюб» и разные анархистские сайты. Эксперты работают, но шанс малый – качество хреновое, и они там все в масках…

– Ну еб же твою мать, это ж надо, блядь, – они, значится, еще и видео снимают… – Генерал сжимает кулак, бьет им по столу. У него толстые пальцы, низко остриженные ногти, на среднем пальце правой руки – широкий золотой перстень с буквами «А.З.».

Генерал качает головой, снимает трубку.

– Катюша, водки нам… Да, как обычно.

Он поднимает глаза, смотрит на Воронько.

– Игорь, считай это моей личной просьбой, ты понял? Найди этих гондонов. Я тебя просто прошу… Перетряси всех, кого можно…

Воронько хмурится.

– Перетрясли уже. Нет зацепок. Есть большая вероятность, что это – какие-то новые люди… Может быть, даже залетные…

Открывается дверь, заходит Катя с подносом, ставит перед каждым по рюмке водки и тарелке с бутербродом и соленым огурцом.

– Спасибо, Катюша, – говорит генерал, легонько шлепает ее по заднице. Девушка не реагирует, идет к двери, выходит из кабинета.

Генерал кивает в ее сторону.

– Как ты думаешь, какая ее главная функция? – Он улыбается, майор тоже. – Да, в правильном направлении мыслишь, Игорь. – Генерал проводит пальцем по груди «девушки с веслом». В моем возрасте все уже не так просто. Это ты еще молодой, баба понравилась – у тебя на нее сразу встал. А у меня уже не так, он живет, значится, своей жизнью, и поэтому надо иметь постоянно бабу под боком. Ладно, все это – лирика. Теперь конкретно… Только давай сначала выпьем.

Они чокаются, выпивают.

Воронько берет бутерброд, начинает жевать.

– В общем, – говорит генерал. – Я на тебя надеюсь, Игорь. Постарайся меня не подвести…

– Обещать я ничего не могу, но сделаю все, что в моих силах…

* * *

«Областная трибуна», 26 октября 2012 года.

Рубрика: Акценты

Заголовок: Заводской бейсбол

Автор: Виктор Суворов

Нападения на полицию со стороны террористической группировки «Вена-1975» продолжаются. Более того, если раньше члены группировки ограничивались уничтожением полицейского имущества, теперь они покусились на жизнь и здоровье самих правоохранителей.

Поздним вечером 18 октября сержанты патрульно-постовой службы В. и К. совершали обход территории в Заводском районе и были атакованы четырьмя людьми, вооруженными бейсбольными битами. Нападавшие сняли происходящее на видео, а позже появилось и очередное заявление уже известной группировки «Вена-1975».

«Мы переходим к более серьезным действиям, – говорится в заявлении. – Сегодня мы нанесли телесные повреждения двум сотрудникам полиции. Что мы хотим этим сказать? Не идите работать в полицию, не присоединяйтесь к бесчеловечной коррумпированной машине. Если вы становитесь ее частью, вы становитесь и целью наших атак.

Да, есть некая несправедливость в том, что мы атаковали рядовых сотрудников, а не полицейских боссов, гораздо глубже погрязших в криминале и коррупции. Но и рядовые сотрудники нередко ведут себя бесчеловечно, и это – наше предупреждение им. А заодно мы предупреждаем и полицейских чиновников: доберемся и до вас, никакая охрана не спасет вас от расплаты!»

Это уже третье нападение, ответственность за которое взяла на себя «Вена-1975», и наибольшую тревогу вызывает то, что правоохранители, очевидно, до сих пор не вышли на след этой группировки. Ее члены совершают дерзкие, но в то же время тщательно продуманные нападения, оставаясь при этом безнаказанными. В этот раз любой человек может сам понаблюдать за действиями нападавших на ролике, который они вывесили в Интернете.

Интересно, что сами полицейские далеко не горят желанием комментировать ситуацию, и все запросы, отправленные редакцией в пресс-службу ГУВД, остались без внимания. Видео можно было бы считать инсценировкой, но источники в больнице «скорой помощи» сообщили, что вечером 18 октября действительно были доставлены два сотрудника полиции с переломами ног и ушибами.

Все это не может не вызывать тревогу среди горожан. Если сотрудники полиции не могут защитить себя – а, судя по видео, они были слишком увлечены беседой друг с другом, чтобы заметить нападавших и оказать сопротивление, – то могут ли они защитить нас с вами?

Между тем в кулуарах одного торжественного мероприятия в мэрии крупный городской полицейский начальник согласился прокомментировать ситуацию, заявив, что проблема заключается в недостаточно высоком уровне сотрудников полиции: «Мы вынуждены брать кого попало, людей, не подготовленных для службы в войсках МВД, поэтому они и не могут оказать достойного сопротивления. Нормальным милиционерам справиться с шайкой отморозков не составило бы труда».

* * *

Главный редактор – седой, коротко стриженный дядька под шестьдесят – смотрит через очки на распечатанные на принтере листки бумаги. Он роняет их на стол, заваленный газетами, журналами, макетами полос. Выдвигает ящик стола, достает трубку, упаковку табака. Андрей молча наблюдает за ним, достает свои сигареты.

Редактор поджигает табак зажигалкой, затягивается. Андрей прикуривает, делает затяжку.

– Жестко. – Редактор кивает на листки, снимает очки, бросает их на кучу бумаг.

– Как есть. Ситуация вонючая. Человека закрыли ни за что. Вернее, закрыли за то, что он выявил коррупционную схему. Он успел отправить документы во все газеты… Но ясно, что, кроме нас, никто не напишет. Все ссут.

– А мы, думаешь, напишем? – Редактор смотрит на Андрея. Его трубка погасла. Он поджигает табак зажигалкой, затягивается.

– Думаю, что напишем, – говорит Андрей.

– А я вот не уверен. Момент не самый подходящий. Получается, мы наезжаем на ментов в тот самый момент, когда их стала мочить эта группировка. Кстати, ничего нового не раскопал через свои контакты?

Андрей качает головой.

– При любых раскладах, момент здесь тонкий, – говорит редактор. – Большинство людей ему не особенно посочувствует. Понтовый москвидон. Знаешь, какая у него зарплата? Знаешь, что он каждую пятницу улетал либо домой в Москву, либо в Европу, на «уик-энд»?

– Вопрос не в том, посочувствуют ему или нет. Вопрос в том, что мы – независимая газета. Вспомни девяностые годы… Ты, Сергеич, в принципе, создал газету заново. До тебя это был, по сути дела, рекламный листок плюс немного желтизны, перепечатанной из центральных газет, и заказухи. А благодаря тебе газету стали читать…

– Ты мне все это не рассказывай. Знаю без тебя. Просто будут вопросы. И вопросы именно ко мне, а не к тебе. Тебе это понятно?

– Понятно. Но у нас есть копии официальных документов. И нет оснований предполагать, что это – фальшивка.

– Упертый ты, Андрюша. С тобой каши не сваришь.

– Ну так что, Сергеич?

– Ставим материал на понедельник. Первая полоса.

* * *

Коммуна Матвея. Большая комната. На стульях и табуретках – Матвей, Кабанов и Санькин.

– Я все сказал в прошлый раз, – говорит Матвей. – Добавить мне нечего. Если есть претензии к нам, предъявляйте. Иначе – я просто не вижу темы для беседы.

– Где вы находились вечером восемнадцатого октября? – спрашивает Санькин.

– Здесь. В этой вот самой комнате. Мы каждый вечер здесь собираемся, ужинаем, пьем чай, обсуждаем наши дела… Песни поем под гитару…

– И абсолютно все участники вашей группировки…

– У нас не группировка, а коммуна. Группировки бывают у бандитов. Или у вас есть основания считать нас преступниками?

– Еще раз повторяю вопрос. Абсолютно все участники вашей коммуны находились здесь, в этой комнате?

– Да, конечно. Целый вечер. Разве что, извиняюсь, кто-нибудь выходил в туалет. Еще вопросы ко мне есть?

– А ты давай не так резко, а? – говорит Кабанов. – Не надо здесь понтоваться, ладно? Если надо, мы найдем, как на тебя наехать. Вдруг ты кого-нибудь удерживаешь здесь насильно?

Матвей качает головой.

– Вы в прошлый раз пообщались со всеми ребятами. Неужели, если бы мы здесь кого-то удерживали насильно, они бы вам про это не сказали?

– А кто их знает? Вдруг ты им так мозги промыл, что они и сказать боятся?

– У нас – добровольная коммуна. В ней живут только те, кто хочет в ней жить. Я могу вам только повторить: вы здесь зря теряете свое время. К тем делам, о которых вы меня спрашиваете, наша коммуна не имеет никакого отношения. Это просто смешно. И вообще, я не понимаю, зачем вы сюда повторно приехали…

– А может, нам девки твои понравились… – Кабанов улыбается. – Как насчет распорядиться, чтобы они нас обслужили? Ведь если ты скажешь, то они все сделают, в лучшем виде…

Матвей сжимает кулаки. Кожа на костяшках натягивается, белеет.

Кабанов продолжает улыбаться.

– Ну так как?

– Ладно, нам надо ехать, – говорит Санькин.

– Ну, тогда до следующего раза. – Кабанов смотрит Матвею прямо в глаза. Матвей не отводит взгляд.

* * *

Саша и Оля идут по спальному району. Впереди слышны крики, шум, собралась толпа. Они подходят ближе. Два десятка человек перегородили улицу и не пропускают машины. Еще несколько десятков человек стоят на тротуаре. Машины сигналят, водители матерятся.

– Дайте вы проехать! При чем здесь мы? – кричит женщина за рулем белой «тойоты».

– Да, вы конкретно ни при чем, но у нас другого выхода нет, – говорит женщина за пятьдесят. Она держит самодельный транспарант «Остановите незаконную стройку!». – Мы уже во все инстанции обращались, и везде нас либо отфутболивают…

Сигналы машин заглушают ее слова. Серебристая «десятка» срывается с места, едет прямо на толпу. Две женщины отскакивают в стороны. Парень запрыгивает на капот. «Десятка» тормозит. Из нее выпрыгивает здоровяк в черной кожаной куртке и бейсболке, кидается на парня. Ему на подмогу бросаются еще несколько человек. Здоровяк бьет одного ногой, другого кулаком, увертывается от удара. Его прижимают к машине, сбивают с ног, молотят. Из других машин выскакивают люди, включаются в драку. Присоединяются и стоящие на тротуаре. Вдалеке слышна полицейская сирена.

– Пойдем отсюда, – говорит Саша.

Он и Оля выбираются из толпы, идут прочь по тротуару.

– Вот еще один аргумент для тех, кто верит в ненасильственное решение всех вопросов, – говорит Саша.

– Надеюсь, ты не будешь говорить, что это – чисто русская дикость.

– Нет, конечно. Я вообще не об этом. Я хотел сказать, что уличная акция реально приносит успех либо за счет массовости, либо за счет насилия. Возьми сидячие забастовки в Штатах в шестидесятые – протесты против расовой сегрегации. Или кампус Беркли в шестьдесят девятом – протесты против войны во Вьетнаме. Там, по-моему, были жертвы. И только потом президент Никсон сдал назад…

– Это грустно…

– Что – грустно?

– Что насилие оказывается единственным аргументом…

– Это, конечно, плохо. Но это – реальность. Сколько человек ни пытался измениться, он все время откатывается к своей насильственной природе… Получается, с этим надо жить.

Саша и Оля оборачиваются. К месту драки подъехали три полицейские машины. Люди разбегаются. Полицейские хватают первых попавшихся, заламывают руки, надевают наручники.

* * *

Андрей сидит за столиком в буфете театра. Кроме него, в фойе никого. Андрей двигает по столу диктофон, блокнот, ручку. Оглядывается по сторонам, смотрит на выцветшие фотографии актеров на стенах.

Позади него хлопает дверь. К нему, слегка пошатываясь, идет мужчина лет тридцати пяти – актер гастролирующего московского театра. В руке он держит бутылку пива.

– Привет, – говорит актер. – Это ты насчет интервью, да? Ну, из местной газеты…

Андрей кивает. Актер садится.

– Ничего, что я так вот, неформально? У нас вчера был тяжелый день. Только приехали, и уже вечером спектакль… Ну, ты можешь себе представить… Ничего, что я на «ты»?

– Ничего. Можем начинать?

– Ну да. – Актер делает долгий глоток из бутылки.

Андрей нажимает на кнопку диктофона.

– Ну, я, это, по-простому разговариваю обычно. Ты там, что не надо, вырежешь сам, ладно? – Актер смотрит на Андрея.

– Да, конечно… Вы в последнее время много снимаетесь в сериалах, можно даже сказать – вы успешный актер. Но при этом вы продолжаете работать в театре и ездить на гастроли. Что дает вам работа в сериалах и что – работа в театре?

Актер делает глоток пива, ставит бутылку на стол, смотрит на Андрея.

– Я скажу тебе, что мне дают сериалы. Бабло. И все. Про все остальное я говорить не хочу. Все это меня так уже, на хуй, заебало, что и говорить не хочу. Если бы мне в театре платили нормальные бабки, я ни за что бы, бля, не играл в таких сериалах. В кино бы я играл, но в нормальных фильмах с нормальными режиссерами, а таких у нас очень мало… Знаешь, в чем моя проблема? Я родился не в той стране. Если бы я, к примеру, родился в Штатах, то я бы был как Брэд Питт. А ты не смейся, чем я хуже него? Он, ты мне скажешь, охуенный актер? А я тебе скажу, что никакой он не охуенный… Не, он просто чувак охуенный, девкам нравится… Мужикам, конечно, тоже – не в смысле голубым, а как нормальный мужик. Я его тоже, в целом, уважаю, и мне он нравится. Как мужик, как человек… Я бы с ним забухал, если б была возможность… Но просто я считаю, что это – несправедливо: по десять, двадцать лимонов баксов за фильм – это, бля, очень много, этого я понять не могу. При том что формально я ничем не хуже…

– Получается, что основная мотивация для съемках в сериалах – чисто финансовая?

– Не, я не понимаю, это что – наезд? Я вообще не врубаюсь – я, собственно, осчастливил ваш зачуханный городишко тем, что приехал сюда на гастроли. Ты это можешь понять? Ты, бля, знаешь, какую зарплату мне платят в театре? Да мне даже смешно про это говорить, и поэтому я говорить не буду… Но я приехал сюда, и другие приехали, потому что таким образом мы делаем что-то для вашего города. Вот скажи мне, как часто звезды нашего уровня приезжают к вам на гастроли? А я вот не только приехал, но и сижу здесь с тобой, трачу свое драгоценное время, отвечая на твои тупые вопросы. И ты меня еще пытаешься поддеть…

– Я никого не пытаюсь поддеть. Это – не рекламная статья, это – редакционный материал. И я задаю те вопросы, ответы на которые будут интересны читателям…

– Не смеши только меня, ладно? Если бы не было нас, звезд, то никто не читал бы эти ваши газетки. И, по-хорошему, это вы должны мне платить за интервью. Про меня не было ни одного проплаченного материала, ты это понял? Я всего добиваюсь сам, своим трудом. И я хотел бы, чтобы мой труд достойно оплачивался. И тогда не надо было бы сниматься во всяком шлаке. По двадцать лимонов баксов за фильм, на хуй… А тут, сука, за всю жизнь миллион не заработаешь… И вообще, все, что зарабатываешь, просераешь в ебаной Москве, потому что там такие цены, бля…

– Вы приехали играть «Чайку» Чехова. Считаете ли вы это произведение актуальным?

– Знаешь, я тебе вот что скажу. Все эти разговоры – актуально, не актуально – все это хуйня. Я не хочу про это говорить. Если люди приходят смотреть «Чайку», значит, им это интересно, значит, они хотят смотреть «Чайку». Значит, это, получается, актуально. Или нет?

* * *

Гримерка в клубе. Стены облеплены полусодранными афишами концертов и стикерами.

Иван настраивает по тюнеру бас-гитару. Барабанщик что-то негромко настукивает пальцами на «рабочем» барабане. Вокалист потягивает пиво из бутылки. За стеной, на сцене, настраивается группа. Вокалист говорит в микрофон:

– Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать блядь…

В углу свалены инструменты другой группы: барабан и тарелки, гитары в чехлах.

Заходит хозяин клуба – пузатый, с длинными седыми волосами, собранными в хвост. С ним – худой невысокий мужик, с серьгами в обоих ушах, постриженный налысо.

– Они должны начать через пять минут, – говорит хозяин. – Отыграют минут тридцать, потом вы. Минут сорок могу вам дать – вместе с настройкой.

Парни кивают.

– И не заебало тебя, Тима, организовывать подобные концерты? – спрашивает лысый. – Весь этот псевдоандеграунд?

– Не, ну надо ж людям где-то играть, – говорит хозяин. – Пусть стараются парни. Если люди приходят, то почему нет? От входа работаем…

– Да сколько на них приходит? У нас вообще все как-то через жопу – все, кто не пробились никуда, называют себя андеграундом…

– А кто ты вообще такой? – спрашивает вокалист.

– Если ты меня не знаешь, это твои проблемы. Я еще, блядь, в конце восьмидесятых – начале девяностых, когда тебя вообще еще не было, знаешь, какую музыку играл?

– Мне по хуй, что ты там играл…

– Ну, да, всем все по хуй. Зачем вообще тогда что-то играть, если все по хуй?

– Ладно, пойдем, – говорит лысому хозяин.

Они выходят из гримерки. За стеной начинает играть группа.

* * *

Женя заходит на кухню. Стас кладет сигарету в пепельницу, встает, делает шаг к ней. Она целует его в щеку. На ней – черные джинсы и бежевый свитер с широким горлом, он сдвинулся на одно плечо, в разрезе видна белая бретелька лифчика.

– Как дела? – спрашивает Стас.

– Дежурный вопрос?

– Да нет. Почему сегодня он тебе кажется дежурным?

– Возможно, потому что ты задал его с дежурной интонацией.

Стас берет из пепельницы сигарету, делает затяжку, тушит ее.

– Кофе будешь? – спрашивает Стас.

Женя пожимает плечами. Стас берет со стола черный электрочайник с высохшими каплями воды, подходит к раковине, открывает кран. Женя делает несколько шагов по кухне.

Стас перекрывает воду, ставит чайник на подставку, нажимает кнопку.

– Что-то не так? – спрашивает Стас.

– Да нет, все нормально.

Женя садится на табуретку. Стас поворачивается к окну, смотрит на серое небо, спальные районы, дымящие трубы.

Женя берет со стола книгу. «Субкоманданте Маркос. Другая революция», перелистывает, видит на последней странице номер телефона, записанный Иваном.

– С каких пор ты увлекся леворадикальной литературой?

Стас поворачивается, глядит на книгу.

– Мне много чего интересно.

– А эта конкретная книга у тебя откуда?

– Дал почитать. Знакомый.

– Ваня Николаев? С ним ты тоже уже общаешься? – Женя открывает последнюю страницу, показывает номер телефона, записанный Иваном.

Стас молчит.

– Почему ты не хочешь мне рассказать, что у тебя за контакты с ними? Пойми, если бы это были какие-нибудь твои люди, которых я не знаю, я бы слова тебе не сказала, я вообще не лезла бы в твои дела. Но это я тебя с ними познакомила…

– Мы просто общаемся. Ты сама знаешь – я практически ни с кем здесь не общаюсь… А они – интересные ребята. Нашлись точки соприкосновения…

Женя отворачивается к окну. Чайник щелкает, выключается.

* * *

Пустой пляж. За рекой – районы однотипных девятиэтажек, над ними – серое небо. Оля и Саша сидят на лавке, покрашенной в синий цвет. У лавки – перевернутая урна и куча мусора из нее: жестянки из-под пива, пакеты от чипсов, пробки пивных бутылок. Саша ставит бутылку пива на лавку.

Оля делает глоток из своей бутылки, говорит, глядя перед собой:

– Для кого мы все это делаем?

Саша молчит.

– Я иногда думаю, что все это – в пустоту… Что вот этим людям… – Оля обводит рукой девятиэтажки на другом берегу, – …им все это не нужно. Они рады своему куску колбасы, и ради него они готовы многим жертвовать. Их устраивает правительство, они готовы мириться с ментовским беспределом… Пока есть колбаса, все нормально…

Саша берет бутылку, делает глоток.

– Все, что ты делаешь, ты делаешь прежде всего для себя, – говорит он. – Понимаешь, прежде всего для себя.

* * *

Из курсовой работы по политологии студентки группы 403 Никитиной Ольги на тему «История левых и анархистских движений Европы с конца 19-го века до наших дней»

Название: Сражающиеся коммунистические ячейки (ССС)

Страна: Бельгия

Годы активности: 1984–1985

Идеология: коммунизм

Бельгийская террористическая группировка Сражающиеся коммунистические ячейки просуществовала менее двух лет, но отличалась необычайной активностью и атаковала преимущественно «врагов коммунизма»: НАТО и американские компании. Также нападениям подвергались бельгийские военные объекты и полицейские.

По иронии, лидер группировки Пьер Каретт и его сообщники были арестованы в декабре 1985 года в ресторане американского стиля. Каретт был приговорен к смерти, что привело к прекращению деятельности ССС. Позднее наказание было смягчено, и он вышел на свободу в 2003 году. Через пять лет Каретт и его также освободившийся соратник по ССС Бертран Сассое были арестованы по подозрению в связях с итальянской террористической группой Partito Comunista Politico-Militare. Однако суд постановил выпустить их на свободу.

* * *

Вечер. «Девятка» Сергея едет по спальному району. За окнами мелькают освещенные окна. Играет песня:

Кач – это тебе не с рынка хач,

Кач – дали мяч, хуячь.

Кач – снеговик под наркозом, студентки журфака,

Выебанные в нелепых позах.

