Дальняя пристань

Дальняя пристань

Я родился и вырос в поселке, названием которого, его сущностью был порт. Ограниченная двумя вдающимися в море косами бухта — идеальное место для стоянки судов.

Она стала пристанищем для русских мореходов еще в шестнадцатом веке, когда, пройдя от Харасавэйского мыса через систему озер и речек в Обскую губу, они поднимались вверх по Оби и Иртышу в неведомые чудесные страны.

Потом, в начале двадцатых годов, сюда приходили из Омска суда «Убекосибири». Уже взрослым я случайно наткнулся на стихотворение Леонида Мартынова, посвященное этим искателям будущего, своим товарищам.

Капитаны-ямальцы,

По меридиану скитальцы,

Не на Оби ли

Вы лицезрели виденья

Грядущего изобилья?

О каких Мангазей возрожденье

Вам полярные ветры трубили?

Но вещать не любили,

Подобно Сибилле,

Вы в своей штаб-квартире,

В своем учрежденье,

Именуемом:

«Управление

По обеспечению

Безопасности кораблевождения

В устьях рек и у берегов Сибири»

Первые два миллиона рублей, выделенные в далеком восемнадцатом за личной подписью председателя Совнаркома, и положили начало моему поселку как погрузочно-разгрузочной пристани будущих Карских экспедиций и вообще всего того будущего, которое уже почти состоялось.

В детстве мои друзья очень интересовались странными, клепанными из металлических полос, уже ржавыми пирамидками со звездочками, что стояли на старом кладбище. Еле разбирали мы на медных табличках фамилии и годы гибели «при исполнении служебных обязанностей» матросов и боцманов; был даже памятник капитану. Даты на табличках укладывались в промежуток с двадцатого по двадцать седьмой годы.

С той поры, как я себя помню, на берегу бухты стоял поселок, а в порту, на рейде, дымили трубами пароходы из Архангельска, Новосибирска, Томска, Омска и Тюмени. У берегов под белыми треугольными парусами плыли подчалки, пыхтели у пирсов мотоботы, буксируя наполненные рыбой длинные неводники и неуклюжие плоскодонки. Между пирсами и рейдом таскали баржи два маленьких закопченных катерка, своими очертаниями похожие на уменьшенную «Аврору». И имена у них были звучные «Ленинец» и «Сталинец». Где-то в середине пятидесятых, когда я стал первоклассником, второй катер увели на ремонт, откуда он так и не вернулся. А если уж честно, то именно эти прибрежные катеришки сделали на Карском побережье революцию. Они привезли с рейда все, от книг до мощных дизелей для электростанции, в маленький поселок, задуманный как пристань будущего.

Летом самыми любимыми местами наших игр были родившиеся еще в середине девятнадцатого века баржи-утюги, доживавшие свой век на мелкой воде. Одни еще громоздились огромными серыми глыбами-казематами, другие торчали на берегу, напоминая выбеленными солнцем ребрами-шпангоутами скелеты первобытных динозавров, нарисованных в наших книжках. Позже в школьном коридоре на тумбочке появился кусок бивня настоящего мамонта, найденного почти в сохранности одним незадачливым трактористом. В дальней дороге у него закрутился трос и, увидев торчащее на голой ладони тундры бревно, да не какое-нибудь, а толстое, он привязал трос. Дергал-дергал, «бревно»-то и обломилось. Лишь увидев излом, тракторист сообразил, что это вовсе не дерево, а какая-то кость. Он закинул обломок в сани, потом показал находку учителю истории Алексею Степановичу, а уж тот нашел куда написать. Всю весну в сотне верст от поселка работала экспедиция. Мамонта забрали, а кость так и осталась в школе напоминанием о далеком-далеком прошлом.

Не менее интересен для нас выходящий жерлами подземелий к морю мерзлотник. Зимой в нем нет ни ветра, ни большого мороза, но зато гладок лед и множество галерей-переходов, напоминающих сказочный дворец снежной королевы. Здесь проходили многолюдные и яростные игры в «войнушку» и «разведчиков», и еще был хоккей с летающей от стенки к стенке консервной банкой и катание на фанерках по скату от входа в глубину мерзлотника.

Я помню молчаливого седого человека — главного инженера завода, бывшего метростроевца — это ему первому в мире пришла в голову мысль создать в вечной мерзлоте необъятные галереи-хранилища.

Поселок был жильем рыбаков, охотников, оленеводов. Время от времени здесь появлялись всевозможные изыскательские партии, они уходили в пространства тундры, потом возвращались, нагруженные образцами, схемами, картами, документами изысканий и измерений, и исчезали до нового лета. Рыбаки и охотники делали свое дело тихо, а в поселок поступали уже плоды их труда. Оленеводы подкочевывали с первым хорошим снегом к поселку, устраивали гонки оленьих упряжек. С веселым гиканьем носились от магазина к магазину, закупали мешками припасы, ящиками «огненную воду» и вновь растворялись в сумерках подступающей полярной ночи.

Лениво лаяли собаки, ложившиеся обязательно поперек дорожек и тропинок.

Жизнь текла буднично и спокойно, всплескиваясь лишь по праздникам да тогда, когда, огибая огромные донные льдины, приходил, открывая навигацию, пассажирский теплоход. Местные жители называли его «пиратским судном», называли любя, хотя никто так не обирал население здешних мест, как «деловые люди» с этого четырехпалубного красавца.

Мужское население в поселке не задерживалось, если не считать совсем молодых парней, в основном работающих электриками, связистами, слесарями, да нескольких матросов с допотопного катера.

Но жили в поселке особые люди. Они были легендой местного общества, его гордостью, хотя от них исходили и разные неприятности местного значения. Это — грузчики.

Все, что давали поселок и вся округа, все, что приходило водой и прилетало по воздуху, проходило через их руки. Этими же руками грузилось на суда все, добываемое рыбаками и охотниками, выращенное оленеводами — тысячи тонн рыбы, мяса, тюки со шкурами и даже мороженые куропатки к столу пока еще здравствующих королей.

Большинство зрелых мужчин поселка стремилось попасть в эту привилегированную когорту. Здесь можно было получать иногда даже больше, чем удачливые рыбаки или охотники. Это, во-первых. Во-вторых, грузчики имели неписаное право на приобретение первыми всего того, что перетаскивали на своем горбу (на сей порядок никто не посягал).

Но эти сильные, обветренные, с жилистыми руками люди часто работали месяцами, от света до темноты, и засыпали за столом, не успевая вычерпать тарелку борща, изготовленного хозяйками из консервов Краснодарского крайпищепрома. Они мокли под дождями весной и осенью, мерзли зимой в ожидании запропавших где-то самолетов, и вообще были спасательной командой поселка в любых сложных ситуациях, будь то наводнение, зимний ураган с заносами, авария на производстве или массовая драка в клубе.

Мы выросли, и я, как и многие сверстники, спокойно работал электриком — лазил по столбам, тянул провода, менял в домах перегоревшие пробки.

Но вот однажды… Шло обычное профсоюзное собрание. Собрание в клубе, как это всегда бывает перед путиной. Путина для наших краев — и посевная, и уборочная, вместе взятые. Выступил директор рыбзавода, за ним парторг, сказал свое веское слово главбух, что-то промямлил про расценки старший нормировщик. Председатель собрания начал взывать к сидящим в зале, мол, скажите, как и что думаете:

— Подправьте администрацию, если что не так.

Но по всему было видно — желающих выступать не найдется.

Я сидел в президиуме, в третьем ряду, как-никак секретарь комсомольской организации.

В общем, мне надо было выступить, тем более парторг Александр Иванович пялился на меня и мотал головой в сторону трибуны. Я встал. Говорить не боялся, людей знал, и теперь, подражая парторгу, я сослался на текущие в мире события, а уж потом обратился к делам рыбзавода. Призвал молодежь в юбилейном году работать по-ударному на всех участках.

Нельзя ничего предвидеть заранее. Вместо намеченного по запискам оратора на сцену вылез ехиднейший из мужиков, тощий, с жидкими усами под запорожца Муленюк. Он жил уже лет тридцать в поселке и все говорил на каком-то украинско-местном наречии, отчего пилорамщики (с ними Муленюк работал в промежутках между осенней и весенней путинами) любили слушать в его исполнении даже доисторические анекдоты.

Муленюк, картинно и горестно покряхтывая, взобрался на трибуну, отпил глоток воды из графина, прокашлялся и, сделав рожу завзятого лектора, подмигнул сидящим в первом ряду и начал плести про некоторых «у президиуме»:

— Яки телки вымахали, а усе матку сосут, а таки хлопцы, як Муленюк, пупки надрывають у путину у грущиках. А вони ходють, як цацки з железяками у торбе, обслуживають транспортеры. А те, скажени, пока нет рефрижературов, бегуть, а як те у бухте дымять, оказуеться, моторы горять — не выдерживают А Муленюк опять у санки запрягаться и, харкнув на радикулит, на себе ящики возить…

Парторг вмешался:

— Что вы предлагаете, Иван Карпыч?

— Я? — зажеманился и деланно удивился Муленюк. — Я предлагаю цих бычков, що мычать и бодаються на танцах, направить у юбилейном году на выручку таким несознательным, якой есть Муленюк…

Старый хрыч всегда прикидывался, когда говорил серьезные вещи.

Одни в зале смеялись, другие, улыбаясь, поругивали грузчика. Александр Иванович дал ответ «гражданину Муленюку»: он, мол, «законов не знает, что бычки бычками, а восемнадцати лет нету».

Началась перебранка между сторонниками старой язвы и ревнителями законности. Уже выступил директор и сказал, как бы между прочим, что Иван Карпович из-за слабости здоровья в эту путину останется на пилораме, но гвалт не утихал. Тогда я снова забрался на трибуну и прокричал, что мы готовы организовать свою комсомольско-молодежную бригаду грузчиков и посмотрим тогда, кто «телки», а кто нет.

— Сам с усам! — Парторг прикрыл обсуждение.

Наутро я стоял перед ним и объяснял свою идею. Предложил собрать в бригаду лучших ребят, с которыми учился. Ребята были здоровые, крепкие. И работать будут не хуже Муленюков, доказывал я парторгу, нажимая на вчерашние события.

То, что бригадиром буду сам, решил сразу после собрания: во-первых, секретарь комсомольской организации, во-вторых, не слабей своих сверстников и, в-третьих, — еще в детстве возил на лошади ящики с рыбой и знал, как работают грузчики. Наблюдал все тонкости погрузки, начиная с мерзлотника и кончая перевалкой ящиков с халки, мелкосидящей баржи, на суда-рефрижераторы.

Александр Иванович увел меня к директору. Тот выслушал мои доводы, но ребят разрешил взять через одного. Набрать половину бригады, а остальных он даст вербованных из тех, кто не очень стремится работать…

На следующий день я полдня под присмотром Наденьки из бухгалтерии разбирался в старых нарядах, расспрашивал ее о всяких уловках учетчиков и мастеров. Наденька, в пределах своих возможностей, как могла, поясняла. Потом сходили в кино, пили чай. После чего я нечаянно обнял ее, и на этом курс обучения основам учетного дела завершился, я был отправлен домой.

После визита в отдел кадров спросил у парторга:

— А где найти людей, что в списке?

— Понимаешь, — после некоторой заминки ответил тот, — люди новые, но они уже все в общежитии, сходи туда, познакомься.

Общежитием служила бывшая сетепосадочная мастерская, разгороженная дощатой стенкой на две просторные комнаты. В них местные умельцы построили у стен двухэтажные нары, так что середина комнаты была ничем не заставлена. Вещей у людей, населяющих это общежитие, было не густо, в основном, то, в чем ходили зимой и летом — на работу и в клуб, в магазин и на прием к начальству. Этот нарядно-трудовой джентльменский набор, с небольшими вариациями на тему погоды, содержал в себе следующее: брюки легкие — засаленные, штаны ватные — прожженные в нескольких местах, рубашку нижнюю, заменяющую и манишку для бала, шубу — у состоятельных и фуфайку — у промотавшихся, наконец, куцую жеваную шапку и кожаные бродни, надеваемые поверх валенок или специальной теплой обуви из оленьего меха. Все это стиралось и чистилось примерно раз в два года и носилось до полного истлевания.

Когда я вошел в комнату, в нос ударил настолько терпкий дух, что даже в моей крепкой голове слегка помутилось. На некрашеном замызганном полу разместилась кучка людей в самых разнообразных позах Одни сидели на корточках, другие стояли на коленях, некоторые раскорячились на четвереньках, были даже полувозлежащие Все вели оживленный, украшенный непереводимыми оборотами разговор.

Из середины худенький лохматый мужичонка выкрикивал:

— Саяно-Шушенское! Красноярский край!

В куче раздался голос:

— Я там был. Комсомольцев много и прогулы считают.

— Порт Ванино! Дальний Восток! У самого синего моря! — опять прокукарекал мужичок.

Движение, приглушенный спор, кряхтенье, кто-то меняет положение. Сразу несколько голосов:

— Да нет!

— Не подойдет, далековато!

— Там с пропиской туго.

— С выпиской еще хуже!

— Да где мы столько денег на билеты возьмем? И шамать надо.

— У тебя одно в голове, лишь бы пожрать, — раздраженно произнес худой человек, ложась на живот и вытягиваясь по полу во весь двухметровый рост.

— А может, в Воркуту рванем на шахты? Там народу не хватает…

— Нет… там милиция лютует — не любят нашего брата.

Какой-то насмешливый голос добавляет:

— Такого добра там своего навалом, — и человек засмеялся.

На него зашикали, а я, воспользовавшись общим невниманием, подошел и заглянул через давно нечесанные головы «первопроходцев». В середине круга лежала помятая, в каких-то немыслимых пятнах газета. По верху, во всю полосу шел броский заголовок «Тебе в дорогу, романтик», а под ним контурная карта страны с нанесенными на ней комсомольскими стройками. Грязные заскорузлые пальцы водили от стройки к стройке.

— Здорово живете, мужики! — гаркнул я.

«Мужики» подняли головы и смотрели недоуменно и враждебно.

— Чего надо? — спросил лохматый, явно самый прохиндеистый из скопища.

— Да я вот от директора со списком…

— А… Это меня не касается. Я слабый и больной, — он отвернулся и с надрывом закашлялся.

— Здоровые-то есть? — съехидничал я специально.

Встал длинный, уничижительно рассмотрел меня сверху:

— Ну ты, харя, чего лыбишься? Зачем пришел?

Пришлось объяснить.

Вскочил один помоложе, хлопая себя по ватным ляжкам, обежал меня кругом и завопил:

— Ой, маменька родная! Спасите меня! Это ты бригадир! Ой, господи, сопли-то подбери.

Из кучи выскочил еще один:

— Саня, дорогой! Сколько лет, сколько зим? Братишка!

Я вспомнил «Гешу-братишку» еще по времени, когда работал лаборантом на невезучей буровой Р-49. Теперь Геша стоял в своем веселом наряде: болотных резиновых сапогах с загнутыми голенищами, в шубе, когда-то считавшейся белой, из-под нее выглядывала тельняшка, на лоб надвинута тирольская шляпа, только гитары не хватает…

Представитель последней волны освоителей Геша работал неплохо, но его выходки, по-видимому, вынудили начальника экспедиции (из профилактических соображений) выгнать на время этого опытного и безалаберного бурильщика.

Я помнил его гастроли в «Шанхае», в городке из балков. «Братишка» появлялся там после десяти дней положенного ему отдыха. На опухшем лице с выделяющимся острым носом блуждала странная улыбка. Все, кто видел его в этот миг, тянулся за ним к вагончикам, где находился руководящий центр экспедиции, в ожидании очередного бесплатного концерта.

А он, польщенный, но не обращая внимания на поклонников, открывал ногой дверь в кабинет начальника. Диалог раз от разу не отличался оригинальностью.

— Мне бы рябчиков этак шестьдесят, в счет уже заработанного.

Грозно:

— Тебе на вахту пора заступать!

Успокаивающе:

— Вот подлечусь и улетучусь.

Сдерживаясь:

— Выйди вон и не мешай работать!

Геша подходил ближе, садился напротив и доверительно продолжал свое:

— Все равно ведь дашь, Петрович.

Твердо:

— На сей раз не дам!

— Дашь…

— Не дам!

— Дашь…

И так дальше, как в детском саду.

— Ну, смотри! — теперь угрожал Геша.

Начальник не выдерживал, выскакивал из-за стола, хватал «братишку» за ворот шубы. Гремела по заледенелому полу гитара.

Уже поднявшись, Геша обращался к собравшейся толпе ожидающих отправки на буровые и свободных от вахты людей:

— Ну ладно, сейчас посмотрим, у кого нервная система крепче.

Он выходил, не теряя достоинства, на улицу, по скобам пожарной лесенки взбирался на вагончик, садился на вентиляционную трубу и пробовал первые аккорды. Люди все прибывали. Поклонившись на все четыре стороны, Геша диким голосом начинал петь такое, что хохот умолкал лишь тогда, когда артист поднимал руку, прося молчания, и объявлял следующий номер.

Из управы выбегал возбужденный начальник, кричал солисту: «Братишка, прекрати», — и добавлял выражения, немного отодвигающие толпу.

Геша поворачивался и спрашивал:

— Дашь шестьдесятку?!

— Дам!!! — рычал начальник, стучал в окно, из которого высовывалась седая голова главбуха:

— Выпиши этому негодяю шестьдесят!

Геша, уже слезавший с балка, невинно возмущался:

— Но, но, поосторожней, я ведь и обратно могу вернуться…

На этом спектакль заканчивался и начинались будни.

Начальник вызывал молодых ребят, ожидавших своей очереди на отправку, и мы получали в свое владение вездеход и задание: «Доставить этого алкаша, как только он налижется, на буровую». С квалифицированными бурильщиками было очень трудно.

Часа три мы катались перед окнами знакомых девиц, пугая и удивляя прохожих возможностями мощной техники. В заключение подъезжали к известной нам квартире, в которой находили некоторое количество бесчувственных тел, выбирали своих и везли на вертолет.

Прибыв на производство, Геша сутки болел, а потом, наказанный за гастроли, работал две, а то и три вахтовых смены без выходных…

Оглядев помрачневшего «братишку», я поинтересовался, как это начальник экспедиции отважился на увольнение?

Последней каплей, переполнившей вместительную чашку терпения Петровича, был эпизод с продажей трактора-болотохода.

У Геши была ненормальная страсть к шестидесяти рублям. Он никогда не просил ни меньше ни больше. Недавно, отправившись на тракторе с буровой в поселок, в одном из стойбищ, не спросив тракториста, продал агрегат за шестьдесят рублей. Пастуху, купившему трактор, сказал, что тот может приехать на «базу» и забрать свое добро Прошло недели две, и кочевник на шикарной упряжке из белых оленей прибыл за болотоходом. Скандал длился целый день, так как оленевод забрался в кабину «своего» трактора и вытащить оттуда его не могли. Он не желал брать обратно деньги, а узнав, что машина стоит намного больше, готов был добавить еще, лишь бы приобрести такую нужную в хозяйстве вещь.

И начальник решился — уволил виновника скандала на три месяца…

Еще раз оглядев «романтиков», я мысленно поблагодарил судьбу за ниспосланные мне испытания и, предупредив о том, что работаем завтра с восьми, вышел на свежий воздух.

В то первое утро Витька забежал за мной. Он усердно колотил в раму, пока не разбудил мать, спавшую в соседней комнате.

Обычно бригады собирались у конторки рыбообработки. Там получали задание на день, там же выдавали зарплату, можно было почитать газету, попить воды и просто посидеть почесать языки. Правда, долго не задерживались — сдельщина есть сдельщина. Когда мы с Витькой прибыли, там уже сидели, привалясь спинами к заснеженной завалинке, Колька Елецкий и Игорь Синенко. Оба в новеньких отцовских ватниках и тяжелых собачьих унтах.

Через полчаса пришел Муленюк и присоединился к двум таким же замшелым мужичкам. Громко, чтобы все слышали, Муленюк спросил:

— Ще митингу ни було? — и, немного подождав, сам себе ответил: — Та ни, вин назначин на обид, а щас ще тильки дэвять.

Скосил глаза на часы Игореши — времени без десяти девять, а наших ореликов нет. Духом пал и не знаю, что предпринять. Елецкий, поддерживая меня, предложил «Пойти и набить морду!» — кому и за что не уточнил. Когда я в душе уже согласился с другом, на горизонте показалась плотная кучка людей. Они подошли ближе, и мы все вместе расхохотались совершенно уместному замечанию Муленюка:

— А ето ще за банда?