Кач – школьница на переднем мерина глазастика.

В башке – бодяженный кокс, во рту привкус пластика,

За рулем – твой папаша, на плече – тату-свастика.

Во сколько же ему обходится ебля этой куклы из пластика?

«Девятка» выезжает за город. Впереди – автозаправка. Машина останавливается, не доехав до нее метров пятьдесят.

У выезда с заправки стоят три проститутки – в том числе Аня. На ней – красная куртка и светлые облегающие джинсы. Девушки курят, разговаривают о чем-то, хохочут.

Сергей достает сигареты, закуривает, делает музыку громче, подпевает:

Кач – это тебе не с рынка хач,

Кач – дали мяч, хуячь.

Рядом с проститутками тормозит старая «Мазда». Девушка в короткой юбке и кожаной куртке открывает дверь, разговаривает с водителем. Закрывает дверь, возвращается к подругам. Машина уезжает. Девушка что-то говорит. Все три смеются.

Сергей заводит машину. «Девятка» трогается. Поравнявшись с проститутками, Сергей делает затяжку, опускает стекло, бросает бычок, стараясь попасть в Аню. Он падает на землю рядом с ней.

– Э, ты что, вообще? – кричит она. – Козел!

«Девятка» удаляется. Проститутки кричат, машут руками.

* * *

Андрей сидит в кабинете главного редактора. Редактор просматривает бумаги, резко откидывается к спинке кресла, глядит на Андрея, снимает очки. Трет глаза пальцами.

– Как фамилия того мужика, ну, топ-менеджера на меткомбинате, который якобы выявил коррупционную схему?

– Макаркин. Почему – якобы? У нас же есть все документы, и мы их опубликовали…

Редактор выдвигает ящик стола, достает трубку, табак, зажигалку.

– Что, были вопросы насчет нашего материала? – спрашивает Андрей.

– Были, и очень большие.

– И что это значит?

Редактор поджигает табак, делает затяжку.

– Мэр не хочет лезть в эту ситуацию.

– Что значит – лезть?

– Не хочет идти на конфликт с губернатором и ГУВД.

– Ну, не хочет и не хочет. А мы здесь при чем?

– Без поддержки мэра мы не можем продолжать разработку этой темы.

– Почему?

– Не могу тебе сказать.

– Потому что кто-то из администрации губернатора или верхушки ГУВД в этом повязан? И мэр перебздел?

– Не могу тебе сказать.

– И не надо. Все и так ясно. Вопрос в другом: почему ты тоже перебздел, Сергеич? Раньше ты почему-то никого не боялся. Вспомни, какие мы расследования делали в конце девяностых – начале нулевых? Без всякой поддержки мэра…

– Теперь время другое, и ты сам это прекрасно знаешь.

– Оно давно уже другое. Вопрос: почему сейчас?

– Что – сейчас?

– Почему ты именно сейчас перебздел? Что, стареешь?

– Послушай, Андрей, я тебя ценю, конечно, но так разговаривать с собой…

– А как разговаривать, Сергеич? Когда человека, извиняюсь, ни за хуй закрыли… Вернее, закрыли за то, что он обнаружил гнусные дела и хотел вывести уродов на чистую воду…

– Его выпустят. Под залог. Потом получит условный срок. А, может, и вообще оправдают.

– Откуда такая информация?

Редактор молчит. Табак в трубке погас, он щелкает зажигалкой, затягивается.

– Значит, наш материал все-таки подействовал?

– Андрей, я тебе одно могу сказать: эту тему мы больше не трогаем. Ни в каком контексте, ты понял?

– Понял. Спасибо и на том.

* * *

На небе – низкое осеннее солнце. Парни и девушки из коммуны обступили Матвея на лугу. Местами трава еще зеленая. Вдалеке виден их дом, за ним – еще луга и лес.

– Сегодня мы должны сделать еще один шаг, – говорит Матвей. – Шаг к тому, чтобы быть сильными и сопротивляться окружающему миру. Он рухнет, он рухнет уже очень скоро. Но это была бы утопическая картина – если бы он рухнул, а мы здесь, в коммуне, пересидели бы его конец, а потом вышли бы и начали спокойно и радостно строить новый мир. Я хотел бы в это верить, но надо реально смотреть на вещи. Надо держать в голове и негативный сценарий. А негативный сценарий состоит в том, что нам придется сопротивляться, защищаться. Поэтому мы с вами осваиваем оружие. Но сегодняшнее упражнение будет не с оружием. Сегодняшнее упражнение научит нас не бояться насилия.

Матвей делает паузу, обводит взглядом участников коммуны. Они слушают его серьезно, сосредоточенно.

– Это очень важно – не бояться насилия, – продолжает Матвей. – Важней не собственно насилие, а страх перед ним. Если ты не боишься удара кулаком или ногой, не боишься ножа или пистолета, ты гораздо сильней. В жизни, в той жизни, которую мы оставили позади себя, но которая может постучаться к нам в дверь в любой момент, страх перед насилием играет определяющую роль. В подавляющем большинстве случаев насилие не применяется, и угрозы насилия оказывается достаточно. Тебе угрожают, и ты сразу уже представляешь, как в тебя входит нож или пуля, и как это больно, хотя большинство людей могут представить себе это лишь очень абстрактно. Или как кулак бьет тебя в нос, или ботинок ударяет между ног. Это уже гораздо более конкретная боль, к ней надо привыкнуть и не бояться ее.

Матвей еще раз обводит всех взглядом.

– Задача сейчас такая, – говорит он. – Разделяемся на пары. По возможности – парень и девушка. Чтобы не было никакой дискриминации. Где речь идет о насилии – все равны. И мы должны забыть, кто мы. Забыть, что нас связывает с тем человеком, который стоит напротив. Забыть все – и хорошее, и плохое. Это – не он, это – кто-то другой. Враг. Незнакомый, внезапно возникший враг. И вы должны его ударить. И еще, и еще. И пытаться защититься от его ударов. Не бояться боли. Не бояться крови. Я не призываю бить со всей силы, но и дурака валять нельзя. Подумайте о том, как это было бы в реальной ситуации. Перед вами – враг, и ваша задача – защититься от него. Я сам участвую в этом на общих условиях. И я выбираю самого сильного соперника. Илья…

Высокий крепкий парень в потертой кожаной куртке подходит к Матвею.

– Ты будешь моим противником. И ты должен забыть, кто я. Ты не должен поддаваться или играть. Да, это – упражнение, но упражнение серьезное. Итак, разобрались по парам.

Парни и девушки выбирают партнеров. Мелькают улыбки, исчезают.

Напротив Вики стоит парень с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, с прыщами на лбу, в синей куртке с эмблемой Chelsea.

– Бей по-настоящему, не поддавайся, – говорит Вика.

Парень кивает.

– Начали! – кричит Матвей.

Ребята бросаются друг на друга.

Светловолосый бьет Вику кулаком в нос, ногой в ребра. Она пытается схватить его за ногу. Не выходит. Он снова бьет кулаком – в подбородок, ногой в живот. Вика падает на спину. Парень наклоняется над ней.

– Извини, – говорит он. – Ты в порядке?

Вика со всей силы бьет его кулаком в лицо, попадает в глаз. Парень отскакивает. Вика поднимается, кидается на него, бьет кулаками. Парень увертывается.

Матвей дерется с Ильей. У Матвея рассечена губа, кровь из ноздрей течет по подбородку.

Матвей и участники коммуны лежат на лугу. Некоторые вытирают кровь рукавами и носовыми платками. Илья облизывает кровоточащие костяшки.

Вика высмаркивает в платок кровь с соплями. Светловолосый сидит рядом.

– Дай потрогаю нос – чтобы не было перелома, – говорит он.

Вика кивает. Он осторожно ощупывает ее переносицу длинными белыми пальцами.

– Вроде не должно.

Матвей встает.

– Ну, что, ребята? Не самое простое было упражнение? Согласен. Но оно жизненно необходимое. Позже вы сами это поймете.

По небу летит самолет, оставляя за собой размазанный след. Отчетливо слышен шум его двигателей.

* * *

Клуб. На сцене – пусто. Из колонок звучит Пи Джей Харви. За столиком сидят Саша и Кевин. Перед каждым – по пластиковому стакану пива.

– …вот смотри, – говорит Кевин. – Акции антиглобалистов. Тысяча девятьсот девяносто девятый год. Бэттл оф Сиэтл. Цель была – не допустим участников Дабл-ю-Ти-Оу в конгресс-центр. Люди взяли улицы. Мирно взяли. Очень много числа людей. Сорок тысяч – минимал. Они просто стояли. Или там была стрит-парти. Они не планировали никакой насилие, никакой вайаленс. Потому что антиглобализм – это писфул, мирный протест. Это полиция устроили вайаленс – они запускали газ, пеппер-спрэй, стан-гренэйдс, даже пули – резиновые пули. Потому что полиция – это всегда вайаленс, а те, которые протестуют, – мирные. Только там еще были анархисты из «блэк блак», и они разбили витрины, ограбляли магазины… Это их вина…

– Если бы не было анархистов, то не было бы и такого резонанса, – говорит Саша. – Анархисты показали, что на насилие можно отвечать насилием. Полиция, государство – они понимают только язык насилия…

– Нет, нет, нет! – Кевин трясет головой. – Я не соглашаюсь. Ты не прав. Если люди нападают первые, они не правы. Полиция нападает первой – тогда мы правы… Вот смотри – здесь, у нас. Группировка атакует полицию. Это плохо. Это вайаленс, насилие, и он приведет еще больший вайаленс. Уже полиция, центр «Э», допросят анархистов, панков, антифашистов. Это, возможно, провокация…

Саша молча берет пиво, делает глоток.

* * *

Утро. Трамвай катится вдоль забора комбината. За забором дымят трубы. Андрей сидит в конце салона, в ушах – наушники. Играет серф – группа 9th Wave. Музыка обрывается. На экране телефона – значок входящего звонка. Андрей нажимает на кнопку, говорит:

– Алло.

– Привет, это Гриша Ильченко.

– Привет, я узнал. Опять будешь меня переманивать?

– Нет, совсем не поэтому звоню. Тут такая херня вышла… Леню Никольского знал?

– Ну да, а что с ним?

– Умер сегодня утром в больнице. Но не сам… Менты его замучили. Ну, ты знаешь, он бухал последнее время, постоянно нигде не работал – так, внештатно. Я ему иногда подбрасывал мелочи – так, чтобы поддержать чувака… Короче, вчера вечером его взяли два уебка из ОВД «Центральный» – в нетрезвом состоянии. Что там точно было – неизвестно, может, он что-то сказал им… В общем, отвезли его в отделение. Пиздили несколько часов, засадили в задницу ручку молотка…

– Молотка?!

– Не спрашивай только, откуда у них молоток… Ясный пень, они не знали, кто он. Думали, обычный алкаш или бомжила. Как я понимаю – под утро он отрубился и в сознание не приходил. Тогда они перессали и вызвали «скорую». Но уже было поздно. Разрыв прямой кишки, внутреннее кровотечение…

– Хуесосы.

– Я и говорю, что хуесосы. Но сейчас задача – раздуть максимальную бучу. Потому что менты будут пытаться это дело замять. Их и так уже прессуют за нападения, а они, получается, сами их провоцируют… Я уже отправил двух парней – репортера и фотографа – в больницу, завтра будет материал. Как думаешь, сможешь в «Трибуне» пробить?

– Постараюсь.

– Ну и вообще, поговори со всеми, кого знаешь… Чтобы буча была реальная… И в блогах, твиттерах чтобы писали – обязательно. Чтобы этих уродов, блядь…

– Да, понял. Сделаю, что могу.

– Ладно, пока.

– Пока.

В телефоне снова включается музыка. Андрей смотрит в окно. Забор комбината закончился, потянулись серые кварталы девятиэтажек.

* * *

Женя и Оля идут от здания университета к стоянке. Тротуар засыпан опавшими листьями.

– …зачем ей это было нужно? – говорит Женя. – Ну, я не знаю… Есть люди, которые жалуются: вот, как все надоело, как хочется сбежать от всего. Но она ж никогда ничего такого не говорила. Что депрессивная – бывало, да, но чтобы так вот…

Они подходят к машине. Женя щелкает ключом, открывает дверь, садится. Оля садится рядом.

– Может, у нее что-то было в жизни такое, и мы про это не знали? – спрашивает Женя. – И она из-за этого?

– Всякое могло быть. Ты ж ее знаешь – она далеко не самый открытый человек. Даже с друзьями…

Женя заводит машину. Включается музыка – Pink. Она задним ходом выезжает со стоянки.

– Слушай, ты, вообще, в курсе – что там за контакты у твоего Саши со Стасом?

– Да нет.

– И он тебе ничего не рассказывает? Ну, про то, где бывает, с кем общается…

Машина, выехав на улицу, набирает скорость.

– Рассказывает.

– А про Стаса ничего не говорил – я имею в виду, после первой встречи?

Оля качает головой, отворачивается к окну.

Машина останавливается на светофоре.

– Знаешь, я волнуюсь, – говорит Женя. – Он много лет назад отошел от дел, и я не хочу, чтобы были какие-то напоминания и так далее…

– Ты боишься, что Саша его может во что-то втянуть? За кого ты его принимаешь?

– Ни за кого. Я не настолько близко его знаю. Но… Да, я боюсь.

Загорается зеленый. Машина трогается.

* * *

Раннее утро. Вика выходит из дома коммуны. На ней – черная куртка, вязаная шапка. На спине – рюкзак. Она быстрым шагом пересекает двор, выходит за калитку, еще ускоряет шаг.

Вика идет по лесу, усыпанному опавшими листьями. Лес заканчивается, она выходит на грунтовую дорогу. В ветвях деревьев каркают вороны.

Старый автобус ПАЗ трясется на ухабах. Вика дремлет на заднем сиденье, положив голову на рюкзак. На сиденье перед ней – две старухи в платках и телогрейках.

Маленькая станция. Вика сидит на лавке. Она достает из рюкзака кусок батона, отщипывает от него кусочки, жует. Мимо станции проезжает товарный поезд. Мелькают вагоны, цистерны. Железнодорожник с сигаретой в зубах провожает поезд взглядом, поворачивается, смотрит на Вику. Она продолжает жевать батон.

Электричка. За окном вечереет. Вика сидит на деревянном сиденье. Сзади, спиной к ней, – мужчина и женщина за пятьдесят.

– …на аккордеоне играют, как на пианино, – говорит мужчина. – Это – интеллигентный инструмент. Это тебе не гармошка. У меня дома есть гармошка, но гармошка – это говно.

Вика смотрит в окно. Электричка проезжает мимо длинного забора, покрытого граффити.

– Девушка, вы в Москву едете?

Вика поворачивается. Напротив нее сидит парень лет двадцати пяти, в черной кожаной куртке, черной вязаной шапке, с бутылкой пива в руке.

– Нет, в Раменское.

– Какое совпадение. И я тоже в Раменское… Я сам оттуда. Нет, работаю я, само собой, в Москве, но сейчас вот ездил по делам в Воскресенск… – Парень протягивает Вике бутылку. – Пива хотите?

Вика качает головой. Парень присасывается к бутылке.

– А вы сами из Раменского? – Он смотрит на Вику.

– Нет.

– Так я и подумал. Потому что в Раменском я всех знаю. Это, я тебе скажу, деревня. Москва – тоже деревня, но большая. А Рама – маленькая деревня…

Парень делает еще глоток, придвигается ближе к Вике.

– А ты, кстати, знаешь, где я работаю? В ФСБ. И я тебе скажу, что это – самое то. Да, там кто-то может говорить, что, типа, в бизнесе денег больше. Ну да, возможно… Но я, ты знаешь, не жалуюсь… И если бы у меня спросили: ты, парень, где хочешь работать – я бы сказал: только в ФСБ. Потому что это – самое то. Не, я тебе, конечно, не скажу конкретно, что я делаю и зачем я, к примеру, ездил в Воскресенск… Но ты должна понимать, что про это я говорить не могу…

– У тебя оружие есть?

– В смысле? Сейчас, с собой? Нет, нету. А зачем оно мне сейчас? А на работе у нас насчет этого все в порядке, в сейфе пять «стечкинов»…

Электричка останавливается.

– Станция – «Платформа Сорок седьмой километр». Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Раменское».

Электричка трогается. Парень допивает пиво, ставит бутылку на пол. Она падает, катится под сиденье.

– Это самое, есть предложение. Давай мы сейчас выйдем в Раме, возьмем, там, водки, хавки какой-нибудь – и поедем ко мне? Я один живу, так что…

Вика пожимает плечами.

– А чего ты про оружие спросила?

– Так просто.

Электричка замедляется. Парень встает, делает шаг к тамбуру. Вика тоже встает. Парень оборачивается, смотрит на нее. Вика встает, берет с лавки рюкзак. Парень протягивает руку. Вика качает головой, закидывает рюкзак на плечо.

Электричка останавливается.

Парень выходит, подает руку Вике. Она берется за нее кончиками пальцев, спрыгивает на перрон.

– У тебя билет есть? – спрашивает парень.

– Нет.

– Тогда я заплачу за тебя.

– Хорошо, спасибо.

Вика и парень подходят к продовольственному магазину на станции.

– Ну, я сейчас, – говорит парень. – Какие-нибудь пожелания есть?

– Нет.

– Ну, я, это, быстро.

Парень заходит в магазин. Вика оглядывается по сторонам. Таксисты пьют кофе у своих машин. Люди садятся в маршрутку. Дед тащит за собой сумку на колесах. У киоска с шаурмой лежит на асфальте дворняга.

Вика бежит к маршрутке, заскакивает внутрь.

* * *

«Областная трибуна», 31 октября 2012

Рубрика: Акценты

Заголовок: «Убийцы из “Центрального”»

Автор: Андрей Никитин

[…] Поначалу полиция не реагировала на запросы СМИ, пытаясь всячески замолчать происшедшее и увести от ответственности своих сотрудников. Но когда в блогах и социальных сетях появились многочисленные сообщения о произошедшем, подкрепленные сканированной копией медицинского заключения о смерти Григория Ильченко, а также в дело вмешались ряд депутатов городской Думы, правоохранителям все же пришлось признать факт инцидента.

На сегодня против двух сотрудников ОВД «Центральный», лейтенанта К. и старшего лейтенанта Р., проводится должностная проверка, и, по всей вероятности, они будут уволены из органов, и против них будет возбуждено уголовное дело. Интересно, что Р. в настоящее время находится в больнице с диагнозом цирроз печени. Хотелось бы верить, что служебная проверка также установит, находились ли полицейские в нетрезвом состоянии в момент совершения ими насильственных действий против господина Ильченко.

Знаменательно, что пресс-служба ГУВД поначалу выступила с заявлением, что информация, касающаяся инцидента с участием К., Р. и господина Ильченко, распространенная в блогах и соцсетях, не соответствует действительности. И лишь давление общественности вынудило полицейских пересмотреть свою позицию.

Между тем инцидент вызвал крайне большой резонанс, и горожане разделились на два лагеря. Одни – и их меньшинство – считают, что полицейские действовали правильно по сути, но превысили полномочия и вышли за пределы допустимой жестокости.

«Только так и надо с алкашами поступать, – пишет в своем блоге пользователь с ником 1234bezpredel. – Это мразь, мерзость, только так ее можно искоренить».

Но гораздо более многочисленная группа придерживается прямо противоположного мнения, считая, что садисты в погонах безо всяких оснований издевались над безобидным, пусть и нетрезвым гражданином, что в конце концов привело к его смерти.

«И такие люди поставлены охранять наш покой и порядок? – возмущается Elena_G_F. – Да они же хуже фашистов, это просто бандиты в погонах. Кто допустил их до работы?»

Масла в огонь добавляет тот факт, что инцидент произошел после ряда атак на полицейские автомобили и самих правоохранителей со стороны некой группировки «Вена-1975», которая прямо заявляет о своем противодействии «полицейскому произволу».

Согласно опросу, проведенному на сайте нашей газеты, после инцидента с Григорием Ильченко количество граждан, поддерживающих деятельность группировки, выросло с 17 % до 39 %, и эта цифра не может не вызывать тревогу у руководства городской полиции.

* * *

Вечер. Вика подходит к подъезду многоквартирного дома. На лавке сидят три подростка лет по пятнадцать с бутылками пива. Они смотрят на Вику, отворачиваются. Вика жмет на кнопки домофона. Гудок, второй, третий, четвертый. Заспанный женский голос:

– Кто там?

– Тетя Люся, это я, Вика…

– Вика? А что ты здесь делаешь?

– Я потом расскажу. Откройте, пожалуйста…

Домофон сигналит. Вика открывает дверь, заходит. Подростки смотрят ей вслед. Один плюет себе под ноги.

* * *

Редакция. Андрей сидит у компьютера, на экране – англоязычный сайт о кино.

Звонит телефон. Андрей берет трубку.

– Здравствуйте, – говорит женский голос. – Могу ли я услышать Андрея Никитина?

– Да, Никитин слушает…

– Меня зовут Антонелла Прибылинская, я – пресс-агент акте…

– Вас что-то не устроило в интервью?

– Вы это серьезно? Не устроило – слишком мягкое слово. Это не интервью, это же просто безобразие какое-то…

– Все дословно снято с диктофона. Если будут какие-либо вопросы, я могу предъявить запись…

– Речь не об этом. Речь о самой обычной журналистской этике… Вы могли бы отнестись с пониманием, что артист несколько устал… Сами должны понимать – он по-своему делает одолжение уже только тем, что приезжает в ваш город…

– То есть я должен был отредактировать его слова? Так сказать, отлакировать их?

– Ну зачем же так это называть? Просто отнестись с пониманием…

– Он сказал то, что хотел сказать. Он – взрослый человек и должен понимать, что такое интервью…

– Но, простите, когда получился текст из одних отточий…

– Ну, это его дело – так разговаривать. У меня больше нет времени это обсуждать. До свидания.

Андрей кладет трубку, берет мобильный, находит в адресной книге номер, звонит.

– Алло, – говорит Андрей. – Привет, можешь разговаривать?

– Могу. – В трубке – Воронько. – Другое дело, хочу ли я с тобой разговаривать.

– А что такое?

– Не притворяйся дурачком. Это ты устроил бучу насчет того алкаша-журналюги…

– Ну да, в том числе я. И что теперь? Ты что, защищаешь этих уродов?

– Не надо обсерать людей, которых ты не знаешь…

– Зато я знаю, что они сделали…

– Я тоже их лично не знаю. Но пацаны говорят, что нормальные парни. У одного просто дома проблемы. Год всего женат, а она уже стала изменять…

– А у второго тоже проблемы были, да? С алкоголем, наверно? И поэтому – цирроз печени?

– Это тот же самый…

– Значит, у второго – другие проблемы…

– Ладно, хватит подъебывать. Говори, насчет чего звонишь?

– Ты знаешь. Расследование…

– И ты думаешь, что я после всей этой хуйни тебе что-нибудь расскажу?

– А что, есть что рассказать?

– Для тебя у меня один ответ: без комментариев.

– Ладно, пока.

– Давай.

* * *

Университет. В аудитории – три десятка девушек и несколько парней. Оля и Женя сидят за одним из последних столов. У доски стоит преподаватель – пожилой, седой, бородатый дядька.

– Меня, честно вам признаюсь, уже много лет мучает один вопрос, – говорит он. – Почему русская литература, которая была столь великой в девятнадцатом веке, так явно деградировала уже к середине двадцатого? Ведь последним по-настоящему великим писателем был Михаил Булгаков…

– А Пастернак? – выкрикивает парень с первого ряда. – Ведь «Доктор Живаго» получил Нобелевскую премию…

– Я с большим уважением отношусь к поэзии Пастернака, – говорит преподаватель. – Но роман этот, при всем уважении, я не могу поставить в один ряд с произведениями Толстого или Достоевского…

– А Набоков? – спрашивает Женя. – Или вы относите его к первой половине двадцатого века?

– Набоков – великолепный стилист, и этого у него не отнять. Но этого недостаточно для того, чтобы быть подлинно великим. Более того, в своих американских произведениях он выбрал линию крайне сомнительную с моральной точки зрения. Я, разумеется, имею в виду «Лолиту». Считаю, что этим, с позволения сказать, произведением он предвосхитил тот поток «порнухи» и «чернухи» в российской литературе конца двадцатого и начала двадцать первого века. Все эти Пелевины, Сорокины и прочие безответственные постмодернисты…

Начинает вибрировать телефон Оли, лежащий на столе. Она берет его, подносит к уху, говорит шепотом:

– Алло…

– Здравствуйте. Это с кем я говорю? Это Оля?

– Да. А кто это?

– Это тетя Люся, тетя Вики Сотниковой. Она сейчас у нас, в Раменском. Никому звонить не хочет, даже маме своей. Только твой телефон дала. И то сама разговаривать не хочет. Она… Ну, я не знаю… Странная какая-то, короче говоря. Не рассказывает, где она была, что делала… Мы не знаем, что с ней делать. Может, приедешь, заберешь? Или матери ее хотя бы сообщи – пусть она забирает. А то что она тут у нас будет?..

– Мне сейчас не очень удобно разговаривать. Я вам перезвоню…

Оля отключает телефон, кладет его на стол.

– …меня не убедит, что постмодернизм – это литература, – говорит преподаватель. – Я бы даже так сформулировал. Постмодернизм – это анти-литература, реакция на литературу в ее наивысшей точке. Как после каждой революции наступает реакция, так и здесь.

* * *

Плацкартный вагон. За окном тянутся поля и серое небо, мелькают голые деревья, деревенские дома, маленькие станции. Иван и Кевин сидят на нижней полке. На полке напротив кто-то спит, надвинув на лицо коричневое одеяло с налипшими катышками и пылью. На верхней полке лысый мужик, лежа на животе, смотрит в окно.

– …я был мало в Москве, – говорит Кевин. – Несколько дней. Гостиница в центре. – Он берет стакан чая в алюминиевом подстаканнике, делает глоток, ставит на стол. – Экскурсии, Кремль, Тверская…

– И какое общее впечатление от Москвы?

– Ну, такой, в целом, уэстернизированный город, так можно сказать?

– Нет. Лучше – просто «западный»…

– Мне Питер нравится больше. Там атмосфера…

За перегородкой, в соседнем отсеке, слышится храп. С другой стороны разговаривают.

– …в царской армии любой дворянин-офицер имел право отказаться служить в армии и вернуться в свое поместье, – говорит мужской голос.

– Я вообще не про то, – отвечает другой, постарше. – Я про царскую Россию мало знаю и, если честно, не очень и интересуюсь. Это уже такое далекое прошлое… Я больше смотрю на сегодняшние реалии, пытаюсь что-то с чем-то сравнивать. Например, я тебе скажу: Россия – дикая страна, но искренняя. И поэтому жизнь у нас тяжелая. А Китай, например, неискренний. Они на словах строят коммунизм, а в реальности – капитализм. И поэтому у них такая мощная экономика…

Мужчина на нижней полке ворочается, стягивает с головы одеяло, не открывая глаз, начинает говорить:

– Зеленая волна… Положительная зеленая волна… Красное и черное… Нет, я тебе скажу… Ты меня не понял… Не понял… Да, зеленая волна…

– Что он говорит? – спрашивает Кевин. – Ты понимаешь?

– Это он во сне.

– Я понимаю – во сне. А что?

– Бред какой-то.

Поезд проезжает по мосту над кольцевой дорогой. На ней – пробка в обе стороны.

* * *

Кевин и Иван, с рюкзаками, идут вдоль стеклянно-металлической коробки Курского вокзала. Люди загружают чемоданы и сумки в багажный отсек автобуса. На «официальной» стоянке припаркованы три желтых такси. Алкаш в расстегнутой куртке и серой кофте на голое тело прилип лбом к стеклу, глядит внутрь вокзала.

Кевин и Иван заходят в метро. В вестибюле, под потолком, – цитата из гимна СССР: «Сквозь слезы сияло нам солнце свободы, и Ленин великий нам путь озарил».

Вагон метро. Кевин и Иван стоят, прижатые толпой, у дверей. Рядом крашеная блондинка набирает СМС на айфоне, пожилой мужик читает «желтую» газету. На странице – фото улыбающейся во весь рот девушки в бикини.

Звук удара чего-то о пол. Люди оглядываются по сторонам. Это бутылка пива выскользнула из рук задремавшего мужика. Пиво разливается по полу. Люди жмутся друг к другу, пытаясь отойти от пивной лужи.

Площадь трех вокзалов. Иван и Кевин выходят из метро, разглядывают здание гостиницы «Ленинградская» и убранный в леса Ленинградский вокзал на другой стороне площади. На ограждении у парковки сидят несколько парней азиатского вида. Из открытого окна остановившейся у тротуара старой иномарки с литовскими номерами звучат «Белые розы» «Ласкового мая».

– Можно было сразу из метро попасть в вокзал, – говорит Иван. – Но я не знал, как.

Кевин кивает.

* * *

В вагоне почти пусто. Кевин и Иван сидят друг напротив друга. Электричка едет мимо промышленных корпусов, деревянных домиков, лесополос.

– Как ты познакомился с Сашей? – спрашивает Кевин.

– Оля нас познакомила. Когда они начали встречаться.

– А они давно вместе?

– Два года. Или около того… Знаешь, только это между нами. Я был в нее влюблен очень сильно на первом курсе. Но так никогда и не признался. Боялся, что после этого уже не смогу быть другом…

– А сейчас?

– Что сейчас?

– Ты еще влюблен?

– В Олю?

Кевин кивает.

– Да, – негромко говорит Иван.

Он отворачивается, смотрит в окно. Электричка едет вдоль длинного бетонного забора, покрытого разноцветными граффити.

На сиденье впереди разговаривают два мужчины.

– Я вчера подъехал к метро, пока ждал Веру, – не понимал, где я нахожусь: в Азербайджане или в Таджикистане, – говорит один. – Все нерусские вокруг. Один только русский был, да и тот пьяный.

– Ну да. А я пару дней назад захожу в метро на «Кантемировской» – смотрю, там целая толпа этих узбеков или киргизов, я в них не разбираюсь. Стоят ждут, когда мент уйдет. Ушел – и как начали прыгать через эскалаторы – как муравьи…

– Ну, да. А кто во всем этом виноват? Власти. Они что, телевизор не смотрят, газет не читают? Что, нельзя посмотреть, как в других странах. Вон французы наприглашались арабов, теперь сами боятся вечером выходить на улицу. Или Австрия, например, все брали чеченцев к себе – нарушения прав человека, а теперь не знают, как их оттуда выгнать…

* * *

В тесной прихожей – Вика, ее тетя, Кевин и Иван. В проеме кухонной двери виден кусок стола, под ним – банки с закатанными помидорами и огурцами. Из комнаты выглядывает дядя Вики – мужик в спортивных штанах с растянутыми коленями и белой майке-«алкоголичке» с пятнами.

Вика, присев, зашнуровывает кроссовки. Остальные молча смотрят друг на друга. Вика встает, поднимает с пола рюкзак. Кевин забирает его у нее, делает шаг к двери. Тетя обнимает Вику.

– Ну, маме передавай привет.

Дядя кивает, не двигаясь с места.

– До свидания, – говорит Кевин, выходит. Вика идет за ним. Тетя подходит к Ивану, берет его за рукав куртки. Иван останавливается, наклоняется к тете. Она шепчет ему на ухо:

– Ну, она все-таки жила у нас почти неделю. Сам знаешь – мы люди небогатые. Так что, может, хоть сколько…

Иван кивает, достает из кармана кошелек, сует тете пятьсот рублей и несколько сторублевых бумажек, выходит. Тетя захлопывает за ним дверь.

* * *

Кабинет Воронько. За столом – он сам, Кабанов и Санькин. На столе – бутылка коньяка и разломанная шоколадка в фольге. Воронько наливает коньяк в три пластиковых стакана, они выпивают. Санькин берет кусок шоколадки, начинает жевать.

– У меня какой-то депрессняк от этого всего, – говорит Воронько. – Четыре недели ебемся – и никаких зацепок. Это что значит? Что пиздец, старый становлюсь. Раньше бы, бля, за два дня их нашли, а сейчас… Ни хера непонятно вообще, никаких мотиваций… Одна версия – что кто-то копает под генерала. Но я в нее не верю. Завьялов уже столько лет сидит на своем посту, что компромата на него больше чем достаточно… Я думаю, это просто какие-то пацаны… Ладно, давайте еще…

Воронько берет бутылку, наливает в стаканы. Они молча чокаются, выпивают, разбирают остатки шоколадки.

– Вот ты, Игорь, говоришь, что это простые пацаны, – говорит Кабанов. – Тогда скажи мне: хули им, бля, гондонам, неймется?

– Что значит – неймется? Это проще всего, бля, сказать, что они – гондоны, долбоебы там, и тэ дэ и тэ пэ. Ты в каком отделе работаешь? В разделе «Э». Значит, ты должен понимать свой контингент. Если ты его не понимаешь, то не поймешь мотивов. А, не понимая мотивов, сложно раскрыть преступление…

– Ну и какие, ты скажешь, у них мотивы?

– Они нас ненавидят. В смысле, ментов, полицию…

– Нас много кто ненавидит. И что с того?

– А то, что редко кто решается что-то сделать. Пиздеть многие могут. А эти действуют… Причем действуют грамотно… Я вообще считаю, что это хуевый сигнал. Не только для нас, но и вообще.

– Что значит – вообще? – спрашивает Кабанов.

– Коля, я что-то не пойму – ты реально тупой или притворяешься? Хуевый сигнал для государства… Ты что, не видишь, что происходит? Все эти митинги в Москве, «марши миллионов»… Ладно, хватит про это…

Воронько берет пустой стакан с коричневыми каплями коньяка, переворачивает, водит по столу, начинает напевать:

Что нам ветер, да на это ответит?

Промчавшийся мимо, да сломавший крыло…

И, упав между нами, так недолго любимых,

Разбил он объятья, как простое стекло…

* * *

Студия областного телевидения. На сцене в креслах сидят ведущий ток-шоу и три участника – бородатый мужик в костюме, без галстука, тетка за пятьдесят с яркой косметикой и крупными бусами и худой лысый мужик в очках.

Среди трех десятков зрителей – Андрей с блокнотом.

– …власть разучилась разговаривать с народом, а скорей всего, никогда и не умела, – говорит лысый. – Ведь это – задача власти: спросить у народа, что его не устраивает и почему. И народ – не какой-то там абстрактный, усредненный. А конкретный человек, любой гражданин России. Даже если у него, например, экстремистские взгляды… Я, как частный человек, не обязан, например, разговаривать с человеком, у которого ультранационалистические взгляды. Я имею право сказать, что он мне не нравится, он мне противен, я не хочу иметь с ним ничего общего… А власть такого права не имеет. Потому что он – такой же гражданин страны, как я или вы. Но, вместо того чтобы разговаривать с народом, власть отворачивается от народа, объявляет всех, кто ее не поддерживает, врагами, оппозицию объявляет врагами. А ведь и оппозиция крайне неоднородна, там и демократы, и националисты… И власти проще сказать про них: это отморозки. А почему бы не поговорить с ними, не попытаться понять, почему они так считают, почему они так думают, почему выходят на митинги?

Ведущий – лет тридцати пяти, в белой рубашке, с ярким галстуком – поворачивается к бородатому:

– А вы, Вячеслав Николаевич, как бы охарактеризовали сложившуюся на сегодня в России ситуацию с властью и оппозицией?

Бородатый прочищает горло, начинает говорить:

– В существующей у нас демократической системе обязательно наличие оппозиции. И власть это прекрасно понимает, ей самой нужна оппозиция. Оппозиция – это то, что делает власть сильной. Да, принципы демократии позволяют власти и оппозиции поменяться ролями. Но – давайте смотреть реальности в глаза – на сегодня в России это невозможно, и невозможно не только потому, что власть очень сильна – а она действительно сильна. Но еще и потому, что оппозиция слаба. Это она, по причине своей разобщенности, отсутствия полноценных лидеров, сделала себя слабой…

– Но, позвольте… – говорит тетка.

Ведущий перебивает ее:

– Анна Сергеевна, вынужден вас прервать – мы сейчас уходим на короткую рекламную паузу, а после нее вы приведете все ваши аргументы.

Ведущий встает с кресла, выходит. Зрители начинают переговариваться. Бородатый наклоняется к лысому, шепчет ему в ухо. Его микрофон не выключен, и слова слышны на всю студию:

– Я гляжу и не верю своим глазам: среди зрителей – Кудрицкая. Продюсеры явно обосрались: зачем пригласили эту тупую овцу?

Лысый молча слушает. Зрители прекратили переговариваться, смотрят на сцену. Бородатый, не замечая, продолжает:

– Мало того, что тупая, так она ж еще и как телка никакая. Я имел возможность убедиться в этом на своем же опыте. Причем я не то чтобы и стремился, это она на меня полезла. Ну, раз полезла, то нельзя же даме отказать? Но лучше бы я отказал. – Лысый, слушая, хмурится. – Потому что оказалось бревно. Одно слово – бревно…

Девушка в коротком платье, на каблуках вбегает по ступенькам на сцену, кидается на бородатого, хватает его за волосы, стаскивает со стула на пол. Бородатый неуклюже пытается отбиваться. Девушка, присев на корточки, отвешивает ему оплеухи. Зрители хохочут. Подбегают два охранника, оттаскивают девушку, волокут к выходу из студии. Ее платье задралось, видна задница в колготках и стрингах.

Бородатый, с покрасневшим лицом и растрепанными волосами, встает, садится на стул.

– Как я ей, а? – говорит он лысому.

* * *

Майор заходит в квартиру, включает свет в прихожей, запирает дверь. Не разуваясь, заходит в комнату. В ней ничего не изменилось: полусодранные обои, мешки с цементом, ведра.

Воронько садится на диван, стоящий посреди комнаты. Стряхивает со столика коробку от пиццы с засохшими корками, грязные пластмассовые тарелки и стаканы. Достает из кармана пакет «травы», пачку «беломора», делает «косяк». Вынимает из кармана зажигалку, прикуривает, затягивается. Смотрит на потолок.

За стеной бубнит телевизор. Слов разобрать нельзя.

* * *

Квартира Стаса. Саша, Иван и Оля сидят на диване, Стас – в кресле, Сергей – на стуле.

– …религия – большая проблема, – говорит Саша. – Сто с лишним лет назад анархисты думали, что с религией скоро будет покончено, что она себя исчерпает в современном обществе. Что она станет просто не нужна. Но этого не произошло, наоборот, позиции религии усилились, появился фундаментализм…

– Либо, как у нас, сращение Церкви с государством, хоть на словах у нас и светское государство, – говорит Оля.

– Фундаментализм – не только исламский, – продолжает Саша. – Взять ту же Америку, я много общался с американскими ребятами в Барселоне, да и Кевин мне кое-что рассказывал. Там консервативная партия – при всей свободе общества – пытается навязать религиозные ценности, например, запретить аборты. Понимаете, это – движение назад, а не вперед. Назад, в прошлое. Про мусульман я даже и не говорю: у них тот, кто не принадлежит к их религии, – враг, потому что неверный.

– Про этих ты лучше и не вспоминай, – говорит Сергей. – Я бы им, с этой их, блядь, религией, вообще запретил въезд в немусульманские страны. Они привозят свою дебильную религию и дикий образ жизни. Все остальные – неверные? Ну и сидите, на хер, в своей стране, не лезьте сами к неверным…

– А как тогда быть с Россией? – спрашивает Стас. – У нас же весь Кавказ мусульманский, и Татарстан, и другие республики… Они ведь не приезжие, они веками живут на этих территориях…

– Ну, против татар я ничего не имею. Пусть себе молятся в своих мечетях, только в пределах разумного, и без фундаментализма. А от Кавказа всего черножопого я бы отделился, на хер. Я вообще не пойму – зачем они нужны? Зачем мы их кормим? Зачем было тратить столько денег на войну в Чечне, потом на восстановление? Хотели отделиться – отделяйтесь, на хер. Десятую часть тех денег, которые вбухиваются в Кавказ, потратить на укрепление границы с ними, а остальное – на пенсии, на зарплаты врачам, учителям…

– Можно представить себе, что будет, если введут наказания за «оскорбление религиозных чувств», – говорит Оля. – Фишка ведь в том, что религиозные чувства как бы у всех разные. По логике, любая картинка с девушкой в купальнике должна оскорблять чувства мусульманина…

– Прошу прощения, что перебиваю, но давайте переходить к нашим делам, – говорит Стас. – Вопрос: что сейчас?

– Самым логичным было бы атаковать тех уродов, которые замучили журналиста, – говорит Саша. – Но проблема в том, как узнать, кто они. Наверняка менты их прикрывают.

– Есть у кого-нибудь идеи, как это можно сделать? – Стас обводит всех взглядом. – Если нет, надо думать о чем-то другом.

– Еще одних патрульных? – спрашивает Сергей.

– Можно, но смысл? – говорит Саша. – Каждая атака должна отличаться от другой, нести новый «мессидж». Понимаете, нам не нужны повторения того, что уже было…

* * *

Вечер. Уличный фонарь освещает афишу рядом с дверью клуба – «Blow Job Конкурс. Вход строго с 18 лет». Андрей открывает дверь, заходит.

Клуб. На танцполе – несколько десятков человек, в основном – девушки. За столиками сидят компании. Андрей – на стуле у барной стойки, с бокалом пива.

Музыка обрывается, на сцену выходит ведущий – стриженный налысо парень в позолоченном пиджаке, с сережками в ушах, Он берет микрофон, включает, говорит в него:

– А сейчас, собственно, начнется то, ради чего мы все здесь сегодня собрались – наш блоу-джоб-конкурс. У нас есть пять конкурсанток, мы их приглашаем на сцену.

Он начинает аплодировать. Публика присоединяется. С танцпола к сцене идут три девушки, еще две встают из-за столиков.

– Прошу любить и жаловать – наши очаровательные конкурсантки. А теперь – главный герой вечера… Вы, наверно, думали, что я сам буду этим героем? Нет, к сожалению, организаторы не разрешили мне взять на себя эту функцию, хоть я их очень об этом просил, и сейчас у меня сердце кровью обливается…

На сцену выходит высокого роста парень в расстегнутом пиджаке, белой рубашке и рваных джинсах, туповато улыбается, оглядываясь по сторонам.

– Вот он наш герой – прошу также любить и жаловать! – говорит ведущий. – А теперь, собственно, к условиям конкурса. Каждой девушке дается пятнадцать секунд. Порядок определен жребием, и роли он не играет! Наш герой должен будет определить, прикосновение которой из девушек было для него наиболее приятным! Итак, первая конкурсантка!

Включается диско-музыка. «Герой» расстегивает ремень, пуговицу, молнию. Джинсы падают вниз, он стаскивает черные трусы-«боксеры». Девушка в джинсовой мини-юбке, черных колготках, сапогах на высоком каблуке и белой блузке подходит к нему, опускается на колени, берет в руку его член, мастурбирует, берет в рот. Мужики за столиками глядят не отрываясь, хохочут, аплодируют.

– Пятнадцать секунд истекли! Следующая конкурсантка! – выкрикивает ведущий.

Девушка уходит. На ее место выходит другая – полноватая, грудастая, в черных джинсах и красной кофте. В руке у нее – влажная салфетка, она вытирает ею член «героя» со следами губной помады.