Толпа остановилась, а у меня в глазах замелькали кадры из «Оптимистической трагедии» — сцена появления подмоги. Колорит был тот же, только в северном исполнении. Предводительствовал не кто иной, как сам парторг Александр Иванович. Он пожал мне руку, потом ребятам, кивнул Карпычу и попросил всех зайти в конторку. Там, выдавив из-за столов напуганных нашествием учетчиц, пополнение изобразило готовность слушать и внимать. Александр Иванович официально представил меня, обозвал наш коллектив комсомольско-молодежным и, переждав смешки, произнес несколько фраз про сложность момента и ответственность задач. Потом, сославшись на особые отношения некоторых товарищей с правоохранительными органами в лице участкового, пообещал всем воздавать только по заслугам, посулив держать наш коллектив постоянно в поле зрения…

Мы отправились в мерзлотник, где нас ждала простая нелегкая и даже денежная работа. Надо было штабелевать ящики с уже законтаренной рыбой, не допуская пересортицы, то есть ящики с пыжьяном не должны оказаться среди ящиков с ершами, а селедка ни в коем случае рядом с ряпушкой… Рыхлый мужчина с сизым, наверное, от холода лицом, заявил, что он неграмотный и читать по печатному не умеет. Подскочил вчерашний кликуша со звонким голоском и подал бумажку с печатью. В ней было написано, что у Оболмасова А. Е. хронический тонзиллит и работа на холоде ему категорически противопоказана. Справку выдали в Тюмени два года назад. Длинный, легко одетый мужчина, что-то бурча, подался к выходу. Подбежала мастер, попросила несколько человек. Я срочно отправил ехидничавшего Муленюка с компанией приятелей и, уточнив, откуда и куда перетаскивать ящики, позвал народ за санками. Кроме нас четверых за санями отправился сухощавый татарин.

— Работать надо. Деньги зарабатывать надо. Зачем приехал дурака валять.

После двух рейсов с полными ящиков санями мимо о чем-то громко спорящих «романтиков» к нам подскочил еще один и, упершись плечом в ящики, завопил:

— Р-р-раз, два, взяли! Еще взяли! — И, обращаясь ко мне сварливым говорком, сказал: — А ведь, едрена корень, бригадир, работку-то нам по блату дали. Я Иваныча знаю, он в курсе чем шушеру брать.

На это Елецкий огрызнулся:

— Сам поди тоже из них.

— Не-е-е, — беззлобно протянул мужик, — я штрафник. Меня Ян за прогулы выпер.

Он шумно и сожалеюще швыркнул большим картофелеобразным носом.

— Эти тоже будут робить. Там Геша с Колькой обалтывают. Колька этот силен, но пока он с имя демократничает. Он велел сказать: «Будь спок!»

— Это ты, дяденька, будь спокоен, у нас принцип старый проверенный: «Кто не работает — тот не ест».

— Насчет работы посмотреть надо, а что ты поесть тоже не мастак, так это по тебе видно, — парировал мужик, не меняя при этом выражения, да и можно ли было ухватить эти изменения на испитом лице, где один только нос рассказывал все о своем владельце.

Игореша насупился и даже от обиды перестал толкать сани. Он в самом деле был до жалости стройным, и все его успехи в спорте ему не помогали.

Витька поспешил смягчить удар:

— Брось, Игорь, тут мы все синие, свет вон какой блеклый.

На обратном пути нам встретилась еще шестерка, влекущая сани, предводительствуемая Гешей-братишкой. Он как всегда веселил честной народ — там похохатывали. Остальные нагружали выстроенные в ряд трое санок, явно подчиняясь командам хмурого, словно бы силившегося припомнить что-то важное, дядьки.

Я сообразил — это и есть тот самый Колька. Мужички поволокли санки, а он остался и грузил наши. Потом придержал меня:

— Ты погодь, потолковать надо.

— А чего толковать, вон ящиков сколько — бери и тащи, пока силы есть.

— Да ты, я гляжу, парень того, попрыгунчик, — и со злой убежденностью заявил: — А в деле ты, сосунок, ни хрена не смыслишь!

— Так возьмись и командуй, — возмутился я.

— Ты не загорай, не загорай, ты полегче, — он чуть-чуть смягчил тон, — мне не до жиру, а тебя на собрании внимательно слушал.

Мне было удивительно, что кто-то из этой публики вдруг оказался на собрании и интересовался профсоюзными и вообще подобными делами. За моей спиной уже, как дух охранитель, торчал Елецкий. Он то исчезал, то вновь выныривал из темных галерей.

— А вы, я смотрю, трусоваты, сибиряки, мать вашу!

— Северяне, — лениво, врастяжку поправил Елецкий.

— Ты хоть и большой, а видно… — но, не договорив, примирительно добавил: — Географию учить тоже надо с умом, тезка.

Он опять обратился ко мне и, не воспринимая ворчания Елецкого: «Тоже мне учитель нашелся… — продолжал: — Слушай, я правду говорю, вкалывать вы, наверное, можете, а работать толком не умеете. Это точно». И уже немного понукая мной: «Мы с тобой здесь останемся, а молодца, — он скривился в сторону Елецкого, — отправим с Гешей разгружать, там его силенка как раз у места будет. Пусть ящики уступами кладут, доверху, лестницей. По ней пусть и ведут забивку ниши, нам ее до обеда хватит.

Я кивнул Елецкому. Он ушел в главный пролет, где вместе с Гешей разгружал сани, как договорились. Теперь три группы возили ящики от нас к ним, мы с дядькой больше часа работали молча. Он все делал четко, ухватисто и азартно. Про таких в поселке говаривали — этот всю жизнь мантулит, то есть любит работу, она у него получается, а вот почести его обходят. Оказалось, он тоже не курит, и это как-то даже сблизило меня с ним. Противно все же, когда, работая, один другому в нос дымом пыхает. После долгого молчания, стерев тыльной стороной верхонки пот со лба и, наверное, заметив, как я побаиваюсь разогнуться, с непривычки ломило спину, он приостановился.

— Те трое вернутся. Потап, тот дерганый, зато отходит быстро. Еще Лешка ярославский.

— Ярославский, в каком смысле, — перебил я.

— Да из Ярославля он, а фамилию не знаю. Этот тоже вашего полета, но форсу много. Вот сразу и не хочет гонором поступиться. Оболмасов — этот жидковат — жрать захочет, прибежит, никуда не денется. — И, заметно обдумывая, сказать не сказать, решился: — И это, сегодня всех надо в наряд включить, а они потом поставят бригаде причитаемое.

Он говорил ровно, чуть напирая, но был все же не в своей тарелке. Как только он заговорил о наряде, у меня в голове мелькнуло: «Вот зачем он завел разговор об ушедших!»

— Так не будет.

— А как будет? — презрительно поинтересовался он.

— Так не будет, — повторил я, нажимая на голос.

На этот вопрос я был готов ответить, он не был неожиданным, как рассчитывал мой напарник. Именно об этом мы спорили вчера в моей комнате до хрипоты и все же докричались до общего — никаких поблажек ни себе, ни остальным. В наряд включать лишь тех, кто отработал день полностью. Даже в бригаде постоянных грузчиков платили выдержавшему полдня. Но мы догадались, что в оставленную щелку всегда прошмыгнут наиболее ушлые, и законопатили ее.

На перерыве — обедать разбрелись по углам. Синенко придавило руку. Перевязанный подвернувшейся добровольной медсестрой, сжимая от боли зубы, он горячился:

— Они все с похмелья, елки-палки! Руку не успел убрать, а сверху на мой еще кинули, аж кровь из-под ногтей брызнула.

— Ну чего ты ноешь, — успокаивал Витька, — мало ли чего случается. Вот шкура задубеет, и ты этих царапин даже не заметишь…

После обеда мой дядя явился выпивши. Сколько он принял, определить было невозможно. Он весь светился, стал добрее и все время повторял:

— Для пользы дела надо ребят включить.

Молчал столько, сколько мог, но когда запыхавшийся и осоловелый мужик, отбривший утром Игорешу, представился Васей и повторил слово в слово то, о чем просил напарник, я высказал обоим, что, несмотря на их умение и опыт, терпеть в бригаде пьянство не намерен и что ни ребята, ни старики не против такого решения. Про дедов я приврал — от них можно было ожидать любых курбетов. Я сказал, что многие молодые ждут не дождутся, когда их позовут, и только из-за парторга мы работаем с такой публикой. Это тоже была неправда. Напарник с силой бросил свой конец ящика. Доски нижнего треснули, его надо было убирать. Но я приготовился к обороне.

— Дерьмо ты, малец! Вылупился из… гнезда и чирикаешь!..

И все же тон был терпимым, и я не стал задираться, мужик все же в два раза старше. Елецкий принес весть — еще двое удалились по своим темным делам. Полчаса понадобилось на выяснение фамилий убывших. «Романтики» знали друг друга по кличкам, в лучшем случае, по именам. Пришел парторг со старшим нормировщиком, подсчитав людей, нахмурился. По привычке подхекивая, доложил о сумме заработка и сказал, чего ждет от бригады администрация в приближающейся путине.

Карпыч долго шевелил губами и наконец обрадованно сообщил:

— Це ж по пятнадцать карбованцев на чоловика.

Я тут же ухватился за подходящий момент и поправил деда:

— По двадцать.

Мужики загалдели, заскрипели под ними пустые ящики, но все же умолкли — ждали продолжения.

— Минус пять отсутствующих, — выдохнул я.

— Дак это че? Двое-то робили полдня.

— Грабеж!!!

Надо было дожимать, и я повернулся к старичкам:

— А вы как?

Некоторые замямлили, но вскочил Муленюк и, раздергивая от волнения шапчонку, заговорил:

— Бачу ни усе на мисти, думав вони по малэнькой нужде где сховались, вони роблить не хочуть.

Наконец-то меня сегодня назвали по-человечески. А среди «романтиков» поднялась буря.

Мое внимание занимал напарник. Он, уставясь в лед под бахилами, молчал.

Тут ребята, в помощь Муленюку и татарину, подняли крик и сообща перекричали «романтиков».

И хотя первый день выигран не без помощи извне, впереди было еще много разных дней. Видел я и то, как не уверен в нашей затее наш покровитель, и все же…

Расходились группами, я пристроился к Геше с напарником и назвал вечного Кольку Николаем Онуфриевичем и засек в его глазах далекий и слабый проблеск благодарности. Опять это была не моя заслуга. Вместе с подписанным старшим нормировщиком нарядом Александр Иванович дал мне отпечатанный список бригады с полными именами и отчествами тех, с кем мне и моим друзьям предстояло работать даже не бок о бок, а лицом к лицу долгие дни путины.

Пришел май — днем с крыш уже не просто каплет, а течет потоками, а к ночи, когда ветер дует с Обской губы, со льдов, доходит и до настоящего мороза. И все же это весна.

День и ночь ревут тракторы, волоча за собой санные поезда. Они уходят в рейсы от десяти до трехсот километров по уже вскрывшимся заберегам и льдам. Рокочут транспортеры в лабазах, пристроенных на сваях вдоль пирсов. Нет-нет да и загудит в бледном небе «Аннушка» полярной авиации — благо ночь ушла совсем. Перестукиваются молотками деды, ремонтирующие старую тару из-под рыбы, мальчишек еще нет, придут в июне. Громыхают ледодробилки, переваривая большие синие глыбы, превращая их в мелкую ледяную щебенку, так необходимую для заморозки рыбы.

Укладывают рыбу в стальные и алюминиевые противни молодые женщины, навербованные на несколько месяцев путины в больших городах. При этом они галдят, ругаются, поют, громко хохочут, рассказывая смачные анекдоты. Тут же с разинутыми ртами толкутся молодые байстрюки с плоскогубцами, гаечными ключами, монтажными поясами. Крутятся, познают жизнь. А бабенки, хихикая, так проходят, пронося мимо противни с уложенной по сортам и размерам свежей рыбой, что иным молодцам становится дурно, и они выскакивают на воздух потрудиться. В цехе рыбообработки пожилые, знающие дело работницы сортируют, разделывают и солят наиболее ценные породы рыбы.

Мастер — совсем еще девчонка, после рыбтехникума, в кроличьей шапке, в ловко подогнанной овчинке, в резиновых сапогах на голом капроне. Лицо у нее испуганное от упавшей на ее плечи власти. Красная из-за всего услышанного, плачущим голоском прерывает разговоры: «Вы такие слова говорите, Степанида Петровна. У нас план, ножи острые, и техника безопасности может пострадать».

Бабы посмеиваются, а Степанида беззлобно ворчит в сторону начальницы: «И чего дурачье там крутятся. Вот девка пропадает: и характер, и образование — так нет…»

Мастер, через силу озаботив лицо, убегает. Она не может больше слышать стыдных намеков, тем более, что электрик Юрка Брызгин ей очень нравится.

— Эй, телка, отойди, задавлю! — Мимо проносится лошадь, запряженная в телегу.

— Грубиян, — со слезами в голосе кричит мастер и бежит в конторку.

Бригада работает в разных местах. Одни дробят лед, другие принимают с огромных деревянных тракторных саней рыбу и таскают ее на промывочные столы. Третьи в мерзлотнике ловят с бегущей ленты транспортера уже заколоченные ящики и ставят их на низкие санки по тридцать-пятьдесят штук, в зависимости от степени усталости, и катят воз в самые дальние концы мерзлотника по блестящему зеркалу ледяного пола. Там укладывают ящики в ровные штабеля до самого свода, заполняя постепенно штольню за штольней. Все делается споро, но очень добротно и аккуратно — летом сами будем разгружать мерзлотник. И поплывут наши ящики с трафаретными черными надписями на торцах по всему белу свету…

В кузне мой сосед дядя Арканя бухает тяжелым молотом. Увидев меня, скалит белые зубы на закопченной физиономии:

— Набрал силу! Теперь сумеешь поцеловать кувалду? — Он громко ржет вместе со сварным Алешкой Чердынцевым.

Они всегда смеются, встречаясь со мной.

Года три прошло с той поры, когда, приехав из райцентра, где учился в десятилетке, на зимние каникулы, я заглянул в кузницу. Мужиков было много — они любили погреться у горна. Дело было часов в семь вечера, когда кузня превращалась в небольшой клуб по интересам, с буфетом на самообслуживании.

Раскрасневшийся дядя Арканя яростно рвал бракованные подковы. По-моему, он больше демонстрировал свою находчивость, чем силу рук, так как подковы с различными раковинами и трещинами были у него заранее сложены в ящике у крайней стенки.

Мое появление привлекло внимание отдыхающей публики. Меня хлопали по плечу, предлагали за здоровье хороших людей, спрашивали, как дела в районе. Подошел и сам дядя Арканя, потрепал меня по загривку — волосы мои были настолько длинными, что свисали на воротник шубы.

— Ну как, силенка есть? — спросил кузнец, оценивающе оглядывая меня. Я не ожидал подвоха и отвечал, нажимая на низкие ноты: имеется, мол. Дядя Арканя подмигнул корешам, те замолкли. Он взял кувалду, зажал самый конец длинной ручки в ладони правой руки и, резко вывернув локтем вверх, остановил кувалду на уровне глаз. Потом тихонько опустил ее ниже и поцеловал блестящее холодное железо бьющей части.

— Ну давай глянем, какой ты у нас орел, — добродушно, даже с какой-то неохотой произнес он и подал мне кувалду.

Взяв инструмент так же, как только что брал он, я взмахнул кувалдой и вывернул так же руку.

Когда меня подняли с земляного пола, звезды еще долго, мерцая, носились перед моими глазами. Как только я, наконец, смог слышать, до меня донесся уже не хохот, гремевший минуту назад, а слова: «Так ведь и убить парня можно» — и голос дяди Аркани, испуганный и извиняющийся:

— Да нет, он здоровый парень. Только не догадался ручку на себя дернуть и кисть придержать.

Синяки под глазами у меня светились все каникулы. С тех пор шутки кузнеца я воспринимаю с оглядкой, особенно если они связаны с железом.

Жизнь шла, фокусу дяди Аркани я научился, но и чего боится мой сосед, тоже узнал. А боялся он собственной жены, чернявой цыганистой Галки-комендантши. Девчонки из женского общежития звали ее «Наполеон в юбке». Как только этот кряжистый, тяжело шагающий русый мужик приходил домой навеселе, поднаторевшая в сварах в своем общежитии Галка так верещала за стенкой, так невыносимо пронзительно орала «Убивец!», «Душегуб!» и, кидаясь на мужа с кулаками, так дико визжала, что мы с дружками, сидевшими у меня, дружно вставали и шли дышать свежим воздухом.

Моя мать, не выдержав, бежала, в который раз, спасать «убиваемую» «душегубом» Галку.

Детей у комендантши не было, и весь свой нерастраченный воспитательский пыл она отдавала днем общежитию, а вечерами «Незабвенному Аркаше».

Как-то раз я тоже попал в ее сети.

Однажды, когда за окном серел вечер не начавшейся еще весны, я мирно сидел на одной из коечек, заправленных темно-синим солдатским одеялом, и что-то, видимо, очень страстное говорил свернувшейся на одеяле калачиком девушке. В другом углу, уютно устроившись на широком подоконнике, умудренные опытом тридцатилетние матроны, пострадавшие на большой земле от пристрастия к красивой жизни, разводили в литровой банке из-под маринованных огурчиков «тройной» одеколон.

В момент наивысшего напряжения, когда я уже совсем близко склонился к уху подружки, в дальнем углу послышалось характерное как при полоскании горла бульканье, дверь с грохотом отворилась и в комнату, словно посланная грешникам в наказание шаровая молния, влетела Галина Игнатьевна.

Что там было, передать невозможно. Комендантша, дав всем нахлобучку (если все, что она за час с лишним провопила без отдыха по адресу присутствующих, можно назвать таким безобидным словом), пригласила меня в свой личный кабинет. Там в тесной комнатушке со списанным старо-канцелярским столом и тремя шатающимися стульями она милостливо сообщила мне, что не скажет о моем присутствии «в этом ужасном месте ни матери, ни общественности». Я вздохнул облегченно, а она добавила, что это только при условии, если буду сообщать ей, если увижу, где ее Аркадий Семенович выпивает и с кем. «Если замешана женщина», то я должен был сделать это немедленно.

Я испугался матери больше, чем общественности, и сдался на милость победительницы.

Назавтра сидел на наковальне и рассказывал все соседу. Он меня жалел. Потом мы нашли выход. Я сообщал яростной комендантше о своих подозрениях в дни, когда главный механик оставлял кузнеца для выполнения срочных заказов. Тигрица бежала в кузню, но, встретив покорно-торжествующий взгляд мужа, трусливо удалялась, с трезвым она не связывалась.

Так прошло месяца два, а потом за давностью я простил себе свершенные «злодеяния».

Недавно мать мне написала с помощью грамотной подруги: «Сосед и его жена воспитывают ребенка, взятого из детского дома. У дяди Аркаши побаливает печень, Галина перестала кричать на мужа. Но теперь она бегает целыми днями за парнишкой, даже в школу, и постоянно скандалит с учителями из-за Вовочкиных отметок. «А так мальчик неплохой и веселый, и покладистый».

Каждый новый день не похож на предыдущий.

Вчера работали под землей, в мерзлотнике, перегружали полные рыбой ящики в дальние штольни, где работницы маркируют торцы ящиков. Проведут мягкой кистью по приложенному к доскам трафарету из жести — и готово. На досках написано — откуда, куда и какая рыба в ящике. Тут муксун, красноглазый пыжьян, горбоносый щекур. Коротышка-сырок уложен голова к голове, а хвостами врозь. Там нельма в длинных специально для нее скроенных ящиках — жалко резать такую красавицу. Налимы лежат изогнутыми поленьями, лоснятся жирными боками. Дальше навалом насыпаны в тару толстопузые икряные ерши. Корюшка, селедка или ряпушка как была уложена на ребро вверх спинками одна к другой, так и застыла ледяными плитами. Плиты рассортированы по видам рыбы и уложены по четыре-шесть в каждый ящик. Противни разные, и это создает неудобства при укладке. Зубастые щуки порезаны на круглые цилиндры. Осетры в отдельных нишах-кладовых за мощными замками.

Сколько рыбы за многие годы уплыло, улетело? Сколько осталось на льду, не успели вывезти из-за нехватки техники, из-за ранней весны, просто из-за чьей-то нерасторопности, из-за некоторых странностей ведомственных правил?!

Не раз я наблюдал, как приходили трактора с полными рыбой санями, и рыбнадзор, сделав неожиданные контрольные замеры улова, браковал все пять-семь тонн первоклассной рыбы. Бригадир рыбаков, несчастно глядя на инспектора рыбнадзора, спрашивал: «Так куда мне ее теперь девать? Я же не могу ее обратно в прорубь спустить? И в невод я ее не гоню».

Рыбозавод имел право принять эту рыбу лишь по копеечной цене и соответственно сдать ее дальше за бесценок. Но не хватало морозильных площадей, ни людей для обработки и вывозки стандартной рыбы, и заводское начальство отказывалось от забракованной рыбы. И вот уже тянутся люди с мешками к саням, и бригадир разрешает каждому набирать, сколько унесешь и чего хочешь. Он собирает рубли и полтинники. Мешок — рубль, половина — пятьдесят копеек. Бригада на самообеспечении — есть и пить людям надо, и хотя главная пища рыбака — рыба, нужны еще и масло, сахар, соль, чай, хлеб — всего не перечтешь. За всем этим приехал бригадир. «Рыбнадзор» — свой человек, знает, что режет заработки на корню, но делать нечего, действует он по закону. Он и так старается пореже делать контрольные отборы, но у него тоже есть руководство…

Рыба — главное богатство, главная проблема и, конечно, главная неприятность поселка. То ее не вывезли с рыбацких порядков, и она огромными тухлыми пятнами плавает потом по губе летом. То ее вывезли слишком много и не успевают перерабатывать, и она опять начинает портиться. То ее очень много подготовили к отправке, а навигация задерживается — в мерзлотнике начинает подниматься температура, брикеты тают и расползаются. А если навигация ранняя, то не хватает судов для перевозки. С рефрижераторами вообще плоховато. Вот и подгоняют к пирсу небольшие паузки и укладывают в трюм — ящики с рыбой, а в специальные карманы между обшивкой трюма и бортами — лед. И идет эта посудинка, влекомая тихоходным катеришкой, свои шестьсот километров до рыбкомбината, и не понять, чего она больше везет — рыбы или льда.

Все это богатство нескончаемо, день и ночь везут трактора, впряженные в деревянные сани, подшитые железными подошвами, с дощатыми бортами в полтора человеческих роста. В каждых санях от пяти до семи тонн разномастной рыбы — все зависит от мощности двигателя трактора. А он бедный, кашляя и надрываясь, тянет сани со своим мягким скользким грузом по уже ослабшему, но еще крепкому льду. Весна — самое опасное время для трактористов. Вода накапливается на льду в широкие, на сотни метров разлившиеся лывы, и нужен опытный глаз, чтобы отличить мелкую снеговую воду от настоящих глубоких разводин, появившихся от перепада температуры между днем и ночью. В это время, по инструкции, выпущенной главным инженером, кабины должны быть с кошмой вместо двери.

Главный инженер, если встречается трактор с дверями, бледнеет. Вся его худощавая фигура трясется, он останавливает трактор и не соответствующим его перекошенному лицу тихим голосом приказывает снять дверь здесь же, на месте.

Из-за этого тихого с дребезжанием голоса, при искривленной физиономии, трактористы боятся его больше, чем крикливого матерщинника-завгара. Не попадая отверткой в прорезь винта, нарушитель снимает дверь и смывается вместе с трактором, в который раз размешивая глину на главной улице поселка, превращенной в теплую пору в непроходимое болото. Только на переездах из толстенных плах сухо.

Главный инженер — вообще достопримечательность поселка. Кроме того, что он первый в мире выдумал делать в вечной мерзлоте огромные хранилища, и не только придумал, но и построил первый мерзлотник у нас в поселке, он еще и главный враг поселковской грязи. Переезды через тротуар — его детище. А теперь он предлагает сделать лежневую обводную дорогу вокруг поселка с подъездом к мехцеху и запретить тракторам появляться на улицах. Эта его борьба вызывает глухой ропот трактористов. Они любят подкатывать к самому крыльцу и вообще используют трактор как такси. Не поддерживают главного инженера директор с парторгом. Директору жалко денег на лежневку, а парторг ворчит, что ему не до грязи. Главный раздражается, его трясет, и он цедит сквозь зубы, что «коллеги» — это его любимое слово — не видят дальше своего носа.

— Директор сегодня этот, завтра — другой, — говорит он парторгу. — Им план давай. Мы-то с тобой здесь жить думаем, а в поселке все хуже и хуже. — Говорит он жестко, лицо его пляшет, и парторг скорей переводит разговор на другое.

Инженер человек нервный. Года три назад выгнал из дому родную дочь. Она привела мужа-морячка с проходящего транспорта. И хотя тот оказался не простачком: заканчивает институт инженеров морского транспорта и уже назначен начальником порта, главный не может простить дочери самовольства. У главного инженера домашние ходят по одной половице, все знают свое место и дело.

И все же большинство жителей поселка недолюбливало главного инженера. Он суховат, обращается ко всем подчеркнуто по имени-отчеству, лишних слов не произносит, анекдотов не рассказывает и не слушает Ему никто не осмелится предложить в праздник зайти и пропустить чарочку-другую. У инженера болит желудок и завгар зовет его за глаза «язвенником», но боится еще больше, чем остальные, хотя мужик здоровенный и выпить может много.

Сегодня у бригады тяжелый день. Трактора так и валят. Один за другим они втягивают на эстакады у лабазов сани. В них свежая, даже еще живая, рыба. Нет-нет, да подскочит амфибия, полная груженной навалом, пахнущей свежим огурцом селедки. Ее зюзьгами надо скидать в ящики и снести в лабазы на транспортеры, а те повезут рыбу к сортировочным и разделочным столам. С утра сыро, моросит дождь, и мы все в плащах, натянутых на фуфайки. Ворочаться в такой одежде тяжело, но надо. Бригада разделилась на три звена. Те, кто разгружает амфибии, с ног до головы в мелкой осклизлой чешуе. Селедка хрустит под ногами. Скользко. Вон прихрамывает дед Муленюк: подвернул ногу на рыбешке.

Муленюка все же определили в нашу бригаду. Поначалу я косился на хрыча, но он первым подошел, и теперь один из главных советчиков и дипломатов бригады. Муленюк даже подружился с Гешей-братишкой, заправлявшим его новыми анекдотами. Их дед будет рассказывать пилорамщикам лет пять подряд под мерный шум пил, и те будут грохотать, смеясь не столько над солью анекдота, сколько над необыкновенной речью рассказчика, коверкающего до неузнаваемости новомодные и не совсем понятные ему словечки.

Именно Карпыч командует звеном, расправляющимся с селедкой. Там в основном люди степенные и выдержанные. Да и легче там.

В группе, где работаю сам, командует Прутов.

Вася наверху, на санях:

— Давай, давай! — орет он. — Мать твою разэтак, быстрей!

Мы с ребятами принципиально носим по два ящика за ходку. Длинный наголо бритый мужик без шапки и в расстегнутой телогрейке хрипит:

— По два тягаете? Таскайте, таскайте, может, грамотку дадут.

Сам он тяжело дышит, но, приняв ношу, бежит бегом и много успевает. Васе надоедает его ворчанье:

— Заткнись, Потапов! И ты бы таскал, если бы вчера не надрался. Вот сегодня болеешь маненько, и нечего зло сносить.

Надрывно ревут трактора, со скрежетом втаскивают на эстакаду сани. Трещит и ломается под тяжестью дерево, превращаясь в кучи трухи. У Васи на лбу вздулись вены, он снова кричит: «Наддай, резче! Давай, давай!» С его напарника Игоря Синенко пот течет ручьем, и он время от времени проводит ладонью по лицу сверху вниз, сгоняя капли. Прутов сварливо выговаривает ему насчет «нежного воспитания». Он уже предлагал Игорю снять ватник, но тот отказался.

Воют транспортеры, они перегружены — по два ящика на потоке раньше не бывало. От мощных электромоторов попахивает горелым. Вдоль транспортеров бегают ребята из третьей группы. Здесь полностью молодежь во главе с Витькой. Они снимают ящики и подают их к разделочным столам, где споро мелькают женские руки. Они тут же рассортировывают рыбу, укладывают ее в противни, а те в бунты, засыпаемые льдом, где рыба через сутки станет «готовой продукцией». Обработчицам в путину достается не меньше, чем грузчикам, может, даже больше. Через их руки проходит каждая рыбина, прибывшая с моря.

Перерыв на обед, на полчаса. Домой не идем, решили обедать на месте. Геша уже смотался в мерзлотник, раздобыл парочку мороженых муксунов. Он, видимо, опять нажал на женскую жалостливость. Он у нас сердцеед и умеет подъехать к обработчицам, да и разведенки по нему сохнут. Поэтому за айбатом на строганину всегда посылаем Гешу.

Елецкий сложил из свежих пустых ящиков, перевернув их вверх дном, стол. Геша размахивает своей шляпой и с полупоклоном, паясничая, приглашает:

— Дамы и господа, прошу откушать. Дамы, однако, нас не удостоили, у их свое рандеву.

Синенко достает из-за пазухи чеснок, Муленюк, покряхтев, разворачивает пакет. В нем шматок сала с килограмм:

— Тю, от сердца отрываю, щоб мени…

На столе появляются банки с баклажанной и кабачковой икрой, тут же охотничья закуска. Это скорей заячья закуска, столько намешано здесь капусты с морковью. Прибегает Витька, достает из мешка несколько буханок хлеба. Хлеб свежий, и его теплый дух перебивает все другие запахи и вызывает слюну.

Наконец сели. Едим, вкусно закусывая мягким хлебом ледяные кусочки подсоленной строганины. Потом разделываемся с салом Ивана Карпыча и, доев охотничью капусту, запиваем все чистой студеной водой, зачерпнутой здесь же, из чана. Молодые встают, разминаются и идут перекинуться парой-другой слов с разудалыми вербовками. Мужики же сидят, покуривают, делая вид, что еще не закончили трапезу. Я знаю, в чем дело, и, спохватившись, удаляюсь к ребятам. Как-то без специальной договоренности сложилось, в такие тяжкие дни, когда мы обедаем вместе, мужики, якобы втихаря, выпивают по сто граммов. Как говорит Геша, «для гибкости членов», но не больше. С этим делом покончено было сразу. У нас условие — кто пришел под хмельком, получает прогул, а если не удержался и хлебнул хотя бы за час до конца работы, исключается из наряда на весь день. Первое время доходило до драки, когда мужички, явившись поутру навеселе, пытались тягать меня за воротник. Но потом поняли, что таращить из орбит глаза и рвать на себе рубахи бесполезно — это почти не действовало, да и в ответ, по случаю, можно было схлопотать.

Был случай — новобранцы «забастовали». Они полдня сидели у стены лабаза и зло зыркали на нас, а мы разгружали сани за санями. В конце концов они не выдержали и стали поодиночке отчаливать от стены и помогать нам. Об этом «небывалом инциденте» узнал парторг. Он рвал и метал, грозился всех вывести на чистую воду, но мы так и не сознались в том, что произошло, и в один голос твердили, вопреки «показаниям очевидцев», что мужики приустали, и им дали отдохнуть…

После обеда мужики блестят глазами, становятся до приторности добрыми, меньше ругаются и даже отечески предлагают таскать по одному ящику, чтоб не надорваться…

Всеобщие обеды у нас не часты. Чаще бессемейные ходили в столовку, поставленную на крутом берегу, тут же у пирсов. Иногда кто-нибудь из молодых водил таких, как Прутов, домой, когда видел, что мужик мается и дырявит руками карманы. Иной раз Витька приносил после обеда из пекарни от матери свежий хлеб и оставлял его на ящике. Для виду он отрезал ломоть и себе, но он больше рекламировал хлеб, чем ел его. Это было видно по его круглой, с проявляющимися к апрелю веснушками, физиономии, по его мощному чавканью и по тому, как он уже явно с трудом проглатывал отщипываемые от куска крошки. Те, кто вовремя не поел, раздраженные Витькиными фокусами, тоже принимались за хлеб, и через минуту булки как не бывало…

После обеда опять много работы. Пот ест глаза, рукавицы скользят по ящикам в рыбной слизи, каждый следующий становится все тяжелее. Прутов спрыгивает с очередных очищенных саней, зовет Синенко: «А ну давай, Игореша, помаемся». Он указывает мне и длинному на сани. Мы без слов все поняли. Взбираемся наверх. Поначалу подача ящиков у нас не клеится. Длинный не успевает подходить к очередному, мне приходится дожидаться его. А сам я хлопаю ящик с размаху, не донося его до спины грузчиков. Одни, сцепив зубы, молчат, другие безадресно матерятся. А татарин Сунгатулл Елемесов взрывается и вопит: «Мой спина не весы, твоя зачем хряпает ящиками». Но следующие в очереди за грузом подталкивают его:

— Давай, давай, отчаливай.

Потапов дышит, как запалившаяся лошадь.

— Слышь, Санек, — наконец выдавливает он из себя. Мне удивительно, в его голосе впервые слышатся человеческие нотки. — Ты вот что, не бегай так, я за тобой не успеваю, — сознается он.

Еще через полчаса мы приноравливаемся друг к другу. И уже всем легче, хотя многие по-прежнему костерят в бога и черта.

Прошлой зимой тянули от электростанции новую линию. Влез на столб, а мороз за тридцать, поддает жару. Кричу сверху Брызгину: «Давай плоскогубцы, кусок проволоки». Надо было закрепить на изоляторе натянутый остальными тремя электриками провод. А он в палец толщиной, и держать тридцатиметровый пролет ребятам тяжеловато. Юрка подает на веревочке проволочку. У меня уже руки закоченели, пальцы не гнутся, а надо еще крепить. Спрашиваю: «Где плоскогубцы?» А он — «Сейчас подам». Ух и разнеслось в морозном воздухе, на весь поселок, все, что в эту минуту я думал о Юрке. На улицах никого — все на производстве.

Но недельки через две встречает меня у клуба пожилая учительница, она меня в младших классах учила. И как всегда, то да се, как дела. Отвечаю, все, мол, нормально. А она мне: «Санечка, не думала, что ты умеешь эти слова произносить. Я с малышами у школы гуляла, как услышала, стыдно за тебя стало». Пришлось попросить извинения.

Официально рабочий день уже закончился, а сани все подтаскивают и подтаскивают. Полчаса — и готово, переходим на другие. Полчаса, и эти тоже оттягивает трактор. Бабоньки в лабазах уже не поют и не смеются. Нам тоже не до смеха. Прибегают от Яновичей, договариваемся сходить домой похлебать горяченького, переодеться — и назад. Столовая уже не работает. Делимся на несколько компаний. Веду домой Прутова, Длинного и Лешку из Ярославля. Едим щи из квашеной капусты. Мужики торопятся, обжигаются, им еще надо поспеть переодеться, если, конечно, есть во что. Как бы там ни было — сухие портянки найдутся.

Через час снова на пирсе. Уже восемь вечера. Видно это только по часам, а так, как встала с утра серая неприятная морось, так и стоит. После девяти начал поджимать слабый морозец. Несколько раз уронили ящики, и рыба раскатилась в разные стороны по покрытому тонкой корочкой льда настилу — пришлось собирать.

После одиннадцати прибежала девчонка-мастер и пропищала:

— Все. Больше не разгружайте. Хватит. Женщины устали, идут домой. Ночью по прогнозу — мороз, ничего с рыбой не случится.

Стылая роба шуршит при каждом движении, так и шагаем безмолвно, только шварк-шварк рукав о рукав соседа, шир-шир штанина о штанину. Резиновые сапоги застыли и, как копыта, стучат по подмерзшей грязи.

Вот и дома. Легкий пар идет от подвешенной сушиться над плитой одежды. Пар становится все гуще и гуще, он расходится по комнате, сквозь него тускло светит голая лампочка. Тело наливается горячей истомой, и уже в полусне чувствую, как мать заботливо укрывает меня старым стеганым одеялом.

Ночью мне и моим друзьям ничего не снится. Сны смотреть некогда, утром день снова начнется с работы.

Начало июля. Жизнь на причалах замерла — кончилась весенняя путина, но еще не началась навигация. Все в ожидании первого почтового катера, транспортов с грузами для поселка, первого пассажирского теплохода.

Тундра вся в яркой зелени, и странно видеть в ясный солнечный день необычное сочетание сочной зелени берега, темно-синей воды между берегом и льдом и яркого цвета уходящего, насколько хватит взгляда, белого ледяного поля. Отгромыхала залпами пора охоты на перелетных птиц. Они теперь в гнездах, и в тундре не слышно ни одного звука. Комаров, надоедающих своим гудом, еще нет. Даже собаки перестали лаять и, вывалив языки, лениво лежат на нагретых тротуарах. В тишине гулко и неестественно раздаются голоса рыбообработчиц, убирающих мусор путины с причалов, да дребезжит по неровно набитым доскам настила таратайка Нюрки-водовозки.

Она, увидев меня, милостиво, но не изменяя выражения лица, кивает головой. Высоко поднятой рукой я приветствую эту странную женщину и провожаю ее взглядом.

…Нюрке-водовозке было лет сорок восемь. Она сухая, жилистая и сильная, как, впрочем, многие бабы, вынесшие на себе все тяготы военного тыла. Таскала мешки, катала бревна в штабеля, пилила дрова и за все это имела очень много благодарностей и грамот. Они были разной величины и помещались в рамочках под стеклом, занимая всю стену над двуспальной кроватью с никелированным верхом.

Среди множества рамочек в самом центре висел и выцветший портрет ее первого мужа — мужчины представительного и серьезного, любимого и навсегда потерянного ею в сорок втором. Портрет второго мужа Нюрка не вешала. Мужик он был никчемный — она взяла его себе по бабьей скуке и жалости из бродяжьей публики.

Сын от первого мужа, такой же основательный, как отец, работал на заводе где-то на Урале. Сын от другого — Петька — был балбес лет девятнадцати от роду, похожий лицом и сложением на Нюрку, а характером на своего отца — тряпку.

Нюрка по-своему любила и того и этого сына и, глядя на младшего, все сетовала, что война выбила самостоятельных людей, а им, бабам, пришлось жить с кем попало. Она не называла впрямую, о ком говорила и только кривила лицо.

Нюрка возила воду. Работа была тяжелая, но работали на этом месте одни бабы. Мужики не удерживались — молодые были нежного воспитания, те, что постарше, начинали закладывать за ворот до такой степени, что падали поперек бочки и в таком виде катались по морозу до обморожения конечностей А Нюрка привозила воду, брала свои пятьдесят копеек и ехала дальше. Навозив воды в пекарню, грелась у пышущей жаром печки.

Неразговорчивой Нюрка была до невозможного. Бабы в пекарне, смеясь над ней, говорили: «Вот дал бог — мужик мужиком. Штаны ватные, голос хочь самому директору, сидит сычом. Чего молчит — деньги, что ли, про себя считает? И куда только она их девает? Петька робит — хорошо заколачивает. Алкоголику своему ничего не дает, вечно здесь побирается: «Красависа, налей кружечку браженции, моя мне и пятака не дает…»

До Нюрки доходили эти разговоры, но она швыркнув своим большим простуженным носом, отворачивалась от доставщицы новостей.

Ела она здесь же, в пекарне, доставала кусок черного хлеба, сыпала на него соль и, вприкуску с луковицей завтракала, обедала и ужинала Она никогда не брала в пекарне ни хлеб, ни булку — ничего из того что ей предлагали. Исключением был квас, который пекарские бабы заводили для себя. Зачерпнув в бочонке ковшичком, она запивала свою трапезу.

Однажды, дело было в самом конце декабря, поднялась метель. Она покружила легкой поземкой, затем начала подвывать себе и, наконец, под собственную музыку завертелась в каком то бездумно цыганском танце.

Это был канун Нового года. Люди готовились к встрече праздника.

Пекарня работала на полную мощь, и Нюрка за день ни разу не присела у теплого огонька печки. Бочку за бочкой привозила она воду, а воды все не хватало. Поздним вечером ее попросили съездить в последний раз.

Пурга уже не шутила, но в поселке еще можно было ехать по тусклым пятнам фонарей, несчастно раскачивающихся на покосившихся столбах.

На льду же бухты Нюрка поняла, что дело серьезное и надо поскорей убираться восвояси, однако привычка взяла свое, и она решила доехать до майны и набрать воды.

Прорубь она нашла быстро, но пока черпала воду ковшом, сделанным из ведра и длинной палки, не заметила, как пурга превратилась в жестокий буран.

Морозная буря — страшна особенно на открытом месте. Снег, как наждачной бумагой, дерет замерзшее лицо. Против ветра ни смотреть, ни идти невозможно, а по ветру видна лишь снежная пыль…

Может быть, впервые Нюрка испугалась — она потеряла ориентиры. Но холодный разум все испытавшей женщины заставил ее действовать. Первым делом она вычерпала из бочки воду, потом дотошно проверила крепления оглобель, подтянула гужи, убрала лед из-под хомута и подседельника, протерла тряпкой трущиеся о сбрую места крупа лошади… Еще раз оглядела сани и тронула вожжи.

Лошадь у Нюрки всегда ходила без удил и понимала хозяйку с полуслова. «Нн-о-о… милая», — попросила Нюрка, и они двинулись в свой пятисуточный поход. Всю новогоднюю ночь Нюрка водила лошадь кругами. Но когда сквозь снежную мглу засветился недолгий глазок следующего дня, она опустила руки.

Лошадь встала.

Успокаивая животину и бормоча у уха что-то ласковое, Нюрка выпрягла ее из саней и уложила за бочкой. Потом постелила мешковину, на которой всегда сидела, и легла рядом. Нюрка знала многие премудрости жизни в Заполярье. Знала она и то, что снег, их первый враг, будет другом, когда занесет ее вместе с лошадью…

В поселке водовозки хватились на следующий день. Как бы там ни было, а хлеб нужен и в праздники, но знаменитая Нюрка, возившая воду самому директору рыбозавода (это доверялось лишь самому наиположительнейшему водовозу), вдруг не явилась на работу. Бабы, завидовавшие большим заработкам Нюрки, злорадно хихикали: «Наконец-то и «святая» попалась».

Проходили часы. Отправили к Нюрке посыльных.

Мужа водовозки дома не было, а болевший с похмелья сын заявил, что не видел мать уже два дня. Через полчаса весь поселок знал — Нюрка пропала.

Объявили аврал.

У подружек, таких же сухожильных баб, Нюрки не оказалось. Сбегали на конюшню и увидели, что ни любимой вислобрюхой Нюркиной кобылы, ни саней с ее персональной двухсотпятидесятилитровой бочкой нет на месте. Стало ясно — Нюрка заблудилась в буране.

Итак, шум в поселке усиливался, и, несмотря на буран, было послано несколько поисковых обозов. Через трое суток вернулся последний. Еще через сутки директор рыбозавода доложил в район о пропаже, а пурга все не переставала. И тут, на шестые сутки, в дверь пекарни ввалилась Нюрка. Она в прямом смысле упала через порог, потратив свои последние силы на то, чтобы открыть дверь.

Потом бабы отпаивали ее бульоном, а фельдшерица слушала пульс.