– А сейчас несколько вопросов нашей очаровательной победительнице, – говорит ведущий. Рядом с ним – длинноволосая блондинка в зеленом платье чуть выше колена. – Не волнуйся, твой приз от тебя никуда не уйдет… – Он улыбается. – Как тебя зовут?

Девушка на секунду задумывается, потом говорит:

– Ну, допустим, Светлана…

– Скажи, Светлана, первый вопрос, который всех интересует – что ты сделаешь с выигранными деньгами?

– Куплю себе что-нибудь…

– А конкретнее?

– Ну, из одежды, там, или, может, сапоги…

– Еще такой вопрос – у тебя есть парень?

– Да.

– А он в курсе того, что ты участвовала в нашем «блоу-джоб»-конкурсе?

– Конечно нет…

– А как бы он среагировал, если бы знал?

– Думаю, что не очень хорошо… – Девушка улыбается.

– И поэтому, я так думаю, ты ему ничего не расскажешь про это?

Девушка трясет головой.

– И последний вопрос – считаешь ли ты, что ты сегодня изменила своему парню?

– Нет, конечно.

– Все, спасибо Светлане. А сейчас самый ответственный момент сегодняшнего вечера!

К ведущему подходит девушка, передает ему конверт. Он поднимает его над головой, потом вручает «Светлане». Она улыбается, машет рукой, прячет конверт в сумку.

* * *

Комната Кевина. Вика в джинсах и толстовке с капюшоном сидит на неубранной постели. Кевин сидит напротив нее на полу, прислонившись спиной к стене.

– Я ничего не хочу про это рассказывать, – монотонно говорит Вика. – Я не хочу рассказывать, как я туда попала. Я не хочу рассказывать, почему. Я не хочу рассказывать, что там было. Я не хочу рассказывать, что из того, что про это писали, правда, а что нет.

Она достает из кармана толстовки сигареты и зажигалку, закуривает, выпускает дым.

– Ты раньше не курила… – говорит Кевин.

– Если ты будешь меня доставать, расспрашивать, то ты больше меня никогда не увидишь, понял?

Кевин кивает.

Вика затягивается сигаретой, откидывает голову назад, выдувает дым в потолок.

– Отец уезжает, – говорит Кевин. – Он ищет работу в Москве. Он говорит – здесь опасно. Его коллега нашел «коррупционную схему». Теперь его садили в тюрьму.

Вика молча курит.

* * *

Кухня. Оля достает из духовки разогретую пиццу, кладет на тарелку, ставит на стол. Саша сидит на табуретке. Кухня отражается в стеклах на фоне темноты за окном. Оля разрезает пиццу. Саша берет кусок, роняет на стол, дует на пальцы.

– Фак, еще горячая…

– Ну да. А что ты хотел – только из духовки…

– Ты разговаривала с Викой?

– Пыталась. Это сложно.

– Могу себе представить. В универ она ходит?

– Нет. Я пыталась задать ей конкретный вопрос хотя бы про это – она делает вид, что не слышит. Что там могло произойти – в этой секте?

– Коммуне.

– Какая разница, как это называется? Главное, что она не в норме. Ей надо помочь.

– Наверно.

– Что значит – наверно?

– Ты разве не говорила, когда мы узнали про коммуну, что ничего не надо делать, что это ее выбор?

– Говорила. И считаю, что была неправа. Можно было хотя бы съездить к ней в эту коммуну, посмотреть, что там происходит, поговорить с ней…

– Это ничего бы не дало.

– Но это было бы лучше, чем сидеть, как мы, и ничего не делать…

Саша поднимает со стола кусок пиццы, откусывает от него, начинает жевать.

* * *

Ночной клуб. Играет техно-музыка. На танцполе дрыгаются несколько парней и девушек.

Сергей сидит у столика с бокалом пива. Разглядывает девушек, потягивающих коктейли у барной стойки.

Блондинка в белых обтягивающих джинсах встает со стула. Рядом с освободившимся стулом – брюнетка с длинными распущенными волосами, в белой рубашке и черной короткой юбке. Она перемешивает соломинкой мохито, поднимает глаза на танцующих.

Сергей встает, берет свое пиво, подходит к пустому стулу.

– У вас свободно?

Девушка кивает. Сергей ставит пиво на стойку, садится, берет бокал, делает большой глоток. Девушка присасывается к соломинке. Жидкости в стакане почти не осталось, только лед и мята.

– Вас угостить чем-нибудь? – спрашивает Сергей.

«Девятка» едет по пустому городу. Рядом с Сергеем – девушка из клуба.

– Не, я вообще всего этого не понимаю, – говорит Сергей. – Тусоваться в клубе? Что это за удовольствие? Хочешь бухать – иди бухай где-нибудь, то да се. Хочешь танцевать – иди на дискотеку. А это – непонятно что, еще и за вход плати, и бухло все дорогое.

– Ну, а что такого? Все нормальные ребята и девчонки где-нибудь тусуются…

– А ты часто там тусуешься?

– Ну, так…

– И что ты делаешь? Приходишь, берешь коктейль, да? А потом стоишь у стойки, строишь всем глазки, чтобы угостили еще коктейлем, да? Потом можно потанцевать, да? А потом поехать к нему домой – отработать стоимость коктейля, да?

– Останови машину!

– Чего?

– Останови машину, я сказала! – выкрикивает девушка.

Сергей бьет по тормозам. Машина останавливается посреди пустой улицы, едва освещенной тусклым фонарем.

Девушка отстегивает ремень безопасности. Он цепляется за ее сумку. Она хватает ее, выскакивает из машины.

«Девятка» трогается. Сергей смотрит в зеркало заднего вида на одинокую фигурку на пустой улице.

* * *

«Областная трибуна», 8 ноября 2012

Рубрика: «Ничего личного», колонка Андрея Никитина

Заголовок: Минетизация морали

Пару дней назад ваш корреспондент побывал на очень любопытном мероприятии в одном из городских клубов. Озаглавлено оно по-английски – блоу-джоб-контест, что, возможно, должно было придать этому действу некий романтический флер, скрыв при этом, что должно было на самом деле происходить в клубе. Но те, кто не поленился заглянуть в словарь, узнали, что по-английски «блоу-джоб» означает «минет», «контест» – конкурс, и в клубе действительно состоялся конкурс на лучший минет.

Возможно, в свои сорок два года я становлюсь ханжой, и все же подобное мероприятие не могло не вызвать у меня некоторого недоумения. Читатель с богатой фантазией уже, наверное, нарисовал в своем воображении яркую картину происходящего. В действительности все было достаточно скромно, хотя в отношении «конкурса минетов» организаторы нисколько не соврали: он действительно имел место, и победительница ушла из клуба с денежным призом в размере десяти тысяч рублей.

Вот это меня и смутило больше всего: что девушки готовы прилюдно заниматься оральным сексом с совершенно незнакомым человеком ради денег. Или я становлюсь ханжой?

* * *

Кухня. Стас сидит на табуретке, курит. За окном – серые мрачные тучи, но дождя нет. Звонок в дверь. Стас кладет сигарету в пепельницу, идет в прихожую, глядит в глазок, открывает дверь. На пороге – Оля.

Она говорит:

– Привет.

Стас кивает. Оля заходит.

– Я была здесь неподалеку. Решила, что лучше приду на полчаса раньше, чем буду где-то убивать время. Надеюсь, это не нарушает правил конспирации? – Она улыбается.

– Нет.

Оля снимает ботинки, вешает сумку на вешалку. Идет за Стасом на кухню.

Стас садится на табуретку, берет из пепельницы сигарету, делает затяжку.

Оля выдвигает из-под стола табуретку, садится рядом со Стасом.

– Что-нибудь не в порядке? – спрашивает Стас.

– Нет, все нормально.

– А как вообще дела?

– Нормально. Хотя я не люблю это слово, не люблю всю эту «нормальность». И мне не хочется «нормальности». В смысле, нормальной семьи, нормальной работы… Чтобы «все как у людей». Меня от этого с детства тошнит. Ну, не с детства, но лет с четырнадцати точно – когда я начала осознавать, насколько все тупо вокруг…

Стас делает затяжку, тушит сигарету в пепельнице.

– Ты знаешь, я считаю, что нельзя засовывать себя в рамки – как «нормальности», так и «ненормальности». Я раньше считал, что это хорошо – быть непохожим на других. А сейчас я думаю, что это тоже стереотип, клетка, куда себя загоняешь. Нужно просто быть тем, кто ты есть. Тем, кем ты хочешь быть, независимо от того, похож ли ты при этом на других или не похож. Например, кто-то, может, вполне счастлив быть «офисным планктоном» или буржуа, и ему не нужно ничего другого… И навязывать ему революцию, сопротивление и все подобное бессмысленно и глупо.

– Ты не веришь в то, что мы делаем?

– Я верю в это как в то, что мы хотим делать и то, что нужно нам. Я считаю, что мы действуем правильно, но я не хочу ничего никому навязывать.

– Мы и не навязываем.

Стас берет пачку сигарет, пододвигает к Оле.

– Я же не курю.

– Да, точно. Но тебя не слишком напрягает сигаретный дым?

– Нет.

Стас берет сигарету, щелкает зажигалкой, выпускает дым.

– Дождя не будет, – говорит Оля.

– Возможно.

– …свободная любовь в хиппейском понимании была не такой уж свободной, – говорит Оля. – Идея была в том, что если девушка в коммуне, то она должна, грубо говоря, давать всем подряд. Какая же это свобода? Другое дело, что это как бы помогло сломать дремучие стереотипы насчет секса…

Стас смотрит на часы.

– Уже двадцать минут, – говорит он.

– Странно, что все сразу не смогли…

– Может, неправильно запомнили день или время?

– Но я ведь запомнила… Теперь завтра? – спрашивает Оля.

– Да.

За окном темнеет. В некоторых окнах горит свет.

– Одно из самых больших противоречий человеческой природы… – говорит Стас, – между нашими желаниями и сознательным выбором: следовать этим желаниям или нет.

Оля едва заметно улыбается, смотрит на Стаса.

– И как ты обычно поступаешь? Следуешь желаниям или делаешь сознательный выбор?

– Делаю сознательный выбор в пользу того, чтобы следовать желаниям.

Стас улыбается. Оля с табуреткой придвигается ближе. Они целуются.

* * *

«Областная трибуна», 8 ноября 2012

Рубрика: Акценты

Заголовок: Замолчать не удалось

Автор: Андрей Никитин

[…] Прокуратура возбудила уголовное дело против лейтенанта К. и старшего лейтенанта Р., обвиняемых в неумышленном убийстве журналиста Леонида Никольского в ОВД «Центральный». По результатам внутриведомственной проверки оба офицера были уволены из полиции. В ближайшее время суд должен определить для них меру пресечения.

Есть все основания полагать, что уголовное преследование бывших полицейских стало возможным лишь благодаря широкому общественному резонансу, который получило это дело. Правоохранители старались спустить дело на тормозах, но когда инцидент получил широкую огласку, это стало уже невозможным. […]

* * *

Из курсовой работы по политологии студентки группы 403 Никитиной Ольги на тему «История левых и анархистских движений Европы с конца 19-го века до наших дней»

Название: Красные бригады

Страна: Италия

Годы активности: 1970–1988

Идеология: Марксизм-л енинизм

Одна из крупнейших террористических организаций левого толка, действовавших во второй половине двадцатого века, Красные бригады, была создана в 1970 году и ставила своей целью вооруженную борьбу против «империалистского государства» и выход Италии из НАТО. Группировка насчитывала несколько сотен активных членов.

Примером для Красных бригад служили латиноамериканские «городские партизаны» вроде уругвайских Тупомарос, а также итальянские антифашистские движения, действовавшие во время Второй мировой войны.

Основателями Красных бригад были семейная пара Ренато Курчио и Маргарита Кагол Margherita (Mara) Cagol, а также Альберто Франческини, руководившие двумя отдельными группами. Красные бригады начали с промышленного саботажа на крупных итальянских предприятиях – таких как «Пирелли» и «Фиат».

В июне 1974 года Красные бригады совершили первое убийство: в штаб-квартире неофашистской партии Movimento Sociale Italiano в Падуе были убиты два ее члена. В том же году Курчио и Франческини были арестованы и приговорены к 18 годам тюрьмы, но Курчио был освобожден вооруженной группой под руководством Каголь, а затем снова арестован.

Одним из главных источников дохода Красных бригад были похищения крупных бизнесменов с целью выкупа, а самой известной акцией Красных бригад стало похищение в 1978 году бывшего премьер-министра Альдо Моро, пытавшегося найти «исторический компромисс» между своей Христианско-демократической партией и коммунистами. Похитители под руководством Марио Моретти убили пять его телохранителей и захватили Моро, потребовав освобождения из тюрьмы нескольких членов Красных бригад. Правительство отказалось от переговоров, несмотря на просьбы Моро. Через 54 дня похитители убили бывшего премьера.

Похищение и убийство Моро вызвало резко негативную реакцию в итальянском обществе, и даже многие организации левого толка выступили с его осуждением. В результате Красные бригады потеряли существенную часть своей поддержки. Ситуацию усугубило убийство в 1979 году известного профсоюзного лидера Гвидо Росса, который стал свидетелем раздачи пропагандистских материалов Красных бригад и сообщил об этом в полицию.

Одновременно полиция начала крупномасштабную операцию против вооруженных групп левого толка. Многие участники Красных бригад были задержаны, другие сбежали во Францию и Южную Америку.

В 1980-е годы активность Красных бригад снизилась, но они все же совершили ряд громких терактов, включая убийство американского генерала Джеймса Дозиера в 1981 году. Ранее в том же году Красные бригады разделились на две фракции – Сражающуюся коммунистическую партию под руководством Барбары Бальцерини и более малочисленный Союз сражающихся коммунистов под руководством Джованни Сензани. Оба впоследствии были арестованы. В 1988 году было объявлено о самороспуске Красных бригад.

* * *

В комнате – Стас, Саша, Оля, Иван и Сергей.

– …а возможны ли другие методы воздействия? – говорит Иван. – Яркие какие-нибудь, неординарные, но без насилия?

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Саша.

– Ну, как вариант, вывалять мента в муке, облепить перьями… – Некоторые хмыкают. – То есть я это говорю в порядке бреда… Просто как идея…

– За такую милую шутку грозит наказание ненамного менее жесткое, чем за сломанную ногу мента, – говорит Саша. – Все яркие и неординарные акции в нашей стране могут теперь закончиться так же, как «панк-молитва». А воздействие не слишком серьезное, потому что народные массы не готовы адекватно воспринимать их. Они понимают лишь простые формулы: мент-урод получит по заслугам.

– Тебя что, ломает насилие? – Стас смотрит на Ивана.

Иван проводит ладонью по коротким волосам, чешет подбородок.

– Нет. Если я взялся, значит, взялся. Просто хочется подумать: а нет ли альтернативы?

– Здесь ее нет, – говорит Стас. – Некоторые люди не понимают другого языка, кроме языка насилия, – в частности, менты. Можно сказать, человек – по природе своей существо «насильственное». Жизнь в определенных условиях позволяет этим инстинктам «задремать» у некоторых людей, но у других они все равно проявляются.

– Практически все изменения на государственном, политическом, социальном уровне достигались насильственным путем, понимаете? – говорит Саша. – Взять хотя бы революцию тысяча семьсот восемьдесят девятого года во Франции, хотя можно идти и еще дальше. И тем более в наше время. В Европе это нормально, даже офигенно – быть анархистом, левым, драться с полицией. А потом можно прийти со своей партией к власти, заседать в парламенте, быть министром…

– Ну, это мы обсудили, – говорит Оля. – А что дальше? Нам нужна следующая атака.

– Обязательно на ментов? – спрашивает Сергей.

– Что ты имеешь в виду? – Саша поворачивается к нему. – А на кого еще?

– Я вам честно скажу – я бы с удовольствием черножопого ебнул. Не в смысле простого гастарбайтера, этих я хоть тоже не люблю, но они никакой роли не играют. Им сказали, что здесь можно заработать больше – они и приперлись всем кишлаком. Я бы какого-нибудь бандюгана, который рынок держит, все такое…

– Ну и что нам это даст? – спрашивает Саша. – Кроме твоего морального удовлетворения?

– А при чем здесь мое удовлетворение? – Сергей хмурится. – Это – как идея. Или у нас все только против ментов. А национальные проблемы? Это было бы заявление насчет национальных проблем – вот, они не решаются, и мы их решаем сами.

– Национальные проблемы практически ни в одной стране не решаются, – говорит Саша.

– Ну почему? А Америке, например, двести лет или сколько там назад их решили. Индейцев или перебили, или загнали в резервации. Это сейчас они хотят быть хорошими, демократичными, и результат – одиннадцатое сентября, расстрелы постоянно в школах…

– Дело не в этом, – говорит Стас. – Сережа, без обид, но твою идею никто не поддержит…

– Ну, я и не настаиваю – просто предложил… Если кто-то предложит что-нибудь лучшее, я только «за»…

– На днях суд должен определить меру пресечения для ментов, которые замучили журналиста, – говорит Оля.

– И ты предлагаешь – их? – спрашивает Саша. – Нереально. Они сейчас шифруются. Скорей всего, на заседание сами не пойдут, пришлют адвоката. Я тоже думал про это, но на них выйти – проблема.

– А зачем – на них? – говорит Оля. – На судью. Разослать предупреждение. А если, допустим, ментов не посадят, а отпустят под подписку…

– Тогда нужно будет выяснить, кто судья, а в идеале даже прийти на заседание, – говорит Стас.

– Это я могу попробовать, – говорит Оля. – У меня есть журналистское удостоверение. Мне отец в свое время сделал – на всякий случай…

* * *

Из заявления группы «Вена-1975», присланного в городские СМИ

В ближайшее время судом должен быть рассмотрен вопрос о выборе меры пресечения для двух сотрудников полиции, зверски издевавшихся над журналистом Леонидом Никольским и замучивших его до смерти. Мы обращаемся к судьям, которые будут рассматривать это дело: проявите максимальную объективность, а не солидарность с близкой вам институцией. Не секрет, что многие преступления правоохранителей остаются безнаказанными именно потому, что суды по определению занимают сторону полиции, а не пострадавших рядовых граждан. У нас нет иллюзий в отношении независимости российской судебной системы, и все же мы надеемся на объективность в конкретном случае. Вам, граждане судьи, есть что терять: работу, высокую зарплату и прочие привилегии. Но мы предупреждаем: если вы будете судить нечестно, вы ответите не только перед своей совестью, вы ответите более жестко – своим собственным здоровьем, а то и жизнью. Мы не шутим.

* * *

Коридор суда. Толпа журналистов – с блокнотами, диктофонами, две съемочные группы с камерами. Рядом с Андреем – невысокий лысоватый мужичок примерно его возраста, с тремя серьгами в одном ухе и кожаном жилете.

– …те, кому сейчас сорок или около того, выросли на советском еще роке в разных его проявлениях, – говорит Андрей. – От «Аквариума» или, например, «Аукцыона» до «Гражданской обороны». Поколение тех, кому тридцать – тридцать пять – на Земфире и Шнуре. А у поколения тех, кому сейчас двадцать, знаковых фигур нет вообще. Вернее, они вроде как есть, потому что и шоу-бизнесу, и СМИ необходимы «новые герои», но масштаб их значительно мельче…

– Это то, что называется «фрагментацией», – говорит лысый. – То же самое происходит во всем мире. Времена крупных артистов, которых будет слушать целое поколение, прошли. Такого уже больше не будет.

Среди журналистов, у стены коридора, стоит Оля. На ней – темно-синие джинсы и короткая красная куртка.

– Извини, я сейчас… – говорит Андрей лысому, идет к Оле.

Оля замечает его, поднимает глаза. Андрей подходит. Оля чмокает его в щеку, говорит:

– Привет.

– Привет. Что ты здесь делаешь?

– Ну, у меня, как ты знаешь, есть удостоверение журналиста…

– Что, собралась для кого-то написать про это? Для кого?

– Ни для кого. Просто интересно.

– Что интересно?

– Дело интересное.

– Скорей гнусно все это, чем интересно…

– Это я и имела в виду. Ладно, привет маме.

– Да, хорошо.

* * *

Вечер. По двору многоквартирного дома идут судья – девушка лет двадцати пяти – двадцати семи, в черном пальто и черных сапогах – и молодой полицейский с дубинкой и наручниками на ремне.

Они подходят к подъезду. Над дверью горит лампочка без абажура. У скамейки стоят три бутылки от пива, валяются бычки.

– Все, дальше я сама, – говорит девушка.

– Мой приказ – до двери квартиры.

– Ладно, пойдем. – Она набирает код на домофоне. Звучит сигнал. Девушка, взявшись за ручку, открывает дверь, заходит. Полицейский – за ней.

– Ой, почему-то света нет… – говорит судья.

Полицейский глухо вскрикивает, падает.

– А-а-а! – кричит судья. Ей тут же зажимают рот. В темном подъезде – несколько фигур в масках. На нее направляют камеру мобильного телефона, включается подсветка.

– Мы предупреждали насчет меры пресечения в деле журналиста Никольского, – говорит Саша. – За предвзятые, нечестные решения надо отвечать…

– Ничего личного. – Сергей хмыкает.

Судья пытается что-то сказать, но ей по-прежнему зажимают рот. Мобильный телефон опускается ниже. Руки в перчатках хватают судью за сапог, задирают пальто. Она пытается вырваться, мычит. Бита резко опускается на ногу в колготках телесного цвета. Судья приглушенно стонет. Руки в перчатках держат вторую ногу. Удар биты. Рука зажимает рот, заглушает стоны.