В местной газете про Нюрку написали, что она передовик и что она героически сражалась не только за свою жизнь, но и за жизнь доверенного ей животного. Нюрка была человек тертый и всегда имела краюху черного хлеба, под бочкой охапку сена — этим они и продержались. Причем, хлеб Нюрка разделила с лошадью пополам.

Потом о водовозке была малюсенькая заметка даже в «Известиях». Название ее было очень серьезное — «Наедине с белой пустыней». Там говорилось, что Нюра Авдеевна Лысакова семь суток была один на один с суровой природой. Суток было побольше, а остальное то же самое, что и в районке. Большой лжи в этом не было — Нюрка смогла бы продержаться и семь суток.

Шум схлынул, и все встало на свои места. Опять Нюрка неподвижно сидела на своей бочке, опять ее обсуждали бабы за угрюмый мужицкий «ндрав»…

Но вот, где-то к восьмому марта, все прочитали в той же районной газете письмо директора детского дома из-под Великих Лук. Письмо было большое и очень хорошее. Помню лишь, в нем говорилось про «героическую русскую женщину» Нюру Авдеевну Лысакову, имя и все данные которой сходятся с данными той, которая вот уже более пятнадцати лет переводит в их детский дом большие суммы денег. Директор от себя лично и всех воспитанников просила через газету передать привет и благодарность Нюре Авдеевне.

Я вновь увидел слезы в глазах Нюрки, когда девятого мая шестьдесят восьмого года осмелился зайти в ее каморку. Она опять сидела в своем неизменном праздничном наряде перед портретом. На столе лежал малоформатный лист районной газеты. Слеза скатилась на лист и расплылась там темным пятном. На мой вопрос, почему деньги отсылаются так далеко, скрипуче ответила: «Остался он где-то там», — и махнула рукой на дверь.

Думаю, если когда-нибудь задумают поставить памятник загубленному, изуродованному войной человеческому счастью, и если будет рассматриваться проект такого памятника, то я бы предложил поставить на пьедестал пятидесятилетнюю Нюрку в девичьем платье с оборочками и башмаках образца тысяча девятьсот сорок первого года.

К каждой путине готовили две бригады. Это делалось просто: костяк постоянной бригады, состоявшей из профессиональных грузчиков, половинили и добирали каждую часть до двадцати пяти-тридцати человек, беря людей из других служб. В основном это были пожилые, когда-то работавшие в бригаде, или молодые, еще только зарабатывающие себе место «в профессионалах».

Каждую осень, самое трудное время года, из бригады уходили те, кто не выдерживал напряженный ритм изматывающего ежедневного труда. На их место становились ребята, показавшие себя в путину и в летнюю «страду».

Теперь бригаду делить не стали. Приняли вариант, на котором мы сошлись с директором в первую встречу после собрания. Дележ по сути невыгоден постоянной бригаде. За годы работы не только сложился единый многорукий организм, где были асы разных погрузок, но и существовали чисто человеческие отношения каждого к каждому. Любой грузчик понимал другого не то что с полуслова, а с полувзгляда. У каждой пары была своя пара приятелей — и мужики работали, не уставая, весь день.

Самолеты разгружают и грузят не так, как самоходные баржи или рефрижераторы. Катать бревна из воды в штабеля не то же самое, что разгружать уголь. Многие тонкости технологии, казалось бы, нехитрого дела требовали своих умельцев и организаторов.

Был случай — попал я как-то в аварийном порядке на выгрузку муки, где верховодили опытные грузчики. Время шло к ледоставу, а караван судов только прибыл на рейд с запасами муки, круп, сахара на всю долгую-долгую зиму. Неделю, не переставая, сновали катера с понтонами и халками от каравана к причалам и обратно. Мы разгружали с понтонов на пирс. Пот пропитал все поры одежды, во рту было солоно, ело глаза. С каждым мешком взбегать по пружинящему трапу, на высоту четырех метров было все тяжелее и тяжелее. Я завистливо поглядывал на сухонького грузчика Гаврилкина. Он заметил мой недоумевающе-завистливый взгляд и в перерыв, пока не пришвартовали следующий понтон, объяснил, как надо принимать мешок — не на плечо, а на спину, поддерживать снизу, не давая мешку съезжать. Что для быстрого взбега вверх по шаткому настилу трапа надо разгоняться на освобожденной площадке понтона:

— Чем лучше разбежишься, тем легче будет вверх подниматься.

Потом из своей хозяйственной сумки черного дерматина достал новый чистый мягкий мешок и, втолкнув один угол в другой, надел мне на голову.

— Вот и волосы драть не будешь, и пот впитается. А вообще, дорогой, надо иметь утирку. Он показал мне завязанное на шее галстуком и заправленное концами под рубаху длинное вафельное полотенце.

Потом, пройдя все циклы этой тяжелой работы, я на собственной спине ощутил, что, кроме силы, нужны и сноровка, и сообразительность, и опыт и самая простая привычка, позволяющая не теряться перед устрашающими цифрами необходимого к перемещению груза. Лишь доработавшись до «седьмого пота», после того, как научишься включать не второе, а уже четвертое дыхание, поймешь и смысл лукавой русской поговорки «Глаза боятся, а руки делают».

Так вот администрации делить профессионалов надвое было невыгодно, да и сами они расходились неохотно, лишь ввиду большой необходимости. Но, видимо, такова психология людей: узнав, что бригаду не разделяют, герои причалов удивились. А увидев нашу бригаду, обиделись и дали новичкам два одинаково задевающих и метких прозвища.

Если хотели показать, какие мы слабаки и неумехи, то нас называли «бичи в собственном соку». Немалая часть парней в бригаде не имела к бичам никакого отношения, это были лучшие ребята поселка. Обидная кличка задирала. Но вот дела стали поправляться. Нас все чаще с насмешливым уважением стали называть «бычки в масле». Но, несмотря на новый смысл, звучащий в прозвище, обидам опять не было конца. Вася Прутов, подвыпив в свободный день, говорил, слюнявя самокрутку (махорку он курил «из принципу»), Геше-братишке или серьезному тяжеловатому Кольке: «Ну, какой я бычок? Понятно, Елецкий или наш бригадир, а я бич природный…» Прутов был профессионал.

Вася сидел у окна и наслаждался переливами красок белой полярной ночи. Незаходящее солнце прыгало с одной ступеньки на другую, подбираясь все ближе к черте горизонта. Каждый прыжок рождал новую волну красок, от которых по стенам комнаты бежали разноцветные блики.

Васе хотелось петь. Но петь он не стал. Он уже давно не пел. Его голос, простуженный от морозов, луженый от криков «майна», «вира» и постоянных прогреваний, уже не в силах был взять ни одной ноты. А петь почему-то так хотелось. И Вася, про себя, мысленно запел. Вася был в толстых брюках, фасоном напоминавших галифе. Босым ногам было холодно, и он все пытался подвести под пятку толстые завязки, болтавшиеся у щиколоток. Когда это удавалось и мягкая тесемка отделяла пятку от пола, Вася несколько минут блаженно улыбался всей кожей задубевшего на ветрах лица. Выше штанов шло белое-белое с кислыми мускулами Васино тело. Рубашка и майка были отданы Федьке Юсупову, дохлому мужику, у которого после выпивки дело всегда кончалось зубовным скрежетом.

— Я тебе покажу Юсупова! — вдруг взрывался он и снова впадал в тихую грусть алкоголика. Иногда он шел дальше — сегодня, схватив у ворота рубашку, распустил ее вместе с майкой до самого брючного ремня. После чего протрезвел и, со страхом глядя на Прутова, бормотал. «Ой, что со мной Ильинична сделает… Что сделает…»

Вася неплохо знал завскладиху Ильиничну и отдал рубаху с майкой Федьке. Так как майки и рубахи были одного завозу и одинаковой трехнедельной свежести, то обмануть мудрую Ильиничну труда не составило.

Василию исполнилось сорок шесть лет, но все звали Прутова Васькой. Даже сопляки, лет на тридцать моложе, и те не церемонились.

Вася не обижался, в таких случаях он мудро улыбался, показывая три потускневших железных зуба.

— Что я, интеллигент какой, или начальник, что ли? — Вася начальников недолюбливал, а про интеллигентов слышал, что ругать их можно.

— Деньгу зарабатываю? — и сам себе отвечал: — Зарабатываю вот етими руками.

Он поворачивал к лицу свои корявые ладони с припухшими в суставах пальцами и некоторое время удивленно и почтительно разглядывал их. Потом, насмотревшись, говорил:

— Аля пардон, — он умел блеснуть, особенно в компании, знал, что иностранцы именно так извиняются. Если он был в хорошем настроении, то добавлял: — Я бич. Понятно? — Некоторое время молчал, любуясь произведенным впечатлением, и если еще не напугал, продолжал: — Я тя за десятку съем.

Кто не знал Прутова, впадал в глубокий ужас, до того лицо собеседника было мужественно и напоминало страшные картинки про Бармалея. Но кто знал Васю, тихо или громко, все зависело от силы голоса и твердости характера, говорил: «Иди, Вася, домой!» Все знали, что насчет десятки он загибал.

Был такой случай — Васю обсчитали, намеренно или нечаянно, никто этого не знает. Он долго ругался, орал, что любого съест за десятку, стучал по столу кулаком у председателя рыбкооператива и, наконец, удовлетворенный, сунул хрустящую бумажку во внутренний карман. Но кто-то из тихих служащих вдруг высказал «смелую» мысль, что Вася не только пьяница и хулиган, но еще и мелочник, чем его и оскорбил.

— Что-о-о, — раненым зверем завопил Вася, но его уже выводили на крыльцо. Вася размазывал по черному лицу — только что разгружали уголь — слезы обиды. Потом выдернул из кармана пачку десяток и швырнул их в огромную лужу. После этого Прутов, напившись, ходил по улицам поселка и, останавливая знакомых и незнакомых людей, сообщал:

— Я человек, вот я кто, хоть и бич, а они…

У Васи вообще была масса пороков. Он ходил на танцы и к участковому, забывая умыться, и по его одежде и физиономии можно было определить, с чем стоят на рейде суда. Иногда он походил на трубочиста — значит, привезли уголь, в другой раз он в конце лета был осыпан снегом — это был знак того, что зимой будет вдоволь муки. Но иногда Василий исчезал, и все знали — пришло что-то крепкое, и пока не кончится разгрузка, Прутова в общественном месте не встретишь. Куда у него девались деньги, тоже все знали. У Васи было множество «друзей» в первую послеполучечную неделю. Вторая отличалась от первой, как проза от поэзии. Работая грузчиком, Вася в эти дни ел максимум на двадцать пять копеек.

Другой недостаток происходил, как говаривал Вася, «от характеру».

— Люблю, чтоб все по правде было.

Иногда он умел добиваться правды, как в случае с десяткой, чаще не только для себя. Самое интересное, в бригаде никто лучше Прутова не мог разобраться в тарифах, ставках, простоях, тонна-метрах. У него был нюх на всякого рода ловкачей и проходимцев. Одни, напыжившись, цедили сквозь зубы: «Чего слушать какого-то пьяницу». Другой, тихой сапой, за грубые выражения при свидетелях сдавал Васю в милицию, откуда его неизменно выпускали, да еще мотали на ус — раз Вася шумит — надо присмотреться.

Правда, честный Вася иногда очень здорово ловчил. Разгружая горяченькое, он всегда сразу просил у сопровождающего, узнанного им по шмыгающим глазкам, делового человека, ящик водки и ящик «чего полегче». «Дока» всегда давал без разговоров три ящика на выбор, но дав, знал, что может уйти совсем и не исчезнет ни одной бутылки. Но новички, послабже в косточке и хватке, или слишком жадные на резервный «бой», положенный по нормам, потом сильно жалели о своем неразумном поведении.

Вася с компанией умудрялся так грузить в трюмы баржонок ящики, что обливающийся потом, проторчавший весь день на ветру, скряга обязательно не досчитывался по крайней мере пяти ящиков. Все пересчеты показывали, что именно сопровождающийся «ошибся», считая в руках грузчиков ящики. Если настырный экспедитор требовал перегрузки, Вася предлагал ему сделать это самому. Чуть не плача тот выдавал два заветных ящика и все сходилось. Прутов блаженствовал. С группой приближенных он удалялся в кубрик баржи праздновать победу.

И вот теперь Вася, почти трезвый, сидел у окна и что-то нехорошее корябало его цельную душу.

Солнце, отпрыгавшись, плавно покатилось вверх по необозримой спирали.

Забрехали собаки, заменяющие петухов. Где-то на берегу скрипнула уключина — кто-то ездил проверять сети. Загудела полусонная муха меж двойными рамами. Заглушив все звуки, резко ударил в уши гудок. Появился новый караван со всем необходимым, а также ненужным человеку добром, доставленным в рыбацкий поселок.

Вася решил на работу не ходить. Отгулы не считаны, а на дворе воскресенье. Достал из-под стола недопитую поллитровку, глотнул из горлышка, крякнул и опять задумался о том, что же за мотив лезет ему в голову. Вспомнил — точно! Всю ночь ему пелся «Синий платочек»…

Вагоны, вагоны, вагоны, сколько видел и помнил их Вася в своей жизни… Но тогда на станции это были первые вагоны, да и не его они ждали, а отца. Мать надрывно плакала, утираясь пестрым платком, и снова припадала к плечу отца. Вася стоял рядом, ничего не соображая, и прислушивался к песне про маленький синий платочек. Ему, двенадцатилетнему мальчишке, было жалко мать, стыдно за нее и за остальных теток, плачущих рядом. Отец, силясь быть веселым, ласково покивал ему головой и заспешил к вагону Васе было видно, какой он несообразный в длинной гимнастерке, в большой пилотке и обмотках, навернутых на тощие ноги. Он почему-то вспомнил кино, которое привозили из города. Там все солдаты были подтянутые, веселые и молодые, а здесь…

Васю вообще удивляла мысль, как это отец будет воевать со своим бабьим голосом, со своей вечной болью в боку, в этих несуразных, кем-то уже стоптанных ботинках, казалось, тащивших его к вагону.

Потом был голод, смерть матери и опять вагоны, вагоны, вагоны…

Вася шлялся по всей стране, подбирал чинарики, пользовался добротой поваров маршевых батальонов, воровал, но только съестное. Наконец попал в детский дом…

Вася тряхнул головой, потрогал руками глаза, проверил, что там пощипывает, и снова стал глядеть в море. Оранжевая синь проснувшегося утра снова рождала в памяти забытое. На завод взяли учеником слесаря. Получил второй разряд, выпил по-крупному, попал в отделение. Друг Петька Тухлов говорил, что лафа на Севере, там спирт продают чистый, а деньги в карман «не влазиют». Вася поверил — правда, спирту много, если не считать «сухой закон», длящийся по четыре месяца. Деньги в карман как «влазили», так и «вылазили».

Однажды одна вербованная, по рождению можайская, поговорила с Васей ласково. Узнала, что земляк, постирала бельишко. Стал заходить — благо закуску покупать не надо было. Она постирывала, а он сидел, попивал. У нее ребенок был, мальчишечка годов пяти, беленький, глазки голубенькие. Он Васю раз папой назвал — Вася размяк, выпил для храбрости и остался насовсем. Сходили в Совет, расписались.

Все бы ничего, да взяла его Оленька в оборот. Сперва рубашку надень чистую, потом ноги вытирай, а прожили года три — «Кончай пить».

Вася хотел бросить, но друзья сказали, что он под каблуком у бабы. Вася помыслил, пришел, собрал пожитки и убрался к друзьям в общагу. Радости ровно четыре дня, на пятый сообразил, что к чему — пошел назад, а соседка говорит, уехала, мол, можайская, на второй день уехала.

И остался Вася один. И опять он три дня «радовался» одиночеству, а потом пришли с работы, предложили уволиться «по собственному желанию». Уволился. Через месяц пришел в кооператив. Им надо — всех берут, главное, чтоб работал, на облик моральный внимания не обращали…

Потом вернулся на рыбозавод, снова грузчиком.

— Работаю, — сказал он вслух. — Давно все это было…

Дверь отворилась, на пороге стоял «друг» — Лешка Полковник. «Полковник», потому что любит не работать, а командовать. Это ему удается, когда они, уже на взводе, ходят по три-четыре в магазин. Встречая участкового, Лешка выбегает лихо вперед и, приложив к шапчонке куцую руку, — пальцы он по пьяному делу отморозил, — орет петухом: «Ррравнение нааа начальника!» Поначалу участковый вздрагивал, потом забирал Лешку, затем обходил его, а теперь привык. Только с грустным сожалением смотрит на «Полковника». Еще Лешка любит подавать советы, когда все работают. В магазине он всегда решает, чего брать, чего нет. Особенно обижается, когда с ним спорят насчет еды, если кто хочет взять больше. Он говорит Прутову:

— Не делай культю из жратвы, — и хрипло смеется, булькая кадыком, сует обмороженную руку Васе под нос. — У нас своя есть, — и снова булькает.

— Ты не спи, не спи, ишь глаза прикрыл, — «Полковник» забегал по комнате.

— Рано еще. Пошли к Федьке Юсупову. У Ильиничны в заначке всегда есть.

Вася знает, что сейчас будет у Юсупова. Ругань, унижение.

Потом, когда Ильиничне надоест, она даст им бутылку и вслед им улизнет сам Федька. Но какая-то неведомая сила поднимает его с кровати и толкает, толкает, толкает…

Прутов, накинув на голое тело фуфайку, надел шапку, с «Полковником» спорить не хотелось. Так и было, как думалось Васе. Скандал кончился тем, что Юсупов, бережно прижимая поллитровку к животу, вылетел в сени к гостям:

— Ну идем, а то одумается…

— Пошли к нефтяникам, они у Сычухи остановились. Ребята свойские.

У бабки Сычухи две комнатки — в маленькой она ютилась сама, в большую пускала ребят из нефтеразведки. Они останавливались у нее, прибывая с буровой на отдых. Сейчас здесь расположилось человек шесть. Они не знали, как убить время. Самому старшему было около тридцати, к нему и обратился Юсупов, взболтнув бутылку:

— Слушай, Кириллыч, мы тут ищем, где бы приткнуться. Ты не возражаешь?

— Не возражаю, — и, лениво поглядев на вошедшего, добавил: — Этого на всех не хватит. Миша! Сбегай к Анне Ивановне на квартиру, скажи, Кирилл просил отпустить ящик. Сложи в сумку, у тебя есть, та большая, чтоб ни одна душа не видела — нас и так многовато.

Васе было совестно. Он достал спрятанную на прокорм, на ближайшие дни, десятку:

— Вот за нас.

Он улыбнулся пареньку, ему нравились его веснушки, курносый нос и озорные, почти бесцветные глаза под белесыми бровями.

Парень сбегал быстро, но с ним пришел еще один рот. Это был грузчик Степыгин, по прозвищу «Летчик», за его постоянную, вставляемую всегда не к месту присказку.

Кириллыч пригласил «Летчика» в компанию, и через час они были закадычными друзьями. Степыгин плакал и рассказывал, заново, всю историю своей судимости, с момента когда он увидел, что «три мальца пристают к уважаемому человеку». Он хлопал по столешнице ладонью, стаканы подпрыгивали, и хрипло орал: «Вася! Друг! Выпей со мной на брудершахт!» Вася выпивал, перед глазами плыло. Все было хорошо, всех он любил. Особенно ему нравилось лицо парнишки, что сидел рядом, распустив губы в пьяной улыбке. Оно не просто нравилось, оно напоминало что-то далекое и очень-очень хорошее, но неуловимое, как та мелодия, что с вечера сверлила Васину память.

«Летчик» уже лежал грудью на столе, уронив голову между пустыми консервными банками и недопитыми стаканами, и пускал пузыри, появляющиеся от звуков, издаваемых им в бессвязном бормотании. Степыгину, видимо, снилась очень неплохая картина, где все люди были друзьями, и водки было море разливанное — красное он не пил. «Полковника», начавшего кочевряжиться, вывели еще час назад, а Юсупов исчез, усомнившись в терпении своей Ильиничны.

Кириллыч с ребятами собрались «прошвырнуться» на пирс.

— Ты, друг, посмотри за Мишкой, чтоб не убежал…

Вася кивнул.

Нефтяники шумною толпою протопали мимо окна. Вася выбрался во двор. Двора как такового не было. Здесь не признавали ни заборов, ни огородов. Общая территория начиналась прямо у крыльца. Да и не расширишь ее больно, сошел с тротуара — уже грязь, застоявшаяся лужа, а то и небольшое болотце. Только в сухое лето можно было проскочить напрямик, минуя тротуары, в дом напротив. А так, в основном, зигзагами под прямым углом по пошатывающимся досочкам хилых тротуаров. На утоптанной площадке, отвоеванной хозяевами у хляби, на столбике прибит умывальник. Вася повозился в сенях, нашел кадушку и набрал в ковш воды.

Под умывальником, прижимая сосок затылком, наслаждался ледяной свежестью воды. Вода текла по волосам на ворот под рубаху, но Вася все лил и лил, постепенно под холодной водой приходя в себя. Утершись рукавом, вывел парня, полил и его. Парень на удивление быстро очухался, сел на крыльце.

— Слышь, мужик, а поесть чего-нибудь у нас не найдется?

Вася помялся, потом, присев рядом на нижнюю приступочку, сказал:

— Дак я здесь не свой.