Сигналит домофон. Дверь подъезда открывается. На пороге – невысокий седой полный дядька в очках, в руках – белые пакеты с красно-синим логотипом супермаркета. Люди в масках пробегают мимо него, исчезают в темноте двора. Дверь подъезда закрывается.

* * *

Из заявления группы «Вена-1975», присланного в городские СМИ

Мы еще раз подтвердили серьезность наших намерений. У судьи Лапутиной был шанс принять честное решение и арестовать бывших полицейских садистов Р. и К. Но вместо этого она назначила мерой пресечения подписку о невыезде. Мы надеемся, что нападение в подъезде дало Лапутиной в какой-то степени почувствовать то, что чувствовал журналист Никольский, когда над ним издевались в отделении полиции Р. и К. Единственная разница состоит в том, что Никольский был замучен насмерть, а Лапутина получила лишь упреждающие травмы, не нанесшие серьезного ущерба ее жизни и здоровью. Мы надеемся, что отныне всякий раз, когда Лапутина будет рассматривать дело, она будет вспоминать свою собственную физическую боль, и это поможет ей принимать честные и непредвзятые решения.

* * *

Больничная палата-«люкс». Лапутина лежит на кровати, ноги – на вытяжке. На тумбочке – букет роз в трехлитровой банке, бананы, яблоки, коробки с соком.

Дверь открывается, заходит Завьялов, с ним – несколько офицеров, включая Воронько. Завьялов пододвигает стул, садится. Остальные стоят.

– Ну как ты? – спрашивает генерал. – Все здесь нормально в палате?

– Да. Только дует от окна…

– Да? Странно. Стеклопакет же стоит. Может, плохо отрегулировали. Я распоряжусь – пусть пришлют кого-нибудь. Продуктами, прочим обеспечена? – Генерал кивает на тумбочку.

– Да.

– А как общее самочувствие?

– Сейчас уже не так больно. Но когда я вспоминаю этот момент… Битой… – Судья начинает плакать.

– Не волнуйся, девочка. Мы найдем этих ублюдков и разберемся с ними. Это я тебе отвечаю. – Он поворачивается к своей свите. – Почему не смогли обеспечить безопасность? Ведь были угрозы.

– Были угрозы? – переспрашивает Воронько. – Я про это не был в курсе.

– А мы докладывали в центр «Э», – говорит невысокий седой майор.

– Я повторяю вопрос: почему не обеспечили безопасность?

– Мы предоставили охрану, – говорит седой.

– Это ты называешь охраной? Сопливого пацана, которому дали по голове, и он отрубился? Ты это называешь охраной? Разумовский, не еби мне здесь вола, ясно? Это – твой проеб, и ты за него ответишь. Получишь пиздюлей, ты это понял? – Генерал поворачивается к Лапутиной. – Ну, выздоравливай, девочка, и ни о чем не волнуйся. Вот, если что, звони мне лично, там мобильный указан. Он вынимает из кармана визитку, кладет на пакет яблок на тумбочке. Карточка соскальзывает на пол. Он поднимает ее, наклоняется к Лапутиной, целует в лоб.

Генерал выходит из палаты в коридор, свита – за ним.

– Только не говори мне, Игорь, что опять никаких зацепок, – говорит генерал. – Если скажешь…

– Вы меня знаете, товарищ генерал-майор, я всегда говорю, как есть. Пока никаких. Ни во дворе, ни в подъезде видеонаблюдения нет. На первом этаже в двух квартирах никого дома не было. В третьей была пенсионерка, смотрела в глазок. Все слышала, но толком ничего не видела – они предварительно выкрутили лампочку… Королев, тот, кто их, получается, спугнул – видел только, что они все были в масках, толком ничего не рассмотрел. Сейчас запросили расшифровки мобильных переговоров, ждем.

– Да, не густо, не густо. Ладно, работай и докладывай ежедневно.

Генерал и свита выходят на улицу. Генерал идет к черному джипу Range Rover. Воронько достает из кармана телефон, звонит.

– Алло, – отвечает Санькин.

– Тебе сообщали, что была угроза Лапутиной, судье? Что эта группировка рассылала предупреждение по редакциям СМИ, но никто не напечатал, все зассали?

– Нет, никто про это ничего не говорил…

– Да, охуенно Разумовский работает со своим отделом… Ладно, буду через полчаса.

* * *

Вечер. Квартира Стаса. Оля и Стас сидят на полу, прислонившись спинами к стене. Между ними – бутылка вина и два бокала.

– Почему ты остался в России? – спрашивает Оля, глядя прямо перед собой.

– В смысле?

– Ну, ты мог уехать за границу, начать действительно новую жизнь. Там никто бы не задавал вопросов про твою прошлую жизнь…

– Это все сложно. Может, банальные причины: языков не знаю, адаптироваться было бы сложно. А может… Может, потому что я в какой-то степени фаталист…

– …в какой-то степени…

– Да, именно. Не до конца, не полностью.

Стас разливает вино в стаканы, ставит бутылку на пол. По этикетке течет красная капля.

– Знаешь, мне пришла вот какая идея. Девяностые годы были, можно сказать, периодом дикого капитализма, нулевые – столь же дикого консьюмеризма, а сейчас наступило время абсолютного похуизма…

– Ты так говоришь, но не веришь в это сам.

Оля поворачивается, смотрит на Стаса.

– Ты говоришь о каких-то вообще абстрактных вещах вместо того, чтобы обсуждать реальную ситуацию.

– Какую реальную ситуацию?

– Нас с тобой. Тебя с Женей. Меня с Сашей.

– И что здесь можно обсуждать?

– А что, делать вид, что ничего не происходит?

– Зачем делать вид? Просто жить…

– Значит, тебе по хер?

– Нет, мне не по хер. Но и заморачиваться на угрызениях совести и тому подобном я тоже не хочу…

– «Лучше сожалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал»?

– Лучше не сожалеть вообще.

* * *

Утро. На улице еще темно. Матвей, одетый в камуфляжные штаны и куртку, открывает дверь «мужской спальни», расталкивает трех парней, спящих в спальных мешках.

– Подъем, – говорит он и выходит.

Напротив – «женская спальня», в ней четыре девушки.

– Поднимайтесь! Выдвигаемся!

– Куда? – спрашивает одна сонным голосом.

Все семь человек, одетые, обступили Матвея у входа в дом.

– У меня плохая новость, – говорит Матвей. – Наступил час «П». В смысле – «пиздец». Нам надо действовать. Я понимаю, что левых людей здесь нет, все левые отвалились и остались только настоящие. И все же… Если кто-то не готов идти со мной до конца, лучше уйти сейчас. Потом будет поздно. Если кто-то не готов доверять мне, не готов делать то, что я скажу, ему или ей лучше уйти.

Парни и девушки молча смотрят на Матвея.

– Значит, я в вас не ошибся. Тогда – выступаем. Но сначала нужно взять оружие.

* * *

Светает. Члены коммуны бредут по лесу. У Матвея и парней – автоматы Калашникова. У двух девушек на плечах спортивные сумки.

Они выходят к деревне. Она выглядит заброшенной, кроме крайнего дома. Во дворе сушится на веревках белье. Из трубы идет дым.

– Вот от них идет зло, – говорит Матвей. – От инородцев. Они приносят сюда свою поганую веру. По ней они не признают за людей тех, кто не верит в их бога. То есть нас. Они приносят сюда свои поганые законы, поганые понятия. Если им дать волю, они захватят здесь все. Мы не должны этого допустить.

Матвей шагает к дому, на ходу снимая автомат с плеча. Он подходит к калитке, дергает за ручку. Она не открывается. Матвей отходит назад, разгоняется, выламывает дверь плечом. Начинает гавкать собака на цепи. Он стреляет в нее. Собака падает. На крыльцо выскакивает азиат в спортивных штанах и телогрейке. Парень в синей куртке прицеливается, стреляет. Азиат падает с крыльца. Матвей показывает парню большой палец. В доме слышны шум, крики. Матвей взбегает на крыльцо, остальные – за ним. Он заходит в дом. Слышен разговор на чужом языке, плач ребенка.

– Все мужчины – на улицу! Женщины, дети – собраться в одной комнате!

* * *

Рассвело. С неба сыплется мелкий дождь. Члены коммуны стоят у крыльца. Парень в «аляске» держит, кроме своего «калаша», охотничье ружье с патронами. В доме – крики, детский и женский плач. У поленницы переминаются с ноги на ногу четыре азиата тридцати – сорока лет.

– Ключи от машины. – Матвей кивает на стоящий во дворе УАЗ.

Самый старший азиат роется в карманах куртки, находит ключи, отдает. Матвей кладет их в карман.

– Теперь – выстроились. Спиной к поленнице.

Азиаты начинают кричать:

– За что? Мы ничего не сделали! В чем дело? За что?!

Из дома по-прежнему слышен детский и женский плач.

– Вы конкретно, может, и не виноваты. Но всему пришел пиздец. Так что… – Матвей оглядывает своих ребят. – Ты, ты и ты. Приготовиться.

Парень в «аляске», парень в синей куртке и девушка в черном пальто становятся рядом, направляют автоматы на азиатов, снимают с предохранителя. Один азиат падает на колени. Другие причитают:

– Не надо… Пожалуйста… Не надо… Мы не виноваты!

– Огонь! – командует Матвей.

Раздаются очереди. Азиаты падают. На поленьях в поленнице – свежие пятна крови.

– Все в машину! – кричит Матвей.

* * *

УАЗ останавливается у отделения полиции в районном центре – это одноэтажное здание из белого кирпича, с двускатной шиферной крышей и зарешеченными окнами. За оградой – полицейский УАЗ и «пятерка».

Матвей и его ребята, все с автоматами, выпрыгивают из машины, вбегают в отделение. Слышны автоматные очереди.

* * *

У ограды отделения – несколько полицейских машин, две «скорые», «Урал» с ОМОНом, черный внедорожник Range Rover. У внедорожника стоит Завьялов, с ним – его замы: полковник Кутепов и полковник Нигматуллин.

– Сколько их человек? – спрашивает Завьялов.

– Точно неизвестно. Но если приехали на одном УАЗе, то десять – максимум. Я связался с Воронько – он уже выехал. Сказал, что, когда был там, видел около пятнадцати человек.

– Людей в эту блядскую секту отправили?

– Отправили.

– Какие потери личного состава?

– Тоже неизвестно. Очевидцы слышали автоматную стрельбу. Рации не отвечают. Эти отморозки говорят, что у них в заложниках пять сотрудников отделения.

– Что еще говорят? Требования предъявляют?

– Да. Но бред какой-то. – Нигматуллин взмахивает листком бумаги. – Вот расшифровка разговора по телефону – их главарь сам позвонил в администрацию губернатора, потребовал, чтобы его с ним связали. Ну, а они, естественно, просигналили… – Он начинает читать. – Требование первое и единственное: срочная отставка губернатора и назначение меня, Матвея Крыленко, губернатором области. Первым моим решением в должности будет выход области из состава Российской Федерации и провозглашение губернаторской республики. Все лица, имеющие отношение к криминалу, а также агрессивные представители инородческих религий будут сразу же депортированы… Итак, я жду – во-первых, приказ об отставке губернатора, во-вторых – три автомобиля для меня и соратников, чтобы отвезти нас в администрацию…

Завьялов прерывает его, махнув рукой.

– Все ясно. Приказываю: готовиться к штурму.

– Может, вызвать спецназ? – спрашивает Кутепов.

– Не надо. Справимся своими силами.

* * *

Завьялов прислонился к джипу, курит. Рядом стоит Воронько.

Вокруг суетятся полицейские, персонал «скорых». На носилках несут омоновца, его бушлат в крови, лицо накрыто тряпкой.

– Поработай с ними очень жестко, – говорит генерал. – Было бы очень хорошо, если бы они оказались причастны и к нападениям на полицейских, судью… Ну, ты понял…

– Я понял, товарищ генерал-майор. Только это не в наших интересах…

– Что значит – не в наших интересах?

– Есть большая вероятность, что они отношения не имеют… А значит, те, кто имеют, могут ебнуть в любой момент, и тогда мы будем в жопе. Подымется хай, что мы не только не можем найти настоящих, а повесили все на этих…

Генерал выбрасывает бычок.

– Ну, допустим, ты это правильно говоришь. Но у меня к тебе вопросов много. Скажи мне, как получилось, что у этого блядского Матвея оказался целый арсенал оружия, а ты два раза был в его секте и ничего не обнаружил?

– У нас не было постановления на обыск. И никаких сигналов, никаких оснований. Мы проверяли их в рабочем порядке, на предмет возможной причастности…

– Не еби вола, Игорь. С постановлением, без постановления – ты должен был перетрясти их блядский дом и двор. Как это – не было оснований? А подозрение на экстремистскую деятельность? Допустим, ты считаешь, что они непричастны. А другие версии у тебя есть, подозреваемые?

– Нет.

– И после этого ты хочешь, чтобы у меня к тебе не было вопросов? Игорь, я тебе одно могу сказать: ты меня разочаровал очень сильно. Я думал, что ты всегда, в любой ситуации можешь проявить себя, значится, с самой лучшей стороны, а здесь что происходит? Короче, забирай этих отморозков и работай с ними. Причастны, непричастны – меня это не волнует. Я хочу знать все про их блядскую секту.

* * *

«Областная трибуна», 16 ноября 2012

Рубрика: Происшествия

Заголовок: Коммуна разбушевалась

Автор: Андрей Никитин

[…] Администрация области и правоохранители с редким упорством отказываются комментировать ситуацию, и ее пришлось восстанавливать по крупицам из обрывочных сведений, дошедших до редакции. Поэтому мы не претендуем на полноту картины и хотим лишь дать читателю общее представление об этих крайне тревожных событиях, произошедших позавчера.

Ранним утром участники коммуны, о которой мы писали в номере от 9 октября, совершили нападение на несколько узбекских семей, живущих в заброшенной деревне Елизовского района. Что точно произошло, установить невозможно, потому что оставшиеся в живых узбекские мигранты срочно покинули свое местожительство. Но по пятнам крови на поленнице можно сделать самые грустные выводы. Причины нападения остаются неизвестными.

После этого «коммунары» прибыли в районный центр Елизово и захватили здание местного ОВД. Несколько сотрудников полиции были взяты в заложники, и очевидцы слышали автоматные очереди – это позволяет предположить, что захват не обошелся без жертв. Откуда у «коммунаров», заявлявших, что они «убежали» в заброшенную деревню «от современной цивилизации», оказалось боевое оружие, также остается загадкой.

Далее, по сообщению источника в администрации губернатора, из захваченного ОВД последовал звонок, заставивший усомниться в психическом здоровье лидера коммуны, известного под именем Матвей. Он потребовал отставки губернатора и назначения его на этот пост.

Предсказуемо, попытки вступить в переговоры ни к чему не привели, и был осуществлен штурм. Жители Елизова слышали ожесточенный автоматный огонь, продолжавшийся достаточно долго. Количество жертв неизвестно, как неизвестно и точное количество членов коммуны, совершивших нападение на ОВД. Ваш корреспондент видел около пятнадцати человек во время посещения коммуны более месяца назад, но сколько из них осталось в коммуне и сколько приняло участие в откровенном криминале с шизофреническим уклоном, неизвестно. Хотя, по сообщению источника в одной из больниц областного центра, в день штурма ОВД к ним поступили два парня и две девушки с огнестрельными ранениями, и их палаты тщательно охраняются сотрудниками полиции.

* * *

Кабинет Воронько. За окном темно. В углу, на полу сидит парень из коммуны Матвея. Рука его пристегнута наручниками к батарее. Под носом и на губах – засохшая кровь.

Воронько сидит за столом.

– Как долго вы готовились к нападению на дом мигрантов и отделение полиции? – спрашивает майор.

– Вообще не готовились… Утром Матвей сказал, что пришел «пиздец всему» и что надо действовать…

– И вы все его послушались?

– Да.

– Как ты вообще оказался в группировке?

– Что вы имеете в виду? У нас не было группировки, у нас была коммуна…

– Ну, в коммуне своей…

– Приятель предложил – он где-то про это узнал. Сказал, что там девушек много, свободная любовь и тэ дэ… Но он долго не задержался – ему не понравилось, что нет удобств – горячей воды и тэ дэ. А я остался…

– Когда ты узнал, что у Матвея есть оружие?

– Где-то месяц назад. Когда он начал проводить занятия с автоматами.

– И тебя это не смутило?

– Что – не смутило?

– Ну, что в груп… коммуне людей, которые, по типу, убежали от цивилизации, хотят жить натуральным хозяйством, занимаются подобными вещами?

– Да нет. Он, когда мы общались все вместе, по вечерам, к этому подводил, говорил, что надо быть готовыми к отражению внешних угроз. А, кроме того, у нас много такого происходит, удивляться нечему… У отца моего друга, например, забрали бизнес – приехал ОМОН, устроили «маски-шоу», заставили подписать бумаги…

Воронько пристально смотрит на парня.

– Ты разговор на другое не переводи. Нападение на мигрантов и ОВД было точно первым? Или до этого было что-то еще?

– Нет, ничего…

В коридоре, за закрытой дверью слышатся женские крики:

– Отпустите, падлы! Перестаньте! Вы что?!

Крики становятся глуше – кричащей зажимают рот.

Воронько встает, выходит из кабинета, открывает соседнюю дверь.

На полу – девушка из коммуны. Она отбивается локтями, кулаками, коленями от Кабанова и Санькина – они пытаются содрать с нее джинсы. На столе – пустая бутылка от водки, стаканы, открытая коробка конфет.

– Ну-ка прекратили! – говорит Воронько. – Вы охуели?

– Не, а че такого? – нетрезвым голосом говорит Санькин.

– Вышли из кабинета. Оба!

Санькин и Кабанов выходят. Дверь захлопывается.

Воронько подает девушке руку, помогает подняться с пола, сажает на стул. Она застегивает пуговицу джинсов. Ее свитер разорван, видна белая кожа на груди и кусок черного лифчика.

– Я напишу докладную, – говорит девушка. – Это – попытка изнасилования.

– Это не поможет.

– Что значит – не поможет?

– Никто не будет читать твою докладную, ее выбросят в мусорку. Ты что, не врубаешься, по какой статье вы проходите: терроризм!

– Я никого не убивала и вообще не стреляла. Я автомат не брала в руки. Автоматы были только у мальчиков, ну и Наташа брала иногда…

– Никого не волнует. Ты была в группировке. Им дадут пожизненное, тебе – двадцать пять. Сколько тебе лет?

– Двадцать.

– Ну, отсидишь, само собой не весь срок, а две трети, выйдешь через семнадцать лет. Еще не старуха… Выйдешь замуж, если найдется какой дурак, родишь ребенка…

Девушка начинает плакать. Воронько смотрит на нее.

– Где твои мозги были? Когда увидела автоматы, надо было сразу делать ноги из этой вашей коммуны. А теперь все, «пиздец пришел», как говорил этот ваш Матвей.

Девушка плачет все громче, трясется от рыданий.

– Чт-т-то я могу сд-д-делать? – говорит она сквозь слезы.

– Во-первых, рассказываешь все про вашу коммуну. От и до. Во-вторых, говоришь, что на нападение на мигрантов и ОВД тебя взяли насильно, что ты сопротивлялась, что тебя били. Если что, побои есть при задержании, так что… Остальные скажут по-другому – это тебя волновать не должно. Все ясно?

– Д-д-да, – говорит девушка, продолжая рыдать.

* * *

Кевин и Вика выходят из университета.

– Отец не хочет остаться в России, – говорит Кевин. – Даже в Москве. И я тоже, по-честному, не хочу. Он ищет работу дома, в США. Здесь происходит плохо. Этот чувак, Матвей. Атаки в милиция. Это все происходит плохо.

Они подходят к остановке трамвая.

– Если я еду в США обратно, ты хочешь ехать со мной? – спрашивает Кевин.

Вика пожимает плечами.

Подходит трамвай, останавливается. Раздвигаются двери. Выходит пенсионерка с сумкой-тележкой.

Кевин и Вика заходят, останавливаются у заднего стекла. Трамвай трогается.

– Россия – плохая страна, – говорит Кевин. – Я думал, я буду ее полюбить. Но нет. Почему ты молчишь?

– А что я должна говорить?

– Что-то. Дискуссировать со мной, говорить против.

– Я ничего не хочу говорить. Мне все равно.

* * *

Квартира Стаса.

– …не, вопрос в том, какие мы ставим задачи, – говорит Сергей. – Если мы хотим пугануть ментов, чтобы они начинали сруливать из ментуры, чтобы новые туда не шли, то проще воздействовать на женщин. Эта судья – она ж уже сказала журналюгам, что уходит из суда. Значит, мы на нее смогли повоздействовать…

– Нельзя делить людей по половому признаку, – перебивает Оля. – Мент есть мент, независимо от того, женщина это или мужчина. У нас должно быть ко всем как бы одинаковое отношение…

– А я не говорю, что должно быть разное. На пацанов мы уже нападали, можно сейчас и на баб. Это было бы даже эффектнее… Сейчас слишком много баб идут в менты, надо их отучить…

– Здесь еще такой момент, – говорит Саша. – Атака на женщин-ментов означала бы, что мы выбираем слабых…

– Что значит – слабых? – выкрикивает Сергей. – Ментовка с пистолетом и дубиной для тебя слабая?

– Дело не только в этом. Нам сейчас очень важно продумать следующий шаг. Не надо торопиться. И так атака на судью вызвала неоднозначную реакцию в блогах. Да, мы к этому были готовы, но если мы сейчас опять атакуем женщину, реакция может оказаться совсем не такой, как мы хотим…

– Ладно, ладно. – Сергей машет рукой.

* * *

Коллега Андрея, Витя – парень с дредами – заходит в комнату. Андрей сидит у компьютера.

– Слышал последнюю новость? – спрашивает парень. – Дело о мере пресечения рассматривалось другим судьей, принято решение арестовать этих гондонов.

Андрей отрывается от монитора.

– Все это вонюче. С одной стороны – хорошо, что менты сдались под напором общественности. Но, в то же время, они просто отдали на растерзание мелкую рыбешку. А начальство, которое, в сущности, все это поощряет, оно вроде как и ни при чем.

– Знаешь, мне все равно приятно. Я вроде человек, не склонный к насилию, но мне так хочется, чтобы уродов посадили, а на зоне их бы мудохали все подряд!

– Это, мой друг, человеческая природа. Я имею в виду – природа нормального человека. А не урода, как они. Кстати, всплыл Кирьянов – в качестве владельца охранного предприятия. Помнишь, кто это?

– Не-а.

– Ну да, ты еще молодой тогда был. Это – зять прошлого губернатора, Самохваленко. Ну, про Самохваленко я тебе рассказывать не буду – ты что-то слышал наверняка…

– Да, что-то слышал.

– А про дочку его?

– Нет.

– Ну так вот. Спуталась она с реальным гопником, залетела от него и вышла замуж. Пацан – гопарь просто карикатурный. Ну, Самохваленко делать нечего, он его трудоустроил. Сделал специально для него должность – «начальник общего отдела» в аппарате. Чувак ничего не делал, но стабильно должен был быть на работе – чтобы не бухал хотя бы днем и по бабам не валандался. И чувак просек фишку: надо ж пользоваться положением. Поехал с корешами праздновать день рождения в Италию. За госденьги, естественно. Но, как честный пацан, решил сэкономить: взять с собой водку. Ему сказали, что там дорогая. И на таможне итальянской их, конечно, тормознули. Сказали – нельзя столько водки ввозить, а эти подняли хай, чуть до драки не дошло, полицию вызывали. В результате местные журналисты про это узнали и написали статью. Потом на сайте ИноСМИ был перевод. Ну и скандал немаленький возник. Кирьянова из аппарата, естественно, выкинули. Потом, говорили, и дочка Самохваленко с ним развелась…

– А что в конце концов с водкой получилось?

– Не знаю, про это не писали.

* * *

Кухня Стаса. Вечер. Свет не горит. В стекле отражаются огоньки сигарет Жени и Стаса.

– Ты точно не был с этим связан? – спрашивает Женя.

– С кем – с этим?

– Не надо делать вид, что ты не понимаешь. С этой группировкой, сектой… С этим отмороженным Матвеем…

– Что за безумные предположения? Как я мог быть с ним связан? Так и я могу сказать, что ты была с ним связана…

– Ты что-то скрываешь от меня. А слухи ходят разные – что он собирался захватить город, всю область. Отделиться от России. Установить республику…

– Это полный бред. Ты что – такому веришь?

– Так говорят. И еще говорят, что у него было много союзников в городе, что они все тоже готовились, собирали оружие… Что, если бы он не съехал с катушек…

– Меня не волнует, что было бы «если бы». Ты сейчас несешь какой-то бред, мне это слушать противно.

– Если тебе меня противно слушать, можем сделать так, что ты меня вообще больше не увидишь и не услышишь…

– Нет, ну зачем так говорить? Извини, если я что-то резко сказал, но ты ведь сама начала меня обвинять, говорить, что я связан с этими отморозками…

– Ты правда считаешь их отморозками?

– Ну а кем еще я могу их считать?

* * *

Поздний вечер. «Девятка» Сергея едет за маршруткой. Маршрутка останавливается у девятиэтажки. «Девятка» обгоняет ее, тормозит чуть впереди. Из маршрутки выходит девушка-полицейская, идет к дому. Маршрутка уезжает. Сергей выходит из машины, быстрым шагом идет за девушкой, сокращает расстояние. Она заходит в арку дома. Сергей бьет ее сзади по голове. Девушка падает. Пилотка слетает с головы.

Гараж освещает лампочка, свисающая с потолка. На полках – запчасти, пустые бутылки и банки. В углу – несколько шин. Девушка-полицейская привязана к стулу, ноги примотаны скотчем к задним ножкам, руки – к передним. На ней – китель, рубашка, юбка, черные колготки. Темные волосы собраны в хвост и заколоты. Сергей – в черной маске с прорезями для глаз, в перчатках стоит перед ней.

– Что тебе нужно, урод?

Сергей ухмыляется.

– А ты, я вижу, заебистая. Это зря. Ты не в том положении, когда можно выебываться. Я тебе задам конкретные вопросы, а ты на них ответишь.

– Я тебе по-хорошему говорю – прекращай всю эту херню. Для тебя же лучше. Ты и так уже легко не отделаешься, но хотя бы…

Сергей резко бьет ее ногой в живот. Девушка со стулом падает назад, вскрикивает.

– Не надо мне угрожать, – говорит Сергей. – Я этого не люблю. Ты не в той ситуации. Я буду говорить, что делать, ясно?

– Ясно…

– И, на всякий случай, предупреждаю: кричать бесполезно, место здесь безлюдное, соседние гаражи пустуют.

Сергей поднимает стул, вытаскивает на середину гаража. Девушка двигает руками, пытается освободиться от скотча.

– Значит, я задаю вопросы, ты отвечаешь. Первый вопрос – зачем ты пошла работать в ментуру?

– Это тебя не касается.

– Неправильный ответ.

Сергей дает девушке оплеуху.

– Если не будешь «сотрудничать», все затянется на долгое время, поняла?

Девушка кивает. На ее щеке – большое красное пятно.

– Итак, повторяю вопрос: зачем ты пошла работать в ментуру – в эту садистскую контору, которая не защищает своих граждан, а издевается над ними? У тебя что – отец мент? Или брат?

– Нет.

– Твой парень?

– Нет.

– А зачем тогда?

– А куда мне было идти? Образования нет, институты все платные… Продавцом работать – за три копейки? Я уже поработала, хватит…

– А здесь работа непыльная, да? И деньги хорошие платят…

– Деньги не такие уж хорошие…

Сергей дает девушке еще одну оплеуху.

– Для такой работы любые деньги хорошие. Ничего делать не надо…

– Как это – не надо? Ты…

Сергей дает ей несколько оплеух подряд. Девушка начинает плакать.

– Что тебе от меня надо? Скажи мне…

– Как тебя зовут?

– Зачем тебе?

– Чтобы знать, как к тебе обращаться. И не ври, ладно? Я сам могу посмотреть в твоей корочке, но мне лень.

– Наташа.

Сергей достает сигареты, вынимает одну, закуривает.

– Ну так вот, Наташа… Я тебе скажу, что мне надо. Мне надо, чтобы ты уволилась из ментуры. И чтобы сказала всем своим подругам и прочим: увольняйтесь, а то с вами тоже такое случится. И не поможет ни дубина, ни пистолет…

Сергей берет моток плотного скотча, отматывает, перекусывает зубами, залепляет девушке рот. Он хватает стул, подтаскивает к куче тряпья в углу, наклоняет вперед. Девушка оказывается на коленях, лицо и туловище – на тряпье. Сергей вытаскивает сиденье стула.

– Ну, ты можешь предположить, что будет следующим номером нашей программы.

Он тащит вверх ее юбку.

* * *

Женя сидит на кровати в своей комнате, с ноутбуком. На экране – сайт компании, продающей «жучки» и устройства для подслушивания. Играет музыка – Lady Gaga.

На экране ноутбука – сообщение: «Низкий уровень заряда батарей (3 %). Если в ближайшее время не подключить компьютер к электросети, он автоматически перейдет в режим гибернации». Женя закрывает ноутбук, ложится на спину, смотрит в потолок.

* * *

Из блога anarchonism.livejournal.com

Ни для кого не секрет, что в нашей области буйным цветом процветает педофилия и что такому увлечению, с позволения сказать, подвластны самые высокие чиновники. Слухи о том, что вице-губернатор Краснодонцев любит мальчиков и девочек двенадцати – четырнадцати лет, ходят уже давно. Но вот новое подтверждение. Обычно Краснодонцев всегда выходил сухим из воды, потому что пользовался услугами подпольных публичных домов, предоставлявших девочек и мальчиков из неблагополучных семей, а часто просто беспризорников, сбежавших из дома, высокопоставленным чиновникам и состоятельным бизнесменам за очень хорошие деньги. Но недавно один из таких публичных домов, работающий в нашем городе и основным клиентом которого является Краснодонцев (можете себе представить, какие суммы он выплачивает, с позволения сказать, «агентству»), прокололся, предоставив господину вице-губернатору двух детей из вполне благополучной семьи – брата и сестру. Якобы они согласились на предложение из любопытства, да и сумма, которую им предложили, оказалась не лишней в смысле карманных расходов. Но когда выяснилось, что действительно от них требуется (а одна из фишек господина губернатора – это смотреть, как дети совершают по отношению друг к другу действия сексуального характера), брат и сестра наотрез отказались и рассказали обо всем родителям. Что точно произошло далее, можно только предполагать. По некоторым сведениям, лично глава ГУВД господин Завьялов принимал участие в разруливании ситуации, и родители детей то ли получили большую сумму «за моральный ущерб», то ли были основательно запуганы и теперь «держат язык за зубами», как, впрочем, и дети. Остается заметить, что участие господина Завьялова в этой ситуации вовсе не выглядит невозможным. Генерал известен тем, что всегда покрывает высоких чиновников области. Все коррупционные скандалы и попытки открыть уголовные дела против «госов» завершились ничем, и есть основания предполагать, что это происходило не без личного участия товарища генерала, который, как известно, еще и в прекрасных отношениях с прокурором области, и они часто охотятся вместе.

* * *

Главный редактор откладывает распечатку поста в блоге, смотрит на Андрея. Андрей стоит у его стола.

– Ну, да, все это похоже на правду, – говорит редактор. – Вернее, так: я не удивлюсь, если это окажется правдой. Ну и что с того? Где здесь конкретные факты с доказательствами?

– Надо поискать, может, что-то и найдется. Плюс, я хочу выйти на этого блогера – узнать, откуда у него информация.

– Действуй, конечно, действуй. Но, сам знаешь, шансы что-то доказать минимальны. Так что я на твоем месте время бы на это не терял…

– Ладно… Да, вот еще – мне пришло письмо на электронную почту от этой группировки, «Вена-1975». Предлагают мне взять у них интервью.

Редактор смотрит на Андрея.

– Сами на тебя вышли?

– А что здесь удивительного? Мой рабочий и-мейл есть на сайте, я про них писал несколько раз. А им только этого и нужно – чтобы про них говорили, писали…

– Нет, оно конечно, интересно… А нам не могут предъявить разжигание ненависти к социальной группе – ментам?

– Не должны. В крайнем случае, если они что-нибудь скажут такое – ну, вроде «бей ментов» – тогда это можно и не печатать.

– Согласен. Ну и наши доблестные менты наверняка потом поинтересуются – откуда контакты с группировкой и тэ дэ.

– И мы будем готовы им ответить на все вопросы. Ясно только, что это им ничего не даст. Наверняка письмо отправлено из интернет-кафе или через мобильный Интернет с незапаленной симкой.

* * *

Вокзал. На перроне, у вагона – Вика, Кевин, Саша, Женя, Оля и Иван.

– Сколько вы пробудете в Москве? – спрашивает Иван.

– Неделю. Или, наверно, две, – говорит Кевин. – Сколько надо, чтобы Вика получит визу.

– Значит, с учебой в универе – все, с концами?

– Я точно с концами. Вика – возможно.

Вика достает сигареты, вынимает одну, прикуривает зажигалкой. По перрону проходят люди с сумками и чемоданами. Из трубы тепловоза выходит черный дым.

– Я не забиваю на универ окончательно, – говорит Вика. – Будет видно. Я пока ничего не знаю.

* * *

Квартира Стаса. Утро. Женя встает с разложенного дивана. Стас спит.

Женя приседает на корточки, достает из своей сумки «жучок» в коробке, подходит к книжной полке, вынимает несколько книг, вынимает «жучок» из коробки, ставит на полку, возвращает книги на место.

Женя прячет в сумку упаковку от «жучка», подходит к окну. Над городом висит туман.

Часть четвертая

В кабинете Воронько – Наташа, полицейская. Она в форме, на лице – синяки, губа рассечена.

– …значит, еще раз, – говорит Воронько. – Никаких его примет ты не помнишь, никаких деталей?

Девушка качает головой.

– Вы же сами понимаете, как я хочу, чтобы его взяли. И как я хотела бы с ним поговорить… Но ничего такого. Он все время был в маске, голос обычный, акцента там тоже нет… А что экспертиза?

– Ничего хорошего. Крови его на тебе не обнаружено. Спермы тоже – он ведь одевал презерватив, правильно?

– Хорошо хоть так…

– Ну, да… Короче, никаких следов. Судмедэксперты еще работают, но ни на месте, где он тебя похитил, ни там, где тебя потом выбросил, ни на одежде, ничего не обнаружено. Скажи, он говорил что-нибудь про группировку «Вена-1975»?

– Вена сколько?

– 1975.

– Нет, ничего такого. – Но про то, что надо уволиться из полиции, говорил?

– Да.

– Ладно, все, свободна. Если что вспомнишь – звони.

– Спасибо. До свидания.

Наташа встает, выходит.

Воронько снимает трубку, говорит в нее:

– Зайдите с Санькиным.

Майор берет сигарету из пачки, щелкает зажигалкой, затягивается.

Дверь открывается, заходят Кабанов и Санькин, садятся.

– Новости есть?

Кабанов качает головой.

– Что думаете? Связано с нашими экстремистами?

– Скорей всего, нет, – говорит Санькин. – Во-первых, нападавший был один. Во-вторых, группировка всегда брала ответственность на себя, делала заявление…

– Хорошо, что журналюги не узнали. – Кабанов морщится. – А то было бы вони…

* * *

Квартира Стаса.

– …уже надоедает, – говорит Сергей. – Мы уже давно реально ничего не делаем. Все собираемся, обсуждаем… А где действия?

– Пойми, сначала нужно определиться с объектом, – говорит Саша.

– Ты уже давно так говоришь. Объектов достаточно. Взять хотя бы этого педофила сраного, про которого в блогах писали, – как там его фамилия? Краснодонцев-красногондонцев…

– Он не мент, – говорит Стас.

– Не проблема. Тогда надо атаковать Завьялова – этот говнюк Краснодонцева прикрывает.

– Нереально, – говорит Саша. – Как ты атакуешь Завьялова – с его охраной? Можно, конечно, совершить попытку, но она будет и неэффектная, и неэффективная…

– Можно попробовать майора Воронько, начальника центра «Э», – говорит Оля. – Я смогу найти его контакты, и это – такой человек, которого можно выманить куда-нибудь одного…

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Сергей.

– Знаю.

* * *

Ирландский паб. Массивная мебель из темного дерева. Зелено-оранжево-белый флаг и реклама виски и «Гиннесса» на стенах. На экранах мониторов играют в регби. Андрей сидит за столиком в углу, оглядывается по сторонам.

К нему подходит мужчина лет тридцати пяти, в кофте с надетым капюшоном.

– Вы – Андрей?

– Да.

Мужчина садится.

– Извините, что заставил вас ждать. Но – сами понимаете, мне нужно было сначала убедиться, что вы один, без фотографа. По понятным причинам я не хочу, чтобы мое лицо…

– Но мы же договорились…

– Не все люди соблюдают договоренности…

Подходит официант.

– Гиннесс, пожалуйста, – говорит мужчина.

– Мне тоже.

Официант отходит. Андрей достает диктофон, кладет на стол.

– Можем начинать?

Мужчина кивает.

– Первый вопрос. Как вы сами характеризуете ваше хобби, как себя называете? Я имею в виду, есть коллекционеры всяких вещей, есть рейсеры, есть ролевики… А вы?

– Вы это не напечатаете. Я себя называю «звездоеб».

– С отточиями, наверно, можно напечатать. Значит, я правильно понимаю, что ваша цель – переспать с максимальным количеством женщин и девушек-«звезд»?

– Да.

– Что для вас является критерием «звездности»?

– Прежде всего – появление в «ящике», на обложках журналов. Есть исключения, но их мало.

– И звезды могут быть из любых сфер?

– Таких сфер не так уж много. Актрисы, певицы, телеведущие…

– Ваши интересы лежат, так сказать, на уровне федеральных СМИ, или локальные звезды тоже интересны?

– Нет. Конечно, в каждом крупном городе есть какие-то местные «селебрити», есть они и у нас, но у меня интереса к ним нет. Это не мой уровень. С таким же успехом можно переспать с продавщицей из киоска.

– Как велика ваша, что ли, коллекция?

– Почти пятьдесят…

– Ничего себе… Я не прошу вас назвать конкретные фамилии, но как-то намекнуть вы могли бы?

– Да, конечно, никого конкретно я не назову. Потому что у многих – семьи, дети, они строят из себя таких образцовых жен и мам. А намекнуть? Например: известная певица, дочка еще более известной певицы, одно время была замужем за известным певцом. Легко предположить, о ком речь, да?

– Это правда?

– Да, это правда.

– А у вас есть какие-либо доказательства того, что… как бы получше выразиться… то, о чем вы говорите, действительно происходило между вами и всеми этими людьми? Я не прошу, естественно, мне их предъявить. Но вам для себе это неинтересно – как память?

Подходит официант, ставит два бокала пива, уходит. Мужчина и Андрей делают по глотку.

– Во-первых, это для меня не самое важное. А во-вторых, даже если бы я этого и хотел, получить, как вы говорите, доказательства не так просто. Как вы себе это представляете? Вот женщина и мужчина сидят в баре гостиницы, потом поднимаются в номер… И что? Там должна стоять скрытая камера? Или диктофон? И что за смысл в этой записи для меня? Я ведь не собираюсь никого шантажировать. Это для меня принципиальный момент. Для меня важно, что это произошло, – и все. Да, конечно, при возможности я стараюсь получить кое-какие сувениры – если вы понимаете, о чем я. Но они, как правило, не могут служить, как вы говорите, доказательствами. Только я знаю, о чем идет речь, и они хранятся в надежном месте, не у меня дома. Да, одна, так сказать, звезда однажды согласилась сфотографироваться со мной в обнаженном виде, в номере гостиницы. Но она была настолько пьяна, что вряд ли сама помнит об этом. А обычная фотография ничего не значит, сфотографироваться с кем-то на каком-нибудь мероприятии – вполне реально.

– Не поделитесь некоторыми, что ли, секретами ремесла? Как вы знакомитесь со звездой, как входите в контакт? Ведь они, как правило, окружены охраной и доступ к их телу простым смертным закрыт…

– Это так, и это не так. Правильнее всего было бы сказать: «места надо знать». Я занимаюсь этим много лет, у меня свои, как вы сказали, секреты ремесла, которые я раскрывать, конечно, не буду. Но приведу пример. Есть кинофестиваль в Сочи, он проходит в гостинице, у гостиницы – пляж. На пляже, если погода хорошая, тусуются, в том числе звезды кино и сериалов. Попасть туда, имея некоторый опыт, не так уж сложно…

– Складывается впечатление, что ваше… хобби требует немалых финансовых вложений. Вы вот упомянули Сочи… Насколько вам удается сводить концы с концами?

– Любое, как вы сказали, хобби требует финансовых вложений – кроме как сидеть у телевизора и тянуть пиво, это сравнительно дешево. Кто-то увлекается горными лыжами и тратит на это деньги, кто-то – чем-то еще. Я трачу деньги на то, чем занимаюсь я. Да, я обычный человек, работаю по найму, в какой сфере – не скажу в целях конспирации. Сколько могу позволить тратить на мое «хобби», столько и трачу. Ни больше, ни меньше.

– А есть ли за этим вашим хобби какой-либо мессидж? Вы хотите этим что-то доказать себе или кому-нибудь? Или вам просто приятно «коллекционировать» звезд?

– Не могу сказать, что я об этом серьезно задумывался. Но, когда вы спросили… Возможно, я хочу показать, что все эти звезды ничем не лучше обычных девушек. По большому счету, кто такая российская звезда? Или певичка, которую продюсер раскрутил на один сезон, инвестиции отбил, что-то заработал – и она ему больше не нужна, потому что, чтобы ее двигать дальше, нужны снова бабки, и немалые. А их лучше вложить уже в новую певичку, это эффективнее. Ну а эта тоже не пропадет, будет петь на корпоративах, в каких-нибудь сборных солянках, при лучших раскладах – выйдет замуж за третьесортного олигарха. В сериалах – там немного по-другому. Молодая актриса дала кому надо – и ее взяли в рейтинговый сериал, а там уже заметили и начали приглашать в другие. Звездность ее, конечно, быстро проходит, но из сериальной системы она уже не выпадает, потому что конкретно в нее инвестиции не нужны, и актрисы нужны разного возраста, не только юные.

– Вы об этом так цинично говорите – получается, настоящих талантов, пробивших себе дорогу, не существует в принципе? А Земфира?

– Земфира – бисексуалка, такие меня не интересуют.

– Я не про это, я – про талант.

– Талант меня тоже не интересует. Меня интересует «звездный статус».

* * *

Вечер. Свет в комнате выключен. Оля и Стас сидят, завернувшись в одеяла, на стульях перед окном, ноги закинуты на подоконник.