— А… Извини, старик, я забыл.

Парень поднялся, подмигнул Прутову и ушел в дом. Он вернулся с открытой банкой ряпушки и двумя кусками хлеба. Достал складной нож и предложил его Васе:

— На, поешь, ложек не нашел. Старуху будить боюсь — злющая карга, с одной стороны, а с другой, принимает у себя, бедлам после нас убирает.

И опять чем-то давнишним, знакомым, полузабытым пахнуло на Прутова от веснушчатой улыбающейся физиономии, от акающего голоса.

— Ты откудова, Михаил, будешь?

— Я-то? Я можайский. Вот приехал в экспедехе жизнь понюхать, ну и деньги нам с матерью пригодятся.

Васю словно обжигала догадка о том, минувшем, прошедшем, давно, казалось, выветрившемся из памяти. Он видел. Он узнавал. Былое продиралось сквозь щели извилин его давно заплесневевшего в бездумье мозга. Разламывало пласты слежавшейся грязной памяти о попойках, потасовках, скандалах.

Он вспомнил — это они, забытые, казалось, навсегда веснушки, тот улыбчивый и непреклонный рот. Ее глаза. Ее голос. Васю лихорадило неожиданное похмелье:

— Слышь, парень, а отец у тебя есть?

Парень громко засмеялся, закашлялся, подавившись хлебом:

— Ну, а ты как думал, святым духом, что ли, соображен?

— Да нет, я не про это. Я серьезно, отец у тебя есть?

— Слушай, мужик, нравишься ты мне, малахольный какой-то. Есть, конечно. Шляется где-то по этим краям. Мать провожала, просила, если что — узнать, где он и как. Да все недосуг. То на вахте, то вот как сегодня. Может, слышал, Прутов его фамилия. Мать все надеется, что путевым станет. Говорит, адрес ему оставляла. Мол, человек он добрый, сердечный, а от этого слабый. Не знаю, как насчет сердечности, а алименты мы с нею серьезные получали.

Тяжелая волна удушья перехватила луженое Васино горло. Ему хотелось сказать парнишке, что ему обрыдло одиночество, что устал он ломать комедию, что хочет жить по-человечески. Он только сейчас понял, что так тянуло его к единственному женатику из их компании, к Юсупову. Он видел заботу человека о человеке, хоть ругательную и грубую, но заботу. Его поражала добровольная зависимость людей друг от друга, которой он все годы боялся, и теперь чувствовал, что именно в этом заложено начало чего-то хорошего, настоящего, нужного для жизни…

Парень увидел побледневшее лицо мужика, испугался:

— Ты, это, дорогой, перебрал?! Болеешь?!

Он уже прыскал Васе в лицо из ковша.

— Ну вот, вроде отходишь, а то я испугался. Думаю, во дает, крепко перепил!

— Ничего, сынок, ничего, — бормотал Прутов.

Боль потихоньку отпускала, а он все шептал:

— Не бойся, пройдет. Все будет хорошо. Все будет хорошо, сынок…

…Середина лета. Солнце бежит полные сутки по кругу, спиралями опоясывая небесный свод. В какой только цвет оно не окрашивает и воздух, и море, и деревянные домики поселка, посеревшие на всех ветрах, обмытые всеми дождями и отшкуренные всеми снегами.

Каждый час рождает свой рассвет, свою неповторимую гамму дня. Раннее утро — оранжевое. Горящие свечки свай, деревянные крыши, словно листы горячего, только что рожденного проката, положенные на дома. Утро розовое, легкое, когда очертания всего зыбки, а голубизна воды и неба все больше гасит другие краски, но сама еще покрыта розоватой пленкой тумана.

Начало дня — это малиновая пена волны на песке, малиновые окна, отражающие расцветшее солнце, малиновые чайки на блестящей глади бухты. Одиннадцать часов — золотистый песок, золотая чешуя рыбы, промываемой в чанах тут же на причале. И только вдали темными пятнами в измятой золотой фольге моря виднеются корабли.

Полдень — все выбелено в ярко-белый слепящий цвет. Штабеля свежих досок у пилорамы, груды новых ящиков у рыбных лабазов, белые паруса подчалков и белый сахар неожиданного снега под дальними обрывами.

К вечеру все становится алым, как флаги на мачтах катеров, трущихся на ленивой волне о стенку причала.

Начало вечера — в полощущихся на легком ветру бордовых занавесках. Цветные еще не были в моде, и белые солнце превращает в красные. Бордовые от натуги лица грузчиков, загружающих бездонные трюмы когда-то парусных, деревянных неповоротливых барж — «сомов», подтянутых по большой воде прилива к пирсу. Морячки выпрыгивают из шлюпок, внутри окрашенных суриком. Огоньки, жарко горящие в руках девчонок, ждущих дружков с возвращающихся на базы ледоколов. Немыслимо-бордовые штиблеты на ногах и красные шнурки на шее зазевавшегося и ступившего в лужицу жидкой грязи «стиляги». Ее выдавил из-под деревянной мостовой перегруженной тележкой малосильный колесный тракторишко, бегущий по своим нескончаемым в навигацию делам.

Разгар вечера. Суда на рейде стали под лучами алыми. Алые волны накатывают на берег. Алые языки собак, отдыхающих, от дневной жары. Алые лица парней и девчонок на каждодневных танцах.

Наконец, наступает полночь, затянутая в тишину. Огромный пурпурный шар чуть-чуть висит над тундрой. И куда ни лягут от него лучи, все принимает их окраску. Нет синей воды — есть пурпурная ткань глади. Нет желтого песка — есть пурпурный сыпучий порошок. Нет зелени — пурпурная трава растет на полянах.

Солнце, как тяжело нагруженная, раскаленная от горящего в ней угля, бадья, качнулось и, чуть приподнявшись, сдвинулось к востоку. И тут же набежавшие облака дали сиреневую окраску всему на этой земле. Значит скоро, вот-вот, наступит предутренняя пора…

Именно в светлую полярную ночь в порт приходят суда. Пассажирские теплоходы, самоходные баржи, груженные до упора, с чуть приподнятыми над водой бортами, тяжелые толкачи с караванами барж или с растянувшимися на сотни метров плотоматками, в которых лес, буксируемый с верховьев Оби, бьется о плавучую ограду из толстенных бревен, скрепленных кусками мощных якорных цепей.

На подходе к рейду они подают голоса — гудят сипло и пронзительно, но обязательно дают три долгих гудка. Это означает: «Прибыл. Жду разгрузки».

Через несколько минут в квартире директора рыбозавода звонит телефон и сторожиха Юлия Карловна докладывает о появлении на траверзе нового гостя. Она принципиально называла любую самодвижущуюся посудину пароходом, не принимая во внимание тех новшеств, что произошли в судостроении, как, впрочем, и в жизни, хотя явно ведала о них.

Сколько я помню Юливанну, так ее звали все в поселке, заменив непривычное для русского уха отчество Карловна на Ивановна, она работала ночным сторожем в конторе. Зимой, поскрипывая половицами, ходила по длинному коридору и курила, курила, курила…

Если среди ночи стучали в дверь — это означало: в поселке случилось что-то неожиданное и бегут звонить с директорского телефона в район. Ранним утром приходила истопница и от бодрствующей печки растапливала еще десятка два печей. Дрова в них были наложены еще с вечера, и истопница только подсыпала в зев каждой уголь. Дрова загорались быстро. В конторе стоял ровный гул одновременно топящихся печей — тяга была хорошая. Тут же две уборщицы мыли крашеные полы. В иных углах вода, прихваченная затаившимся морозцем, ложилась на доски ледяной корочкой, но через некоторое время веселый парок поднимался от просыхающего пола.

Юливанна собирала свой чемоданчик. В нем всегда были: газета, журнал, пустая бутылка под чай (термосов не было и в помине), полотенце. Она очень часто мыла руки, чем несказанно удивляла окружающих. Аккуратно расставив вещи на столе, за который присаживалась ночью, и придвинув стул, Юливанна ровно в девять выходила из учреждения и шла к себе. Там, в общем коридоре, у двери ее комнатушки, уже ждали женщины с сопливыми малышами, не принятыми в детский сад…

Немка по национальности, преподавательница иностранных языков одного из вузов Ленинграда, уже пожилой человек, она появилась здесь в сорок первом, с первой волной выселенцев. Оказавшись не у дел, — в поселке не было даже начальной школы — она работала в рыбообработке. Когда же стало тяжело, а, может, нашелся добрый человек, пошла в ночные сторожа.

У ее юбки всегда кружились дети. Она не любила возиться лишь с грудными, но как только ребенок начинал немного соображать и лепетать первые свои слова, матери тащили его в каморку Юливанны.

Там между убогой деревянной кроватью и большим облупленным шифоньером, печкой, отгороженной несколькими нестругаными плахами, на полу, покрытом байковыми одеялами, всегда ползали несколько малышей — благо игрушек на полу было больше, чем в группе детского сада. На широкой застеленной лоскутным покрывалом кровати сидели дети постарше и рассматривали картинки в больших красивых книжках. Нет, нет и тянул тонкий голосок: «Юливанна, а какая тут буква-а-а?».

Юливанна, тяжелая, в толстом грубом свитере, с пуховой шалью на плечах, стоит за их спиной и то одному, то другому тихим спокойным голосом объясняет очередную допущенную ошибку. Парнишки разные, но все пыхтят — стараются, ведь после домашнего задания Юливанна будет читать продолжение про друга индейцев Следопыта или один из еще непрочитанных рассказов про знаменитого сыщика. Книги из библиотеки читаются вразнобой, но слушатели помнят, где остановились, и что еще не читано.

Гудит в печи ветер, раздувая угли, жаром пышет от раскаленной докрасна плиты, чуть-чуть побулькивает стоящий половинкой на кирпичах, половинкой на плите темный чайник. Голос укачивает детей, рождая уют, спокойствие и надежду.

В углу, между спинкой кровати и стеной, топорная этажерка. На ней стопками корешками к столу сложены журналы. Каких тут только нет! «Крестьянка» с «Работницей», «Огонек» в ярких обложках, «Наука и жизнь», «Семья и школа». Тут же неинтересные, без картинок: «Новый мир», «Нева», «Москва».

И все же непонятно, почему потом, когда все встало на свои места, почему эту женщину, выписывающую и читавшую газет и журналов больше, чем все руководители рыбозавода вместе взятые, конторская аристократия считала придурковатой. Может быть, и был косвенный повод для такого отношения к этой курящей одинокой старухе с пепельно-серыми свалявшимися волосами. Был момент, когда, уже после войны, узнав о гибели мужа-ополченца на Пулковских высотах, она перестала узнавать окружающих.

А может, ее не любили за вечную возню с чужими, самыми обездоленными, детьми, бездомными кошками и собаками? За ее очки в толстой оправе и взгляд поверх них, внимательный и, казалось, насмешливый, за презрительно сжатые губы и нежелание сплетничать с бездельничающими конторскими кумушками? «Да», «Нет», «Возможно», «Хорошо» — вот все, что они слышали от Юливанны. Но чтоб беседовать с ними по душам, как она это делала, когда разговаривала с простыми обработчицами, никогда!

Работницы, снисходительно прощая старуху за ее беспомощность в ежедневных делах, относились к ней, не умеющей наколоть дров, отогнать от себя обнаглевшего пьяницу, просящего рубль, вообще не желавшую с кем-либо цапаться, с благоговейным почтением во всех остальных вопросах многосложного бытия. Молодухи, обиженные своими мужьями, шли за сочувствием к ней. Женщины, тянувшие лямку одиночества, с детьми на руках, опять же все свои горести несли ей. Старухи, болевшие телом и душой за своих беспутных сыновей, подолгу пили чай у Юливанны, долго и обстоятельно о чем-то советуясь…

В разговорах со мной, бывшим постоянным посетителем ее комнатушки, уже во времена, когда школа была за плечами, она показала, что ее кругозор и знание многих проблем жизни намного глубже и шире, чем этого можно было ожидать от одинокой, никем не замеченной сторожихи.

Я удивлялся, но только удивлялся, хотя стоило задуматься. Теперь я, кажется, понимаю: наверное, многим, кто догадался о настоящей сущности немногословной старухи, было проще, для собственного внутреннего благополучия, оставаться в «святом» неведении…

Ближе к концу июля, после первых радостей и забот новой навигации, сипло подавая гудки, на рейде появился великолепный корабль. Судно потопталось на дальней стоянке, дало последний гудок и встало в оранжевом мареве бесконечного вечера. Оно плавилось алюминиевым слитком на светло-голубой глади бухты. Был штиль.

Через час меня вызвали в контору. Я неуютно стоял у двери, между мной и директором, во всю длинную бесконечность полированного стола для заседаний, вышагивал наш секретарь парткома.

— Вот что, дорогой, завтра оденься прилично, возьми с собой этого, как его?

— Витьку, — подсказал я.

— Вот-вот, его. Он тоже пусть будет в полном порядке. Поедете на судно. Будете ремонтировать ящики. Если там доска отвалится или еще чего…

Он помешкал и добавил:

— Французы прибыли… Иностранцы. А на халках будут мужики из бригады Яна.

Директор щурился, что-то рисовал на листке перекидного календаря и после речи парторга спросил:

— А не многовато ли будет, ящики подколачивать бригадира посылать?

— Да ты что, Николаевич, — обратился, как принято в наших краях между давно знающими друг друга людьми. — С ума сошел, охламонов же к иностранцам не пошлешь. Они и так в газетах про нас такое пишут… — Он не договорил, махнул рукой и снова, обращаясь ко мне, повторил, возвысив голос до патетики:

— Смотри, чтоб все было чин-чинарем — мы же, того, рабочий класс представляем.

Я очень обрадовался. Хотелось посмотреть на иностранцев вблизи.

Александр Иванович знал, что ремонтировать ящики нам с Витькой не впервой, и деловая сторона поручения его не очень волновала. Какой-никакой опыт работы бондарями у нас был.

Утром мы с Витькой, уже за час до назначенного срока, стояли на причальной площадке. У каждого специально изготовленные и даже отполированные для случая плотницкие ящики с полным набором новеньких и не нужных нам инструментов. Таково было распоряжение руководства…

Вот и катер. И уже в ожидании «чуда» с замершими, точнее, полуостановившимися сердцами приближаемся к молочно-белой громадине. Сразу удивляет впервые увиденная, необычная для нас, внешняя чистота грузового судна, тем более рефрижератора. И вообще — это самое большое судно в нашей биографии.

Восхищенные заранее, до заторможенности, мы взбираемся по шторм-трапу на палубу. Люди, одетые несколько теплее, чем нужно для двадцати с лишним градусов местного лета, приветливо подталкивают нас к трюму указывают вниз и удаляются.

В люк виднеется синее-синее небо и надстройка с капитанским мостиком. Еще несколько минут — заскрипели тали, и кран начал подавать порции ящиков со свежемороженой, высшего качества, рыбой. Ящики были плотные, крепкие, и редко иной, лишь ударившись о кромку люка, ломался. Мы оттаскивали его в сторону и, убрав поломанные клепки, заменяли их целыми, заготовленными заранее и прибывшими к нам с первой партией ящиков.

Так в прохладе заиндевевшего трюма, среди хлопотавших, почему-то без слов, людей, мы провели три очень скучных дня. Французы удивляли нас все больше и больше.

А на четвертый произошло неожиданное. С утра все было как обычно. Прохлада легкого бриза добавляла свежести в нашем искусственном морозильнике, и Витька предложил вылезти погреться на солнышко. Небольшая волна плескалась у ватерлинии. Халеи с ленивым криком носились около места, где, по-видимому, был камбуз. Эти морские вороны подбирали все съедобное, упавшее или выброшенное за борт. Они постоянно кружат над любым плавающим предметом и с шумом летают над головами людей. Вообще они неотделимы от северного пейзажа летом. Халеи с размаху бултыхались в зеленую воду, выхватывали корюшку и, сварливо крича, дрались из-за добычи.

У нас о человеке, желающем иметь больше и не брезгующим для этого никакими средствами, говорят: «Хватает, как халей», или короче: «Халей». И этого достаточно. Все знают — в долг у этого просить нельзя. Ходит он бирюком, компании его сторонятся, да и вообще окружающие считают его вроде выродка. Бабы, когда ругаются, телеграфируя с крылечка на крылечко обиды, кричат: «Твой-то халей все тянет и тянет»… Их перебранки вообще трудно было понять, они вспыхивали внезапно и ярко, словно чиркнутая о коробок серная спичка, и гасли.

На горизонте ни одной баржи. Такое впечатление, что вновь с причала рухнул единственный пятитонный кран. Такое бывает раза два в навигацию. Старый чиненый-перечиненный пятитонник не выдерживает хронического перегруза и валится вместе с тюками и еще с чем-то необходимым в воду. К счастью, сколько помню, крановщик всегда успевал вовремя выскочить из тесной кабины. В этот момент весь погрузочный конвейер останавливается, минимум на полдня.

Кран собирают, чинят, подваривают, и опять он журавлем клюет упаковку за упаковкой. Ремонтировать стараются быстро, уж больно дорого стоит простой судов на рейде.

Не раз, в конце навигации, скучно глядя в цифры бухгалтерского отчета, парторг говорил:

«Да, на деньги, потерянные от простоев, можно каждое лето покупать по два таких крана». Но краны дефицит, и наш чудо-кран честно работал и падал, снова работал и падал уже с десяток лет.

Солнце пригревало. Матросов на палубе не было. Мы спокойно лежали на свернутом брезенте, но тут громкоговорители так рявкнули, по выражению наших родителей, буги-вуги, что мы от неожиданного обвала неотесанных звуков подпрыгнули на своем ложе. Обернувшись на репродукторы, вмонтированные ниже лееров капитанского мостика, увидели чудо из чудес. Две девчонки, нашего возраста, обе в штанах, отплясывали на гудящем металле и прыскали в кулачки. Под необычный для наших ушей ритм они резко подергивали руками, плечами, головой, словно кто-то невидимый тянул и отпускал веревочки, привязанные к разным частям их тела. Такое мы видели впервые. У нас был друг, лаборант у геофизиков, Толик Саидов, так он знал про танцы почти все и говорил, что «на диком Западе» пляшут мощнейший танец «епсель-мопсель». Может, и взаправду это был тот самый танец, но в исполнении Толика он смотрелся так же, как если бы номера цирковой лошади доверили исполнять тюленю с нашего побережья.

В нарушение всех международных этикетов и строгих предписаний бывалого парторга, имевшего дело с незваными иностранцами с сорок второго по сорок пятый в Баренцевом море, мы сидели с открытыми ртами.

Наши одноклассницы были застенчивыми домоседками и, несмотря на то, что в свое время на школьных вечерах отплясывали и твист и шейк на танцах в клубе, держались стайками, поближе к круглым окрашенным черным печкам, зябко ежились под взглядами и вообще страдали от постоянного надзора присутствующих в зале кумушек и мамаш, рассиживающих на скамейках вдоль стен. Здесь же все было естественно, весело и в какой-то мере вызывающе нахально. Блестящие, невиданные еще нами синтетические кофточки-распашонки, завязанные узлом на животах, яркими бликами мелькали под солнцем.

Радость выплескивалась на наши непроснувшиеся лица, освещала их, по нашим болотным робам, натянутым по случаю, проскакивала искра подначивающего задирающегося смеха, заставляющего трепетать сердца. Колени предательски дрожали, хотя всем своим видом мы старались показать — видели, мол, мы всякое. Видели-то видели, но с подобной раскованностью встречались впервые. Словно резвящиеся кулички, мелькали девчонки по площадке мостика, раскинув крылья широких рукавов блузок. И нам так захотелось сбросить неуклюжие ветровки, стащить сапоги и босиком вместе с ними наяривать дикий танец молодости на гудящем клепаном железе палубы, что мы, не сговариваясь, чтоб не сорваться, кинулись к трапу.

Смущенные, потерявшие всю выправку портовых «героев» мы мешковато спускались в трюм, украдкой оглядываясь на веселящихся девушек. Внизу Витька вытер вспотевший лоб.

Был июль — самая прекрасная пора заполярного лета В тундре на светлых сухих полянах цвели «огоньки», одуванчики качали головками, ожидая, когда их причешет сильный порыв ветра с губы. А здесь, в море, стоял аромат свежей рыбы, чайки булькались в волнах, призывно гудели пароходы, уходящие на «Большую землю». Какой-то гриновский вирус витал в воздухе.

Музыка все лилась, гремела и грохотала. Телевизоров мы не знали, и кругозор расширялся самостоятельно. Из водопада уже отшумевших мелодий мы уловили еще только начинавшую Мирей Матье и уже заканчивающего свой блистательный круг Шарля Азнавура. И хотя остальное было загадкой, мы очень выросли в собственных глазах: как-никак, а кое-что уловили.

Мы снова полезли наверх, готовые ко всему. Как мы с девчонками поняли друг друга, до сих пор не ясно. Все же интересно посмотреть со стороны, как мы объяснялись с девчонками.

Девчонкам надоела музыка, в установившейся тишине они, перегнувшись через леера, следили за халеями, падающими в воду, вслед за кусочками хлеба, который девчонки, отламывая от булки, бросали за борт. Мы прокрались вдоль зачехленных высоких и самораздвигающихся крышек, закрывающих уже забитый продукцией поселка трюм, и встали на нижней палубе под девчонками. Обнаружив нас, они перестали сорить хлебом и о чем-то стали совещаться, то и дело направляя пальчик то на Витьку, то на меня. Мы знали еще с детского садика, что показывать пальцем на человека нехорошо, некультурно. Мы даже несколько разочаровались в заграничном воспитании. Как будто бы свои могут позволять себе быть круглыми дураками. Но все равно приклеились к палубе литыми резиновыми сапогами и стояли на месте, прея в своей униформе. Себя я, конечно, не видел — зеркала не имелось, а Витька, казалось, или сейчас засмеется, или что-нибудь скажет. Одна повыше с длинными распущенными по плечам волосами, темными, но не черными, опять указала на Витьку и, вглядываясь в его широкое скуластое в точечках веснушек лицо, произнесла, растягивая, словно молитву:

— Ванья, — ей показалось этого мало и она пропела, — Ваньюша.

— Это она тебя, — толкнул я оторопевшего Витьку. Его лицо стало заливаться краской и походить на трехлитровую банку, наполняемую брусничным соком, но почему-то не сверху, а снизу. Вот так всегда. Он никак не мог соврать, и учителя использовали его, как лакмусовую бумажку, для проверки нашей честности. И если Витькина шея алела, а багрянец прятал веснушки, все знали — «голубчики виноваты».

— Виктор я, — выдавил Витька сразу охрипшим голосом и закашлялся.

Вторая девчонка, беленькая, коротко стриженная, с колечками, завивавшимися у лба, захлопала в ладоши и быстро-быстро что-то залопотала подруге. Еще не умявшийся ворот джутовой ветровки тер мне шею, так как все время надо было задирать голову вверх. Девчонки, по-видимому, очень удивились, услышав в общем-то известное миру слово. Беленькая, большим пальцем разравнивая челочку из завитушек, несколько раз повторила:

— Виктория, виктория.

Совсем сомлевший Витька оттянул резинку свитера, подул вовнутрь — ему было жарко — и несчастным тоном чуть не прорыдал:

— Да не Виктория я, а Виктор…

Девчонка мне нравилась, и я, подлаживаясь и вдруг припоминая измученный мной немецкий, подтвердил с тем же ударением:

— Я! Я! Викто́р. — Больше мне ничего в голову не приходило, да и выбирать-то было не из чего. Коротко стриженная села на корточки.

— Парлей ву франсе, — обратилась она ко мне.

— Давай по-немецкому, — предложил я Витьке.

— Попробуем, — согласился он и захохотал.

Он уже пришел в себя, а смеялся-то и над собой. Если откровенно — немецкий мы знали вместе на два с половиной, а может, и того хуже. И все же я не утерпел:

— Шпрехен зи дойч?

— О-о-о, — опять заокала темненькая и к моему ужасу ответила:

— Ферштейн!

Ноги мои противно задрожали, и я начисто забыл даже то малое, что знал.

— Это самое, мадам, как вас зовут? — друг явно вспомнил уроки «Трех мушкетеров». Девчонки дружно смеялись, а темненькая, выпрямившись и приняв гордый вид, надула щеки и нарочито важно произнесла.

— Нихт мадам! Их бин мадмуазель! Мадмуазель Сюзанн!

— Их бин Саша, — обрадовался я подсказке. Она пожимала плечиками и улыбалась, теперь как-то беспомощно.

— Александр! Александр! — поправился я, поняв, в чем дело.

И опять это «о» и мягкое протяжное «Александе-е-ер» теплым ветром обдало меня с головы до ног. Мне показалось — я погружаюсь в волны, но не в наши студеные, а ласковые, парные, почти неосязаемые.

— Геен зи вэг! — вдруг ляпнул Витька фразу, считавшуюся в наших образованных кругах верхом совершенства в знании немецкого. Лица девчонок вытянулись беленькая потемнела, а Сюзанн посветлела.

— Нет, нет! — закричал я. — Стойте! Это, как его… (по ходу обозвал Витьку болваном). Ну скажи, как пригласить кататься, как будет гулять?

— Не помню, — пробормотал тот. Я замахал руками, прикладывая ладони к груди. Витька, надрывая мыслительные способности, посылал наверх то «мадмуазель», то «синьорина», то еще какую-то чушь. А мадмуазели только растерянно переглядывались и, перезваниваясь картавыми голосочками, по очереди твердили:

— Се киль я компраме? Нихт ферштеен.

Но все же наши потуги немного успокоили девчонок.

— У-у-у, чертовщина, — тер я висок, — ну как бы сказать-то?

И вдруг меня озарило:

— Во, это, рандеву! — и я еще несколько раз провопил обрадованно: — Рандеву! Рандеву!

Девчонки опять развеселились и, хлопая в ладоши, повторяли «рандеву». Сюзанн прыгала на одной ноге, а Жаннет села на палубу напротив Витьки, свесив ноги вдоль переборки, и слала ему воздушные поцелуи. Правда, они произносили это счастливое слово кто-то гортанно и без «а».

— Пройдемся! То есть, я хочу сказать, проедемся! — заголосил ошалевший от зацелованности Витька. — Геен нах хауз!

Жаннет что-то говорила моему другу и в потоке звуков мы вновь уловили знакомое.

— Промнемся, конечно!

Я пнул Витьку и, ударяя на о, подделываясь под специалиста, перевел:

— Виктор приглашает вас, мадмуазели, на променаж.

— О-о-о, прогресс, — подала голос Сюзанна.

— Нет, у Юрки не «Прогресс», а «Обь», но тоже ничего, — объяснял я, удивляясь, откуда она знает названия наших лодок.

— Вечером! — кричал Витька и, натягивая на макушку капюшон ветровки, изображал тучу.

— Да не так, — вошел я в раж и, повернувшись к солнцу, несколько раз перечеркнул его, а потом начал сгонять с небосклона, совершенно забыв о полярном дне и о том, что, несмотря на все мои потуги, оно так и не спустится в море.

— Э це те ра? — Сюзанна несколько раз, обращаясь к нам, произнесла эту белиберду.

Но как мы могли ответить на ее вопрос, если не понимали, о чем речь. Если знать, как там будет потом, дальше, жизнь бы ничего не стоила с самых пеленок. И хотя мы с Витькой горько жалели о загубленном немецком, выводов так и не сделали, хоть он и стал инженером, но так и не научился говорить по-французски «Я тебя люблю», но, сидя в лодке, все время твердил белобрысенькой: «Майн либер Жанна…». Я так никому и не объяснился на французском, предпочитая наш родной, а может, просто француженки больше не попадались…

Наконец, Витька догадался показать на бот, стоящий на крыше трюма, на воду, плескавшуюся за бортом, и махнуть в далекую даль южной косы. Девчонки согласно закивали, им тоже наскучило сидеть на этом вылизанном и гулком плавающем сундуке. Вдруг, обе враз, поднесли палец к губам, отбежали от края и исчезли.

Притарахтел катер и снял нас с борта. Мадмуазели, тайком, улыбались в нашу сторону, прощались пальчиками, но больше держали у губ. Для их отцов мы по-прежнему оставались туземцами с дикого берега. Но уже в конце дня к рефрижератору подскочила быстроходная моторочка Юрки Брызгина. Воспользовавшись аварией — кран все же рухнул с причала — мы, захватив девчонок, восхищенных понятливостью «аборигенов», тайком удрали на косу, там уже много лет обитал одинокий старик. Он уже привык к нам. Он нам тоже не мешал. Это была наша тайна.

Его-то мы и решили показать француженкам.

Наша бухта образована двумя длинными вдающимися в море косами, узкими и острыми, словно самый настоящий крестьянский инструмент, незаменимый в горячую пору сенокоса. Двумя полумесяцами, охватив огромный кусок Обской губы, косы образуют почти замкнутый круг песчаных отмелей. И только в районе порта между мелями есть узкий и вечно изменяющийся проход — фарватер с вынесенными навстречу глубине пирсами. В остальных местах ни моторный подчалок, ни мотобот не сможет подойти к берегу. Только легкая лодочка, да и та с гребцами, готовыми в любой момент выпрыгнуть и перетащить ее через заплеснутые водой песчаные наносы, может пройти к оконечности косы, разрезанной глубокой речкой на множество островов и островков. Речка разрезает не только сушу. Мели располосованы очень глубокими коридорами разной ширины, по которым, бурля, уходила в море весенняя шалая вода. Глубина этих трещин доходит до восьми-десяти метров, и странно смотреть, как золотистое, на солнечном свете, мелководье неожиданно сменяется темными жуткими окнами глубоких вымоин. Нехорошее чувство заставляет нас моментально взбираться в лодку, где спокойно и относительно безопасно.

Вот так, перетягивая лодку от мели к мели, падая в бездонные черные ямины, мы пробирались к оконечности южной косы и стали грести от островка в островку. Была у нас задача — мы искали постоянную стоянку для шестиместной шлюпки, найденной здесь же у берега после одного из ураганов, иногда проносящихся над бухтой, неожиданных и опасных для всех, кто оказался в море.

Летом для нас нет ничего более прекрасного, чем берег косы со множеством отмелей, покрытых мягким, легким и чистым, до белизны, песком. Дно мелководья рифленое, как стиральная доска. На такой мать оттирает мои рубашки, измазанные то черникой, то краской, то еще чем-либо несмываемым. Нет ничего лучше: бежать в догонялки, по щиколотки в теплой воде, на многокилометровые расстояния, ловить майкой, завязанной мешком, мальков, а потом, насадив их на прутики, готовить в дыму костра.

А сколько радости принесла большая перевернутая шлюпка, на две трети замытая песком… Нам очень хочется иметь собственную лодку. Мы привозим лопаты, ведра, ломик, и начинается настоящая работа, сложная, тяжелая, но настолько приятная, что не заметны ни мозоли, уже натертые до крови, ни то, что наш труд каждый миг больше чем на половину уничтожается оплывающим илом. Мы приезжаем три дня подряд, и каждый день копаем, копаем… Вот затолкали под борт длинные ваги, найденные здесь же на плесе. Мы пыхтим, пытаясь оторвать шлюпку от засасывающего мокрого песка, и, наконец, — о счастье! — громкий всхлип. Это из-под шлюпки вырвался воздух, и на его место устремилась вода.

Еще час работы, и шлюпка перевернута.

Воруем дома краску, гвозди. Тихонько уносим стамески, топоры, рубанки. Родители, хватившись необходимых в хозяйстве вещей и не найдя их, наказывают то одного, то другого за без спросу взятые инструменты. Долго выпрашиваем у плотников паклю, у рыбаков вар для заделки щелей в шлюпке. И вот, когда осталось сшить парус и оснастить шлюпку убирающейся мачтой, мы задумали найти для нашей красавицы такую стоянку, чтоб только нам знать, где ее найти.

Мы (кроме меня — это еще Колька и Витька) уже не раз теряли свои плавсредства. Была у нас длинная остроносая байдарка «Ласточка» — забрали. Старенький подчалок «Быстрый» — отняли. И, наконец, долбленая лодочка «Стрела», еле вмещающая нас троих, не раз бралась у нас напрокат влюбленными парочками. Она-то и служила нам в странствиях у берегов бухты.

Колька, худощавый высокий мальчишка, из «благополучной» и, по нашим меркам, интеллигентной семьи. Мать — учительница в младших классах, отец — завхоз в рыбкоопе. Витька, приземистый крутошеий малый, угрюмый на людях, но очень открытый и непосредственный среди своих. Витька — материн сын в семье, где еще пять детишек, а отчим пьяница и буян. Я тоже не совсем в порядке, так как воспитывает меня мать, а отца я не помню. Да и стоит ли помнить?

Мы нашли среди мелких глинистых островков ровный и сухой остров, покрытый густой травой, с метелочками кустов в микрозаливчиках. Он был как бы замаскирован в ожерелье из множества кусочков суши, торчащих то там, то сям в глубоких протоках с медленно текущей водой.

Было тепло. Комары пели свою нескончаемую песню. Перед тем как раздеться, мы стали бродить по берегу в поисках сухих веток, досок и другого горючего хлама, вынесенного на остров мощными весенними разливами Костер нам понадобился не столько для тепла сколько для защиты голого тела от вечных спутников лета — комаров. Мы с Витькой сложили костер, осталось его поджечь, но спички были у Кольки, и Витька, сделав ладони рупором, начал звать на все четыре стороны «Колька! Колька!»

Наш друг не отзывался, и я присоединил свой голос к Витькиному: «Колька-а-а-а!» — разнеслось над островом и протоками и улетело в синеющую даль моря. За спиной раздался возбужденный возглас:

— Да тихо вы! Тихо!

Обернувшись, мы увидели над кустами аккуратно подстриженную голову Кольки.

— Идите сюда.

В самом центре острова, метрах в пятидесяти от нас сидел человек. Сидел на пятках и не шевелился.

— Слышь, робя, а может, он не живой, — подал мысль Витька.

— Ну да, не живой. Гляди, в той стороне чум. Зачем мертвому чум?!

Витька лег на живот и пополз по-пластунски к человеку. Он полз долго. Мы то теряли его из виду в зарослях карликовой березки, то он выныривал из ложбинки и замирал перед бугорком, через который ему надо было перебраться. Но вот мы увидели, как он встал. Мы поднялись и еще чего-то опасаясь, пошли к Витьке. Тот стоял недалеко от человека, не обращающего на нас никакого внимания.

Мы придвинулись еще ближе к странной круговой ограде из почерневших деревянных чурбаков с вырезанными лицами. На одних был ужас, другие улыбались, показывая однозубый рот, третьи, маленькие, костяные, хранили на челе печать меланхолии, но у всех круглые вздутые щеки и расплющенные носы. Мы разглядывали фигурки почти забыв про человека.

Среди фигур были и иконы, медными гвоздями пришпиленные к заостренным кольям, а рядом, на таких же кольях, торчали оленьи черепа. Мощные оленьи рога с несметным количеством насечек, углублений и дырочек лежали тут же, направленные своими остриями прямо на нас. Каким-то внутренним чутьем мы поняли, что в круг входить нельзя.

Это был древний старик. Веки прикрыты, лицо, цвета горелого пергамента, неподвижно и покрыто цыпками морщин. Таким лицо становится только от бесконечного пребывания на ветру и солнце. Старик не шелохнется, и только ветерок шевелит редкие волосы на его голове и бороде. Рядом со стариком на растянутой шкуре белого оленя лежит огромный грязно-желтый бубен.

Всего два раза, за все годы, сколько мы потом приезжали на остров, я слышал его гулкую мелодию.

Став старше, ловили здесь, в глубоких вымоинах песчаного русла рыбу сетями. В протоках водились щекур, пыжьян, щука. Попадался и муксун. Налимов у нас в поселке не ели, поэтому мы выбрасывали этих тупорылых длинных рыб обратно.

С годами старик не изменялся. Он сам казался нам непонятным и вечным духом, хранителем этой бесконечной тишины… Когда зазвучал его бубен, мы побежали смотреть старика, а он размеренно, с нарастающей быстротой все бил и бил в бубен. Небо вдруг резко потемнело и разломилось множеством молний. Мы кинулись к шлюпке. Неожиданно начавшаяся гроза с ливнем и прилив, накрывший все мелкие островки, лишили нас ориентировки. Казалось, что все молнии летят к нам, вонзаясь в пенящуюся воду у самых бортов. Раскаты грома казались нам продолжением глухих звуков стариковского бубна…

Как-то мы привезли своего ровесника — ненца Яптика Мишку. Показали ему свою лодку и спросили про старика.

— Отец узнает — драть будет. Старый человек — последний шаман. Всегда добрый был. Отец сказал — золотой баба старик видел…

Больше толком мы от него ничего не добились. А потом шли под парусом домой, и Мишка очень радовался, цокал языком и все повторял: «Хороший лодка, очень хороший лодка». На наше приглашение поехать еще — наотрез отказался.

Второй раз бубен бешено загудел, когда мы привезли полюбоваться на старика «наших» француженок. Старик бил что есть мочи в бубен, что-то вскрикивая своим слабым надтреснутым голосом. Было жутковато и неприятно видеть старика беснующимся — глаза его были впервые открыты и, казалось, испепеляли нас, а крик не прекращался.

Подавленные, мы уехали с косы…

Отец Яптика Миши встретил как-то меня и, качая головой, говорил: «Ай, яй, ей, Саня, твоя и Витька своя селовек. Много лет смотрел старика — никто не снали. Старик сказал — латна, привыкла у уруским мальсикам. Трукое место не нада. Сачем сюжая люди покасал. Совсем сюжой. Плохо сделали, совсем плохо. Родители ваша хорошая селовек — давно шивем месте, наша порядка не трокали. Твоя осень плохо делал. Старик умирать пошел другой место. Скасал, скоро много сюжой селовек будет, негде будет один тихо-тихо сидеть».

Ненец ушел, качая возмущенно головой, а старика мы больше не видели.

После поездки на остров мы зашли к Витьке, и он подарил Жаннет мою пластинку «Синий лен». Сюзанне я ничего не успел подарить.

На следующий день нас «официально» пригласили к парторгу. «Я был о тебе лучшего мнения», — сказал Александр Иванович. Как часто мы не оправдываем чьих-то надежд.

Сперва над нами смеялись, потом, когда после четырнадцати часов работы мы на моторке Юрки Брызгина носились кругами у рефрижератора, нас стали жалеть. А Ян Янович, как бы между прочим, сказал мне: «Хорошие девушки. Привет передают. Их не пускают. Ночью не надо гонять на баркасе» Мы послали с ним букет ярко-оранжевых «огоньков». Он положил цветы на брезент и отошел. Девчонки поняли, от кого подарок, и, встречая по утрам Яна Яновича, весело приветствовали его со своего мостика. Судно простояло под погрузкой еще почти две недели. В один из ветреных дней, безостановочно гудя, оно двинулось с рейда и навсегда скрылось, растворившись в тумане блекло-серого дня.

Я пошел в библиотеку и попросил почитать что-нибудь про Францию. Мне предложили почему-то «Бурю» Ильи Эренбурга. В нашем поселке нельзя было сохранить ни одной тайны. К осени все знали про случай на рейде. А библиотекарша, помнившая меня с первого класса, проявив участие, подбирала соответствующие книги, и не только про Францию.

Зима. Остановилась жизнь на пирсах. Ветер занес снегом причалы. Вмерзли в лед катера и баржи, лишь рубки с мачтами торчат из сугробов, обозначая место их стоянки. По надолго застывшей бухте наезжены дороги в ближние и дальние рыбацкие становища. И хотя на месте пенных бурунов — снежные барханы, поселок остается портом-воротами в застывшую тундру.

Аэровокзал небольшой и совсем не комфортабельный, но это аэропорт, и есть радиостанция, метеорологи и касса, где очень часто висит табличка, оповещая о нелетной погоде на ближайшие три дня. Но это для пассажирских «Аннушек», а грузовые Ли-2 ждут любого просвета в пурге и прилететь могут и ранним утром, и около полуночи Взлетную полосу каждый день неутомимо укатывают и утюжат многотонные угольники-скрепера, убирая снег.

Мы подолгу сидим на аэровокзале. Сидим на корточках, прислонясь к стенам. Ждем самолетов. Нам надоели бесконечные сводки погоды, передаваемые сиплым метеорологом — то низкая облачность, то ветер не с той стороны, и сильней, чем надо, то полоса еще не готова. Но вот все в полном порядке, а самолетов нет. Только когда в небе уже видны первые звезды, раздается нарастающее гуденье. Схватив шапки, бежим к лошадям и мчимся к месту посадки.

Открывается дверца, и возбужденный командир экипажа, поднявший машину в воздух вопреки непогодам, кричит: «Ребятушки, давай скорей, в моем распоряжении полчаса! Если не поднимусь — амба!» Мы знаем — бывали случаи, самолет застревал на недели. Да и домой «летунам» надо — тоже люди.

Выгружаем вместе с экипажем, только командир убежал к начальнику порта отметиться и передать посылочку от общего знакомого. Появился, тяжело дышит, хватает первый попавшийся ящик.

— Вот, черт, железо здесь, что ли?..

Загрузив самолет мешками, набитыми, как поленьями, мороженой рыбой, прощаемся, словно с родными, с людьми, знакомыми всего полчаса:

— Бывайте, мужики!

Взревел двигатель. Самолет разворачивается, напоследок обдает нас колючей снежной пылью, разгоняется и, качнув на прощанье крыльями, уходит курсом на юг.

Мороз. В поселке тишина. Чуть тронутый сиреневым горизонт рождает первые сумерки, как будто день проснулся, но еще протирает глаза после длительного сна полярной ночи. Безветренно. В небо длинными кудрявыми столбами уходят дымы топящихся печей. На улицах никого — взрослые, кто на работе, кто занят своими домашними заботами; дети в школе. Лишь изредка взвизгнет мерзлыми петлями дверь, и пар заклубится от вырвавшегося наружу тепла.

Скучновато в такие дни в поселке, и в то же время как-то спокойно, умиротворенно. Буднично и просто делают люди свои дела. На работе двигаются без суеты, разговаривают негромко, много курят. Да и как не покурить — столбик термометра упал и держится у цифры сорок. Вечерами эти люди ходят в кино, степенно, семьями, а после картины все вместе лепят рыбные пельмени к воскресенью. Где-то неторопливо постукивают топоры. Звуки резко и звонко лопаются в холодном воздухе, но тут же тонут в тишине. Тишина такая, словно уши заложены ватой, но это не мешает, а наоборот успокаивает.

Но зашумели голоса, заскрипели по насту полозья. Везем стекловату строителям, неспешно поднимающим несколько двухэтажных восьмиквартирных домов. Мужики подбадривают лошаденок:

— Давай, давай, давай, милая!

— А ну, прибавь шагу, мерин чертов! — Вожжи вентиляторами свистят в руке, не касаясь крупа лошади.

Вот мы и на месте. Кругом щепа, кругляки разрезанных бревен, соштабелеванный брус. Сбросили с саней тюки. Грузчики и плотники перемешались, зашли в бытовку погреться, закурили и стали сообща ругать стекловату и вспоминать добрым словом паклю. Грузчики про то, как легко было разгружать бухты с канатами: «Выкатили и готово там, где надо». Плотники — как приятно было, вытряхнув из мешков паклю, раскладывать ее по брусу легко приминая ладонью и не опасаясь, что потом если куда попадет, будешь чесаться, или натрешь где.

Что бы там ни было, а вкалывали грузчики наши здорово.

По итогам навигации бригада стала первой в соревновании с бригадой дяди Яна. Впервые многие из потенциальных прогульщиков стали людьми, принародно награжденными за свой труд грамотами, подарками, и впервой им было слышать о себе от руководства не слова обидной хулы, а благодарности и величание по имени, отчеству, с пожатием руки и уважительным обращением на «вы». К ледоставу уже было ясно, что в поселке появилась еще одна профессиональная бригада. Работы было навалом, поэтому решили оставить на заводе две штатные бригады.

И все же с осени бригада стала заметно редеть. Вернули на электростанцию электриков, в мехцех слесарей. Возвратился к бурильному станку чудак Геша-братишка, досрочно прощенный начальником экспедиции. Ушел в бригаду к Яну Яновичу Вася Прутов. Но оставшиеся мужики, почувствовав свою необходимость, отдавались работе полностью. Одни, словно очнувшись от тяжкого безвременья, теперь вечерами писали письма женам, если те еще не успели отказаться от своих пропавших мужей. Другие стали настраивать нормальную жизнь здесь, на месте. Уже не раз за зарплатой вместе с еще не совсем «завязавшими» мужчинами приходили смущающиеся, но твердые в своей жалости, решающие за двоих, женщины. Получая деньги, они пока отдавали, как некую дань, десятку-другую своим спутникам. Но было понятно, что скоро и это кончится, и вместо подзаборника в поселке появится новоиспеченный семьянин.

Такие семьи живут по-разному, но несмотря ни на что — это семьи, с вечно занятыми, спешащими домой женами и мужиками, умеющими в праздник крепко выпить, «выступить» и повиниться. Эти мужики не желают вспоминать свое иногда еще такое недавнее прошлое и обижаются на того, кто пытается им его напомнить. Такие любят похвастать своими успехами на трудовом поприще и подолгу рассказывают подвыпившему собеседнику, как его ценит и уважает начальство.

Это естественный ход жизни. Именно здесь, на краю земли, человеку в большой мере приходится оценивать свою пригодность и необходимость, потому что иного выхода нет. Рано или поздно, по-своему, но всегда каждый приходит к истинной оценке прожитого.

Лишь только тот, кто находит в себе силы честно, без оговорок, осознать себя, способен начать сначала. А иначе полный и неминуемый моральный крах.

Прошло больше года с тех пор, как наша странная бригада впервые появилась на пирсах и эстакадах порта. Мы отработали уже три путины: две весенних и одну осеннюю, продержались навигацию и вот приближается следующая.

В этом году лед унесло необыкновенно рано, в одну буревую ночь. Конец июня. Легкий ветер чуть-чуть шевелит вывешенные сушиться сети и невода, приносит с моря холодноватую свежесть. Мелкая рябь бежит по воде. Дышится небывало свободно — такое случается только в первые после ухода льда дни, когда вода еще обжигающе-холодна, а воздух уже достаточно нагрет круглосуточным солнцем, тепло и свежо одновременно. Еще не пришел ни один катер, боятся, что задует «Северный» и опять нагонит в губу мощные льды.

Ну вот и все решено — Игорь Синенко, Юрка Брызгин и я собрались учиться дальше, Витьке не до учебы — мать совсем плоха, отец запивается, и на нем остались сестренки и младший брат. Вчера получили расчет, попрощались с бригадой.

Пока за бригадира остался Елецкий Колька, но ему осенью в армию. Как-то, смеясь, Синенко спросил его: «Ты, «тундровой человек», вообще-то собираешься когда-нибудь учиться?» Елецкий помялся и, как всегда не очень охотно, ответил: «Наверное, буду че-нибудь, связанное с промыслом». Коля у нас самый заядлый охотник и вообще любитель шляться с ружьем по болотинам. Этому он приучен с самых малых лет еще дедом. Никто из нас не знает лучше его проходы в болотистых топях, броды в глубоких илистых речках, названия трав, повадки птиц, и, когда мы бываем в тундре, он для нас самый главный авторитет. Всегда неповоротливый, здесь Коля чувствует под ногой каждую кочку, знает наперед, что надо сделать в любую трудную минуту. Елецкий самый местный из всех нас, его дед родился и вырос в Обдорске, а когда капитаны Убекосибири нашли место для нашего поселка, он оказался одним из самых подходящих людей для организации первых факторий.

…До отъезда оставалось всего несколько дней. Колька и Витька взяли отгулы за те несчитанные выходные и вторые смены, что работали в путину. Мы вместе ходим по поселку, навещаем знакомых ребят, останавливаемся и подолгу стоим в некоторых местах, бывших когда-то любимыми уголками нашего детства. Постояли у детсада, посмотрели на резвящихся ребятишек и поболтали с воспитательницами-девчонками из нашей школы, побеседовали степенно с начальником «бондарки» Гребеневым, уже одолевшим строительный техникум, но по-прежнему рассказывающим мальчишкам новых поколений про службу на границе. Дедов-мастеровых уже нет — сидят на полном пенсионе, по ветхости.

Безделье надоело. Хуже нет ожидать без определенного срока. Никто не знает, когда появится почтовик — связи нормальной нет, сплошные помехи. И тут Елецкий предложил сгонять на Юркиной моторке на дальние гусиные поляны.

Речки, что вырезали поселковский мыс, как ломоть, из всей остальной тундры назывались странно и непонятно — одну называли «Пугорчная речка», другую «Радистская речка». По обе стороны поселка, вдоль по побережью, в губу впадало множество речушек, но те, что были севернее, имен вообще не имели, те же, что текли южнее, за Пугорчной назывались по номерам, в порядке отдаленности от жилья, от Первой до Пятой, а за той уже была «Находкинская речка». По ее берегам было построено около тридцати домиков поселка Находка. Он уже несколько лет пустовал, оставленный людьми. Не так еще давно, подростками, мы находили гусиные поляны сразу за речкой Пугорчной и бегали туда на охоту, собравшись компаниями по пять-шесть человек.

Но теперь гусиные стаи, напуганные ревом тракторов и вездеходов, не селились у Пугорчной, а на месте полянок высились огромные баки для хранения бензина, солярки и всего прочего, что сейчас постоянно плыло по речке радужной пленкой от расположившихся на ее берегах гаражей экспедиции. Мы решили съездить на самые дальние поляны, где была охотничья избушка-полуземлянка, ее мы когда-то подремонтировали и в сезон выставляли тут профиля, стреляя, при перелете, клюнувших на обман гусей. Время охоты прошло, и мы взяли с собой крупноячеистую сеточку, думая заварить на месте шикарную уху. Моторка шла в абсолютной тишине, мерно постукивая движком, километрах в пятнадцати от берега, чтобы не наткнуться на мели, далеко заходящие в море. Самого берега видно не было, и только далеко-далеко впереди маячила черная черточка мыса у Четвертой речки.

Предчувствуя, что вот так, все вместе, уже никогда не соберемся, мы наперебой старались заменить друг друга на руле, негромко перебрасывались словами, и совсем не спорили, что было для нас совершенно неестественно. Мыс все приближался, черточка превратилась поначалу в бревно, плавающее у кромки горизонта, а затем выросло в отвесную зелено-белую стену, надвигающуюся на нас. И вот Юрка, отобрав водило у Витьки, сам ввел лодку в устье.

Волна от винта, шумя, набегала на низкие берега, прилизывала траву и выгоняла из затончиков уже гнездующихся уток. Они выплывали и, обнаружив причину беспокойства, с неудовольствием пару раз крякали и вновь прятались в траве. Повернули, вот и знакомый изгиб берега. Пристали, зацепили якорь за мощную корягу, лежавшую здесь много лет и невесть откуда взявшуюся. Дерево у нас не гниет, а становится в воде как камень.

Вдруг не очень далеко раздались выстрелы — один, второй, через интервал — еще два и еще.

— Вроде охота запрещена.

Игореша Синенко ответил:

— Витек, мы с тобой вроде не егеря. Чего волнуешься?

У избушки нас застала еще одна неожиданная новость. У бревенчатой стены, возле входа, стояли две бочки, закрытые грубо сколоченными крышками из нетесаных свежих досок. Игореша стукнул снизу кулаком по краю крышки но она не подалась. Синенко подул на ладонь и явно провоцируя Кольку Елецкого, заявил:

— Во туго сидит, одному не осилить.

— Смотри, как надо! — Елецкий пнул крышку так, что именно каблук сапога зацепил ее за кромку, и она слетела. Любопытный Игореша заглянул в бочку.

— Ух ты?!

Все кинулись к бочке, а Колька так же, как в первый раз, сбил крышку с другой бочки и тоже всмотрелся в ее нутро. Бочки, одна доверху, вторая наполовину были заполнены уже выпотрошенными, без лапок и голов, худосочными гусиными тушками. Они были уложены плотными рядами и пересыпаны дефицитной даже на рыбозаводе кристаллической солью. Не успели мы переварить то, что увидели, как за спиной затарахтел подвесной мотор и рядом с нашей лодкой приткнулась низкая носом вверх байдарка. Из нее выскочил с ружьем в руке известный нам Степа Топляк.

Топляк был еще молодой, лет тридцати пяти, но уже жиреющий мужчина. Появился он у нас с самой первой партией нефтеразведочной экспедиции лет шесть назад. Кем он был по профессии и что делал в нефтеразведке, мы не знали, но почти сразу Степа перешел на службу в Рыбкооп и через некоторое время стал старшим кладовщиком продовольственных складов.

Степан жил без семьи и, как только наступало лето, первым пароходом отправлялся в отпуск в сопровождении нескольких большущих обшитых белым полотном тюков. Чего греха таить, почти все брали с собой и рыбку, и пару шкурок для родных и знакомых, но все это можно было унести в двух руках, а за Топляком его накрепко увязанные тюки несли по двое, а то и по трое мужиков Все мы догадывались, что в багаже и откуда. В месяцы «сухого закона», измученные ожиданием нового завоза крепких напитков, охотники за бутылку водки предлагали песца или чернобурку, если же были навеселе, то отдавали обе зараз. Бригадиры привозили с рыбацких порядков прямо Степе на квартиру сложенных, как бревнышки, мороженых осетров, которых уже лет десять нельзя было ловить — все лишь для того, чтобы порадовать бригаду, там на холоде, ящичком белоголовой.

— А-а-а, друзья-приятели! — словно обрадовавшись, подбежал Топляк. — Давайте к нашему шалашу, чем богаты — тем и рады!

Елецкий передернул плечами, словно сбрасывая оцепенение, и шагнул навстречу Топляку.

— Во-первых, шалаш не твой! А во-вторых, — Колька сорвался на крик, — ты что же, гадина, делаешь?!

Степа скомкал улыбочку:

— А вы, товарищ Елецкий, что, в охотнадзоре состоите или сами в это времечко ружьишком не балуетесь?

— Балуюсь!!! — заревел Колька.

Я никогда не видел вечно обветренного до черноты Елецкого таким бледным. Губы его дрожали, и он в волнении помогал руками, беспорядочно махая кулаками перед вечно красной физиономией Степы.

Меня поразили глаза услужливого и уступчивого тихони Топляка — они светились такой злобой, что я стал незаметно заходить сбоку.

— Чего разорался, щенок? Иди-иди, жалуйся! Тебе больше всех надо, вечно лезете не в свои дела…

Это уже относилось ко всем нам. Елецкий рванул резинку ворота толстого свитера, но она, на мгновение отпустив перехваченное жаром горло, хлопнула Кольку по кадыку. Елецкий заперхал:

— Т-т-ты! Т-т-ты, — он заикался, — т-т-такие, как ты, стреляют по фотографиям на кладбище! Такие, как ты, после себя ничего не оставляют — все испоганят, изомнут! Ты, «халей», сбежишь отсюда, когда нахапаешь, если тебя не посадят А я, а мне здесь оставаться…

— А ну, стой, — взвизгнул тот тонко. — Пристрелю, молокосос!

Но за спиной у Топляка вырос Синенко, а Витька кинулся к Кольке. Елецкий так оттолкнул Витьку, что он отлетел в сторону и, рванувшись еще на шаг, схватил ружье за дуло, выдернул его у Топляка, механически выбросил из патронника гильзы и с таким остервенением саданул им об острый, резанный сваркой край бочки, что ложе с треском разлетелось в мелкие щепки, а цевье отскочило на несколько метров. Он еще раз хватил ружьем по бочке и далеко отбросил погнутый ствол с остатками механизма.

Топляк побежал к байдарке. Прыгнув в нее, оттолкнулся багром от суши и трясущимися руками стал заводить мотор. Подвеска чихала и никак не хотела заводиться, а Степа все дергал и дергал тросик стартера. Игореша поднял брошенную Колькой тушку гуся и с криком «Возьми на суп, бедняга!» кинул ее в байдарку.

Под командой Кольки Елецкого, чуть-чуть уже пришедшего в себя, мы подкатили бочки к берегу и столкнули их в темную глубину. Потом Колька вынес из землянки почти полный мешок соли и высыпал соль в воду…

В этот день, расстроенные стычкой с Топляком, мы так и не порыбачили. Лежали на мягком, пряно пахнущем мхе, каждый думал о том, что мы видели, о том, что выплеснулось из нашего покладистого и спокойного друга. Мы, наконец, начинали постигать смысл случившегося сегодня. И нам не хотелось верить, что когда-нибудь и эти гусиные поляны, как и те, между речками Пугорчной и Первой, превратятся в безобразные глинистые пустыни, искореженные гусеницами, где из песка торчат скрюченные трубы и искромсанные доски, где, стальными игольчатыми цветами, растут размочаленные в махры обрывки тросов, где в заливчиках у берегов ржавеют кучи наваленного металла, а по воде расходятся синюшные круги, затягивая речку сплошной масляной пленкой. И тогда, кричи не кричи, ничем не поможешь.

Мы верили в нашего друга и желали ему всяческого добра и побед над всевозможными топляками, прибитыми разными ветрами к нашему далекому берегу, ведь мы прощались с ним, а Колька оставался…

Итак, я уезжаю. Катер-почтовик, готовый к отплытию, покачивается под ногами. Стоит синий, с ветерком, августовский полдень. Еще никто не знает, что он не повторится. Мне кажется — время так и замрет на радостном моменте расставания, между юностью и всей дальнейшей жизнью. И всегда будет длиться новизна этого полдня, с качающимися на ленивой волне чайками и серебряными стрелками рыбешек в прозрачной воде. Будет мать, с заплаканными глазами, повторяющая: «Сынок, не груби старшим, не груби».

Мне было стыдно за себя, рядом с матерью стояли мои друзья-приятели. С ними я рос, учился, узнавал окружающий нас просторный мир. В толпе людей, стоящих на пирсе, нет ни одного незнакомого — всех я знаю, все знают меня и желают только добра. Это я знал точно.

Завыла сирена, дежурный матрос убрал сходни. Концы отданы. Катер, застучав мотором, отвалил от причала.

Послышались одинокие крики последних напутствий. За шумом двигателя, воды, бегущей из-под винта, уже ничего нельзя разобрать. Но еще долго было видно, как люди на берегу что-то кричат и машут руками.

Впервые стало не по себе от каких-то еще слабых предчувствий. Быть может, впервые пришли мысли о невозвратности всего происходящего. Чайки с протяжными стонами взлетели перед катером и, плавно кружа на своих острых крыльях, поднялись над пристанью.

На уху

Мы долго плыли вниз по сибирским рекам. Сначала по Иртышу, казалось, поскребывая бортами по измочаленным механической откатной волной глинистым берегам. Потом река стала темнеть и из мутно-желтой превратилась в мутно-коричневую и, наконец, у Тобольска, потемнела до черной. Но вот, недалеко от Ханты-Мансийска, чуть-чуть севернее, темная с белесыми пятнами от поднятого винтами ила вода влилась в глубокую синеву — и в этом слиянии далеко-далеко разбежались берега. Иртыш вместе с теплоходом втек в Обь, и наутро уже зеленовато-солнечная вода откатывалась под напором белоснежного носа теплохода. Еще дальше, после совсем, казалось, близко придвинувшихся к реке остро ограненных отрогов Полярного Урала, плясали стальные волны Обской губы, и на их разогнавшихся по мелководью от берега жестких гребнях качало до неприятностей. Но вот волна присмирела на глубине и уже ровным чешуйчатым валом плавно поднимала и опускала сухогруз, на который мы пересели в Салехарде. По этому убаюкиванию я знал — до родного дома осталось всего семь-восемь часов хода.

Утро застало нас в бухте. Сусальное золото, разлитое по штилевой глади, дымка, одновременно и прячущая, и как-то ярче очерчивающая большое: суда на рейде, узкие косы, отмелями перегораживающие вход в бухту, далекий поселок, приподнятый на прибрежном накате, набитом тысячелетними приливами, — все это — романтическая реальность северного приморья на протяжении от Ямала до Таймыра. Иногда и на большом равнинном озере можно увидеть подобное, на несколько минут задохнуться от огромности и красоты мира, но это, если оказаться на нем в тишине и безлюдии самой ранней стадии утра, когда зоревая дымка только-только приподнялась над горизонтом, окрасив воду и небо в розовые цвета молодости.

Картину портили только комары, уже налетевшие и безжалостно жалившие, не признавая никаких законов землячества. На сухогрузе все, кроме вахтенных, спали. Мои тоже посыпали в каюте, милостиво освобожденной нам по распоряжению капитана. Спал и поселок, хотя над ним стояло, вернее, ходило по спиральным кругам незакатное солнце полярного лета. Я так и провел остаток ночи на палубе, то яростно воюя с комарами, то закемаривая на чугунном кнехте, после того, как завернулся в плащ-куртку и затянул наглухо капюшон. Я смотрел на желтый неровный, словно мелко измятая, поставленная на ребро лента, берег, и в груди тихо-тихо прищемливало приглушенно приятной, но все же болью. Я узнавал крыши, облазенные когда-то с риском для шеи и еще одного места, если поймают. Мне даже показалось, что разглядел скат своего дома. Я живо представил мать, одинокую, постаревшую, укладывающуюся на свою панцирную кровать, других она так и не признала, на свою толстенную упругую перину из пера добытой братом на охоте птицы. Как она, мучимая бессонницей и ожиданием, вглядывается в наши знакомые, но уже отдаленные временем и от карточки к карточке изменяющиеся лица, а они, бесстрастно и всегда с одним и тем же выражением, глядят из-за стекла большой рамы на прикроватной стене.

Несмотря на все мои внутренние просьбы и мольбы, поселок спал. Спали причалы, дремали разномастные катеришки, даже не покачиваясь на ровной воде. Халеи — эти вечные любители поглазеть и поживиться возле вновь прибывшего судна — и те куда-то задевались. Дрых и брат — иначе он был бы тут как тут на своей быстроходной «Казанке», любимой и холимой им ничуть не меньше, чем в иных краях легковой автомобиль. К тому же на легковушке здесь не разбежишься — от «лужи» до «лужи» всего-то два-три десятка метров сухого пространства, а за поселком и вообще болото. Зато хорошая лодка с мощным мотором, да еще с удобствами — это уже средство и для рыбалки, и для выпендража. Знакомых женщин здесь катают тоже на лодках — словом, все, как везде. И вот теперь, в утро перед понедельником — ни тебе любопытных, ни катающихся…

А солнце, взбираясь выше, цепляло своими лучами спящих, будя тех, кому было вставать. Первыми проснулись халеи. Они прилетели и, гортанно покрикивая, стали гоняться друг за дружкой, выдирая из глоток отходы, выплеснутые за борт из окна камбуза поварихой. Хотя, по морской традиции, эту полную, еще молодую женщину команда звала коком. Через пару часов, разогреваясь, застучал на всю округу двигатель электростанции, возвещая о наступлении рабочего утра. Ну, а когда над пирсом вдруг дернул своей жирафьей шеей кран и расходившемуся не на шутку главному дизелю поселка стал весело подстукивать мотор дежурного катерка, оторвавшегося от причальной стенки, пришел и мой черед обрадоваться предстоящему дню. Точно, чутье не подвело — катер, отражаясь стуком в пространстве, а черно-серым корпусом в воде, шел к нам. Я разбудил своих и, с непонятным сыну восхищением, рассказал ему про бухту, про халеев и катера, на которые он уже насмотрелся за время плавания, на всю последующую жизнь. Катер сделал как бы круг почета вокруг сухогруза и начал поджиматься к нашему борту. Еще не передали чалку, а с него кричат мне: «Ого, наконец-то приехал», — и не дожидаясь, когда переберусь на катер, сообщали новости о друзьях — кто здесь, на месте, кто в отпуске, а кто и вообще убыл в иные «лучшие» дали. В ответ я кричал, кого привез с собой и сколько пробуду дома. Когда бросили трапик — доску с набитыми поперек брусками — и успели хмыкнуть над женой, обутой в босоножки на высоком каблуке, все уже было известно мне и понятно им. Дочку с сыном забрали в рубку и около получаса они испытывали верх блаженства, держась вместе с дядей Васей за большие рога деревянного полированного штурвала.

Вот и я дома. Под ногами черная, по щиколотку, пыль — время разгрузок, а уголь — это энергия и жизнь на зиму. Правда, весь Союз знает о газовом крае, и при чем здесь теперь уголь, мне тоже как-то не очень понятно. Я спросил об этом школьного товарища, выскочившего из «Беларуси» с тележкой, поставленной под загрузку. На мои слова он только кривовато усмехнулся и проронил: «Газетки читаете?» И я не знал, что сказать дальше. А ведь верно, читаю: и про газ, и про романтиков, и про новые города, все описывается с массой цифр и взахлеб. Чемоданы наши уже несут, а на соседнем пирсе, на расстоянии крика, вразвалку, впереди своих мужиков из бригады, в ветровке, американских джинсах, наконец-то используемых по назначению, и домашних тапочках на босу ногу, идет мой младший братишка, брат — здоровенный парень с обветренным до загара лицом, простым и резко высеченным. Тяжелый физический труд грузчика не оставляет в человеке лишнего. И только при близком общении в глазах можно рассмотреть те особые черточки, что отделяют людей друг от друга, делают их такими разными. Кричу: «Ми-ша-а-а! Мишка-а-а!! Михаи-и-ил!!!» Парень приостановился, его словно за полу придержали, повернулся на голос, замахал руками над головой и побежал назад. Я видел, как сбились с ноги, потом сгрудились в кучу остальные, некоторые повернулись в нашу сторону и тоже поприветствовали нас поднятой рукой — эти меня знают, а потом чинно, неторопливо пошагали к головке причала, где, чуть-чуть возвышаясь над водой, сидел груженный под завязку понтон. Шла не бригада — шло само достоинство рабочего человека, сознающего, что вот сейчас, своими руками разгрузит этот понтон, вон ту баржу, подошедший сухогруз и еще много-много больших и малых судов за короткий срок навигации, и именно он, а никто другой, даст поселку все необходимое на долгую холодную зиму.

Прошло несколько суматошных дней радости и встреч. И вот, после недолгих переговоров с ребятами, которым было уже за тридцать, решили съездить за рыбкой, на уху. Особенно радовался сынишка — он голосил: «Поедем! Поедем!» — подпрыгивал, топал ногами, словом, выказывал счастье современного городского мальчишки. Вечером я в новенькой штормовке, в братниных запасных болотных сапогах, сопровождаемый сыном, появился на берегу. Гошка, один из стародавних друзей, указал на лодку, ближе других болтающуюся с задранным подвесным мотором на слабом прибое: «Вон та, моя. На ней и двинемся». Спустились под берег. Откинув выцветший до белизны брезент, Гошка уставил палец на большую сырую от недавнего лова сетчатую кочку, уложенную на разрезанный ковриком огромный канадский мешок:

— Бери за тот край, поволокем вниз. Ты уж, наверное, отвык от тяжестей?

Мы стащили невод по пологому, изрезанному талыми потоками, травянистому склону и, пробредя метров ста до «Казанки», осторожно уложили его в корму. С моря показалась еще одна лодка и, на малом ходу, вспенивая и мешая воду с песком, подъехала к нам. Сынишка перебрался к брату. Уложили припасы, устроились сами, Гоша дернул шнур стартера, и ветер свистнул в уши, а в поясницу стало отдавать от ударов днища о верхушки волн, не хуже чем в машине на плохой дороге. Шли против ветра в сторону Марсалинского маяка. Было время отлива. Впереди стали хорошо различимы очертания морских трубовозов, они привозили северным путем трубы для всей Тюменщины и здесь, на траверзе поселка, сгружали их на речные суда, уходящие вверх по губе и Оби на тысячи километров. Так вот, только тогда, когда очертания транспортов стали четкими, лодки повернули обратно к берегу. Этот маневр нужен был для того, чтобы объехать северную косу. Иначе ее не преодолеть — десятки квадратных километров водной глади лишь чуть прикрывают песчаное дно, и если во время мощных весенних и осенних приливов еще можно проскочить поближе, то в июле судьбу лучше не испытывать, чтобы не толкать потом тяжелую лодку многие километры по скрипучему засасывающему песку И ребята не рисковали. Гошка вел моторку ровно, а брат, скалясь и махая свободной рукой, лихачил, бросая свою «Казанку» то вправо, то опять к нам, влево, качал нас на своей волне, проскакивал в полуметре от нашего борта и кричал: «Ну, как, братан, нормально!!» Я кивал, хотя шутки его вызывали у меня сердцебиение, так как рядом с Мишкой сидел мой сын. Но тот тоже хохотал и, обдаваемый брызгами, подначивал дядю: «Дядь Мишь, давай их обольем». И дядя, круто меняя направление, поливал нас веером летящей из-под винта воды. Словом, экипаж у них был несерьезный. Берег, раньше утерянный из виду, теперь опять приближался. Поначалу он стал тоненькой черточкой, потом вырос в небольшой барьерчик, а еще через минут двадцать превратился в высокий желто-зеленый, местами обрывистый яр, который все приближался и приближался, однако был намного дальше, чем сочная густая кайма поймы, надвигавшаяся на нас. Неожиданно махровый бордюр расступился, и лодка плавно вошла в речку Хабиди-Яха. У изъеденного течением берега причалили. Теперь надо ждать момента прилива, когда речка, под напором быстро прибывающей с моря воды, как бы потечет вспять, то есть она не совсем будет иметь противоположное течение, а именно два разнонаправленных потока — один, верхний, потечет в сторону истока, а нижний по-прежнему будет пробивать себе дорогу к морю.

Гошка в накомарнике, остальные отмахиваются от немногих из-за ветра, но все же надоедливых комаров. Вот он присел на корточки, достал из коробка спичку и положил ее в воду. Спичка постояла на месте, словно укрепленная на донном грузике, потом нерешительно и медленно поплыла вверх по речке.

— Пора. Эй, вы, городские, — это он так меня с сыном величал, в лодку! — И опять мне: — Ты — на веслах! Не забыл еще?!

— Да нет.

— Тогда давай двигай!

Гошка выложил подсохший на ветру невод на клеенку, расстеленную на плоском носу лодки, досадливо побубнил, отцепляя ячею от защелки лючка, и встал туда же. Подвесной мотор и сынишка возле него, посаженный для равновесия, задрались под тяжестью рыбака и его орудия лова. Он махнул мне, мол, греби, а Мишке кинул конец длинной капроновой веревки:

— Держи!

Я стал грести. Лодка должна была двигаться задом наперед и подавалась тяжело — усеченную корму тормозило приливное течение. Ветерок, казавшийся благом на берегу, превратился в неодолимую силу. Спина взмокла, стекла очков запотели, дужки соскальзывали с ушей, и очки сползали с носа. Пытаясь их поправить, я отпускал весла, и лодка вставала поперек реки. Гошка ругался, иногда даже очень крепко. Но вот дотянули до осок, густо проросших на болотистом берегу. Кулички засуетились, забегали, засвистели отрывистым посвистом: чьюйко при! чьюйко при! Казалось, они кричат: «Чего пришли, чего пришли!»

— Держись ближе! — почти рычит Гошка, в жизни добрый и мягкий человек, обычно улыбчивый и немногословный. В свои далеко за тридцать сохранивший юношескую красоту. Только несколько морщинок, тянущихся от глаз к вискам, указывают на истинный возраст. Войдя в ритм, цепляя веслами траву, а ртом воздух, я все же греб уже ровнее, без толчков и дерганий, от которых Гошка раз чуть не свалился в маслянисто поблескивающую на закатном солнце воду. Это вообще искусство — стоять на мокрой утлой поверхности и, балансируя корпусом, аккуратно, чтоб не запутать ячею, по отдельности опуская поплавки и грузики, выставлять невод. Еще гребок, еще один, еще и еще — вот мы снова на Мишкиной стороне речки. Невода на лодке уже нет, а в руках у Гошки моток толстого шнура.

— Чаще! Скорей! — командует он.

Лодка ткнулась в песок, а по речке, дугой, от берега до берега, цветут белые пенопластовые балберы — поплавки.

— Тяни, Мишка! Тащи!!

Брат, перебирая веревку, потянул. Гошка спрыгнул на траву и тоже быстро-быстро стал подтягивать свой край невода. И тут же мне:

— Брось лодку! Выбирай подбору!

Подбора — это та же веревка, но только продернутая на нижний срез невода. К ней же привязаны грузила — небольшие, с кулак, красно-кирпичные ядра, с двумя дырками, на манер пуговицы. За них и привязываются грузила к подборе тонкими крепкими бечевками. Брат, подтягивая свой край, приближался к нам все ближе и ближе. Он выбирает сразу и верх и подбору, но его работа не главная, основной выбор невода ведем мы с Гошкой. Вот Мишка уже возле нас, и тогда Гошка просит сынишку:

— А ну, Боря, сумеешь, как папа!?

— Сумею! — обрадовался сын доверию. Он набрал в сапоги, но рад стараться, как-никак взрослые поручили ему такое серьезное дело. Невода осталось всего метров двадцать, вода в конце полукружья из поплавков стала побурливать. Гошка повернул лицо, красное от натуги, к брату:

— А ну, пугнем! — И они начали шлепать верхней веревкой по воде, отгоняя вглубь ищущую выхода из западни рыбу Вода теперь кипела от множества хвостов, бьющих у поверхности.

— Эхма, есть уловчик! — радовался Гошка.

Брат вторил ему: — Нельмушку бы?!

— Да, не помешало бы для туристов. А по нам лучше муксунчика — для копченки мило дело.

— А и щекурок с пыжьянчиком сойдут. Как думаешь? — откликается брат.

— Сойдут, — подтверждает Гошка. — Тащи!

У наших ног горки темно-коричневой сетчатки, кое-где в ней водоросли, их потом предстоит тщательно выбрать, иначе потом гнилостный запах будет отпугивать рыбу.

Вышла мотня — длинный сетчатый мешок, расширяющийся к основанию, с маленьким иллюминатором-отверстием. А там, в ней, бьется множество рыбы, сверкающей блестящими боками разных оттенков. Сын бросил подбору и заревел.

— Ты чего разнюнился? — спрашивает Гошка.

— Укололся-а-а!

Гошка предупреждает:

— Осторожно, робя, ерши пошли, а чтоб вас, — он тоже ожегся.

— Ну, чего ты ревешь, как оглашенный? В какой класс перешел?

— В четве-о-о-ортый!

— Ну, даешь, мы с отцом в твои годы уже вовсю чужие сетки проверяли, своих-то не было. А ты вон поди побегай по поляне, там где-то позвонки белух валяются поищи. И кончай, а то своим девкам скажу, они тебя засмеют.

Но сын остался, ему было интересно, как впрочем и мне, полузабывшему все эти рыбацкие премудрости, от которых ох как много зависит. Когда мотня вышла вся, мы ее выволокли на место посуше и начали разбирать улов, все время восклицая: «Ух ты!», «Смотри!» — и приподнимали рыбину одну краше другой. Но, конечно, самой привлекательной оказалась пучебрюхая полутораметровая нельма. Ее Мишка, освободив от зацепей, выдернул первой и, с помощью сына, втолкнул в мешок. Правда, был еще двухметровый, с огромадным, раздутым от распиравшей максы пузом налим, но его в счет не принимали. В этих краях, когда у ненца рыбака спрашивают: «Рыба есть?», он безо всякой задней мысли честно отвечает: «Рыпка нету. Сюка есть, налимка есть». Так что налимов скидали в лодку, ими Гошка будет кормить свору ездовых собак. Летом псы лениво бродили по улицам, лежали, раскиснув от тепла в своих мохнатых шубах, на тротуарах и отъедались к зиме, когда наступит для них пора работы в упряжке. Мишка тоже укололся об ерша и предложил выкинуть «эту сопливую тварь». Я, уже отвыкший от вида ершей размером в ладонь, упросил приятеля и брата собрать самых крупных для ухи.

— Собирай… — брезгливо позволил Гошка.

— Еще закинем? — обратился Мишка к нему.

— Зачем? Тебе мало?

— Да не-ет, — протянул брат.

И в самом деле, у нас только первоклассной рыбы оказалось три полных мешка, да еще в скользкой от слизи клеенке ком ершей на ведерную уху, да налимы в лодке, чурбашками катающиеся под сапогами. Сынишка, видевший в своей жизни лишь полосатых окуньков, блеклых чебачков да изредка подлещиков, уже не мог восхищаться, он просто себе не верил, что можно вот так, за час наловить целую гору рыбы. А Гошка с братом жевали бутерброды и делились соображениями, мол, рыбы стало маловато и надо ездить в такую даль, что вот собираются строить город, и совсем ничего не останется, мол, итак потоптали всю тундру, замаслили бухту, а она — главное нерестилище в губе. Обратно добрались совсем ночью, если так можно называть время, когда красноватая, как облитая кровью, вода, освещенная спустившимся к горизонту солнцем, похожим на раскаленную болванку, сливалась с небом, а на фоне этого багряного полотна выделялись нарумяненные контуры судов.

На берегу, под Гошкиным домом, превратив лодки в разделочные столы, мы резали рыбу и очищали ее от внутренностей. Гошка достал соль, и мы с удовольствием ели сырую печень, круто просаливая свежатину. Сын попробовал, но есть не стал и, пряча отвращение, отошел подальше. С яра спустилась старая женщина и, перемежая русские и ненецкие слова, похвалила наш богатый улов. В этих местах для рыбака это всегда сигнал, что надо поделиться, и означает — в семье нет взрослых или здоровых мужчин, кто мог бы отправиться в море на лов. Гошка, отгоняя наседавшую комарню, спросил:

— Мешок принесла?

— Есть-есть. Сяс дам. — Старуха заторопилась, вынула из-за пазухи синий холщовый мешок, и Гошка сложил туда по паре щекуров и пыжьянов, да муксуна. К подолу старухиной вылинявшей летней меховой ягушки прижалась облезлая со слезящимися глазами собака. Она всем своим видом просила свежей рыбы, и Гошка, оглянувшись на брата, попросил:

— Дай собаке сырка.

Три рыбки одна за другой мягко шмякнулись о песок. К ним было кинулись мощные бурые похожие на медвежат-двухгодков псы, но Гошка цыкнул на них, и они нехотя отошли от старухиной спутницы. А та, опасливо порыкивая, стаскала рыбу в кучку и, навалившись на нее грудью, принялась за трапезу.

В душе я порадовался — вот еще один добрый обычай сохранился неизменным у моих земляков. Вспомнил, как вот так же пацаном прибегал к парусным подчалкам и неуклюжим неводникам, причалившим к берегу, и так же говорил: «С удачей!» и проще, где-то услышанное: «Бог помощь…» или, мальчишески-простодушное: «Ух ты! Скоко рыбы наловили!» И обязательно какой-нибудь хмурый, заросший щетиной дядька вдруг, просветлев лицом, подзывал меня: «А ну, малец, давай тару», — и накладывал рыбы сколько влазило в суму Но и у тех, кому помогали, хватало совести — мы никогда не приносили больших мешков. Вот и старухина авоська явно была рассчитана на три-четыре хвоста, где-то на один «рыбный день». Гошка, запихивая туда еще одного щекуренка, ворчал:

— Ведь наказывал тебе, приноси большой. Знаю же, старик болеет. А ты чего мне подсунула, взяла бы больше: подсолила, подвялила — все лучше.

Старуха, соглашаясь, кивала:

— Уле сово, хоросо. Летусий рас моя принесет. Тарик уле рукается, скасала: «Сачем мноко перет, какой шадный моя шонка».

— Ты вот лучше ему скажи, чтобы меньше принимал, ему, вредно — старый ведь, больной.

— Коса, моя не лусает, пусть твоя скаши.

— Ладно скажу. Толку-то. — И, показывая бесполезность будущего разговора, Гошка махнул рукой, в которой держал распластанную рыбину, и она так же безнадежно мотнула толстым двуперстным хвостом.

Старуха дождалась, пока собака доела рыбу и, согнувшись, медленно побрела наверх, в поселок, по самодельному, из выловленных в море плах, Гошкиному трапу. Повеселевшая собака взбежала раньше и, топчась и повизгивая, ждала женщину, казалось, будь у нее руки, она бы сейчас кинулась поддерживать свою благодетельницу.

Прискакали шустрые голенастые Гошкины девчонки и утащили еще несколько сырков, для кошек.

Я засмеялся:

— У нас так от улова ничего не останется.

Но мою шутку не приняли. Гошка указал ножом на груду рыбы, вываленной в песок, мол, давай разделывай, с укоризной выговорил:

— Ты забыл, как сам здесь околачивался?

Я промолчал, поняв нечаянную неуместность своей шутки.

Все я помнил. Иной раз добытчики приходили с моря почти ни с чем, но и тогда мне давали рыбы, даже если не хватало другим, — люди знали, кому как живется, кто может подождать, а кто и нет.

Отлив обнажил давние язвы — битое стекло лежало сплошным мозаичным настилом. Казалось, кто-то задался целью засыпать дно бухты бутылочным стеклом. Оно скрипело под литыми подошвами резиновых сапог и неприятно холодило кожу пальцев при неосторожном прикосновении, когда прополаскивали очередную распоротую рыбину.

— Вот так и бьете посуду? — интуитивно стараясь отплатить брату за выговор, спросил я.

— А кто их знает?! — зачертыхался он. — Я лично свои собираю и сдаю, если принимают. А народ попривык, вот и разбрасываются. Видишь ли, стыдно им на пункт ходить, а этот кавардак смотреть не стесняются. Дети тоже в мамок и папок удались, не заставишь подобрать. Вельветовые техасы с трубовозов по двести рэ они носят, а под ногами деньги подобрать ни в какую. А вот мы готовы были сдавать, да некуда было. Помнишь, вы у моряков по три копейки за штуку аж семьдесят рублей заработали.

И это я помнил. Как хранили бутылки на чердаке, как перед этим мыли их в ручье, как уговаривали возчика из рыбкоопа дядю Сеню увезти наш груз на пирс. Как, наконец, получили заработанное у развеселой, раскрасневшейся на ветру бабенки там же на причальной площадке. Витька тогда купил сестренке платье к первому сентября, а братишке кирзовые сапоги. Отец так пил, что даже на это не хватало получки. А я с гордостью отдал деньги матери. Помню, память еще не отшибло — они тогда оказались как раз ко времени. Я задумался и все скреб и скреб уже добела выскобленное рыбье нутро.

Гошка, наверное, краешком глаза следил за нами и сердито сказал:

— Чего растрепались? Ты, я смотрю, Серьга, отвык от нашей работенки?

Что я мог ответить — конечно, отвык и, явно, выглядел рядом с Гошкой и братом этакой мокрой вороной. Это заметил даже сынишка и сказал мне:

— Пап, а дядя Миша уже три рыбы почистил, а ты одну.

Я прикрикнул на него, чтоб не болтался под ногами, лучше бы познакомился с девчонками, Гошкина старшая была ему ровесницей. Сын обиженно отошел и стал наблюдать за собаками. Они не дрались и не выхватывали куски друг у друга, каждая ела то, что ей бросил человек. К этому северные собаки приучены со щенячьего возраста. Такой регламент — жесткая необходимость, которую хозяин насаждает, иначе и упряжки не получится. А в ней соблюдается строгая иерархия, где вожак, это вожак, ведущие есть ведущие, а пристяжные и малолетки — совсем другой ранг. И владелец кормит собак соответственно — лучшие куски достаются вожаку и главным тягачам. Остальные собаки на этот порядок не покушались, прекрасно понимая, от чего зависит хозяйская благосклонность, и если решали между собой какие-то свои, сложные собачьи проблемы, то подальше от глаз и ушей людей.

Собрав выпотрошенную рыбу в большие полиэтиленовые мешки, поднялись в поселок. Дома у Гошки меня поругали его мать и жена за притащенных ершей. Возни с ними, в самом деле, было много, но все же через час в эмалированном ведре забулькала уха, уже пахнущая луком и лавровым листом. А потом мы сидели за столом, уставленным тарелками с подернутой пленкой ухой, а посредине, на керамическом блюде, разинув рты, лежали икряные ерши. В сковороде, еще шкворча, утонув в собственном жиру, веселили глаз золотисто-коричневые кусочки пыжьяна. И тут же, у края, на доске для резки хлеба, Гошка строгал муксуна, заранее замороженного в холодильнике на айбат. Я поинтересовался у забежавшего попить сына, не хочет ли он спать, но тот помотал головой и, сообщив, что его уже покормили, опять отправился во двор.

— Ну, за уху, за улов, за твой приезд, — поднял Гошка хрустальный стаканчик.

Солнце приподнялось над подоконником и, заглянув в окно, удивленно скользнуло по нашим лицам. Наступило новое утро.

Content

Дальняя пристань

Дальняя пристань

На уху