– …сейчас это все уже странно воспринимается, – говорит Стас. – Ощущение, которое невозможно передать. Некоторые говорят, что у них было предчувствие какого-то надвигающегося апокалипсиса. А у меня ничего подобного не было. Меня как будто просто взяли и перебросили из одной реальности в другую. Условно говоря, из реальности фильма «Маленькая Вера» в реальность фильма «Криминальное чтиво». – Стас едва заметно улыбается. – И реальность фильма «Криминальное чтиво» была для меня на порядок… Да какое там – на порядок? На два, три порядка лучше, интереснее, ярче, круче… Я не зря говорю именно про этот фильм. В нем действительно то, как я себя ощущал тогда. С небольшими поправками на детали. Но ощущение – абсолютно то же. Когда фильм появился у нас – в девяносто четвертом году, на пиратских кассетах, естественно, у меня уже был свой видик, и я его засмотрел до дыр… Вот сейчас заговорил с тобой про то время – а, ты знаешь, я не люблю про него говорить, не люблю его вспоминать – по понятным причинам… И я понимаю, что тогда я жил абсолютно сегодняшним днем. Это уже что-то вроде стереотипа – жить сегодняшним днем. А тогда я так себя ощущал. И никогда больше с тех пор, даже когда старался…

За окном – темнота, огоньки светящихся окон и фар проезжающих машин.

– Извини за банальный вопрос, – говорит Оля. – Но как ты во все это попал?

– Та жизнь, которой я жил, меня не устраивала. Это было и скучно, и пусто, и, можно сказать, никуда не вело. Я учился в институте – на филфаке. Бросил на третьем курсе – смысла никакого не было… В армию идти не хотел – ну, это понятно. Надо было как-то открутиться, и я обратился к пацанам – они со мной до восьмого учились, потом ушли в каблуху. По сегодняшним понятиям они были стопроцентные бандиты – рэкет в основном. Помогли мне с военным билетом – хоть, конечно, могли и не помогать, я с ними никогда не дружил и не тусовался, у них свое кино было, у меня свое. Ну и вышло так, что я затусовался с ними… Они были очень примитивные ребята: все что умели, это приехать со стволами, устроить разборку. А когда началась серьезная коммерция, я им пригодился…

– То есть ты как бы только на этом уровне принимал участие? «Генератор идей» для бандитов?

– Нет, не только. Далеко не только это… С позиций сегодняшнего дня я был самым обыкновенным бандитом. Ну, может, не самым ординарным, но это уже «в нерабочее время». С другой стороны, знаешь, как ни банально звучит фраза «время было такое», она, в сущности, точная. Людям всегда, в любое время, при любой системе и режиме, нужна идея, за которую они могут уцепиться. В конце восьмидесятых это была ненависть к «совку», в наше время – это потребление, а в девяностые – криминал. Почему считается, что архетип девяностых годов – это бандит и проститутка? Потому что действительно большинство молодых ребят хотели быть бандитами и проститутками, это считалось нормальным. И какое-то количество – не все, конечно, но немалое число людей – через это прошли. Кого-то это погубило, а кого-то нет, и он благополучно перешел в следующую эру…

– …эру потребления…

– Ну да. И некоторые детали своего прошлого тщательно скрывают. Знаешь, меня поражает, как Россия переходит из одной системы в другую, избегая радикальных, внутренних изменений. Ведь когда коммунизм рухнул двадцать лет назад, не было таких уж радикальных перемен. КГБ осталось на своем месте, с теми же людьми и методами, только вывеска поменялась. Менты остались теми же, только стали еще хуже, потому что появились новые возможности для коррупции. Компартия осталась на месте. Я, помню, несколько лет назад прочитал в одной статье: разница между Россией и бывшими соцстранами в том, что там к власти пришла новая элита, а у нас – продукт разложения прошлой системы. Отсюда и все то, в чем мы сегодня живем. Постсоветский человек – это человек во многом советский, сохранивший многие элементы той ментальности. Плюс и окружающая действительность этому способствовала.

– А в чем, ты говоришь, сохранился менталитет?

– В том, что человек готов лизать жопу власти, примазываться к ней, ему обязательно нужен царь. Это единственное, что объединяет разных людей, живущих в России. А в остальном Россия абсолютно разобщенная страна, потому что одни люди пытаются, живя здесь, жить вроде бы в Европе, а другие – и их большинство – в дикой грязной Азии…

* * *

Квартира Андрея. Он сидит за компьютером. Звонок в дверь. Он встает, идет в прихожую, отпирает. На пороге – Оля. Она заходит, целует его в щеку, снимает кеды.

– Ты в кедах? Неужели не холодно?

– Не-а.

Оля снимает куртку, проходит в гостиную, Андрей за ней.

Оля садится на диван, поджав под себя ноги в широких синих джинсах.

– Мамы нет, как видишь. На работе задерживается.

– Прошлый раз тебя не было. Но оно и хорошо. Мне, честно, проще с вами общаться по отдельности. Не обижайся.

– Я не обижаюсь.

Они смотрят друг на друга, улыбаются.

– Как твои дела? – спрашивает Андрей.

– Обыкновенно.

– Извини за банальный вопрос, но меня, как отца, интересуют твои планы. Тебе полтора года осталось в универе…

– Полтора года – это очень много. Например, полтора года назад я была как бы совершенно другим человеком… И я действительно не думаю о том, что я буду делать через полтора года. Надеюсь, ты не будешь мне говорить, что уже сейчас нужно начинать строить карьеру, создавать свое будущее. – Оля улыбается.

Андрей тоже улыбается.

– Нет, не буду. Ты знаешь мою позицию. Деньги и прочие материальные ценности, карьера, любые формальные показатели успеха – это все ерунда. Это ни в коем случае не измеряет «уровень счастья» человека. Измеряют только его собственные ощущения. Но при этом все же надо чем-то заниматься, зарабатывать на жизнь…

– Я это понимаю.

– А еще я с возрастом все больше понимаю, что мы не умеем ценить то, что имеем. Уметь ценить и уметь пользоваться этим. Это не противоречит движению вперед. Видишь – я как-то настроен сегодня на философский лад… Сварить кофе?

– Да, конечно.

Андрей выходит на кухню.

Оля оглядывает комнату, встает, выходит в соседнюю. На столе рядом с компьютером – телефон Андрея. Она берет его, начинает смотреть телефонную книгу, находит телефон, записывает его в свой. Возвращается в гостиную, садится на диван.

Прихожая. Андрей и Оля смотрят друг на друга.

– Пока, – говорит Оля, целует его в щеку.

– Пока.

Оля выходит. Андрей запирает дверь, возвращается в комнату, садится к компьютеру. Он смотрит на свой телефон рядом с клавиатурой. На экране – запись в телефонной книге: Igor Voron’ko.

* * *

Комната Жени. Она сидит на кровати с ноутбуком. На экране – аудиопроигрыватель. Звучит разговор Оли и Стаса:

«…это человек, во многом, советский, сохранивший многие элементы той ментальности. Плюс и окружающая действительность этому способствовала.

– А в чем, ты говоришь, сохранился менталитет?

– В том, что человек готов лизать жопу власти, примазываться к ней, ему обязательно нужен царь».

Разговор заканчивается, идет длинная пауза. Женя отодвигает ноутбук, резко захлопывая крышку. Она начинает плакать. Рыдания становятся все громче. Она вскакивает с кровати, подходит к письменному столу, берет телефон, начинает искать в записной книжке номер. Ее руки дрожат. Она подносит телефон к уху, кричит в трубку:

– Ты сука, падла, я тебя убью, на хуй!

Женя отбрасывает телефон. Он, ударившись о стену, падает на пол. Отваливается крышка.

Женя садится на пол у стола, продолжает рыдать.

* * *

Комнату освещает только лампа на столе, рядом с компьютерным монитором. За стеной болбочет телевизор, слышны приглушенные голоса. Оля сидит на диване, Саша – на полу, лицом к ней. На нем – майка Manu Chao.

– И что теперь? – спрашивает Оля.

– Это не должно повлиять на наши дела.

Оля хмыкает.

– Звучит красиво. А реально?

– Реально. – Саша смотрит на нее.

– Я завтра соберу вещи и уйду к родителям. На какое-то время, а там будет видно.

– Почему не к нему?

– Он ни с кем не хочет жить.

– Офигенная позиция… Ладно, не торопись уходить. Знаю, что тебе там будет обломно. Я могу спать на полу пока. А там, как ты говоришь, будет видно…

– Хорошо, спасибо.

За стеной включается вода, начинает тарахтеть кран.

* * *

Квартира Воронько. Он лежит на диване, курит косяк. На полу стоят пустые пивные бутылки. Звонит лежащий на полу мобильник. Воронько дотягивается до него, нажимает на кнопку ответа.

– Алло.

В трубке – голос Оли:

– Алле, здравствуйте. Это – майор Воронько?

– Он самый. А кто это?

– У меня для вас есть информация.

– Очень интересно.

– Возможно, это будет вам действительно интересно.

– Возможно. Говорите.

– Это не телефонный разговор.

– А какой?

– Личный.

– У меня нет времени на это. Все, до сви…

– Подождите. Это касается группировки «Вена-1975».

– Да? И что вы про нее можете рассказать?

– Достаточно много.

– Но почему не сейчас, почему не по телефону?

– Есть причины. Мы можем встретиться в нейтральном месте?

– А к чему вся эта конспирация?

– Вы что, не понимаете, о чем идет речь? И думаете, что я ничем не рискую, встречаясь с вами?

– Тогда какие у вас мотивы?

– Все при личной встрече. Завтра, семь вечера, будьте у входа в лесопарк – вход со стороны проспекта Строителей. Вы должны быть один. Я вам позвоню.

– Не, ну конспирация у вас, по типу, смешная. Фильмов насмотрелись, да?

– Значит, завтра в семь, у входа в лесопарк…

Воронько бросает телефон на диван.

* * *

Комната Сергея. Он сидит на разложенном диване, прислонившись спиной к ободранным обоям. Девушка-азиатка, присев на край дивана, натягивает черные колготки.

– И ты часто так? – спрашивает Сергей. – В смысле, за деньги?

Девушка, не оборачиваясь, пожимает плечами.

– А предлагают часто?

– Не очень, – говорит она с заметным акцентом.

– А когда предлагают, ты всегда соглашаешься?

– Почти. Мне деньги нужны. У меня дома ребенок.

– А муж?

– Мужа нет. – Она наклоняется, поднимает с пола лифчик, надевает, застегивает.

– А где он?

– В жопе.

Девушка застегивает лифчик.

– А что твоя религия насчет этого говорит?

– Что – религия говорит? Как – говорит? – Девушка встает, натягивает джинсы, застегивает молнию.

– Ну, типа, по твоей религии так делать, наверно, нельзя? Или можно?

– Религия ничего не говорит. Она так, для красоты.

Девушка надевает синий свитер, берет со стола сумку. Сергей слезает с дивана, надевает трусы, открывает дверь. Девушка выходит. В смежной комнате на диване сидит мать Сергея – женщина под шестьдесят, с короткими седыми волосами, напряженным лицом, глубоко посаженными глазами. Работает телевизор, идет передача «Пусть говорят». Девушка и Сергей выходят в прихожую. Мать поворачивается, смотрит на них.

Девушка засовывает ноги в ботинки, берет с вешалки куртку, надевает. Сергей поворачивает ручку замка, открывает дверь. Девушка молча выходит. Сергей захлопывает дверь, заходит в комнату.

– Ты совсем уже стыд потерял! – кричит мать. – При мне, средь бела дня приводишь проституток. Ладно, на меня тебе наплевать. А соседи что подумают? Пусть бы еще русскую, так нет, нацменку где-то выкопал…

Сергей подходит к телевизору, сбрасывает его с тумбочки на пол. Звук обрывается.

* * *

На набережной пусто. Серый осенний день. В домах на другой стороне реки светятся несколько окон. Саша и Иван стоят у парапета. У каждого – по бутылке пива.

– Да уж, – говорит Иван. – Не знаю, что и сказать.

– Можешь ничего не говорить.

Оба делают по глотку пива.

– И что теперь будет с организацией? – спрашивает Иван.

– Она перестает существовать. Мы проводим последнюю атаку, и все. Организации «Вена-1975» больше не будет.

– Только из-за этого?

– Не только.

– А что еще?

Саша пожимает плечами.

– Сергей…

– Камень в мой огород…

– Дело не только в нем… Понимаешь, всегда должна быть «эксит-стрэтеджи», стратегия выхода. Неправильно рассуждать по принципу – давай ввяжемся в драку, а там будет видно. Нужно четко знать, как мы закончим свое дело.

– То есть ты считаешь, что мы неправильно делали, что не имели стратегии выхода?

– Да. Все террористические группы, которые действовали бессрочно, рано или поздно деградировали.

– А не слишком ли короткий путь у нас?

– А что значит – короткий, длинный? Сравнивать себя с кем-либо бессмысленно. Как мы решим, такой и будет путь. И я думаю, что со мной все согласятся: пора заканчивать.

– Кроме Сергея.

– Ну да. Но когда организации больше нет, каждый сам по себе.

Иван делает долгий глоток пива, начинает говорить. Его голос дрожит от холода.

– Саш, я тебе хочу кое-что сказать… Я был влюблен в Ольку. С первого курса. Может, я до сих пор в нее влюблен…

* * *

Коридор университета. Женя бросается на Олю, хватает ее за дрэды, валит на пол. Оля отбивается.

– Я тебя убью, падла, я тебя задушу! – кричит Женя.

Несколько человек пытаются оттащить ее. Женя успевает провести своими длинными ногтями по щеке Оли.

Два парня и девушка держат Женю, она пытается вырваться. Оля проводит пальцем по свежей царапине на щеке, смотрит на кровь.

– Тебе пиздец, падла! – кричит Женя. – Тебе пиздец!

Она начинает рыдать.

* * *

Вечер. С неба сыплется мокрый снег. Полицейский «опель» Воронько останавливается на проспекте у въезда в лесопарк. На другой стороне припаркованы несколько машин, среди них – «девятка» Сергея.

Майор закуривает, берет с соседнего сиденья телефон. По проспекту проезжают редкие машины. Воронько берет телефон, просматривает список принятых вызовов, набирает номер. Голос в трубке:

– Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

Майор бросает телефон на сиденье, делает затяжку. Звонок. Воронько отвечает.

Голос Оли:

– Здравствуйте. Выходите из машины и идите к озеру. Я буду ждать вас там.

– А не темно там случаем будет?

– Не темно. Там фонарь. Все, до встречи.

Майор кладет телефон в карман, выходит из машины. Он делает затяжку, бросает бычок под ноги, запирает машину, идет к лесопарку.

Воронько идет по лесопарку, отдаляясь от проспекта. Лесопарк освещен только светом фонарей с проспекта. Вокруг становится все темней. Майор останавливается, оглядывается по сторонам, достает телефон.

Выстрел.

Воронько бросается бежать зигзагами.

Еще выстрел. Еще.

Майор выхватывает пистолет, направляет туда, откуда стреляли. Жмет на курок. Снова выстрел в него, снова мимо.

Воронько стреляет опять.

За деревьями слышны шум, шаги. Майор бежит в ту сторону, стреляет, падает, зацепившись за поваленное дерево, роняет пистолет. Вскакивает, вынимает зажигалку, светит, ищет пистолет. Шаги удаляются.

* * *

Кабинет Воронько. У стола – он, Кабанов и Санькин.

– …сомнений в том, что это эти гондоны, у меня нет, – говорит майор. – Как всегда, работали чисто, все хорошо продумали…

– Повезло тебе, Игорь, что стрелок оказался хуевый. – Кабанов качает головой. – Вопрос в другом. Почему они хотели ебнуть именно тебя. И номер ведь где-то нашли…

– Номер не проблема, его многие в городе знают. А вот почему меня, а не кого-то там еще, – это дело десятое. Что по баллистике у нас?

– Ничего – в смысле хорошего, – говорит Кабанов. – Стреляли из пистолета Макарова. До этого нигде не засвечен…

– Очевидцев, как всегда, нет. – Санькин смотрит на Воронько. – Игорь, а почему ты поехал один, нам ничего не сказал? И вообще никому?

– Ну, сказал бы я, и что с того?

– Организовали бы подкрепление…

– Речь шла об информации…

– Игорь, не еби вола, – говорит Кабанов. – Не нам тебя учить, что, когда назначают встречу поздно вечером в лесопарке, информация там или нет…

– Я еще раз говорю: речь шла об информации…

– И ты наивно повелся, да? Ты это знаешь кому скажи? Хотел проявить себя героем?

– Пошел ты на хуй!

* * *

– …зачем ты это сделал? – спрашивает Иван. Он и Сергей сидят на кухне. На столе – водка и закуска. – Нет, ты мне можешь объяснить? Ты что, не понимаешь, что ты всех нас подставляешь?

– Никого я не подставляю. Если бы я тебе не рассказал, ты ничего не узнал бы про это, и никто не узнал бы. Прикинь, раз прошло столько времени, и молчок – значит, решили делу хода не давать.

– Мало ли что решили? Тебя могли вычислить. Может, уже вычислили и следят за тобой.

– Пиздеж. Никто за мной не следит. Я конспирацию соблюдаю, все такое…

– Все равно, ты не должен был ничего делать один, без организации…

– Перестань ебать мозги. Без организации! Есть акции, которые мы делаем все вместе. Все, остальное никого не касается. То, что я делаю, когда один, никого не касается. Что, может, я должен согласовывать со всеми, кого я ебу?

– Серега, ты превратился в такого же садиста, как менты. Я больше не хочу тебя видеть, не хочу с тобой общаться.

Иван встает, отодвинув табурет, выходит из кухни.

* * *

– …действие группы приостановлено, – говорит Саша. – Возможно, завершено. Окончательное решение примем позже.

– Если бы не ты, поставили бы эффектную точку. – Сергей кивает на Стаса.

Стас молчит.

– Давайте не предъявлять друг другу претензий, – говорит Оля.

– А ты не защищай его! – выкрикивает Сергей. – Он облажался конкретно. Если бы не он, все бы было в порядке. Завалили бы, на хер, этого говнюка… Я бы и то лучше выстрелил.

– Итак, мы никогда друг друга не знали, – говорит Саша. – Кроме тех, естественно, кто был знаком и раньше. Вероятность засветки мала, но нельзя исключать ничего. Если вдруг возникнут вопросы, все отрица…

– А у кого могут возникнуть вопросы? – перебивает Сергей. – Ты мне скажи конкретно: у кого могут возникнуть вопросы? У ментов? Значит, завтра ко мне придут и возьмут за жопу, да?

– Никто к тебе не придет, успокойся, – говорит Стас.

– Да? А зачем тогда такие разговоры?

– Надо быть готовыми ко всему.

– Не говори ты. А почему тогда мы не были готовы к тому, что он промажет? – Сергей смотрит на Стаса. Стас не отводит взгляд. – Почему всегда все было продумано, а в этот раз нет?

– Ты можешь успокоиться? – говорит Стас. – Сейчас поздно говорить об этом.

Сергей машет рукой, отворачивается к окну.

* * *

Кабинет Кабанова и Санькина. Санькин набирает на компьютере документ.

Звонит телефон. Санькин берет трубку.

– Здесь якобы информация для центра «Э», – говорит диспетчер.

– Хорошо, соединяйте.

– Здравствуйте, – говорит в трубке Женя.

– Здравствуйте, а с кем я говорю?

– У меня есть для вас важная информация.

– И вы предлагаете встретиться?

– Зачем, с какой стати? У меня все в электронном виде. Дайте адрес – и я все пришлю. Сами понимаете – мне нет смысла светиться. Даже наоборот… Дадите адрес?

– Да, конечно…

* * *

Вечер. Квартира Стаса. Свет в комнате не горит. Стас и Оля сидят на стульях перед окном. На подоконнике – бутылка вина, бокалы. Играет джаз – Диззи Гилеспи.

В окне – темнота и огни домов и машин.

– В ночном городе есть какая-то романтика и красота, – говорит Оля. – Не видно грязи. Только небо, которое иногда со звездами, темные коробки домов, свет фонарей и окон… И больше ничего… И еще ночь оставляет надежды…

– …на то, что завтрашний день будет лучше, интереснее…

– И это тоже…

– Почитай мне стихи.

– Нет.

Стас берет бутылку, наливает в бокалы.

* * *

From: 111 222 [111122222@yandex.ru]

Sent: Monday, November 26, 2012 20:08 AM

To: Vitaly Sankin

Subject: информация

Здравствуйте!

Прослушайте, пожалуйста, аудиофайлы по этим ссылкам – они вас заинтересуют:

http://narod.ru/disk/54522269001.2ec940d1b5f903e8d3dd2fab61084b12/1.mp3.html

http://narod.ru/disk/54522269006.2ee940d1b6f903e8d3dd2fab61084b12/2.mp3.html

http://narod.ru/disk/54522269011.3ec940d1b9f903e8d3dd2fab61084b12/3.mp3.html

http://narod.ru/disk/54522269022.5ec940d1b1f903e8d3dd2fab61084b12/4.mp3.html

А вот список людей, которые входят в группировку «Вена-1975»:

Станислав Кривозуб, ул. Металлургов, д. 67, кв. 125, тел. 263 42 24

Иван Николаенко, тел. 8 (982) 340 07 50

Ольга Никитина, тел. 8 (981) 628 12 85

Александр Сухов, телефона не знаю, парень Никитиной и близкий друг Николаенко.

* * *

Кабинет Воронько. У стола – он сам, Кабанов и Санькин.

…на записи – фигурируют четверо мужчин и одна девушка, – докладывает Санькин. – Если это не инсценировка, то, выходит, на группировку мы вышли. Они реально обсуждают покушение на тебя…

– Что значит – инсценировка? – перебивает Воронько. – Какой смысл это инсценировать? Объясни…

– Ну, всякое может быть… Ничего не надо исключать, когда информация из неизвестного нам источника…

– Ты говоришь хуйню. Если обсуждали покушение, какая может быть инсценировка? Откуда у них информация? Никто же не знал, в газетах ничего не было… Ладно, что там дальше?

– По людям, на которых она указала. Пока только самая предварительная информация. Двое – студенты университета, Иван Николаенко, девяносто второго года рождения, и Ольга Никитина, девяносто первого. С хозяином квартиры еще интереснее. Станислав Сергеевич Кривозуб, семьдесят первого года рождения. Владеет квартирой по договору купли-продажи от мая две тысячи одиннадцатого года. Он же там и прописан один. Не женат. Ни одного мобильного телефона на него не оформлено, ИНН нет, номера пенсионного страхования – тоже. То есть кадр явно подозрительный. На Никитину и Николаенко никакой информации в наших базах нет. Про одного из двух других мужчин знаем только имя – Александр Сухов. Про четвертого не известно ничего.

Воронько морщит лоб, смотрит на Кабанова, потом – на Санькина, спрашивает:

– Что насчет той девки, которая прислала информацию?

– Ничего, – отвечает Санькин. – Запрос провайдеру насчет IP отправим, но, с большой вероятностью, это бесплатный wi-fi в кафе. Зачем ей светиться? Хотя, с другой стороны, непонятно, какие у нее мотивации…

– Хуй на ее мотивации, – говорит Воронько. – Если это не фуфло… Ну, я еще сам послушаю запись. Само собой, не будем торопиться. Один неверный шаг – и мы обосрались. А обосраться нам сейчас нельзя. Ждите дальнейших распоряжений.

Кабанов и Санькин выходят.

Воронько сидит у компьютера. Проигрывается звуковой файл:

«– …атаковать Завьялова – этот говнюк Краснодонцева прикрывает.

– Нереально. Как ты атакуешь Завьялова – с его охраной? Можно, конечно, совершить попытку, но она будет и неэффектная, и неэффективная…

– Можно попробовать майора Воронько, начальника центра «Э». Я смогу найти…»

Стук в дверь. Воронько останавливает запись. Заходит старлей, кладет на стол несколько листков бумаги.

– Вот что по этим пробили, – говорит он.

Воронько кивает. Старлей выходит.

Майор просматривает бумаги, хмурится. Берет из пачки сигарету, щелкает зажигалкой, затягивается.

Глядя в бумаги, он покачивает головой, встает, подходит к окну. Под днищем полицейского уазика спит дворняга. Рядом полицейский сержант копается под капотом «пятерки».

Воронько неаккуратно складывает бумажки, засовывает в карман.

* * *

Редакция. В кабинете – Андрей и Витя.

– Смотри, какое западло. – Андрей отрывает глаза от монитора. – Дата релиза «Джанго освобожденный» в Америке – двадцать пятого декабря. А в России – только семнадцатого января…

– Меня это не слишком угнетает. Я не большой поклонник Тарантино. Он эксплуатирует насилие, зарабатывая на этом капитал. А ведь это – не игрушка. Какой-нибудь пацан посмотрит – и решит, что так и надо. Особенно в Америке, где каждый второй ходит с пистолетом…

– Ну, во-первых, никто пока не доказал связь между насилием на экране и насилием в жизни. Во-вторых, все почему-то заморачиваются на насилии у Тарантино, а в его фильмах много всего прочего, много всяких фишек…

– Мне его фишки неинтересны, я не фанат. Пусть фанаты во всем этом копаются. Ты, например, можешь копаться, если ты фанат.

– Да, я – фанат.

* * *

Иван кладет в чехол гитару, застегивает молнию. Бросает в рюкзак несколько тетрадок и книгу Славоя Жижека «О насилии». В ноутбуке играют «Последние танки в Париже»:

Если это выборы

Я ебал систему

На хуй депутатов

Отличная тема

Кого ты хотел наебать?

Кого ты хотел наебать?

Кого ты хотел наебать?

Кого ты хотел наебать?

В комнату заглядывает сестра:

– Опять ты слушаешь маты?

Иван пожимает плечами, останавливает проигрыватель, закрывает ноутбук. Он берет гитару, рюкзак, выходит из комнаты. Сестра, улыбаясь, грозит ему пальцем.

* * *

Воронько сидит в машине. Она припаркована в индустриальной зоне. Воронько открывает пакет с сим-картой, берет телефон, снимает крышку, меняет сим-карту. Находит в памяти телефона номер, подносит телефон к уху.

– Алло! Я без предисловий. Твоя дочка – участница экстремистской группировки. Пусть срочно рвет когти из города. Это – все, что я могу сделать. Пара часов – максимум. После этого все закрутится, и будет поздно. Все. Давай.

Майор отключает звонок, достает из телефона сим-карту, разламывает, опускает стекло, выбрасывает ее за окно.

Он достает сигареты, закуривает, смотрит перед собой. Над заброшенным заводским цехом с выбитыми стеклами висит серое тусклое небо.

Воронько вставляет в телефон старую сим-карту, закрывает крышку, набирает номер.

– Алло! Ну что, все готово? Приступайте. Я буду минут через двадцать. Все, давай.

* * *

Трамвай катится вдоль длинного серого забора. Оля сидит на заднем сиденье, слушает в наушниках альбом Тома Морелло «World Wide Rebel Songs». Музыка обрывается, на экране телефона – звонок. Оля нажимает на кнопку ответа.

В трубке – Андрей:

– Тебе надо срочно уезжать. Срочно! Не задавай никаких вопросов, ничего не объясняй. Информация из надежного источника. Про тебя, вернее, про вас всех узнали. У тебя есть меньше двух часов. Ты все поняла?

– Да. Спасибо.

– У тебя деньги есть?

– Нет.

– Постараюсь собрать, сколько смогу, и привезу на вокзал.

– Хорошо, спасибо.

– Звони мне из таксофона, мобильный отключи.

– Понимаю. Пока.

– Пока.

Снова включается музыка. Забор закончился. Потянулись облезлые хрущевки и голые деревья. Трамвай замедляется, подъезжая к остановке. Оля вскакивает, выходит, на ходу набирает номер. Идут длинные гудки.

* * *

Квартира Стаса. Стас сидит у окна, курит. Во двор въезжают три полицейские машины, микроавтобус. Из них выскакивают менты-спецназовцы в камуфляжных куртках и черных масках.

Стас резко тушит сигарету о подоконник, выходит из кухни.

Стас сидит на табуретке в прихожей, перед входной дверью. В обеих руках – пистолеты. За дверью слышен стук шагов. В дверь звонят, потом начинают стучать.

Стас берет из пачки сигарету, щелкает зажигалкой, затягивается.

В дверь стучат чем-то твердым.

– Выламывай, на хуй, замок! – кричит кто-то за дверью.

Удары, скрип, треск дерева. Дверь дрожит, выгибается. Распахивается. Коробка замка отрывается, болтается на одном шурупе.

Три спецназовца в синем камуфляже и масках, мент-сержант без шапки, с ломом в руке. За ними – металлическая дверь напротив, край перил.

Стас стреляет. Еще раз. Еще раз. Еще раз. Мент падает на бетон. По лбу растекается кровь. Один спецназовец успевает отскочить. Два других тоже падают, один нажимает на курок.

Очередь сбивает Стаса с табуретки. Он падает на спину, выпускает из рук пистолеты.

Они глухо ударяются о линолеум.

В прихожую вбегают менты и спецназовцы. По линолеуму расплывается лужа крови. В ней лежит потухший бычок.

* * *

Оля отходит от киоска, держа в руке телефонную карту, подходит к таксофону. Она снимает трубку, набирает номер. Один гудок, второй, третий, четвертый.

– Алло, – говорит в трубке Саша.

– Никаких вопросов. Надо срочно бежать из города. Встречаемся на вокзале, у касс дальнего следования. Выбрось эту симку.

Оля вешает трубку на крюк, идет к остановке. Пенсионерка с сумкой на колесах копается в кошельке. Два тинейджера пьют пиво из бутылок. Из-за поворота выезжает трамвай.

* * *

Аудитория в университете. За столами – два десятка студентов, в том числе – Иван. У доски – молодая миниатюрная преподавательница.

Стук в дверь. Заходят три мента – капитан и два старлея.

– Николаенко Иван здесь? – спрашивает капитан.

Иван встает.

– Да, это я.

– Собирайся, с вещами, на выход.

– А в чем дело? – спрашивает преподавательница.

Менты молчат.

Иван берет рюкзак, гитарный чехол, идет по проходу. Студенты провожают его взглядами. Один старлей открывает дверь, выходит, за ним – Иван, два других мента.

В коридоре старлей срывает с плеча Ивана чехол, расстегивает. В нем – гитара. Два других мента надевают на Ивана наручники.

* * *

Тамбур. За окном – темнота и мелькающие огоньки. Оля и Саша курят.

– …независимо от того, откуда у них информация, – говорит Саша. – Надо понять, что конкретно они знают и про кого.

– Отец мне сказал: про всех вас знают, инфа из надежного источника. У меня нет причин ему не верить.

– Понимаешь, я с этим не спорю. Я просто пытаюсь понять, что случилось. Как менты могли узнать…

– Конспирацию я соблюдала…

– Я тоже. А насчет остальных…

– Сейчас можно подумать на любого…

– У Стаса были твои контакты?

– Ты что, думаешь, что…

– Нет. Просчитываю сценарии. Если, например, его взяли…

– Нет. У него не было моего «официального» номера, и он мне никогда не звонил.

– Получается, у него только мобильник для акций. Во всех мы симки поменяли после атаки на майора. Значит, там ничего уйти не могло. Ладно, в любом случае…

– Что сейчас?

– Ребята в Москве помогут нам сделать новые документы.

* * *

Кабинет генерала. За окнами темно. Генерал лежит на диване, смотрит в потолок. Рядом стоит Воронько, докладывает:

– …оказал сопротивление и был убит. В квартире обнаружен пистолет, из которого стреляли в меня, и еще оружие. Николаенко задержан, с ним ведутся следственные действия. Местонахождение Никитиной установить не удалось, она объявлена в федеральный розыск. В настоящее время ведется работа над установлением личностей остальных членов банды…

Генерал поднимает руку. Воронько останавливается.

– Хорошо, Игорь, очень хорошо. Значит, мы можем говорить, что банда ликвидирована?

– Ну да, можем…

Генерал кивает.

– Сейчас отдам распоряжение, чтобы выпустили пресс-релиз…

* * *

Кабинет. Два мента – лейтенант и старлей – бьют ногами Ивана. Он лежит на полу, прикованный наручниками к батарее. Второй рукой он пытается закрыть лицо.

– Ладно, перекур, – говорит старлей, подмигивает лейтенанту.

Лейтенант подходит к Ивану, хватает его свободную руку, достает наручники, приковывает и ее к батарее. Он берет со стола противогаз, натягивает Ивану на голову. Иван трясет головой, но это не помогает.

Старлей берет из пачки две сигареты, щелкает зажигалкой. Дает одну сигарету лейтенанту.

Лейтенант делает затяжку, вставляет сигарету в шланг противогаза. Иван снова начинает трясти головой. Менты хохочут. Лейтенант достает сигарету из шланга, делает затяжку, стаскивает противогаз с головы Ивана. Лицо его покраснело, глаза слезятся, он хватает ртом воздух. Менты улыбаются.

– Ну что, поговорим, брат? – спрашивает лейтенант.

– Какой он тебе, на хуй, брат? – Старлей хохочет. – Гнида сраная. Ну, что, скажешь нам что-нибудь интересное?

Иван качает головой.

* * *

Москва. Гостиничный номер. На полу – два чемодана, рюкзак и сумка. Кевин и Вика сидят на кровати. Работает телевизор.

– …де разгромлена банда, совершившая ряд нападений на сотрудников правоохранительных органов в течение последних двух месяцев. Лидером банды был человек с темным прошлым, в последнее время живший под именем Станислав Кривозуб.

На экране появляется паспортная фотография Стаса.

– Однако у правоохранительных органов имеются основания предполагать, что это не настоящая его фамилия и что этот человек имеет долгое криминальное прошлое. В его квартире обнаружены две единицы стрелкового оружия и боеприпасы. Еще один член банды, имя которого не раскрывается в интересах следствия, арестован, с ним ведутся следственные действия. Еще ряд лиц объявлены в федеральный розыск.

На экране появляется ведущая новостей.

– А сейчас возвращаемся к столичным новостям…

* * *

Полицейский «опель» припаркован в промзоне. За рулем – Воронько. К машине подходит Шама. Воронько опускает стекло. Шама подает ему прозрачный пакетик с травой. Воронько бросает его на сиденье рядом, резко поворачивает ключ, включает передачу.

Машина, взвизгнув, трогается. Шама отскакивает в сторону.

Воронько одной рукой ведет машину, второй берет начатую бутылку водки, подносит ко рту, делает глоток.

* * *

«Девятка» Сергея едет по городу. Звонит мобильник, Сергей берет его с сиденья, уменьшает громкость, отвечает.

– Сережа, это тетя Света, мама Вани… Его арестовали… – Она плачет. – Ты ничего про это не знаешь?

– Понятия не имею. А за что?

– Никто ничего не говорит… – Она продолжает плакать. – Даже и подумать ничего не могу… Он же… Он же ни в чем таком никогда…

– Успокойтесь. Это, скорей всего, по ошибке. Так бывает. Все разрешится, не волнуйтесь… Я перезвоню, сейчас занят…

Сергей отключает звонок, разгоняет машину. «Девятка» выезжает на мост. Сергей перестраивается в крайнюю правую полосу, опускает стекло, швыряет мобильник. Он перелетает перила моста.

* * *

«Опель» стоит на парковке у торгового центра. Воронько держит в пальцах косяк, затягивается, бросает его под ноги. Берет бутылку водки – она почти пустая. Допивает, бросает на сиденье.

Воронько выходит из машины, идет к входу в торговый центр. Двери раздвигаются. Он заходит внутрь.

Воронько, шатаясь, идет мимо витрин магазинов с манекенами и стикерами, объявляющими скидки.

Он подходит к фонтану, перелезает через бортик, входит в воду. На него смотрят проходящие мимо покупатели. Воронько улыбается.

Он достает пистолет. Люди, увидев это, бросаются бежать. Женщины вскрикивают.

Воронько стреляет в висящую под потолком рекламу магазина электроники. Еще раз, потом еще.

Люди продолжают разбегаться. Охранники стоят в стороне, переговариваются по рации.

Воронько берет пистолет в рот, садится в воду. Выстрел. Он падает на спину. Вода начинает окрашиваться в красный цвет.

* * *

Ночь. «Девятка» едет по трассе. Негромко играет музыка.

«Мент прав! Помни это»

Надпись на ручке его пистолета

Мент прав! Без палева

Смотрим в дуло его «Макарова»

«Мент прав! Помни это»

Надпись на ручке его пистолета

Глаза Сергея закрыты. Руки выпускают руль.

«Девятка» въезжает на мост, проезжает сто метров, пробивает ограждение, падает вниз.

* * *

Кабинет генерала. Заходит Катя с подносом, ставит на стол графин с водкой, рюмку и вазочку с черной икрой. Завьялов хлопает ее по заднице. Катя наигранно улыбается, выходит из кабинета.

Генерал берет графин, наливает водки. Звонит телефон. Он снимает трубку.

Голос Кати:

– Звонят из приемной губернатора. Иван Сергеевич будет говорить.

– Да, конечно.

После паузы – в трубке голос губернатора:

– Добрый день, Анатолий Петрович.

– Здравствуйте, Иван Сергеевич.

– Разговор у меня к тебе не самый приятный.

– Ну, это я, значится, могу предположить… Виноваты мы, да, признаю, что виноваты… Но тут много всяких обстоятельств…

– Речь не об обстоятельствах, Петрович. Тебе надо уйти.

– Что значит – уйти?

– То и значит. В отставку, по собственному желанию…

– Из-за какого-то отморозка?

– Ну, вот, Петрович, он у тебя уже отморозок – а еще недавно называл его самым перспективным сотрудником, надеждой всего ГУВД…

– Ну, ошибся я, с кем не бывает? Поверьте, Иван Сергеевич, у меня это тоже в голове не укладывается. Понимаю, случай, значится, исключительный… Но ведь без жертв, заметьте, по людям он не стрелял…

– Петрович, если бы он устроил стрельбу по людям, я бы так с тобой не разговаривал, я бы сразу подписал указ о твоем увольнении, ясно? А я с тобой по-хорошему, как с ветераном МВД. Я тебе открываю все карты: против тебя компромата накопилось достаточно, плюс ситуация с сектой месяц назад. Плюс, расследование экстремистской группировки. Один убит, двое в розыске, еще один не установлен. Только один задержан, но признательных показаний не дает… То есть информации о группировке нет никакой. Мы даже не знаем, сколько их точно было. Может, гораздо больше.

– А что, было бы лучше, если бы из этого говнюка выбили признательные показания?

– Я разве такое говорю? Побойся бога, Петрович. Если бы я про такое узнал… Но я скажу тебе одно: сейчас хороший повод уйти.

– Что, своего кого-то хотите поставить?

– А вот такой разговор уже неправильный. И я его продолжать не буду. Жду сегодня же рапорт об отставке. До свидания, Петрович.

– До свидания.

Завьялов резко кладет трубку, бубнит под нос:

– Ну, падла, говнюк…

Он берет рюмку, выпивает, сует пальцы в вазочку, слизывает с них икру.

* * *

«Областная трибуна», 30 ноября 2012

Рубрика: Акценты

Заголовок: «Покой нам только снится»

Автор: Андрей Никитин

За последние несколько дней наш город просто сотрясла волна событий, связанных с криминалом и полицией, и остается лишь надеяться, что весь этот кошмар наконец завершился и мы сможем постепенно вернуться к нормальной жизни. Если, конечно, сможем.

Началось все достаточно радужно. Была разгромлена экстремистская группировка «Вена-1975», совершившая несколько нападений на правоохранителей города в последние два месяца. При этом полиция не раскрыла практически никаких подробностей, связанных с этим делом, ограничившись одним скупым пресс-релизом. Согласно ему, главарем банды был некий Станислав Кривозуб, а в нее входили еще несколько человек, один из которых задержан, а еще несколько объявлены в федеральный розыск. Все попытки получить хоть какие-либо подробности натыкались на отказ: «в интересах следствия детали не раскрываются».

Несмотря на безусловно положительную новость, у журналистов и обычных граждан имеется множество вопросов к полиции по этому делу. Каким образом удалось выйти на эту тщательно законспирированную группировку? Установлены ли все ее участники? Каковы были мотивы ее участников?

Однако уже через два дня после рапорта о разгроме банды майор Игорь Воронько, начальник центра по борьбе с экстремизмом при ГУВД, который лично занимался группировкой «Вена-1975», устроил стрельбу в торговом центре, после чего покончил жизнь самоубийством. Как обычно, правоохранители отказались комментировать инцидент, но его свидетелями стали десятки горожан, находившихся в этот момент в торговом центре и потом рассказавших о нем во всех подробностях в блогах и социальных сетях.

И следующим камнем в огород городской полиции стала отставка начальника ГУВД области генерал-майора Завьялова, занимавшего этот пост в течение восемнадцати лет. Мало кто верит в официальную версию «по состоянию здоровья», и не увидеть связи между последними событиями и отставкой может лишь самый наивный человек.

Что же мы имеем в сухом остатке? Группировка «Вена-1975», как это ни кощунственно звучит, добилась своих целей или хотя бы некоторых из них. Областное ГУВД ждут перемены, неизбежные с приходом нового руководителя, и хочется надеяться на то, что новый начальник уделит внимание и тем проблемам, которые обнажились не без помощи группировки: насилие и произвол со стороны сотрудников полиции, их низкая готовность и вследствие этого уязвимость. Одновременно новому начальнику нужно будет попытаться поднять привлекательность службы в полиции. Ряд молодых полицейских, опрошенных нами, уже подумывают о смене сферы деятельности, а молодые люди говорят о потере интереса к службе в правоохранительных органах как о варианте жизненного пути.

* * *

Москва. Оля стоит у окна в маленькой комнате. На ней коричневый мешковатый свитер, дрэды собраны в хвост. За окном – черные голые деревья и серая стена девятиэтажки.

Саша – в джинсах и черной кофте с капюшоном и надписью La Gloriosa Aviacion Republicana – сидит на незаправленной постели. Кусок обоев над самой кроватью – потертый и засаленный.

– Чай поставить? – спрашивает Саша.

Оля поворачивается, кивает.

Саша спрыгивает с кровати, открывает дверь, выходит из комнаты.

За кухонным столом сидит с ноутбуком стриженный налысо парень. Он поднимает глаза на Сашу и снова утыкается в экран. В углу стоит стопка коробок из-под пиццы, рядом – «батарея» пивных бутылок.

Саша берет со стола чайник, подходит к раковине. В ней – несколько грязных тарелок и вилок, размякший огрызок пиццы. Саша открывает кран. Вода льется в чайник. Где-то в квартире слышна музыка – рэгги.

Саша ставит чайник на подставку, жмет на кнопку, возвращается в комнату.

Оля сидит на кровати, прислонившись спиной к стене.

Саша садится рядом.

– Если паспорта будут готовы завтра, то в субботу уже сможем выехать.

Оля кивает.

* * *

Двери лифта раздвигаются, выходит Женя. На ней – черная куртка, черные кожаные перчатки, голубые джинсы и сапоги. На плече – черная сумочка.

Женя подходит к квартире Стаса. Замок выломан, дверь лишь слегка прикрыта, заклеена бумажкой с печатью. Женя берется за ручку, открывает дверь. Бумажка разрывается. Женя входит.

В прихожей – лужа засохшей крови, в ней – бычок, на плитках – засохшие кровавые отпечатки ботинок. Женя, обойдя лужу, идет на кухню.

Она открывает окно, пододвигает к нему табуретку, садится. Достает из сумочки сигареты, зажигалку, закуривает. За окном – районы многоэтажек, улицы с машинами, на горизонте – дымящие трубы комбината. На белом небе висит неяркое осеннее солнце.

Content

Владимир Козлов
Война

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая