Дмитрий Политов

Небо в огне. Штурмовик из будущего

— Дивайн, подойдите к нему поближе.

— Есть!

Штурмовик с имперскими эмблемами нехотя качнул крыльями и опустил нос. Ведомый, идущий чуть выше и позади него, повторил маневр. Пилоту совершенно не хотелось снижаться и пролетать непосредственно над громадной тушей неизвестного корабля, лежащей на горном плато. Веяло от него чем-то чужим, недобрым.

Но ослушаться прямого приказа Грац, разумеется, не мог. Поэтому отдал от себя штурвал и устремился вниз. Попутно он сканировал всеми доступными средствами чужака — сейчас не оставалось никаких сомнений, что дело обстоит именно так. Ну не делали ни в Империи, ни у мантисов никогда ничего подобного.

И если во время подготовки к вылету пары разведчиков штабные офицеры еще колебались, рылись вовсю в каталогах и пытались все-таки найти во флотских реестрах что-то похожее, то чуть позже, когда штурмовики начали транслировать вид найденного объекта с близкого расстояния, в обход странных помех, мешающих работе стационарной корабельной аппаратуры, командир авианосца отдал пилотам приказ действовать в режиме «Контакт». То есть быть готовыми к неожиданностям.

Поэтому, когда шишковатый нарост в верхней части найденыша вдруг распался на три части, выпустил в воздух стаю тонких, похожих на иглы, но горящих синюшно-черным пламенем предметов, устремившихся с завидной прытью к машинам разведчиков, Дивайн, не колеблясь ни секунды, бросил штурмовик в противоракетный маневр и одновременно нажал на пушечные гашетки.

А потом перед ним вспыхнуло жемчужное сияние, которое в один миг поглотило, накрыло с головой и лишило сознания…

* * *

— Старшина, а он вообще живой?

Голос пробился в сознание Граца сквозь толщу беспамятства. И одновременно с этим стало больно. Очень больно!

— Гляди, стонет! Очухался, видать. Эй, санинструктора сюда!

Даже невзирая на то, что внутри горела огнем буквально каждая клеточка, Грац все равно не мог не обратить внимания на то, как странно говорят люди возле него. Язык точно имперский, но с каким-то чудным акцентом. Да и загадочный «санинструктор» — что бы это могло значить?

Прохладная повязка легла на лоб, и парень снова застонал. Правда, на этот раз от наслаждения — так хорошо стало. Он попытался открыть глаза, но смог это сделать лишь после нескольких неудачных попыток.

— О, глаза открыл, — с удовлетворением констатировал уже знакомый голос. Но теперь Грац мог разглядеть и самого говорившего. Мужчина, склонившийся над ним, выглядел словно разбойник с большой дороги: небритый, заросший, в обтерханной одежде непривычного покроя — судя по ряду признаков, отдаленно смахивающей на военную. По крайней мере, на странной шапке присутствовал знак различия — звезда. Но привычные погоны отсутствовали.

Затем в поле зрения появились еще двое мужчин. Выглядели они примерно так же, как и первый, но у одного на рукаве имелась грязная повязка, бывшая когда-то белой, с красным крестом. Вокруг шумел осенний лес, с серого низкого неба сыпал мелкий противный дождик. Было зябко. Грац лежал на подстилке из лапника, укрытый одежкой из колючего сукна, под импровизированным пологом из защитного цвета ткани, растянутой между деревьями.

— Слышь, паря, — обратился к нему первый из незнакомцев, — ты русский?

Русский? В памяти что-то заворочалось. Но со скрипом, будто несмазанные шестеренки в запущенном нерадивым хозяином механизме из древних времен. Видел он однажды в музее подобное чудовище — содрогнулся от одной только мысли, как тяжко, должно быть, приходилось тому, кто его обслуживал. Тьфу, лезет в голову всякая чушь! Да, о чем это он? Ах, да, его спрашивают, русский ли он.

Грац попытался ответить, но губы слушались плохо — получалось какое-то невнятное мычание.

— Погоди, старшина, допрос устраивать, — вмешался мужчина с повязкой. — Надо его напоить — видишь, у него во рту пересохло.

Он отцепил от пояса металлическую бутылку овальной формы, свинтил с нее крышку — чудная конструкция! — и поднес к губам Граца. Хорошо! В жизни не пил ничего подобного. Живительная влага словно омыла его изнутри, прогоняя боль.

— Спа… спаси… спасибо! — вытолкнул Грац слова благодарности, вдоволь напившись. И искренне порадовался тому, что снова может говорить.

— О, наш! — обрадовался тот, кого называли старшиной. — Выходит, не ошиблись мы и правильно тебя вытащили, паря. Ты ведь летчик, так?

Опять странный термин. Смысл понятен, но кто же так называет пилотов?

— Пилот.

— Ну да, я и говорю. — Старшина устало улыбнулся. Только сейчас экспат[1] обратил внимание на то, что все окружавшие его люди здорово вымотаны и едва-едва стоят на ногах. Видимо, поэтому они так странно выглядят — у них попросту нет сил, чтобы привести себя в порядок. Но тогда непонятно, почему их командиры допустили, чтобы дело зашло так далеко? И вообще, где их офицеры? Старшина — это же не бог весть какой чин, почему он командует? — Мы видели, как тебя подбили. Решили подобраться поближе, пока немчура не очухалась, и сумели выдернуть из-под обломков. Самолет у тебя незнакомый — из новых?

Грац нахмурился. С каких пор его «Коготь» стал новым — серию этих машин в различных модификациях гонят с конвейера уже несколько лет.

— Да нет, обычный штурмовик. Их уже давно выпускают.

— Серьезно? Первый раз увидал, — сокрушенно признался старшина. Но тут же язвительно заметил: — Правда, мы вас — летунов — вообще редко видим. Почитай, чуть ли не в первый раз с начала войны так близко столкнуться довелось. Все где-то в вышине порхаете да на восток драпаете! — Он зло сплюнул на землю.

— Не заводись, Василич, — мужчина с повязкой глотнул из овальной емкости. — Что ты на парня накинулся — он-то не драпал — вон как колонну фрицевскую расчехвостил, любо-дорого посмотреть! Я такого месива с границы не видел, но там все больше нашего брата ихние самолеты гоняли. А здесь как-никак наша взяла!

— Твоя правда, Ефим, — согласился с ним старшина. — Слышь, пилот, тебя звать-то как? Документов твоих мы не нашли. И вообще, комбез, что на тебе надет был, выбросить пришлось — на нем места живого не осталось.

— Дива… — Усталость снова навалилась на Граца в самый неподходящий момент, придавив к земле, и он с трудом шевелил языком. — Диви…

— Дивин, что ли? — грубо спросил третий из мужчин, до сих пор молчавший.

Грац устало закрыл глаза. Короткий разговор вымотал его, парень окончательно выбился из сил.

— Гр-ррр-и… — попробовал назвать он свое имя, но так и не сумел. И последним, что услышал перед тем, как потерял сознание, было:

— Григорий, видать. Значит, так и запишем: Григорий Дивин — летчик-штурмовик.

* * *

— Эй, летун, иди поешь! — Старшина ловко снял с огня котелок, в котором что-то булькало, а вверх поднимался белесый парок.

— Не хочу, — угрюмо буркнул Грац.

— А вот это зря, парень, — спокойно сказал старшина. — Тебе сейчас сил нужно набираться. Нам ведь еще идти и идти, а повезет ли где-нибудь еще харчами разжиться — это большой вопрос.

— Правильно говорите, — особист, политрук Залыгин, появился, как обычно, бесшумно. Дивайн невольно вздрогнул, он никак не мог привыкнуть к такой манере поведения здешнего контрразведчика. Правда, стоит заметить, что и многие бойцы их разношерстного отряда тоже шарахались в сторону, когда особист вырастал рядом словно из-под земли. — А вы, сержант, перестаньте изображать из себя изнеженную барышню, ясно? Подумаешь, лицо, эка невидаль! Идет война, и потому о внешней красоте вспоминать будем после, когда немчуру с нашей земли вышвырнем. Доступно?

— Есть не вспоминать, — Грац опустил глаза. Спорить не хотелось. Ему вообще сейчас ничего не хотелось. Разве что в очередной раз пожалеть себя и посетовать на судьбу, что так безжалостно обошлась с ним.

Когда он очнулся в следующий раз после блиц-допроса, то обнаружил, что лежит на убогом транспортном средстве, медленно передвигающемся при помощи худющей лошаденки. Покопавшись в памяти, экспат неуверенно предположил, что вроде бы видел как-то нечто похожее в какой-то полузабытой постановке на историческую тему. Кажется, этот «экипаж» назывался телегой. Или телагой? Дивайн хотел спросить об этом нахохлившегося бойца, что правил лошадью, но в этот момент лицо стянула дикая боль. Нет, не так: БОЛЬ!!!

Дальше Грац помнил только, что не то заорал, то ли попытался заорать — детали ускользнули из памяти, — но опять потерял сознание. И пришел в себя лишь от прикосновения живительной и прохладной влаги к нестерпимо горящей коже.

— Потерпи, браток, — устало попросил полузнакомый голос. — Сейчас полегче станет. Ты извини, морфина у меня больше нету.

Экспат открыл глаза и увидел склонившегося над ним санинструктора. Тот аккуратно промокал лоб Дивайна тряпкой сомнительной свежести, пропитанной какой-то вонючей гадостью. Но самое главное, что, невзирая на запах, она реально помогала справиться с болью.

— Что со мной? — прохрипел Грац. В горле пересохло и говорить было тяжко. — Лицо жжет!

— Морду тебе зацепило, — чуть помедлив, ответил санинструктор. — Мы когда тебя из разбитого самолета вытянули, то я тебя кольнул, чем оставалось, а сейчас, увы, с лекарствами беда. Вот, приходится по старинке, методами народной медицины пользовать. Эх, мне бы хоть немного бинтов нормальных!

— Сильно зацепило? — Парень пропустил мимо ушей сетования медика и вычленил главное: он получил ранение. А еще его несколько напрягло упоминание о том, что санинструктор применил какой-то препарат — вдруг даст побочный эффект? И так уже сердце колотит, будто на гору взбежал.

— Прилично, — сокрушенно вздохнул боец. — Похоже, осколками посекло и вдобавок подпалило. Машина-то твоя горела. Да ты не дрейфь, летчик, до свадьбы заживет. Ты ведь не женат?

Дивайн, может, и поверил бы ему, но вот только в голосе санинструктора отчетливо сквозила неуверенность. А значит, все обстояло гораздо хуже, чем он пытался показать раненому. Хотел было пощупать лицо, но мгновенно схлопотал по рукам.

— Не лапай! Вдруг дрянь какую занесешь?

— А так все стерильно, что ли? Дождик вон с неба сыпет, разве кто фон мерил?

— Чего? — удивился боец. — Какой еще фон?

Экспат прикусил язык. Угораздило же его ляпнуть не подумавши!

— О чем речь? — Этого военного Грац уже видел. Он присутствовал во время беседы со старшиной, но по большей части молчал. Только фамилию уточнил в самом конце.

— Бредит, товарищ политрук, — доложил санинструктор. — Боится, что дождь ему повредить может.

— Понятно. Слушай, как тебя, — командир ухватился за борт телеги и пошел рядом, — Дивин? Ты из какой части? Звание, фамилия командира?

Хороший вопрос. Экспат даже про боль забыл. Вот что ему сейчас отвечать? Политрук, похоже, из контрразведки — вон как зыркает, словно в голову влезть желает. На родном авианосце особист внешне иначе выглядел, а повадки один в один, как у этого. Эх, времени бы побольше: осмотреться, с окружающими поговорить, информацию получить, выводы сделать. А то ведь сплошной туман. Дурацкое положение!

— Сержант, — медленно сказал Грац. — Сержант… Дивин. Пилот. Часть… — он постарался изобразить напряженную работу мысли, старательно наморщил лоб и тут же застонал от пронзительной боли — кожу мгновенно обожгло.

— Вы бы полегче с ним, товарищ политрук, — неожиданно пришел на выручку Дивайну санинструктор. — Он только-только одыбал, ему отдыхать нужно, сил набираться! Или вы его за диверсанта принимаете?

— Не твое дело! — грубо ответил особист. — Молчи громче. А с тобой, сержант, мы после договорим. — Он убрал руку с телеги и быстро зашагал вперед, не оглядываясь.

Боец проводил его долгим взглядом. Потом повернулся к Грацу и негромко шепнул:

— Ты лучше вспомни, кто ты есть. Чекист наш, Залыгин, въедливый, сил нет. Но ты не бойся, он мужик справедливый, лишнего не припишет. К тому же, все видели, как ты фрицев раздолбал. Считай, всех нас спас. А то, что злой, так, говорят, он при отступлении семью потерял, вот и горюет. Только вида не показывает — гордый!

— Я постараюсь, — осторожно ответил Дивайн. — Просто в башке перемешалось все и какими-то обрывками лезет.

— Это у тебя от удара, — предположил санинструктор, — или контузило. Врачу бы тебя показать. — Он безнадежно махнул рукой. — Ничего, отлежишься, может, в норму придешь.

— Если только немец нас раньше не прищучит, — вступил вдруг в разговор возница. Он лениво повернул голову и просительно улыбнулся: — Махоркой не богат?

— Какое там! — зло сплюнул санинструктор. — У самого давно без курева уши пухнут. А ты не каркай раньше времени. Даст бог, скоро к своим выйдем. Я слышал, что командиры недавно обсуждали, будто линия фронта уже недалеко. Говорят, разведку вперед послали, чтобы связь установить. Мы отсюда ударим, а наши нам навстречу.

— Это те, что утром умотали? — заинтересовался возница. — Хваткие ребята, я с одним из них в одной роте служил. — Он повеселел. — Спасибо за хорошие известия, землячок. А то мочи уже нет по этим лесам блукать. Н-но, пошла! — Мужик строго прикрикнул на лошадь, которая заметно сбавила ход и еле-еле переставляла ноги. — Тоже оголодала, скотинка, — пояснил он, словно извиняясь, — так-то она у меня справная.

— Ладно, пойду других раненых проверю, — санинструктор тяжело спрыгнул с телеги. — Поправляйся, сержант. Смотри, лицо только не трогай!

* * *

Первый раз встать без посторонней помощи Грац смог только через несколько дней. В принципе, за исключением изуродованного лица, он не получил больше никаких серьезных ранений. Так, несколько мелких ушибов и ссадин. Благодарность за это следовало адресовать конструкторам штурмовика, но только как это сделать — судя по всему, забросило Дивайна куда-то в медвежий угол галактики. Здесь даже не подозревали, что на просторах Вселенной раскинулась Империя, давно вобравшая в себя все известные человеческие миры. Понимание этого явилось для экспата шоком. Может быть, даже большим, чем полученное известие о сгоревшем лице.

Хотя… куда уж больше-то? Когда Грац сумел кое-как доковылять до весело журчавшего лесного ручейка и взглянул на свое отражение в маленьком зеркальце воды, то ему захотелось завыть волком. Безволосая и безбровая маска неведомого чудовища, густо покрытая коркой подживающих ран и ожогов, — это и был его теперешний облик. Хорошо еще, что глаза не повредило. Левый, правда, немного беспокоил, но вполне терпимо.

К телеге парень вернулся мрачнее тучи. Возница глянул на него искоса, тяжело вздохнул, но промолчал, не стал лезть с утешениями и словами сочувствия. Да и то, какой от них прок, новая кожа все равно не нарастет. Война.

Кстати, Дивайн никак не мог взять в толк, ради чего обитатели этой планеты с таким поистине маниакальным упорством сражаются друг с другом. По словам навещавшего его санинструктора, скупым рассказам возницы и случайно услышанным репликам других бойцов, экспат с нехорошим удивлением узнал, что практически все более-менее развитые государства нынче раскололись на противоборствующие лагеря и остервенело сражаются друг с другом. Ну, по крайней мере, СССР и Германия точно. Грац оказался среди воинов Красной Армии — вооруженных сил Советского Союза. А вот немцы как раз и добили его невезучего «Когтя».

По-хорошему, и на тех и на других Дивайну было глубоко наплевать. Появись такая возможность, он с превеликим удовольствием убрался бы отсюда куда подальше. Но что-то подсказывало — он застрял надолго. В самом деле, будь неподалеку родной авианосец, его давным-давно выдернула бы спасательная служба. Что-что, а сбитых пилотов в беде не бросали — этот принцип в ВКС [2] соблюдался очень строго. Значит… значит, на орбите либо плавают безжизненные обломки, либо те странные эффекты, с которыми он столкнулся во время последнего вылета, как-то повлияли на его нынешнее местоположение. Угораздило же!

Что ж, придется вживаться. На первое время есть легенда: он — Григорий Дивин, летчик-штурмовик, сержант. Сбит во время выполнения боевого задания. Документы сгорели в разбитом самолете. Подробности помнит плохо из-за полученной контузии. Акцент из-за разбитых и опухших губ. Сойдет? А кто его знает, сам Дивайн в эту чушь вряд ли поверил бы — уж больно много натяжек и сомнительных мест. Вон, местный особист, похоже, также придерживается этой точки зрения. Спасает только, что все видели, как Дивин — надо привыкать к новому имени, лучше даже про себя постоянно повторять другую фамилию — врезал фрицам. Герой, ептыть!

А еще выручало экспата, что людям, окружавшим его, сейчас было попросту не до выяснения личности пилота. Насколько Грац-Григорий въехал, Красная Армия подверглась некоторое время назад вероломному нападению и сейчас откатывалась от границы, отбиваясь от наседающего противника. Словно подраненный медведь от своры охотничьих псов.

Дивин попал в отряд, состоящий из остатков разбитых частей и выходящий к своим из окружения. Он не знал точно, сколько в нем бойцов — передвигаясь в горизонтальном положении, много не увидишь, — но теперь, когда начал ходить, приблизительно оценил его численность в сотню-полторы штыков. Плюс пара десятков телег.

Шли преимущественно лесами. На дороги старались не выходить — немцы перли вперед большими силами, и противостоять им горстка измученных, голодных людей не могла. К тому же, сковывало большое количество раненых и больных. Но, самое удивительное, никто не роптал — по крайней мере, в открытую, — а старался делать все от него зависящее. Хотя чувствовалось, что держатся люди из последних сил.

Командовал сводным отрядом майор-артиллерист. Григорий видел его пару раз мельком — хмурый дядька с изможденным лицом и красными от хронического недосыпа глазами. При нем уже знакомый особист, политрук Залыгин и еще двое или трое командиров. Старшина Юферов, вытащивший экспата из горящего штурмовика, отвечал за снабжение.

Дивин, кстати, попробовал как бы невзначай разузнать у него о судьбе своего личного оружия и летном комбинезоне, напичканном массой полезных вещиц, но безрезультатно. Старшина то ли не понял его, то ли умело делал вид, что не понимает. А настаивать Григорий не решился. Все, что удалось выведать, сводилось к невразумительной фразе, что, мол, когда спасали, то горящую одежку разрезали, бесчувственную тушку оттуда выдернули, а обрывки выкинули за ненадобностью. Потому что немцы могли очухаться и требовалось бежать куда подальше со всей возможной скоростью.

— Вы бы все-таки поели, — повторил устало Залыгин, присаживаясь на бревно рядом с экспатом. — Нет? Ну и зря! Эй, старшина, плесните-ка мне черпачок с разварочки. Негоже добру пропадать. Раз товарищ сержант отказывается.

— Пожалуйста, — Юферов вручил особисту котелок. — Ложка-то имеется, товарищ политрук?

— Найдется, — бледно улыбнулся особист. Он зачерпнул жиденькое варево, старательно подул и принялся жадно есть. Дивин отвернулся. Ему и правда кусок в горло не лез. И дело даже не в лице, скорее вся ситуация в целом действовала на него угнетающе. Он и по ночам в последнее время толком не спал — ожоги противно саднили, и мысли невеселые мозг взрывали.

— Покурить бы сейчас, — Залыгин отставил пустой котелок и благодарно кивнул хлопочущему у костра старшине. — Ты не куришь, Дивин?

Григорий отрицательно помотал головой. Как объяснить человеку, что в космосе зажженной папироской не побалуешься? Это только наземникам можно безнаказанно травить свой организм. Впрочем, теперь и он перешел в этот не слишком престижный разряд. Что ж, если выдастся такой случай, надо будет попробовать — не зря же почти все бойцы жутко переживают как раз из-за отсутствия курева?

— Жаль, — сокрушенно вздохнул особист. — Слушай, а что вот это такое?

Экспат повернул голову. На ладони политрука лежала оранжевая «груша» автоматического маяка, входившая в аварийный комплект штурмовика. Дивин невольно потянулся к такой знакомой и до боли родной вещице, но замер, услышав резкую команду: — Замри! И не вздумай мне дергаться, застрелю!

* * *

— Теперь вопрос к вам, товарищ сержант, — старшина Юферов, похоже, нашел себе новую жертву, остановившись перед Григорием. Маленький, худенький боец, с совершенно не вяжущейся с его внешностью громкой фамилией Пузыня, облегченно вздохнул и украдкой вытер со лба пот. — Расскажите-ка мне, каковы основные признаки заклинивания патрона при досылании его в патронник, укажите причины заклинивания и способы устранения данной проблемы?

Дивин слабо усмехнулся. Вопрос пустяковый, что тут думать.

— Признак: патрон при досылании его затвором заклинивается закраиной гильзы между лопастью отсечки-отражателя и правой стенкой канала ствольной коробки, — уверенно начал он. — Происходит это потому, что при заряжании патрон не был подведен под лопасть отсечки-отражателя или из-за неисправности отсечки-отражателя. Решение проблемы: исправить положение очередного патрона рукой и дослать его в патронник. При частом повторении задержки следует заряжать без обоймы, вкладывая патроны в ствольную коробку по одному. По окончании стрельбы отправить винтовку для исправления в оружейную мастерскую.

— Молодец! — Юферов удовлетворенно кивнул. — Шпаришь, будто с листа читаешь. А ведь, насколько я помню, наставление по стрелковому делу всего один раз читал?

— Да, — Григорий поморщился, опять губа треснула. — Но у меня память хорошая.

— Серьезно? — заинтересованно уставился на него старшина. — Может, и прошлую жизнь вспомнил?

Экспат мысленно выругал себя за длинный язык. Ну вот кто просил хвастаться?

— Извините, — он покаянно вздохнул. — Пока не вспомнил. Так, обрывки какие-то.

— Ну так напрягись!

— Ага, только смотри, чтобы штаны не порвались! — мгновенно прокомментировал кто-то из красноармейцев с ехидной ухмылкой. Над поляной прогремел взрыв хохота.

Григорий не обиделся. Он прекрасно понимал, что окружавшим его людям нужна эмоциональная разрядка. Затянувшееся путешествие по вражеским тылам, где в любую секунду тебя может подстеречь немецкая пуля, без возможности нормально отдохнуть, поесть, согреться, кого хочешь вымотает.

В принципе, отцы-командиры абсолютно правильно уловили тот факт, что маленький отряд все больше превращается в кучку павших духом людей, апатично переставляющих ноги и вяло реагирующих на приказы. Участились случаи дезертирства — почти каждое утро вновь назначенные отделенные командиры рапортовали об исчезновении того или иного бойца.

А еще жутко выматывал противный нудный осенний дождь. На привалах все старались подобраться поближе к огню и хоть как-то просушить обмундирование. А потом опять месили грязь, костеря, на чем свет стоит, войну, Гитлера и свою незавидную судьбинушку.

Майор хмурился, чернел лицом, наблюдая эту безрадостную картину. Но как-то вечером долго-долго обсуждал вполголоса что-то с другими командирами и наутро объявил, что, дескать, все — вольная жизнь кончилась! — теперь будем жить так, как положено военнослужащим. И старшина Юферов, садистски ухмыльнувшись, принялся дрюкать бойцов в хвост и гриву, заставляя вспоминать уставы и наставления. А провинившимся щедро раздавал наряды, обнаружив редкостное умение придумывать какую-нибудь неблагодарную работенку.

Дивин с некоторым изумлением обнаружил, что эти меры дали определенные результаты. Бойцы как-то оживились, подтянулись, а из глаз пропало обреченное выражение. То есть на все сто сработала старая воинская мудрость, гласящая, что солдат всегда должен быть чем-то занят.

Григорий самым позорным образом завалил блиц-экзамен, устроенный старшиной, полез в бутылку — что, мол, пилоту за дело до пехотных уставов! — после чего мгновенно отхватил законные два наряда и, потерев вдоволь песочком закопченный котел в холоднющей стылой воде какой-то безвестной речушки, старательно восполнял пробелы в знаниях, зубря статьи и положения. Благо, хорошо тренированная память позволяла ему запоминать самые заковыристые пункты с первого раза.

Экспат любовно погладил свою «мосинку». Да-да, он недавно получил оружие. Почти сразу после того памятного случая с автоматическим маяком. А ведь, грешным делом, подумал, что все — отбегался по чужой планетке. Прислонят к березке и шлепнут.

— … застрелю! — политрук Залыгин смотрел исподлобья. Нехорошо так смотрел, словно целился.

Григорий замер с протянутой рукой.

— Да не пугайте вы его так, — бросил мирно от костра старшина Юферов. — Он контуженый, вдруг припадок какой случится?

— И то верно, — неожиданно легко согласился особист. И вдруг очень широко улыбнулся. — Расслабься, сержант, пошутил я.

— Уф! — Дивин облегченно выдохнул. — Ну и шуточки у вас! Так и помереть можно.

— Рано нам помирать, еще фрицев с родной земли выгнать требуется, — наставительно произнес Залыгин. — Так что это за прибор? Заграничный?

— Почему вы так решили? — искренне удивился экспат.

— Да вот же, — политрук повернул «грушу» маяка и продемонстрировал маркировку на боку. — Вроде по-английски что-то написано. Я только и понял, что изготовлено в тридцать девятом, да и то, потому что цифрами указано. Или ошибся?

Но Григорий не ответил. Он хмуро разглядывал развороченную стенку, пробитую не то пулей, не то осколком. И мрачно прикидывал, как теперь подать сигнал бедствия. Вспыхнувшая секунду назад шальная надежда стремительно угасла.

— Сержант! — резкий окрик Залыгина вернул его в реальность. — Оглох, что ли?

— Простите, товарищ политрук, вспомнить пытался. Вроде бы в самом деле не русская штуковина.

— Сам вижу! — Особист нетерпеливо махнул рукой. — Для чего она нужна?

— Не помню, — убито сказал экспат. Сейчас Григорий впервые искренне порадовался тому, что его изуродованное лицо надежно скрывает внешнее проявление чувств и эмоций. Помнится, еще в гимназии приятели частенько подтрунивали, что по нему всегда очень легко определить, о чем он думает. А что сделаешь, пока организм не закончил перестраиваться, контролировать себя неимоверно сложно. Вот позднее, когда встанешь на Маршрут… Стоп! Лучше забыть прошлое и стараться жить настоящим. Потому что будущее в такой тьме, аж выть хочется. Как тому волку, что вчера полночи не давал всем уснуть.

— Жаль, — политрук разочарованно отвернулся. — Ладно, попробую инженера поспрошать.

— Это того, что вчера к нам прибился? — поинтересовался Юферов. — Старик-железнодорожник? Думаете, он сможет?

— Ну да, — Залыгин поднялся с бревна и привычным жестом поправил портупею. — Кстати, товарищ сержант, а вы почему без оружия?

— Так личное делось куда-то, — осторожно произнес экспат, пытаясь по лицу особиста понять, видел ли он его табельный излучатель или нет, — а другого у меня и не было.

— Непорядок, — решительно рубанул политрук. — А если на немцев напоремся, вы с ними при помощи ложки драться будете? Старшина!

— Сделаем, — отозвался Юферов. — Ты, Дивин, после обеда подойди к моей телеге, я тебе винтовку и патроны выделю. Помнишь хоть, как обращаться?

Экспат растерянно пожал плечами. Видел он, разумеется, у красноармейцев их оружие. Они называли его «мосинкой», или трехлинейкой. Но в руках не держал. Внешне вроде простой механизм, общие принципы работы понятны. Но вот как на практике…

— Ясно, — угрожающе насупился Юферов. — Что ж, будем тренироваться.

Перед глазами Григория почему-то возник образ грязного засаленного котла.

* * *

Вечером, после изнурительного марша, возле костра, где расположился с полученной винтовкой Григорий, объявился особист в компании долговязого старика с приметной родинкой над верхней губой. Дедок тихонько покашливал в кулак, смотрел устало, сразу же плюхнулся на подтащенное поближе к огню трухлявое бревно и оживился лишь тогда, когда старшина Юферов вручил ему кружку с кипятком, слабо подкрашенным какими-то травками.

Дивин смекнул, что это, видать, и есть тот инженер, что будет разбираться с его маяком. Что ж, как говорится, попутного ветра в горбатую спину, дедуля! Посмеиваясь про себя, сержант вопросительно глянул на Залыгина. Политрук поскреб отросшую щетину на подбородке и сказал, что Григорий временно поступает в распоряжение товарища…

— Махров! — старик на мгновенье оторвался от кружки. — Алексей Михайлович Махров.

— Да, именно, — особист вяло улыбнулся, бережно вытащил из своего вещмешка завернутый в тряпицу маяк и вручил его инженеру. — Я пойду пока, дела еще имеются. Юферов, помоги тут, если понадобится.

Старшина понятливо кивнул. А Дивин подумал, что на месте политрука ни за что не выпустил бы из поля зрения непонятный механизм. Странно, с чего вдруг прежде столь бдительный особист проникся полным доверием к этому старперу? И экспат решил, что ухо с Махровым следует держать востро. Так, на всякий пожарный.

— Присаживайтесь поближе, молодой человек, — дед приглашающе похлопал ладонью по бревну. — Будем смотреть ваш прибор. Если вспомните чего, сразу же дайте мне знать. Договорились?

— Я постараюсь, — сдержанно ответил Григорий.

— Вот и славно. Так, и что же тут у нас? — инженер покрутил в руках маяк, а потом вдруг очень ловко подцепил хитро спрятанную защелку, дернул, и оранжевая «груша» распалась на две половинки, мелодично звякнув. — Ишь ты! — Махров покачал головой и поцокал языком. — Чего только не придумают. Интересно, а вот эта хреновина здесь зачем присобачена? — Он склонился над прибором, буквально уткнувшись в него. — Подержите-ка, — экспат нехотя взял в руки часть разбитого маяка и начал разглядывать, старательно изображая, будто на самом деле пытается что-то вспомнить.

Инженер тем временем бесстрашно копался в разобранном маяке, тихонько насвистывая себе под нос какую-то незатейливую мелодию. Григорий сначала немного разозлился, слушая, как Махров фальшиво повторяет одни и те же звуки, а потом… потом ему вдруг стало как-то наплевать на это. Ну свистит и свистит, подумаешь. Во, а теперь вроде бормотать что-то начал. Че буробишь-то, дед?

— Я говорю, помнят руки-то, помнят — золотые! — торжествующе улыбался инженер, глядя на Дивина со странным выражением. А тот в полном обалдении смотрел, как весело моргает светлячками диодов один из контуров маяка у него в руках, запустивший программу диагностики. И когда только он успел его включить? Вроде сидел себе на бревнышке, ничего не трогал. Чудеса! — Кстати, товарищ сержант, do you speak English?

А вот хрен тебе, дедушка, второй раз этот номер не проканает! Экспат потряс головой, отгоняя наваждение, и хмуро спросил:

— Ты сейчас с кем разговариваешь, батя? Какой еще к херам инглиш? В России мы!

Махров понимающе ухмыльнулся, недобро прищурившись. Смотрел при этом старик так, словно видел Григория насквозь. И сейчас решал про себя, как с ним поступить. То ли смилостивиться и отпустить подобру-поздорову, то ли прихлопнуть, как надоевшего комара.

— Ну-ну, — сказал он наконец, гася злой огонек во взгляде. И спокойно отвернулся. А Дивин с нехорошим удивлением обнаружил, что, несмотря на прохладный вечер, гимнастерка у него на спине промокла от пота. Так, будто он только что пробежал марш-бросок в полной выкладке. М-дя, а старичок ой как не прост! Прижать бы его где-нибудь в безлюдном месте, без свидетелей, щекотнуть шейку дряблую ножичком и вкрадчиво поинтересоваться: кто вы, товарищ Махров? Хотя тут же пришла на ум здравая мысль, что, случись такая оказия, еще неизвестно, кто кого сможет прижать и пощекотать. Старый-то он старый, но, судя по всему, тот еще волчара!

— Закончили? — Пожалуй, в первый раз за все то время, что экспат провел на этой планете, он искренне порадовался появлению политрука Залыгина. Особист вынырнул из темноты, рассеянно выслушал Махрова и, на удивление, вяло отреагировал на сообщение о том, что удалось включить одну из частей прибора. Просто попросил прибрать его до поры, а затем велел Григорию спешно следовать за ним.

Сержант споро собрался, подхватил винтовку и трусцой рванул вслед за сорвавшимся с места Залыгиным. Успев услышать, как странный инженер бросил на прощанье ему в спину тихое: «После договорим!»

И искренне понадеялся, что обещанного продолжения беседы не будет. Ну его к лешему!

— Куда это мы на ночь глядя, товарищ политрук? — позволил себе задать вопрос Дивин, догнав особиста. Тот оценивающе глянул на него, не останавливаясь, а потом нехотя буркнул:

— Головной дозор только что вернулся. Говорят, наткнулись в лесу на немецкий аэродром. Не могу, правда, понять, откуда ему здесь взяться, но, если не ошиблись ребята, то у нас, возможно, будет шанс захватить какой-нибудь самолет и отправить весточку за линию фронта к своим. Поэтому, сержант, на повестке дня сейчас весьма животрепещущий вопрос: справишься с вражеской техникой? Ты подумай хорошенько, я с ответом не тороплю. На кону просто очень многое стоит.

Оп-па! Что называется, приплыли! И вот что прикажете отвечать? Григорий пребывал в полнейшем смятении. Нет, справиться-то он, разумеется, должен — в конце концов не столь уж навороченная здесь техника, но вот только куда лететь? Даже не отсутствие карт напрягает, а вполне реальная задница в виде общения с коллегами политрука, но уже в более комфортной обстановке. Для них, разумеется. Разыгрывать карту потери памяти? И долго получится водить за нос натасканных как раз на такие дела профессионалов? А тут еще этот странный старикан… поди знай, вдруг он тоже из каких-нибудь местных спецслужб и сейчас просто играет роль невзрачного инженера? Есть на нем некая отметина, выдающая принадлежность к тайным структурам. Кто-нибудь другой, может, и не учуял бы ничего, но экспат в свое время наловчился вычислять агентов госбезопасности, работающих под прикрытием. Можно сказать, впитал этот навык с молоком матери, ага.

Нет, семья его, разумеется, ни в какие шпионские игры никогда не играла и лояльность по отношению к Империи была всамделишной. Но! Окружающим людям вдолбить это получалось не всегда. Постоянно на горизонте возникал какой-нибудь излишне въедливый типус, что считал своим гражданским долгом проявить повышенную бдительность и вывести вчерашних врагов на чистую воду. А поскольку не всегда против семьи Дивайнов играли по правилам, то, хочешь не хочешь, а распознавать возможную пакость следовало научиться с самого раннего детства — скидок на возраст ему никто не делал.

Так и не придя к определенным выводам, Григорий решил малость обождать, получить побольше информации и только потом принимать окончательное решение. Поспешишь — людей насмешишь. Весьма, надо признать честно, верная поговорка. Как раз для него.

Тем временем Залыгин вывел его к костерку, возле которого собралась вся начальствующая верхушка их отряда во главе с майором. Плюс двое разведчиков. Один, худощавый сержант в фуражке с зеленым верхом — Дивин уже знал, что в этом мире это знак принадлежности к пограничным войскам, — гибкий, с великолепной пластикой и хищными движениями отличного рукопашника. Другой — кряжистый здоровяк с фигурой борца. На гимнастерке черные петлицы со скрещенными киркой и лопатой. Сапер? Обстоятельный такой мужичок, несуетливый — это чувствуется буквально с первого взгляда. Такие обычно и работают на совесть и воюют, если придется, столь же надежно.

В данный момент пограничник что-то негромко объяснял командирам, сопровождая свой рассказ одновременным показом на карте. Его товарищ расположился рядом, вставляя время от времени скупые замечания. На появление особиста и Григория собравшиеся отреагировали лишь мимолетными взглядами. Мол, пришли и пришли. Значит, так и надо.

— Вот здесь у них секрет с пулеметом. А вот здесь сдвоенные патрули, — услышал Дивин, подойдя вплотную. — Но если оврагом идти, то мы попадаем в мертвую зону — он из поля зрения охраны выпадает.

— Может быть, заминирован? — поинтересовался майор. — Что скажешь, Евграшин, проверяли?

Сапер сдвинул брови, помолчал чуток, а потом веско промолвил:

— Раньше был заминирован. А теперь есть проход. Подберемся практически к самым стоянкам. И ни одна вражина не чухнется, отвечаю.

— Молодец! — расцвел улыбкой командир. — О, а вот и наш сталинский сокол. Ты ему задачу разъяснил?

— В общих чертах, — скупо ответил Залыгин.

— И что ответишь, сержант?

— На самолеты бы мне взглянуть, товарищ майор, — осторожно произнес экспат. — Вдруг там что-то совсем экзотическое?

— Рыбаков? — Командир перевел взгляд на пограничника.

— Сделаем.

— Вот и отлично. Тогда не будем терять времени, выступайте немедленно. Политрук пойдет с вами. Удачи, бойцы!

* * *

Пробираться по ночному лесу оказалось тем еще удовольствием. И не видно ничего, и все время подсознательно ждешь, что из-за дерева или куста может ударить злой выстрел притаившегося врага. Поэтому нервы постоянно на взводе. А когда очередная ветка ощутимо царапнула только-только начавшую подживать кожу лица, Григорий не выдержал и от души выматерился. Уж чего-чего, а крепких выражений за проведенное на этой планете время он успел нахвататься с лихвой. Стоп, а куда товарищи его делись?

— Что ругаешься?

Дивин вздрогнул. Пограничник возник из темноты словно бесплотный дух — совершенно бесшумно. Казалось, мгновение назад рядом с пилотом еще никого не было, а уже в следующее кто-то стоит рядом. Интересно, как он умудряется ночью видеть без помощи приборов? Врожденная способность — ноктолопия, кажется, называется — или последствия специальных тренировок? Спросить? Да ну, совсем не к месту и не ко времени.

— Сучок зацепил, — вполголоса пояснил Григорий. — А он, зараза, в аккурат болячку подрал.

— Понятно. Идти сможешь, глаза не повредил?

— Я в порядке.

— Ну вот и хорошо. Ты Ивана держись, — посоветовал Рыбаков. — Он здесь уже успел все вдоль и поперек пролазить, выведет куда надо.

— Да где его искать-то? — с досадой спросил Дивин. — Они с политруком куда-то вперед давно ушли. Я за ними угнаться пробовал, да сбился. Хорошо, ты вот появился.

— Не боись, мы своих не бросаем, — покровительственно усмехнулся пограничник. — Ладно, двигай тогда за мной. Да осторожнее, на ноги мне не прыгай, слон бенгальский!

— Извини, — виновато сказал Григорий. — Я в темноте не шибко хорошо вижу. — А про себя с сожалением подумал, что вот если бы умел проводить трансформацию, то такой проблемы перед ним не стояло бы — для мантисов темнота никогда не была помехой.

— Проехали. Эх, и чему вас, летунов, только учат? Ну куда ты опять прешь, раззява, левее бери. А здесь осторожно, иначе под откос улетишь!

Дивин изо всех сил старался следовать указаниям товарища. Пару раз, правда, все равно умудрился налететь на деревья, но в конце концов спустился за Рыбаковым в глубокий овраг, густо поросший по склонам каким-то колючим кустарником. Здесь их уже ждали политрук и сапер.

— Где вы пропадали? — злым шепотом спросил Залыгин. — Нам кровь из носу к смене часовых нужно успеть. А до нее всего пятнадцать минут осталось. Поднажали, ребятки!

— Да успеем, товарищ политрук, — спокойно ответил пограничник. — Выйдем на позицию тик в так, не переживайте. А там аэродром будет как на ладони. И ни одна вражина не заметит, будьте покойны.

— Надеюсь, — ворчливо отозвался Залыгин.

Григорий молча слушал их разговор, стараясь привести в норму сбитое дыхание. Да, что ни говори, а навык марш-бросков у него отсутствовал напрочь. В этом смысле местные стояли на голову выше него. А эти странные портянки? Интересно, какой садист выдумал это жуткое пыточное приспособление! С него, пилота ВКС, летавшего меж звездами, сошло семь потов, пока он научился правильно их наматывать. Дикость какая!

Кто-то хлопнул задумавшегося летчика по плечу, а потом слегка подтолкнул, указывая направление движения, и Дивин, тяжко вздохнув, уныло побрел в темноту.

Лежать на сырой земле оказалось неприятно. Положение не спасала даже плащ-палатка, в которую Григорий укутался по примеру товарищей. Влага и холод все равно умудрялись просачиваться в какие-то не видимые глазу щелочки, выстужая тепло. Ко всему прочему, Рыбаков строго-настрого предупредил летчика, чтобы тот не вздумал сильно шевелиться, демаскируя их укрытие, что также не добавляло положительных эмоций — мышцы затекли и одеревенели.

Небо между тем стало потихоньку сереть, извещая о приближающемся рассвете. Очертания предметов и силуэты деревьев стали потихоньку проступать из не желающей уходить темноты. Постепенно сержант смог рассмотреть аэродром немцев, что и являлся целью их вылазки.

Хотя аэродром — это было слишком сильно сказано. Небольшая площадка, очищенная на самой границе леса и раскинувшегося за ним поля, обнесенная колючей проволокой, — вот и все хозяйство. Правда, на ней уместились четыре истребителя в камуфляжной раскраске, маленький моноплан с высоко расположенным крылом, груда разнокалиберных бочек — по всей видимости, с бензином и маслом — ящики с боеприпасами, да две большие армейские палатки. В принципе, понятно, зачем городить огород — временная перевалочная база, не более.

Рыбаков, лежавший слева от летчика, так и сказал: «Behelfsflugplatz». Что в переводе с немецкого означает: временный аэродром, площадка подскока. Григория разве что несколько напрягало наличие истребителей — «мессеров» — как определил их все тот же всезнающий пограничник. Зачем они здесь? Если это засадный аэродром, вопрос отпадает сам собой. Но тогда немцы явно постарались бы обустроиться с большим комфортом. Перегоняют на другую площадку? Черт его знает, почему бы и нет. Хотя… как-то охраны чересчур многовато для простой перевалочной базы — тут тебе и патрули, и замаскированные пулеметные гнезда, и мины вокруг. Нет, не клеится что-то.

Ладно, об этом чуть позже подумаем. Надо получше рассмотреть самолеты. Помнится, когда до сержанта дошло, что именно он разглядывает, он чуть было не решил, что его разыгрывают. Нет, ну в самом деле, какие это к лешему боевые машины? Это же курам на смех! По сравнению с самой задрипанной учебной спаркой их летного клуба данные «шедевры» местного авиапрома выглядели словно «мосинка» рядом со штатным излучателем космодесантника. Подобные раритеты Григорий раньше видел только на сайте, посвященном истории авиации. И теперь мучительно раздумывал над тем, как объяснить политруку, что он вряд ли сможет поднять в воздух какой-нибудь из этих аппаратов. Эх, сразу надо было отказываться! Сказал бы попросту, что, мол, не помнит ни хрена, а фрицевские самолеты раньше никогда вблизи не видел. Так нет же, посмотреть решил! Да у этих раритетов, небось, даже простенького компа на борту не имеется — как их запустить без подсказки искина? О, а вот и Залыгин пожаловал, легок на помине.

— Ну что?

— Извините, товарищ политрук, не получится у меня. — Дивин постарался вложить в свои слова побольше сожаления и чувства самого искреннего раскаяния. Лицом-то играть все одно бесполезно — на обугленной маске мимика как-то не очень смотрится. — Я с такими не сталкивался. Да и не помню всего, если честно, так, обрывки какие-то.

— Уверен? Жаль! — политрук разочарованно сплюнул. — Что ж, — он повернулся к Евграшину, также подползшему поближе, — тогда мы сейчас дождемся, когда патруль пройдет, а затем по-тихому возвращаемся к нашим. А ты чуток погодя рви всю эту богадельню к чертовой матери. Не хватало еще, чтобы они нас на марше накрыли. Рыбаков — прикроешь его! Потом за нами следом выбирайтесь, точку встречи я вам указал.

Григорий удивился. Интересно, когда это сапер умудрился заминировать немецкий аэродром? Впрочем, они ведь тут с пограничником не просто так лазали. Но все равно, лихие, оказывается, ребята. А мысль с подрывом верная — оставлять у себя за спиной вражеские самолеты, способные устроить отряду «веселую» жизнь, действительно не стоило.

Стараясь не шуршать опавшей листвой, они с Залыгиным осторожно, по-рачьи, доползли-допятились до знакомого уже оврага, спустились вниз и медленно, пригибаясь, направились обратно, к стоянке.

Но сделать это им было не суждено. Примерно на полдороге откуда-то сверху вдруг раздался гортанный резкий оклик, а следом длинная пулеметная очередь. Над головами зло свистнули пули, и политрук первым рухнул на землю, откатился под защиту ствола поваленного дерева, подавая пример Григорию.

— Черт, вляпались! — крикнул он, срывая с плеча трофейный автомат. — Похоже, кранты нам, сержант. Сейчас фрицы пару гранат сюда забросят, и все.

Дивин угрюмо промолчал. В голове не укладывалось, что его кратковременное пребывание на этой планете подошло к концу. Равно как и само существование. Экспат клацнул затвором винтовки, досылая патрон, и принялся выцеливать противника. Раз уж суждено сдохнуть, так, может быть, хоть напоследок кого удастся с собой захватить на небеса.

По-хорошему, следовало бы просто сдаться, учитывая их незавидное положение. Но внутренний голос уже с прискорбием сообщил, что фанатик-политрук вряд ли пойдет на такой шаг. А заодно не даст задрать руки вверх и ему, Григорию. Может, прикончить его? А что, полоснуть по горлу, и вся недолга. В конце концов, какое ему дело до чужой войны?

— Рус, сдавайся! — донесся сверху возглас, словно в зеркале отражавший потаенные мысли сержанта.

— Хрен тебе! — Залыгин нажал на спусковой крючок и послал на звук две короткие очереди. — Чего не стреляешь?

Экспат с горечью усмехнулся. Что ж, видать, не судьба. Поймал на гребне оврага смутное шевеление в траве и, затаив дыхание, выстрелил в первый раз. Патронов, жаль, всего ничего. Впрочем, ему много и не надо…

* * *

Винтовка больно ударила в плечо. Дивин зашипел от боли. Черт, ведь учил же его старшина, что приклад надо прижимать плотно. Но нет, по привычке держал новое оружие так, словно это штатный, изученный от и до излучатель. Выстрел, разумеется, впустую. Так, сосредоточиться! Сейчас мы фрицев приласкаем.

Немцы, правда, имели на этот счет собственное мнение. Тот факт, что застигнутые врасплох русские пробуют сопротивляться, вызвал у них естественное раздражение. И они не замедлили высказать его при помощи еще одной пулеметной очереди — на этот раз она зло хлестнула по стволу дерева, за которым укрылись политрук и сержант. Противники недвусмысленно давали понять, что предложений сдаться больше не последует и теперь они возьмутся за дело всерьез.

Экспат бросил винтовку, сжался в комок, закрыв руками голову и стараясь спрятаться получше, а Залыгин, тот вообще уткнулся лицом в землю.

— Что будем делать? — поинтересовался Григорий, приподняв голову, когда обстрел закончился.

Но политрук лежал в прежней позе и не шевелился. Неужели убит? Дивин похолодел. Вот угораздило же его так вляпаться! Зачем, спрашивается, он вообще ввязался в эту авантюру и поперся смотреть на эти проклятые самолеты! И от пограничника с сапером ни слуху ни духу. Наверняка немцы их по-тихому взяли.

Экспат подобрал винтовку, а потом осторожно, не высовываясь из-за укрытия, пополз к Залыгину. Брюки на коленях мгновенно намокли, руки покрылись грязью, но сержант упрямо двигался к товарищу, не обращая внимания на эти маленькие неудобства. Грязь — не кровь.

Один раз он все-таки рискнул и чуть-чуть приподнялся, выглянул и кинул быстрый взгляд наверх — не подбираются ли к ним враги. Немецкий пулеметчик тут же саданул по нему короткой очередью, и экспат торопливо юркнул обратно за дерево. Нет, вроде бы пока никто не торопится спускаться к ним в овраг. Интересно, кстати, почему? Ждут подмогу из аэродромной охраны? В принципе логично, зачем рисковать, когда можно немного потерпеть. Зато потом, вместе с товарищами, задавить русских — дело нескольких секунд. Пулеметчик прижмет к земле, а пехотинцы под прикрытием его огня подберутся поближе и забросают гранатами.

Так, и что тут у нас? Ага, похоже, политрука задели дважды — одно темное пятно расплывалось на шинели на правой руке, а второе — чуть пониже лопатки. Григорий аккуратно перевернул Залыгина. Да, похоже, отвоевался особист. Лицо белое, дыхания не слышно, глаза неподвижно смотрят в небо. Прости, товарищ. Надо же, вроде и знакомы всего ничего, а в душе больно стало.

Сержант бережно опустил тяжелое тело на землю. Подумал, отложил винтовку и взял себе автомат политрука. В нынешней ситуации с ним сподручнее будет, все-таки покомпактней. Жаль, запасных магазинов нет. С боеприпасами в отряде вообще дело обстояло худо. Григорий вздохнул. Умирать не хотелось до зубовного скрежета, но и сдаваться в плен душа тоже не лежала.

Вдруг в той стороне, где располагался аэродром, раздался сильнейший взрыв. Экспата точно огромная рука приподняла над землей, а потом небрежно швырнула прочь. Чтобы уже в следующую секунду снова подбросить вверх — последовал новый взрыв. И еще один. И еще.

«Ух ты, значит, Рыбаков с Евграшиным все-таки сумели привести в действие заложенные мины, — молнией проскочило в голове понимание изменившейся кардинально обстановки. — Так, пока немцы не очухались, нужно попытаться сбежать. Наверняка сейчас пулеметчик отвлекся. Ну а если нет…»

На аэродроме продолжало что-то взрываться, но уже значительно тише. Григорий рискнул встать на ноги и помчался по едва различимой тропинке сломя голову. Внутри его обжигал ледяным холодом дикий страх, что вот сейчас пулемет выплюнет новую порцию свинца и все закончится. Но сержант упрямо бежал, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки, ловко перепрыгивал через коряги и пеньки, стараясь еще, по возможности, и делать резкие повороты, чтобы сбить прицел пулеметчику.

А тот по непонятной причине все не стрелял. Дивин, правда, не расстраивался от этого. В его теперешнем положении каждая секунда была на вес золота, равно как и каждый шаг. Сержант раненым кабаном прорвался через заросли какого-то колючего кустарника, птицей взмыл по склону оврага и… кубарем полетел по земле от коварно подставленной чужой ноги.

Земля и низкое серое небо несколько раз поменялись местами, а потом экспат со всего размаха приложился спиной обо что-то твердое и взвыл. В глазах сначала потемнело, но затем ослепительно вспыхнул настоящий салют разноцветных искр.

— Куда собрался, служивый, воевать-то кто за тебя будет? — насмешливый голос пробился сквозь пелену боли.

Рыбаков? Но откуда он здесь взялся? Григорий с трудом открыл глаза. Ухмыляющийся пограничник стоял над ним в расслабленной позе. В руке он держал большой угловатый пистолет.

— Здоров ты бегать, сталинский сокол, — добродушно сказал Рыбаков. — Еле-еле за тобой угнался. И то только потому, что у тебя в овраге тропинка петляла, а я поверху напрямик срезал.

— Но как же, — растерялся Дивин, — там ведь пулеметчик немецкий. Он нас с политруком к земле прижал, не давал голову поднять. Мы думали, что все, хана!

— Какой такой пулеметчик? — криво усмехнулся пограничник. — Не тот ли, что теперь вместе со всем своим расчетом лишнюю дырку в черепушке для проветривания мозгов заработал? Так о нем теперь Иван беспокоится — аппаратик его приходует. Сам понимаешь, не дело такую нужную в хозяйстве вещь бросать. Кстати, а где Залыгин?

— Убили его, — мрачно ответил экспат. — Он там, у поваленного дерева остался. Я автомат его взял.

— Точно убили? — построжел лицом Рыбаков. — Ты проверял? А документы его забрал?

— Документы? — растерялся Григорий. — Как-то не подумал. Решил, пока немцы не очухались, попробовать убежать. Не до того было, сам понимаешь.

— Не понимаю! — отрезал пограничник. — Своих бросать нельзя! Поэтому сейчас вернемся, проверим — действительно политрук погиб или только ранен — и, если убит, заберем документы. Давай, поворачивай оглобли.

— Но фрицы, — заикнулся было экспат. — Если они за нами в погоню кинутся?

— Не до нас нынче им, — терпеливо, слово ребенку, объяснил Рыбаков. — Мы им знатно всыпали. Слышишь, там до сих пор что-то взрывается.

Дивин повернул голову и прислушался. Со стороны аэродрома и правда до сих пор доносились хлопки взрывов и заполошенная стрельба.

— Это у них боезапас рвется, — со знанием дела сказал пограничник. — Ладно, давай руку — я тебе встать помогу — и пошли назад, пока они и взаправду не очухались. О, вот и Иван Александрович пожаловал!

Экспат оглянулся. Из-за разлапистой елки вышел хмурый сапер, перевитый пулеметными лентами на манер портупеи. На его мощном плече покоился немецкий пулемет. Из-за другого торчал винтовочный ствол. На правой щеке Евграшина запеклась большая ссадина.

— Залыгин погиб, — отрывисто бросил он. — Я когда гансов потрошить закончил, спустился к нему. Удостоверение забрал и винтовку. Твоя, что ли, летун?

— Моя, — смущенно ответил Григорий.

— Ну вот тогда сам и тащи, — со злостью сказал сапер.

— Подожди, — остановил его Рыбаков. — Политрук правда мертв, ты проверил?

— Да правда, правда, — раздраженно ответил Евграшин. — Хочешь, сам сбегай, убедись.

Пограничник немного подумал. Затем решительно тряхнул головой.

— Черт, плохо как вышло. Ну да что теперь зря болтать. Возвращаемся к нашим, пусть майор решит, что да как дальше делать. В случае чего с подкреплением вернемся. Кстати, ты когда от аэродрома уходил, не заметил, там всем их самолетам кирдык пришел?

Евграшин нахмурился, припоминая.

— «Мессеры» точно взорвались. Разве что «шторьх» уцелел? Он чуть в стороне стоял. Я туда не закладывал ничего, на более важные цели ориентировался. А что это ты вдруг о нем вспомнил?

— Да вот, понимаешь, какая оказия приключилась, я там когда в палатку залетел, чтобы немцев прижучить, то на какого-то важного фрица наткнулся. А у него портфельчик мудреный к руке наручниками пристегнут был. Явно непростой офицер, поди на этом самом «шторьхе» с донесением летел, да из-за непогоды на вынужденную здесь сел. Я ворогов приговорил по-быстрому, цепочку выстрелами перебил и портфель забрал. Внутрь лезть некогда было, да и стремно — вдруг заминирован? — Рыбаков скинул с плеч вещевой мешок, развязал горловину и осторожно извлек блестящий кожаный портфель. — Глянь, кстати? Так вот, я что подумал, если в нем важная информация, то можно будет нашего летуна к своим с донесением отправить. Главное, темп не терять, пока там суматоха и неразбериха, нагрянуть, добить уцелевших — и в путь.

— Умеешь ты найти на свою задницу приключения, — недовольно пробурчал сапер. — Клади на землю. Только аккуратно! И сами отойдите, что ли, вдруг на самом деле там гадость какая-нибудь присобачена.

Григорий выдохнул. Все это время он, оказывается, стоял затаив дыхание и слушал разговор товарищей. Ничего себе, во дают! И когда только они все успели? Он-то всего раз и пальнул, а эти ребята и аэродром подорвали, и важные документы сумели раздобыть. И его, дурака, от верной погибели мимоходом, между дел, спасли.

— Лицо попроще, — подтолкнул задумавшегося экспата пограничник. — Делай, что велено. Да винтовку-то свою забери, раззява!

* * *

Когда Григорий думал, что справиться с местными самолетами будет нелегко, он глубоко заблуждался. Оказывается, это было попросту невозможно! Для него, по крайней мере. Точнее, для него одного.

Выручил, как ни странно, опять Рыбаков. Пограничник вообще оказался настоящим кладезем самых неожиданных знаний. После того как их сводный отряд зачистил немецкий аэродром подскока, именно Рыбаков в компании со своим приятелем Евграшиным и помогли экспату разобраться с чужой техникой.

Нет, кое-что Григорий понял и сам — не зря все-таки в детстве и юности возился с железками в отцовской лавке, — но знания эти скорее ввергали в уныние. Еще бы, кто ж знал, что он попадет в каменный век?! Не буквально, естественно, но с точки зрения техники уж наверняка. У них тут даже самого простенького бортового компьютера не оказалось!

Да что компьютер, приборы оказались с МЕХАНИЧЕСКИМИ стрелочными индикаторами, да еще на каждый параметр отдельно! Сидя в кабине, сержант долго и тупо смотрел на них, пока, наконец, до него не дошло, что именно он видит перед собой. Тот факт, что подписи на приборах оказались на немецком, а не на русском, к которому он привык за время похода, Григорий воспринял почти как само собой разумеющееся — если уж пошла черная полоса в жизни, то это надолго.

И вот здесь, в момент, когда сержант почти уже решил вылезти и честно признаться командирам, что не сможет заставить взлететь этот чертов «шторьх», ему на выручку и пришел пограничник.

— Ты чего застыл? — Рыбаков заглянул в кабину, окинул мрачного Дивина быстрым взглядом и понимающе улыбнулся. — Понятно, проблемы. Не кисни, сейчас решим! Язык вражеский, поди, в школе изучал через пень-колоду? А, просто не помнишь. Черт, все время упускаю, что ты после контузии. Ладно, извини. Давай вместе попробуем.

Григорий подумал и решил рискнуть. А что терять, собственно? Ну, на худой конец, пойдет вместе с остальными и дальше пешком. Зато, если удастся взлететь, глядишь, что и выгорит. Надоело, если честно, по лесам мыкаться, вздрагивая от каждого шороха, спать под сырой шинелью, таскать на плече тяжеленную винтовку и мечтать о нормальной пище, теплой комнате и, самое важное, о возможности вновь подняться в небо. Почему-то именно последнее обстоятельство больше всего угнетало экспата в последнее время, а не многочисленные бытовые неурядицы.

Поэтому предложение Рыбакова он принял с благодарностью и с головой ушел в изучение «шторьха». Благо, по словам молчаливого сапера, в ближайшее время отряду ничего не угрожало. Дозорные, отправленные майором оглядеться окрест, немцев поблизости не обнаружили. В деревне, расположенной километрах в пяти-шести отсюда, даже комендатуру захватчики не организовали. По словам жителей, так, побывали проездом, постреляли кур и гусей, на скорую руку пошерстили в избах и умчались дальше. Только предупредили, что в лесу запретная зона и тот, кто сунется, будет расстрелян. И все. Странно даже. По крайней мере, пограничник тоже как-то недоверчиво покачал головой, слушая рассказ Евграшина, прикинул что-то, резко помрачнел и грубо пихнул экспата — хватит, мол, отдыхать, пошли дальше работать!

Они бы провозились долго, но Григорию неожиданно улыбнулась удача. Пытаясь в очередной раз понять, как именно запустить двигатель самолета при отсутствующей идентификационной панели, он вдруг вспомнил. Как-то давным-давно экспат помогал товарищу по гимназии перевезти вещи в загородный дом дальних родственников. И вышло так, что зависли они в том поселке на несколько недель — уж больно природа оказалась располагающей к отдыху. Да и лето на дворе стояло, законные каникулы в самом разгаре — чего киснуть в душном городе? Родители не возражали.

Так вот, был в том поселке один чудаковатый мужичок, подвинутый на реконструкции всяких архаичных механизмов. Григорий в силу своей неуемной любознательности в отношении техники вызвался ему помочь, пока товарищ пропадал на рыбалке и охоте. А дядька как раз бился, образно выражаясь, над воплощением в металле и пластике модели старинного самолета. Конечно, в сравнении с тем образцом «шторьх» все равно смотрелся велосипедом против трактора, но кое-какие детали лежали в одной плоскости.

Боясь спугнуть ветреную музу, сержант осторожно обошел маленький самолетик, взглянул по-иному, а потом гораздо увереннее взялся за приведение его в рабочее состояние. Перво-наперво снял с рулевых плоскостей специальные струбцины, которыми они заклинивались на земле во избежание случайной поломки. Затем открепил стояночные якоря, удерживающие «шторьх». Колодки из-под колес решил убрать в последнюю очередь, после того как запустит и прогреет двигатель.

Уже спокойнее, без прежнего мандража, забрался в кабину и принялся за дело. Установил рычаг управления газом примерно на пятьдесят процентов, решительно включил все тумблеры электросети — выбирать нужные можно было до морковкиного заговения, — перекинул магнето в положение «включено», открыл вентиль баллона воздушной сети, приводя в рабочее состояние пневмосистему, затем повторил эту же процедуру с бензокраном, рукояткой специального «шприца» сделал несколько энергичных качков, залив в двигатель небольшое количество бензина, а потом… потом затаил дыхание и нежно нажал на кнопку запуска.

Мотор неожиданно мощно взревел и… заглох!

— Не торопись, — посоветовал наблюдавший за ним пограничник. — А то свечи зальешь и придется ждать, пока просохнут.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво поинтересовался Григорий.

— Так в сутках, если постараться, можно почти все двадцать четыре часа задействовать, — улыбнулся Рыбаков. — Я недолго в аэроклуб ходил одно время. Далеко продвинуться не успел, но кое-что в памяти осталось. Да, как заведешь, дай мотору прогреться. Лучше минут пятнадцать-двадцать. Потом погоняй его на разных режимах, пообвыкнись. За маслом следи. Тут особая заслонка имеется — вон она — в полете температуру регулировать помогает. Да не робей, летун, все хорошо будет!

После этих слов экспата отпустило окончательно. Внутри засела твердая убежденность, что он все теперь сможет, у него обязательно получится.

Спустя час «шторьх» находился в полной готовности. Евграшин проверил уровень топлива, а Рыбаков снарядил и опробовал пулемет. Григорий тем временем проходил последний инструктаж. Майор въедливо объяснял ему, куда именно следует лететь, сопровождая свой рассказ указанием деталей на карте.

— По моим данным, наши войска держат оборону примерно километрах в двухстах отсюда, — карандаш скользнул по карте и провел косую черту. — Где-то в этом районе. Тебя будут ждать. — Григорий понятливо крякнул, выходит, где-то в отряде была заныкана рация. — Мне сказали, твоя птичка практически на любом пятачке сесть может? Это хорошо. Значит, выберешь подходящую площадку и приземлишься. Учить не буду, это твоя епархия. Запомни, как «Отче наш», сигнал — две красные ракеты. По нему тебя узнают. Забудешь маякнуть — могут и подстрелить, самолет-то у тебя фрицевский. Понял? — Экспат кивнул. — Вот и славно. Поехали дальше. С тобой полетит капитан Ильин, — майор показал Григорию на притулившегося неподалеку высокого худого командира. Он кутался в длинную кавалерийскую шинель и постоянно подкашливал. Раньше Дивину не приходилось его видеть. Но, судя по внешнему виду, капитан болел, а значит, мог ехать на одной из телег и не вставать. — У него будет захваченный портфель с немецкими документами, наше донесение и… ладно, хватит с тебя! Вопросы?

— Товарищ майор, мне бы карту?

— Получишь немецкую. Мы тут отыскали несколько штук. Соответствующие пометки нанесли. Сигнальный пистолет и ракеты сейчас принесут. Что еще? — Командир устало потер лоб. — Ты уж постарайся, сержант, добраться до наших. На словах попроси батареи для рации нам прислать и лекарства. Ну и боеприпасы, само собой.

— Товарищ майор! — Откуда-то из леса вынырнул долговязый небритый боец. — Немцы!

— Твою мать! — спал с лица командир. Повернулся к капитану и заорал: — Ильин, давай мухой в кабину! — Затем подшагнул к Григорию, крепко сжал его за плечи и, пристально глядя в глаза, тихо попросил: — Сержант, мы их задержим, насколько получится, а ты лети! Слышишь?!

— Постараюсь! — коротко ответил экспат и опрометью кинулся к «шторьху». Тот старинный аппарат, что они все-таки собрали с умельцем-самоучкой, ему довелось пилотировать несколько раз. Поэтому Дивин искренне надеялся, что и с местным самолетом он справится. В принципе, нужно только поставить его против ветра, а дальше полный газ, и фьюить — в небо! Жаль только, что второй попытки, судя по вспыхнувшей где-то вдалеке, за деревьями, перестрелке, у него уже не будет.

Григорий вместе с Рыбаковым помог капитану забраться в кабину, протиснулся следом и крикнул пограничнику:

— Колодки убирай!

Поехали!

* * *

— Браток, курево есть?

Григорий повернул голову. Напротив него, привалившись спиной к борту, сидел пожилой боец в шинели с прожженной полой. Он устало смотрел на Дивина, баюкая свою забинтованную правую руку. Экспат виновато улыбнулся, нет, мол. Раненый криво усмехнулся:

— Что, тоже энкавэдэшники последнее выгребли? А, не куришь? Жаль. Да ты не удивляйся, я видел, как тебя на проверку тягали. Меня вон тоже, — он слегка приподнял забинтованную руку, — крутили будь здоров. Все склоняли к тому, что это я сам себе стрельнул, представляешь? А я ведь у себя в колхозе первейший плотник был, куда ж там без руки, она ведь у меня рабочая. Дурачье! Хорошо, разобрались. Кстати, стесняюсь спросить, где тебе физиономию-то так знатно подкоптили?

— Самолет фрицы подожгли, вот и зацепило, — нехотя ответил Григорий. Распространяться на эту тему не хотелось, и так уже замаялся писать объяснительные. Экспат откинулся назад, прикрыл глаза и сделал вид, будто задремал. А в голове все продолжали крутиться события последних дней.

Полет на «шторьхе» едва не доконал экспата. Он-то привык, что имперские аппараты обладают мощной тяговооруженностью, летят фактически на двигателе и плевать хотели на критические углы атаки, а эта винтовая птичка постоянно норовила свалиться в штопор, как только Григорий пытался задрать нос. Пока приноровился не делать резких движений, бедолага-капитан у него за спиной блеванул раза три. Ильин и без того выглядел неважно, а воздушная акробатика окончательно добила его. Поэтому дальнейший полет превратился для Дивина в форменный ад. Мало того, что сержант практически на рефлексах управлял машиной, так еще и карту пришлось читать самому. Нет, когда капитан маленько оклемался, подсказал кое-что — без его помощи экспат наверняка оказался бы неизвестно где. Вот когда Дивин в очередной раз остро пожалел об отсутствии приборов автоматической навигации — сейчас ввел бы маршрут в компьютер и сидел поплевывал.

В итоге до места назначения они добрались на последних каплях горючего. Наплевав на возможные последствия, экспат посадил самолет на мало-мальски пригодную для этого полянку, забыв подать условленный сигнал. Поэтому их с капитаном благополучно скрутили подоспевшие красноармейцы, принявшие незваных гостей за заблудившихся немцев. Хорошо еще, что вовремя подоспел особист — он-то, как оказалось, был в курсе их полета.

Ильина отправили в медсанбат, привезенные им документы — в штаб, а экспата посадили под замок в каком-то сарае, где обреталось еще несколько бойцов. На робкие протесты энкавэдэшник отреагировал вяло. Буркнул «разберемся» и был таков. Дивин решил обождать. А что, в принципе местные в своем праве — если подумать, то личность он для них абсолютно непонятная. Имелось бы удостоверение, тогда другое дело. А так… бросили и забыли. Даже на допросы несколько дней не вызывали.

У Григория создалось впечатление, что представители местной контрразведки чего-то ждут. И он даже примерно представлял, что именно — видать, в руки подобравшим его после крушения людям попало кое-что из снаряжения и оборудования сбитого «Когтя». А тот вредный старикан — Махров — сумел в нем немного разобраться и объяснить, какую ценность они представляют. Оставалось надеяться, что окруженцы будут пробиваться к своим еще долго.

На пятые сутки до него все-таки дошла очередь. Дивина кликнули на выход и отвели в сильно натопленную избу. Дали карандаш и тоненькую пачку бумаги. Велели написать подробно все, что он помнит, что видел и что знает.

— В районе, где тебя подобрали окруженцы, — терпеливо объяснял ему спустя пару часов старший политрук, проводивший проверку, разбирая каракули экспата, — действительно пропали три звена штурмовиков. Их послали уничтожить немецкую колонну бронетехники, обнаруженную нашей разведкой. Только вот беда — сержанта Дивина ни в одном экипаже не было!

— Так я никогда и не утверждал, что я Дивин, — терпеливо отвечал Григорий. — Вы же в курсе, товарищ старший политрук, что у меня после падения с памятью неважно.

— Да-да, — отмахнулся от него особист. — Командование сводного отряда указало в сопроводительных бумагах, что это они так поняли твое бормотанье. А ты про себя ничего не вспомнил за это время?

— Увы! — Экспат постарался ответить как можно более искренне. — Постоянно пытаюсь, но пока безрезультатно.

— Жаль. Ну а полет последний? Как летел, что делал, переговоры по радио, может, какие вел?

— Смутно, — осторожно сказал Григорий. — Вроде бы из-за облаков вывалился и на немцев напоролся. Они на дороге прямо подо мной оказались. На гашетку нажал, потом сразу сильнейший взрыв, вспышка перед глазами, запах гари, удар и все.

— Негусто, — постучал карандашом по столу старший политрук. — У меня, правда, имеется донесение покойного ныне политрука Залыгина. В нем он утверждает, что ты нанес серьезный ущерб фашистам и тем самым спас отряд. И капитан Ильин данный факт подтверждает. Выходит, ты герой, а, Дивин?

— Вам виднее, — уклончиво ответил экспат. — Как я могу об этом судить, если помню все фрагментами?

— Что ж, проверим, — подытожил особист. — Посидишь пока в сарае. А мы подождем, что на наш запрос из авиаполка ответят.

— Скажите, — рискнул спросить Григорий. — А про отряд наш ничего не слышно? Я когда улетал, они в бой с немцами вступили — меня прикрывали. Может, вышел кто?

Старший политрук помрачнел.

— Разгромили их, — глухо сказал он. — Окружили и разгромили. В живых никого не осталось. Местные жители сообщили, что было несколько пленных, но об их судьбе пока ничего не известно.

«Ишь ты, — сообразил экспат, — они, получается, в тыл к немцам разведгруппу забросили, раз местных жителей сумели опросить. Видать, Махров-то напел знатно. Да, странный старикан. Хотя, может, и какая-то другая причина была — не зря же, как выяснилось, в отряде рация оказалась».

Прошло еще три дня тягостного ожидания. Дивин отчаянно мерз в продуваемом всеми ветрами сарае, голодал, но стоически переносил это нелегкое испытание, выпавшее ему. Однажды его навестил врач. Осмотрел ожоги, похмыкал, а потом велел мазать какой-то вонючей гадостью из маленькой баночки. После этого другие обитатели сараюшки предпочитали не приближаться к экспату из-за резкого запаха.

Но все имеет обыкновение когда-нибудь заканчиваться. В один из дней Григория снова вызвали к уже знакомому особисту. В избе помимо мрачного старшего политрука обнаружился еще и высокий молодцеватый полковник с папкой в руках. Он весело подмигнул арестанту, чем привел того в тягостное недоумение — командир был совершенно незнакомый. Дивин внутренне подобрался. Хрен его знает, что сейчас предстоит услышать, может быть, у них тут принято шутить, когда на расстрел отправляют.

— Вот что, сержант, — старший политрук смешно пожевал губами. — Авиаполк недавно отправлен на переформирование после тяжелых боев. А канцелярия погибла под бомбежкой. К тому же, как нам удалось установить, вся эскадрилья, что летала в тот день на штурмовку, сгорела, как сухой хворост в костре. Но ты не дергайся раньше времени. Рассказ твой проверили, факты подтвердились. Ты действительно тогда знатно немцев приложил. Поэтому командование приняло решение, учитывая все обстоятельства дела, отправить тебя в запасной учебный полк. Заодно подлечишься до конца. Документы получишь на имя сержанта Дивина. Почему — объяснит товарищ полковник. Прошу.

— Спасибо, — полковник неторопливо раскрыл свою папку. — Ты, Дивин, привез из вражеского тыла очень важные документы. Командующий лично приказал представить тебя к награде. А учитывая, что ты еще и колонну фашистов уничтожил…

— Простите, товарищ полковник, — набрался наглости экспат, — но документы те добыл пограничник из нашего отряда. Рыбаков его фамилия.

— Сержант, не забывайся! — прикрикнул на него особист, хлопнув ладонью по столу. — Почему перебиваешь старшего по званию, совсем нюх потерял?

— Ну, не будем излишне строги, товарищ старший политрук, — слегка натянуто улыбнулся полковник. — Да, о чем это я? Ах да… так вот, командующему доложили твою фамилию и звание. Поэтому представление на орден Красной Звезды подписано именно на сержанта Дивина. Тем более, ты все равно настоящего имени не помнишь. В общем, поздравляю! А пограничника твоего тоже не забудем, не волнуйся. Это похвально, что за товарища переживаешь. Ну, чего молчишь-то?

— Служу трудовому народу! — вытянулся Григорий. В самом деле, не стоит зарываться. Фортуна — штука переменчивая, возьмет да и повернется в одну секунду задом. Так что лучше всего сейчас помалкивать, поедать начальство преданным взглядом и изображать из себя образцового служаку.

— Иди, Дивин, — приказал особист. — Жди во дворе. Скоро машина пойдет на станцию, я прикажу, чтобы тебя захватили. Документы получишь перед отъездом.

Вот так и получилось, что ехал нынче новоявленный сержант Григорий Дивин в запасной авиационный полк куда-то под Ижевск. Название это ничего не говорило экспату. Но он твердо решил, что приложит все усилия для того, чтобы стать своим в этом мире, потому что чутье подсказывало — он здесь застрял надолго.

* * *

— Ну и что мне с тобой делать? — командир полка подполковник Гусев оторвался от чтения сопроводительных документов и мрачно посмотрел на замершего перед ним по стойке смирно экспата. — Тут сказано, что ты башкой приложился и не помнишь ни хрена. Это верно?

— Не совсем так, товарищ подполковник, — спокойно ответил Дивин. — Я слабо помню все, что было перед тем, как меня сбили. Еще, — он замялся, — не до конца вспомнил, как управлял штурмовиком. Но постепенно в памяти все всплывает, — торопливо закончил сержант, видя, как наливается краской командир.

— Да твою же в бога душу мать! — подполковник стукнул кулаком по столу. — Совсем уже охренели! Мне нужны боевые летчики, а не идиоты! — Гусев осекся. — Извини, сержант, не хотел обидеть. Но и ты пойми, — он нервно чиркнул спичкой и прикурил папиросу, — в таком состоянии, как сейчас, я не могу допустить тебя к полетам. Вдруг в воздухе забудешь, в какую сторону штурвал тянуть? Давай поступим следующим образом, — командир на секунду задумался, — сначала пройдешь всестороннюю медкомиссию, и уже она решит, годен ты к летной работе или нет. Поэтому дуй сейчас к нашему врачу, а он скажет, куда тебе дальше. Усек?

— Слушаюсь. Разрешите идти?

— Иди.

Григорий и не подозревал, чем обернется полученный приказ. Он-то по наивности думал, что врачи его быстренько проверят, убедятся, что имеют дело не с психом, и все — снова-здорово учебный полк. Ага, разбежался!

В окружном госпитале, куда его сопроводил полковой эскулап, усталый и задерганный доктор нехотя изучил сопроводительные документы Дивина, а затем объяснил сержанту, что тому придется задержаться у них на некоторое время. На сколько? Ровно до тех пор, пока врачи не будут уверены, что пациент полностью здоров. То есть в данном конкретном случае до полного восстановления памяти. Но вот беда: специалистов данного профиля в госпитале не имелось. Был только один невропатолог со знанием основ, но по понятным причинам он не демонстрировал особенного энтузиазма. Так что будущее представлялось сержанту весьма смутным.

Но Григорий сдержался. Не тот расклад, чтобы переходить на нелегальное положение. Требовалось врасти в чужую реальность. И потому экспат сделал вид, что абсолютно согласен с заключением врача, понимающе поулыбался — правила есть правила — и покорно последовал за пожилой санитаркой. Сдал форму и вещи, получил взамен серый больничный халат и поплелся по коридору вслед за провожатой.

В палате сержанта ждал очередной неприятный сюрприз. Здесь находились его товарищи по несчастью — такие же бедолаги с потерей памяти после ранений и контузий. Только, в отличие от Григория, они не симулировали. И поэтому наблюдать за ними оказалось особенно жутко. Хорошо еще, что их было всего трое.

Двое позабыли только те или иные периоды свои жизни, а вот третий начисто утратил практически все навыки. Его здесь звали «Ваней» — человек не помнил даже своего имени.

Лечение заключалось в том, что всех пациентов учили всему с нуля, как детей. А по мере получения бытовых навыков у них постепенно восстанавливалась и память.

Иногда.

После двух недель, проведенных в госпитале, экспат почувствовал, что готов лезть на стенку и выть. Иногда ему даже хотелось пойти к доктору и рассказать о себе всю правду. Что останавливало? Догадайтесь! Естественно, нежелание загреметь в настоящую дурку. Нет, конечно, если удастся перейти в боевой режим, то тогда ему поверят. На те несколько секунд, что будут жить. Вряд ли на этой планете найдется кто-нибудь, кто способен обуздать скользнувшего за грань мантиса. Так что этот вариант оставался на самый крайний случай.

Поэтому Григорий старался точно и четко выполнять все предписания врачей и всем своим поведением демонстрировать им, что все случившееся лишь досадная случайность, которая не может помешать ему вернуться в строй.

И на третью неделю ему улыбнулась удача. Собственно, он просто отирался в холле возле выздоравливающих бойцов, впитывая, точно губка, информацию. Для него сейчас она была поистине на вес золота. Особенно ему помогли в этом беседы с политруком. Другие красноармейцы расценивали политзанятия исключительно в качестве законной возможности передохнуть и спокойно подремать, но экспат с лихвой воспользовался представившейся возможностью и словно клещ вцеплялся в добродушного пожилого капитана, изводя того многочисленными вопросами, так или иначе касающимися практически всех сторон жизни обычного советского гражданина.

А еще Григорий запоем читал газеты, слушал радио и старался общаться с местными. Доктор поначалу ругал его за то, что сержант постоянно сбегал из своей палаты, а потом махнул рукой и разрешил. Экспат догадывался, что врач надеется, что общение с нормальными людьми может помочь в восстановлении памяти пациента. Правда, если учесть, как выглядела сейчас физиономия Дивина, на полноценный обмен информацией рассчитывать не стоило — по первой окружающие шарахались в сторону при встрече с ним. Но потом ничего, привыкли. Да и не только Григорий имел на теле и лице отметки ранений и ожогов. Зато у него нормально работали руки и ноги. И потому мог помочь неходячим в отсутствие санитарок.

В одной из палат он познакомился с летчиком. Молоденький паренек со смешным чубчиком оказался пилотом бомбардировщика. Он сам окликнул Григория, когда тот помогал лечь на кровать старшине-танкисту с закованной в гипс ногой.

— Эй, сержант! Мне сказали, ты тоже летчик?

Экспат чуточку помедлил, а потом нехотя ответил:

— Есть такое дело.

— Ух ты, а я уж думал, что один здесь из авиации, — обрадовался раненый. — Будем знакомы, лейтенант Баринов. Виктор. Летал на «СБ». А ты?

— На штурмовике. «Ил-2», слыхал?

— Немного, — лейтенант закашлялся. У него была перебинтована грудь. — Ох, черт, дышать трудно, — пожаловался он Григорию. — Осколок от зенитного снаряда словил, когда мы мост бомбили. До сих пор не понимаю, как сумел самолет до аэродрома довести и посадить. А у тебя что?

— Контузило, — неохотно признался экспат. — Штурмовик сбили, грохнулся неудачно. Память маленько отшибло. Что-то помню, что-то — нет. Ну и, как видишь, морду подпалило.

— Да уж, подкоптили тебя фрицы, — сочувственно кивнул лейтенант. — Но ты не унывай, браток, все наладится. Кстати, если хочешь, заходи, я тебе расскажу что-нибудь, может, вспомнишь все быстрее?

— Было бы здорово, — осторожно ответил экспат. Появление в госпитале еще одного пилота весьма смахивало на провокацию местных спецслужб. Хотя, может быть, у экспата просто-напросто разыгралась паранойя? — А у тебя часом наставлений или инструкций каких-нибудь нет при себе? — Дивин решил катнуть пробный шар. — Полковой доктор перед тем, как отправить меня сюда, обещал достать, но, видать, запарка у них сейчас. А я бы почитал с удовольствием.

— Ну ты и спросил, — Баринов опять зашелся в надсадном кашле. — Зачем они мне здесь? И вообще, ты не шпион, часом? Да расслабься, чего вскинулся, шучу я! Не вешай нос, я могу ребят своих попросить, они пришлют. Меня навещают здесь время от времени. Полк наш на переформирование вывели, стоят неподалеку.

— Было бы здорово, — искренне обрадовался Дивин. — Из запасного полка никто не приходит, а мне бы матчасть подучить, а там, глядишь, поверят, что я не идиот, и к полетам допустят.

— Только ты учти, по твоим штурмовикам у нас вряд ли что найдется, — предупредил его лейтенант. — Так что для начала могу разве что по «У-2» литературу достать.

— Годится! — довольно засмеялся сержант. — Лиха беда начало!

* * *

— Красавец! — выдохнул восхищенно стоявший в строю рядом с Григорием долговязый сержант. — Вот бы поскорее за штурвал!

Дивин недовольно покосился на него. Тоже мне, нашел красоту — этот угловатый самолетик, замерший на летном поле, в подметки не годился даже самому простенькому имперскому атмосфернику. Но, что теперь делать, придется летать на том, что есть в наличии. Хорошо, что удалось вырваться из госпитального заточения!

Экспат провел в больнице несколько долгих месяцев. Взаперти его не держали, но всевозможными проверками и анализами по-настоящему замучили. В итоге, с некоторыми оговорками, какими-то записями в истории болезни, но все же признали годным к летной работе. Григорий не знал, что именно сыграло на его стороне, но вдаваться в такие подробности, если честно, даже не собирался. Разрешили и разрешили!

Лейтенант Баринов, с которым сержант сильно сблизился за это время, держался той точки зрения, что потери на фронтах заставили врачей отойти от своих принципов — пилоты требовались в действующей армии как воздух. Особенно после зимнего контрнаступления под Москвой. Местный вождь — Сталин — в одном из своих выступлений заявил, что, дескать, 1942 год станет победным и немцев окончательно разобьют и вышвырнут с территории СССР. Поэтому Красная Армия наращивала свои силы, чтобы выполнить полученный приказ.

Как бы то ни было, Григорий старался не забивать себе голову и просто наслаждался возможностью снова оказаться в небе. В запасном полку он сначала летал на смешном допотопном биплане «У-2». Полеты чередовались с теоретическими занятиями и строевой подготовкой, дни сменяли друг друга, а первоначальный восторг постепенно утих. На смену ему медленно, но верно пришла глухая тоска и раздражение. Да сколько же можно?! Когда, наконец, их начнут учить летать на настоящем боевом самолете?

Экспат вместе с другими курсантами с завистью наблюдал за другими летчиками, которые вовсю осваивали остроносые «МиГи». А вот их группа, которую собрали для обучения на штурмовиках, пока ждала, когда пригонят учебные самолеты. Ходили слухи, что «Ил-2» настолько хорошо зарекомендовали себя в боях, что каждый из них ценился буквально на вес золота и распределялся чуть ли не лично товарищем Сталиным.

Для Григория, выросшего в высокотехнологичном мире с развитой промышленностью, это выглядело дико, но изменить что-либо было не в его силах. Поэтому он просто сцепил зубы и настойчиво грыз гранит местной науки. Его старания не прошли не замеченными начальством, и довольно скоро его назначили старшиной группы. Дивин заикнулся было, что не достоин такой чести, но получил строгий выговор от ротного.

— Не ожидал от вас! — кипятился сутулый капитан с землистым нездоровым лицом. — А еще орденоносец! Стыдно должно быть, товарищ Дивин. Что? Никаких разговоров! Напоминаю, что вы находитесь в армии в военное время. А потому… кру-гом!!!

Да, награда наконец-то нашла своего героя. В один из дней командир полка вручил на торжественном построении сержанту орден Красной Звезды. Экспат и думать про него забыл, а, оказывается, где-то в штабах все-таки провернулись какие-то бюрократические шестеренки и тому давнишнему представлению командующего фронтом дали ход. И вот теперь на гимнастерке Григория красовался чуть выше левого нагрудного кармана темно-вишневый знак отличия. Надо же, когда-то он вместе с другими курсантами имперского летного училища мечтал об орденах, а вот теперь, получив награду, не испытывал ровным счетом никаких особенных эмоций. Нет, приятно, конечно, что его отметили, но, что называется, до небес прыгать почему-то не хочется.

Окружающие, правда, придерживались иной точки зрения. Кто-то из курсантов искренне восхищался товарищем, кто-то завидовал, но, что характерно, равнодушных не было. А командиры, как выяснилось, и вовсе использовали данное обстоятельство для того, чтобы нагрузить экспата дополнительными обязанностями. И не то чтобы они уж так сильно его напрягали, просто возиться с другими людьми Григорию не понравилось. Объясняешь кому-то из них самые что ни на есть простейшие вещи, а он лишь глазами хлопает, как баран, и мычит что-нибудь невразумительное. А наказывают в итоге кого? Правильно, старшину группы! Ну и на хрена ему такое «счастье»?

Но постепенно Дивин втянулся. Прежние проблемы ушли на задний план. А на смену им пришли другие. В частности, вот этот самый долговязый сержант — здешний тезка по фамилии Рыжков. Нет, парень-то старательный, можно сказать, энтузиаст, но вот уровень знаний у него оставлял желать лучшего. Да и откуда им было взяться у деревенского паренька с семью классами за плечами, пришедшего в авиацию по комсомольской путевке? Приходилось буквально тянуть его за уши, помогая осваивать нелегкую летную науку.

А теперь вот экспата одолевали нехорошие предчувствия, что прежние его мучения покажутся легкой прогулкой на фоне предстоящего обучения товарища пилотированию штурмовика. За себя-то Григорий особо не переживал. Главное, как оказалось, было понять основные принципы работы здешних аппаратов, а дальше включились и полученные в имперских учебных заведениях навыки и врожденные способности. Опять же, более острое, чем у людей, зрение, хорошая реакция и сила весьма помогали там, где человек пасовал. Не случайно в его летной книжке очень быстро появилось несколько хвалебных записей. Вроде: «Техника пилотирования отличная. Летать любит. Трудолюбив. Летных происшествий не имеет. В воздухе спокоен, не устает, летает уверенно» и тому подобных.

Поэтому за изучение «Ила» сержант взялся с бесконечной уверенностью в собственных силах. При ближайшем рассмотрении машина ему понравилась. Не чета, конечно, «Когтю», но для здешних реалий очень даже ничего: послушная, с хорошим вооружением и бронированием. Настоящий «летающий танк», как прозвали его в советских ВВС. Напрягало разве что отсутствие стрелка, который явно напрашивался для прикрытия задней полусферы. Ходили слухи, что в первоначальном варианте он был, но затем в силу неизвестных причин от него отказались. Странное решение.

Штурмовик изучали полтора месяца. Но все имеет свойство заканчиваться рано или поздно. Вот и несколько сотен пилотов запасного полка в итоге выслушали приказ и… Дивин схлопотал трое суток губы за пререкания с командиром после того, как узнал, что его оставляют в тылу в качестве инструктора.

«А вот хрена вам! — твердо решил экспат. — Ни за какие коврижки здесь не останусь». И дело было вовсе не в наличии такого уж жгучего желания повоевать, просто Григорию страсть как надоело возиться с новичками. А Рыжков, тот и вовсе стал являться в кошмарных снах.

Поначалу Дивина и слушать не хотели. От увещеваний командиры очень быстро перешли к наказаниям, но упрямый сержант стоял на своем. Разбирательство дошло до командира полка, но и подполковник Гусев не смог переубедить назойливого сержанта. В итоге смутьян огреб трое суток. А после отбытия наказания вдруг получил назначение в часть. Сначала Григорий заподозрил в этом какой-то подвох, но вскоре узнал, почему начальство сменило гнев на милость: в полк прибыла группа инструкторов из аэроклубов.

И вот в конце марта 1942 года сержант Дивин отправился на Северо-Западный фронт в 586-й ШАП[3]. Правда, как водится, не обошлось без ложки дегтя — в поезд экспат садился не один. Увидев в штабе попутчика, Григорий едва не застонал: только не это!

— Ну вот что ты лыбишься?

Рыжков недоуменно нахмурился:

— А что не так, товарищ сержант?

— Все не так, — Дивин едва сдержался, чтобы не выматериться. Вот ведь, нагадили-таки ему напоследок отцы-командиры, отомстили — подсунули вечную головную боль! — Ты почему раньше не уехал, чудушко?

— Так это, — засмущался Рыжков, — живот у меня прихватило. Вот и лежал в санчасти. А тут, значит, вы…

— Живот, говоришь, — недобро сощурился Григорий. — Что, на базаре шмотки сменял и обожрался на радостях? Смотри, если в дороге заболеешь, сам из вагона выкину, мне засранцы поблизости не нужны. Понял?!

Тезка испуганно кивал.

Ехали долго. Поезд то несся на всех парах, то едва-едва тащился, замирая почти на каждом разъезде. В товарном вагоне, даже без нар, было неуютно. Спасала только установленная в центре печка-«буржуйка». Сперва, правда, к ней не нашлось дров, но на какой-то станции Дивин заставил товарища сбегать на разведку, и тот, на удивление, не подкачал, приволок целую охапку разломанного штакетника. Дело сразу пошло веселее.

* * *

В село, где расположились летчики штурмового полка, они добирались на машине. На станции повезло — случайно узнали, что сюда идет попутная полуторка с боеприпасами. Рыжков сначала сбледнул с лица, когда понял, что сидит на ящиках с бомбами, но потом ничего, освоился.

Экспат наблюдал за ним с легкой усмешкой. Подумаешь, на бомбах прокатился — попал бы ты, хлопец, на ударный имперский авианосец, там, считай, все одна огромная бомба. Жахнет, только обломки по космосу. Сержант отвернулся и принялся разглядывать от нечего делать проносившиеся мимо пейзажи. Разрушенные дома — торчат только остовы печных труб — воронки, разбитые артогнем траншеи, какие-то перекрученные взрывами железки, ошметки. Да кольнула раскаянием запоздалая мысль, здесь война тоже по земле прокатилась огнем и мечом.

— Эй, летуны, — грузовик притормозил, из кабины высунулся шофер, — вылазьте! Вам вот по этой улочке прямиком в штаб.

— Спасибо! — поблагодарил его Рыжков. И тут же пожаловался: — Гриш, чего так холодно?

— Пилотку на уши натяни, — посоветовал ему Дивин. Но и сам поежился. В шинельке, ботинках и обмотках и в самом деле было, мягко говоря, не жарко. — Двигай энергичнее, враз согреешься!

Дошли до штаба. Отловили какого-то командира, доложились по всей форме. Тому явно было не до них, поэтому документы он просмотрел как-то вскользь.

— Вам командир полка нужен, — штабной вернул приятелям бумаги и махнул небрежно рукой, указывая направление. — Сейчас вон туда пойдете, окажетесь на КП полка. Там спросите майора Хромова. Вот ему и доложитесь. Выполняйте!

— Ишь, цаца какая, — стучал зубами Рыжков, пока они шли на КП, — даже обогреться не дал! Эх, Гриша, чует мое сердце, влипли мы с тобой по самые уши.

Сержант угрюмо молчал. Да, не так он себе представлял прибытие на фронт. Вообще здесь все было не так. Нет, понятно, конечно, неоткуда в этой реальности взяться утонченной элегантности мантисов или грозной торжественности Империи, но все таки, почему так приземленно, обыденно? С самого первого дня вокруг только грязь, пот, кровь, холод, голод… неужели настоящая война выглядит именно так? Черт, из кабины «Когтя» все смотрелось совсем иначе. Ладно, прорвемся!

Дошкандыбали до КП. Майор Хромов, невысокий крепыш с умным волевым лицом, принял их гораздо приветливее, чем штабной командир. И сразу перешел к делу.

— Прибыли? Молодцы, ребятки. А сколько у вас налета на «Иле»?

— Двадцать пять часов, — отрапортовал Дивин.

— Добро! Смотрю, воевал уже? Это радует, нам летчики с опытом позарез нужны. Ну а у тебя, хлопец?

Рыжков замялся.

— Десять часов.

— Небогато, — поморщился комполка. — А лет тебе сколько?

— Девятнадцать.

— Тьфу ты! — враз расстроился майор. — Пацан совсем. Ну, хоть совершеннолетний. Ладно, идите во вторую эскадрилью, скажите, что я вас послал.

Сержанты вышли на улицу. Уже начинало темнеть. Куда идти, они не знали, а спросить Хромова постеснялись. И что делать? Хорошо, мимо проходил какой-то старлей в щегольском реглане нараспашку и залихватски сбитой на затылок фуражке. К нему приятели и обратились за помощью.

Старший лейтенант с интересом обозрел их, посмеиваясь, но дорогу все-таки подсказал. Пока дочапали до нужного дома, совсем стемнело. Вошли в просторную горницу. Окна в избе были завешены одеялами, царил полумрак, на столе чадила коптилка. Не успели оглядеться, как вдруг откуда-то из угла вышел насупленный капитан.

— Кто такие? — спросил он хриплым со сна голосом. — Чего нужно?

— Сержанты Дивин и Рыжков прибыли в ваше распоряжение для прохождения службы! — отрапортовал экспат.

Капитан скептически осмотрел их, криво улыбнулся и махнул рукой.

— Прибыли, так располагайтесь. Вещи свои вон там в углу бросайте. Возле печки пошурудите, там где-то в чугунке картошка оставалась. А после спать ложитесь, завтра будем разбираться, что вы за птицы.

Утром первым делом комэск капитан Малахов приказал переодеть сержантов и снабдить всем необходимым для полетов. Им выдали комбинезоны, шлемофоны, планшеты и карты. Затем Маслов снабдил их необходимой литературой и строго приказал:

— Изучайте район боевых действий. Буду проверять, чтоб от зубов отскакивало! — И ушел с остальными летчиками на КП эскадрильи.

Сержанты остались одни. Рыжков полез было к Григорию с разговорами, но экспат тут же цыкнул на него.

— Умолкни! Слышал, что капитан велел? Вот и учи карту!

Для самого экспата в полученном задании ничего сложного не было. Хорошо натренированная память позволяла ему запоминать еще и не такие массивы информации, поэтому район предстоящих боевых действий он изучил достаточно быстро. А потом только сидел и прикидывал про себя, как половчее проложить тот или иной маршрут от их аэродрома.

Летчики их эскадрильи вернулись часа через полтора. Погода оказалась нелетной, на улице зарядил противный дождь, небо заволокло серыми облаками, и полетов сегодня не предвиделось. Малахов появился чуть позже других. Представил сержантов, а потом устало присел рядом с ними на лавку.

— За что орден, Дивин?

— Колонну немецкую раздолбал, вовремя помог нашей пехоте, — не вдаваясь в подробности, ответил экспат.

— А физиономию тебе где так разукрасили?

— Там же.

— Понятно, — Малахов задумчиво побарабанил по столешнице. — Ну что, хвастайтесь полученными знаниями. Кто первый?

— Разрешите? — Григорий решил не тянуть кота за хвост. Быстро начертил по памяти район боевых действий, подробно рассказал, что к чему.

— Силен! — восхищенно присвистнул комэск. — Завтра можешь выходить на полеты. Слетаешь на полигон, покажешь, как стреляешь и бомбишь. Если так же хорошо, как с картой управляешься, то через пару-тройку деньков на боевые с нами пойдешь. Ну а ты чем порадуешь? — повернулся он к побледневшему Рыжкову. — Э, братец, да я погляжу, ты не так хорош, как твой приятель? Что ж, давай тщательно с тобой разбираться, двигайся поближе!

Экспат не стал наблюдать за предстоящей экзекуцией, накинул шинель и вышел на крыльцо. Там дымили папиросами трое летчиков. Григорий сунулся было к ним с расспросами, пытаясь узнать, как обстоят дела на этом участке фронта, но коллеги отмалчивались. Дивин не стал надоедать и вернулся в избу. Как он и предполагал, капитан уже приступил к показательной порке съежившегося Рыжкова. Злорадствовать не хотелось. Сержант налил себе стакан чая и сел на кровать, грея озябшие пальцы о кружку. Ну что, вот он и стал на еще один шаг ближе к войне.

* * *

На следующий день их разбудили затемно. По-быстрому умылись и направились в столовую на завтрак. Идти было недалеко. Рыжков, зябко кутаясь в шинельку, догнал товарища, пристроился сбоку и тихо спросил у экспата:

— Гриш, а ты сегодня в тренировочный полет пойдешь, да?

— Вроде комэск вчера обещал, — отозвался Дивин. — А ты что, не летишь, что ли?

— Какое там! — уныло откликнулся Рыжков. — Капитан вчера меня по карте гонял, как зверь. В итоге обругал на чем свет стоит и велел сегодня опять все зубрить до посинения. Представляешь, грозился уши оборвать, если опять не сдам! — пожаловался сержант. — Как думаешь, действительно может?

— А ты не учи! — засмеялся Дивин. — Сам все и узнаешь.

— Да ну тебя, — обиделся товарищ. — С ним как с человеком разговариваешь, а он хрень какую-то несет!

Экспат чуть не поперхнулся. Надо же, «как с человеком»! Эх, знал бы ты, Григорий Рыжков, кто сейчас на самом деле рядом с тобой грязь месит. Но сержант лишь длинно сплюнул и промолчал.

Завтрак оказался просто царским. По крайней мере для новичков. После весьма скудного питания запасного полка оба сержанта накинулись на еду так, что другие летчики начали посмеиваться. Картошка, котлеты, чай с сахаром, хлеб с маслом — настоящая пища богов! А уж когда Рыжков узнал, что можно и добавку попросить, то радости его вообще не было границ.

Дивин наелся гораздо быстрее. В силу несколько отличной от человеческой пищеварительной системы ему требовалось не так уж и много продуктов, чтобы погасить чувство голода. Поэтому, сноровисто расправившись с завтраком, он довольно откинулся на широкой лавке со стаканом какао в руке и принялся рассматривать окружающих.

Судя по всему, каждая из эскадрилий располагалась за собственным столом. В полку их было две. В каждой, насколько помнил сержант из информации, полученной во время обучения, по штатному расписанию, утвержденному в августе сорок первого, полагалось иметь девять самолетов. Плюс командование и звено управления. Всего — двадцать машин. Но в столовой никого из верхушки экспат не заметил, видимо, они питались отдельно.

Но пилотов было явно меньше. И это неудивительно, ведь полк честно воевал, а значит, постоянно нес потери. Так, в их второй эскадрилье на данную минуту осталось в строю всего пять летчиков. Плюс они — двое новичков. Утром капитан Малахов обмолвился, что как раз вчера они потеряли одного из пилотов во время штурмовки немецкой колонны. Григорий мгновенно сообразил, почему встретил столь холодный прием — всем было тяжко и не до знакомства с вновь прибывшими. Да и потом, комэск сказал вполне откровенно, люди гибли так часто, что порой новичков никто и не успевал толком запомнить. Два-три вылета, и все, понеслась домой похоронка.

После завтрака пилоты разошлись по КП своих эскадрилий, а Дивин отправился искать на аэродроме инспектора по технике пилотирования, который и должен был принять у него зачет, чтобы дать разрешение на полеты.

Но на летном поле царил форменный кавардак. Пора стояла жаркая: советские войска сумели окружить под Демянском шесть вражеских дивизий и теперь изо всех сил старались их уничтожить. Немцы, естественно, сопротивлялись как могли. Им удалось наладить «воздушный мост» для снабжения своих частей и пробить узкий, всего в шесть-семь километров, коридор к окруженным.

Бои шли тяжелые. Обе стороны напрягали все свои силы, чтобы добиться перевеса. И штурмовики играли не последнюю роль в развернувшемся сражении. Поэтому тратить лишнее время на обучение экспата было просто некому. Майор со шрамом через левую щеку, к которому сержант в конце концов сумел пробиться, пообщался с ним, что называется, на бегу и быстренько выдал свое заключение:

— Можешь приступать к тренировочным полетам на боевом самолете.

Капитан Малахов, услышав об этом, недовольно поморщился, но промолчал.

— Учебного «Ила»-спарки у нас в полку нет, — сообщил он Дивину с тяжелым вздохом. — Вон стоит «четверка», — он показал на один из штурмовиков, — можешь попробовать на нем. Справишься?

— Приложу все усилия!

— Ну так дерзай.

— А когда лететь-то? — слегка растерялся сержант.

— Да вот прямо сейчас и валяй, — скучным голосом ответил комэск. — Чего тянуть-то? Мы все равно пока команду на взлет ждем, вот и понаблюдаем за тобой. Смотри, самолет не разбей. Примешь машину у механика и рули к старту.

Григорий понесся к капониру, не чуя под собой ног. Добежав, остановился и принялся осматривать штурмовик. Да уж, самолет явно знавал и лучшие деньки! Был он весь изрешечен, а потому густо усеян всевозможными латками-заплатками. На стабилизаторе виднелась намалеванная белой краской цифра четыре.

Механик обнаружился мирно спящим в кабине. Сержант бесцеремонно растолкал его и передал приказание капитана.

— Лады, — сказал механик, зевая. — Сейчас все подготовим. Ты покури пока в сторонке.

— Не курю, — сухо ответил экспат. — Я лучше пока внешний осмотр проведу.

— Ну валяй, — равнодушно согласился механик. — Только под ногами не путайся.

Пока наземный экипаж возился с самолетом, Дивин обошел машину. Проверил, сняты ли струбцинки на элеронах, подкачаны ли колеса. В голове занозой засела мысль: почему его отправляют в небо без проверки? В чем подвох? Или… это и есть некая проверка?

В это время его окликнул механик, который уже ждал пилота с парашютом в руках. Надев его на себя, Григорий расписался в специальном журнале за прием самолета, ухватился за специальную ручку и подтянулся на крыло. А уже с него влез в кабину. Поставил ноги на педали, пристегнулся поясными и плечевыми ремнями. Воткнул вилку шлемофона в гнездо радиоприемника и барашками зажал ее. Затем произвел осмотр кабины. Как учили: слева направо. Вроде бы все в порядке.

— От винта!

Мотор взревел. Работал он чисто, и экспат мимоходом подумал, что механик-то, оказывается, не только спать умеет — старается содержать машину в надлежащем состоянии.

Порулил осторожно на старт.

— Давай один полет по кругу, — скомандовал там Малахов. — Не забывай оглядываться, нас хоть истребители и прикрывают, но фрицы запросто из облаков вывалиться могут. Так что, лучше шею в кровь сотри, чем они ее из тебя выцедят. Понял? Вперед!

Сержант кивнул в знак согласия. Аккуратно взлетел, набрал высоту. Бдительно поглядывая по сторонам, прошел вокруг аэродрома. Прикинув, что нужно сделать, решил идти на посадку. И вдруг во время разворота что-то громко щелкнуло. Григорий в первый момент не сообразил, что произошло. Подумал, что атакован вражескими истребителями, судорожно заозирался, но никого чужого, кроме пары «ЛаГГов», барражирующих над ним, не увидел.

Кинул взгляд на приборную доску. Е-мое, давление масла падает прямо на глазах! Значит, сейчас начнет расти температура, потом вообще все будет очень и очень хреново. Так, нужно срочно садиться, а то скоро на моторе можно будет яичницу жарить. Дивин развернул штурмовик, начал снижаться, выпустил шасси, и в этот момент самолет словно провалился. Экспат потянул ручку, пытаясь выровнять машину, но мотор вдруг остановился окончательно. Григорий похолодел. Самолет планировал, впереди виднелась какая-то канава, а возможности изменить хоть что-то уже не было. Касание… удар! Штурмовик подбросило вверх, а летчика, наоборот, бросило вперед. Он больно ударился лбом о приборную доску. Глаза мгновенно заволокло багровым. Экспат ужаснулся, решив, что перекидывается в боевую форму, но спустя мгновение сообразил, что это просто кровь заливает лицо. Самолет несло куда-то вперед, а Григорий даже толком не видел куда.

Наконец «Ил» замер. Дивин сидел в кресле, не в силах пошевелиться. В голове отчаянной птицей билась мысль, что нужно срочно выбираться из покрытой масляной пленкой кабины, что в любую секунду может начаться пожар. Но странное равнодушие овладело экспатом. Он просто сидел.

Момент, когда кто-то сорвал фонарь, расстегнул на нем ремни и потащил наружу, сержант упустил. Прохладные руки санитарки осторожно смыли кровь с его глаз, и только тогда, увидев обступивших его летчиков и механиков, Григорий снова стал слышать. Так, словно звук включили поворотом тумблера.

— Жив? Ранен? Что случилось? Да не молчи, сержант?! — Комэск Малахов требовательно дергал его за плечо.

Дивин выдохнул. А потом собрался и коротко доложил. Капитан нахмурился. Оглянулся, выискивая взглядом кого-то в толпе, а потом снова повернулся к экспату и сухо приказал:

— Иди от масла отмойся, а потом дуй на наш КП. А мы пока разберемся, что к чему. Санитар, да перевяжите его!

В просторной землянке, где находился командный пункт второй эскадрильи, в центре стоял стол, две лавки и двухэтажные нары по бокам. Григорий, не раздеваясь, плюхнулся на свободное место и закрыл глаза. В голове еще немного шумело. Напряжение постепенно спадало, а на смену ему приходил откат. Сержанта затрясло. Чувствуя, как стучат зубы, Дивин осторожно повернулся на бок и замер в позе эмбриона. Только сейчас экспат отчетливо понял, что находился всего в одном малюсеньком шажочке от смерти.

— Эй, сержант, ты здесь?

Григорий промолчал. Отвечать не хотелось. Он страстно мечтал в эту секунду лишь об одном — чтобы все оставили его в покое.

— А, вот ты где! — кто-то бесцеремонно потянул его за ногу. Экспат попробовал лягнуться, но безуспешно. Малахов, а это был именно он, ловко увернулся и больно ткнул его кулаком в бедро. — Ты мне подерись еще! Встал живо!

Дивин тяжело вздохнул, но все-таки пересилил себя и поднялся с нар. Комэск стоял напротив него, внимательно разглядывая сержанта.

— Что, боишься под трибуналом оказаться? — Капитан блеснул белозубой улыбкой. — Не бзди, твоей вины нет. Шатун оборвался, на «Илах» это беда известная. А ты молодец — и машину спас и сам в живых остался. Держи пять!

Экспат на мгновение замешкался, а потом крепко пожал командиру руку.

— Вот и правильно. А теперь пойдем, брат, к столу, я тебе сто грамм налью. И не спорь со мной, заслужил! Да и легче тебе станет, поверь.

* * *

Малахов обманул. Точнее, несколько поспешил со своим обещанием насчет боевых вылетов. После того памятного тренировочного полета, когда Григорий едва не разбился, они вместе с Рыжковым потратили еще немало времени на обучение. И если товарищ экспата, очень быстро заработавший прозвище Прорва за неуемную страсть к съестному, корпел над картами, пытаясь сдать зачет на знание местности штурману полка, то Дивин день за днем проводил на полигоне. Он располагался неподалеку, на лужайке. Бойцы БАО притащили туда кое-какую разбитую немецкую технику, замаскировали, и новички летали, пытаясь поразить ее.

В принципе, довольно знакомое упражнение. Правда, в имперском училище не требовалось столь тщательно целиться — ракеты сами успешно захватывали мишень. А на «Иле» стоял прицел ПБП-1б — закрепленное на кронштейне на уровне глаз летчика оптическое устройство. Для пользования им пилот должен был, глядя через небольшой прозрачный экран, искать цель и производить прицеливание. И попутно еще управлять машиной! Мало того, что все это было сложно и неудобно, так еще и обзор из кабины резко ограничивался.

Но лиха беда начало — сержант не роптал, а просто раз за разом отрабатывал приемы воздушного боя.

По утрам, правда, было несколько неудобно перед товарищами. Они-то вылетали на штурмовку окруженных немцев, сражались, а он… впрочем, уже через несколько дней Григория стали тренировать на слетанность в составе пары и, чуть позже, звена. И скидок на то, что он раньше уже летал, награжден, ему никто не делал.

Но все рано или поздно заканчивается. Вот и экспат услышал наконец от командира полка слова:

— Ну что ж, теперь ты вполне готов к выполнению боевой задачи, сержант. Завтра полетишь с остальными, иди готовься.

— Гриш, ну расскажи, как там, а?

— Да отстань ты, что прицепился, как репей! Не боись, скоро сам полетишь, вот все собственными глазами и увидишь. Рассмотришь, так сказать, в деталях.

— Ну ладно, что тебе, жалко, что ли?

Сержант устало улыбнулся. А что, собственно, рассказывать? В ночь перед боевым вылетом спал как убитый, никаких тебе терзаний, несомкнутых глаз и прочей чепухи, присущей новичкам. Малахов с утра даже удивлялся, мол, сам переживал до смерти. Ну так не будешь рассказывать, что этот бой у него, Дивина, далеко не первый. Хорошо, догадался вовремя сослаться на то, что уже воевал летом и осенью сорок первого. И пусть не все в памяти осталось, но, видать, натуру не обманешь.

Задание получили такое: вылететь девяткой на штурмовку переднего края противника. Григория поставили ведомым в звено к лейтенанту Петрухину, коренастому белобрысому парню с новенькой медалью «За боевые заслуги» на гимнастерке.

— Самое главное для тебя, — инструктировал он экспата, — держать строй. Запомни, летишь позади меня, с правой стороны и чуть выше. Повторяй все мои маневры. Сам можешь не пытаться искать фрицев — увидел, что я начинаю пикировать, делай то же самое. Я бросаю бомбы — и ты сбрасывай. Я пускаю эрэсы…

— Делаю, как вы, — кивнул Дивин. — Понятно, товарищ лейтенант.

— Андрей, — улыбнулся Петрухин. — Зови по имени. Молодец, что понял. В общем, держись за меня. Отстанешь, фрицы тебя мгновенно сожрут. А теперь садись, пока есть время, давай повторим ЛБС [4], а то, не дай бог, отработаем по своим, мигом под трибуналом окажемся.

Взлетали по ракете. Собрались над аэродромом на высоте примерно в тысячу метров и пошли колонной. Григорий отметил в планшете время вылета, чтобы лучше ориентироваться при подходе к цели. День был ясный, прохладный, но в кабине от работающего двигателя даже жарко. Сержант крутил головой, стараясь ничего не пропустить. Тем более, что по рассказам более опытных товарищей он знал — немцы страсть как любят подкарауливать зазевавшихся пилотов и бить их сзади. Один удар, и все, а вражеские истребители уже тю-тю.

Через семь минут после взлета встретились с истребителями прикрытия. Шестерка «ЛаГГ-3» пристроилась к штурмовикам, а их ведущий приветственно покачал крыльями. Экспат в очередной раз грустно вздохнул: бедственное положение со связью в советских ВВС угнетало. О нормальных радиостанциях можно было только мечтать. Да что там радиостанции — передатчик стоял только на «Иле» Малахова, у всех остальных лишь приемники. Да, те оставляли желать лучшего, в наушниках трещало и шипело, разобрать что-либо удавалось с большим трудом.

Подошли к линии фронта. Комэск скомандовал приготовиться к атаке. В этот момент чуть левее и ниже штурмовиков в небе расцвели черные шары разрывов. Это заработала немецкая зенитная артиллерия. Но Григорий старался не обращать на это внимания — все его усилия сейчас были направлены на то, чтобы как можно более точно повторить за ведущим все его маневры.

Петрухин ввел свой «Ил» в пикирование. Экспат тотчас двинул ручку от себя. Штурмовик клюнул носом и плавно устремился к земле, ускоряясь с каждой секундой. Очередной разрыв полыхнул совсем близко, и машину тряхнуло. Сержант досадливо скривился. Он, не отрываясь, смотрел за растущей перед ним землей. Вот в прицеле появились позиции артиллерии, маленькие паучки орудий, а возле них черные точки людей.

Пальцы жмут на гашетку. Пулеметные очереди хлестнули по немцам, а экспат, мгновенно сориентировавшись по трассерам, выпустил следом все восемь эрэсов. Возле фашистских орудий полыхнуло, а Дивин уже потянул ручку на себя, выводя штурмовик из пикирования, и одновременно нажал кнопку бомбосбрасывания. Машина подпрыгнула вверх, избавившись от лишнего веса, и перешла в горизонтальный полет.

Сержант крутанулся влево, догоняя ведущего. Пристроился к лейтенанту и увидел, как тот довольно улыбается и показывает ему, что, мол, все в порядке, молодец. Обычный человек вряд ли рассмотрел на таком расстоянии лицо другого пилота, но для экспата такой проблемы не существовало — он видел Петрухина очень хорошо. Григорий засмеялся. Что ж, вроде все в порядке и он нигде не напортачил.

— «Горбатые», фрицы! — пробился вдруг через треск в наушниках чей-то незнакомый голос. — «Мессеры» от солнца! Уходите, мы их задержим.

Экспат оглянулся. Сверху на них падали вражеские истребители. «ЛаГГи» кинулись им наперерез, но уже было понятно, что они не успевают. Дивин закусил губу и, как учили, скольжением, с креном в двадцать градусов, стал уходить от атаки «мессершмиттов», стараясь при этом не отстать от ведущего. Дымные жгуты густо исполосовали небо прямо перед носом его «Ила», но не задели. Григорий не успел порадоваться, как следующая очередь хлестнула машину. Штурмовик вздрогнул, а в левой плоскости появилось несколько дыр. Попали!

Сержант бросал машину из стороны в сторону, сбивая прицел немцу. Черт, как же медленно! «Ил» реагировал на команды неохотно, с какой-то задержкой. Но все-таки реагировал, а значит, ничего важного фриц не задел. Григорий бросил короткий взгляд назад. «Мессеры», ударив сверху, проскочили через строй штурмовиков и, не ввязываясь в бой с «ЛаГГами», стремительно уходили. Наши истребители рванули было за ними, но, судя по всему, не имели шансов их догнать.

Дивин завертел головой, считая самолеты товарищей. Уф, вроде все на месте. Домой возвращалась полная девятка «Ил-2». Правда, за машиной под номером четырнадцать тянулась слабая полоса дыма, но пилот уверенно вел ее, и экспат решил, что там ничего серьезного нет. Что ж, надо признать, все прошло неплохо. Григорий замурлыкал себе под нос какой-то мотивчик, но тут же увидел, как Петрухин яростно грозит ему кулаком. Сержант вжался в сиденье, ругая себя на чем свет стоит. Это ж надо, только что повезло уйти от атаки фашистских истребителей — и он уже расслабился, забыл обо всем, потерял строй и потянул в сторону. А если сейчас еще пара «мессеров» нарисуется? Вот им радости-то будет, очередного желторотика спалят!

До аэродрома дошли спокойно. Григорий зарулил на свое место, выключил мотор. Механик уже лез на крыло, чтобы помочь ему выбраться из кабины. Освободился от ремней, отстегнул парашют и выскочил на землю. И только сейчас почувствовал, что ноги не держат! Не удержался и ухватился за крыло, чтобы не упасть.

— Ты что, ранен?

Надо же, Петрухин откуда-то появился. Экспат отрицательно помотал головой и слабо улыбнулся.

— Я в порядке.

— Тогда ответь, какого черта ты вытворял в воздухе?! Кто за обстановкой должен, по-твоему, следить? Почему из строя вышел? Носом в землю ткнуться не терпится? Так не переживай, за фрицем не заржавеет, враз тебя определят корешки ромашек нюхать!

— Чего ругаешься, Андрей? — Малахов подошел к бушующему лейтенанту и устало расстегивал шлемофон.

Петрухин коротко доложил ему о поведении Григория. Комэск нахмурился.

— Плохо, товарищ Дивин, очень плохо. Чувствую, что придется вам сделать еще несколько тренировочных полетов. Делаю вам на первый раз замечание! — Капитан дождался дивинского «есть» и неожиданно широко улыбнулся: — Не сильно устали? Нет? Вот и хорошо. Тогда позвольте поздравить с первым успешным боевым вылетом! Отдыхайте.

— Смотри у меня, поговорим еще потом! — Петрухин погрозил экспату кулаком и быстрым шагом направился вслед за командиром. А Григорий медленно стянул с головы шлемофон, запрокинул лицо к небу и зажмурился. Он жив, и как, черт побери, это здорово!

* * *

В начале мая полк перебазировался на новое место неподалеку от поселка Крестцы. В отличие от прежнего полевого аэродрома, этот строили еще до войны. Раньше здесь шумел густой лес, который подходил сплошной стеной к самым окраинам поселка, но потом люди вырубили деревья, осушили болото и выстроили все необходимые сооружения.

Вместе со штурмовиками на аэродроме разместился полк истребителей.

— Прикрывать нас будут, — объяснил Малахов, придя с совещания. — Так что радуйтесь, братцы, без поддержки теперь не останемся. Кстати, Дивин, начальство заинтересовалось твоей придумкой.

— Она не моя, — автоматически поправил комэска Григорий. — Я ведь говорил: один из инструкторов в ЗАПе был в декабре на Военно-технической конференции в Куйбышеве, вот там и подхватил идейку.

— Ладно, ладно, — капитан досадливо отмахнулся, — помню. В любом случае, у нас ты об этом заикнулся, значит, и спрос с тебя.

Не было печали! Вот, спрашивается, кто за язык-то тянул? Летал себе и летал, как все, так нет же, черт дернул рассказать о «круге». А комэск возьми да заинтересуйся. Пришлось рассказывать, что запомнил, дополняя полученную когда-то информацию собственными выкладками и расчетами.

Да, не нравилась экспату нынешняя тактика штурмовиков. А кому она понравится? Обычно к цели шли на бреющем, а потом делали горку и атаковали. Вываливали на противника весь боезапас, что успевали, и мгновенно давали деру. С недавнего времени, правда, стали подниматься на высоту от километра до полутора и затем бомбить с пикирования, а если поблизости не оказывалось истребителей противника, делали еще пару-тройку заходов. При этом строй часто разрушался, колонна сильно растягивалась и штурмовики несли большие потери при очень низкой эффективности. В полку Хромова в эскадрильях осталось по шесть-семь машин.

Поэтому и всплыла в голове сержанта услышанная лекция о новом варианте боевого построения. Идея заключалась в том, что штурмовики выстраивались один за другим на расстоянии в пятьсот — восемьсот метров и замыкали над целью круг, атакуя врага посамолетно. Таким образом они получали возможность не только свободы маневра для прицельного бомбометания и стрельбы из ракетного и пулеметно-пушечного вооружения, но прикрытия впереди идущего товарища при атаке того сзади немецкими истребителями.

С одной стороны, вроде бы все красиво, но с другой — нужно было проверить, как это будет выглядеть на практике. Наверняка найдется масса мелочей, которые потребуют решения. Но, что радовало, Малахов загорелся этой идеей, но брать на себя ответственность не стал и вышел с предложением на командование полка. Хромов, говорили, сомневается. Ладно, пусть начальство теперь думает.

Шли тяжелые бои. Немцы старались вырваться из котла. Дивин теперь летал регулярно. Не так, как другие пилоты, которые делали два-три вылета в день, но постоянно. С каждым разом сержант все лучше и лучше «видел землю» и учился понимать товарищей.

При этом редко когда удавалось вернуться домой без пробоин в машине. Мало того, что «Илам» досаждали фрицевские зенитки, так еще и вражеские истребители господствовали в воздухе. Выматывались все страшно. Вечером, после отбоя полетов, достаточно было за ужином хлобыстнуть законные наркомовские сто грамм, и все, падали замертво. Григорий-то больше делал вид, что устает так же, как и его товарищи, но искренне удивлялся, что Рыжков находит в себе силы и еще регулярно шляется на свиданки к какой-то поварихе.

— Он к ней не за любовью, а за добавкой бегает. Вот ведь прорва ненасытная! — смеялись летчики. А долговязый сержант лишь посмеивался и загадочно улыбался.

Однажды эскадрилья Малахова получила приказ вылететь на штурмовку деревни, превращенной немцами в мощный узел сопротивления. На первый взгляд задание выглядело несложным: атаковать немецкие позиции и правым разворотом выйти на территорию, занятую нашими войсками.

Взлетели, построились и на бреющем пошли по курсу. Земля стремительно проносилась под крылом так близко, что казалось, вот-вот заденешь и врежешься. Экспат оглянулся. Рыжков шел следом, во втором звене левым ведомым. Сегодня они летели шестеркой, а лейтенант Петрухин вел группу. Нервировало отсутствие истребителей сопровождения, но Малахов при постановке задачи сделал упор на том, что их атака должна стать для немцев неожиданностью.

— Разведка сообщает, что немцы накапливают за деревней танки и пехоту для атаки. Пойдете с ампулами и сожжете это осиное гнездо к чертовой матери.

Сержант тогда поежился. Адская штука — одной ампулы АЖ-2 практически гарантированно хватает для уничтожения вражеского танка или бронетранспортера. Опять же, пехоту из блиндажей выкуривать помогает. Но вообще та еще радость лететь на задание, когда в бомбоотсеках ждут своего часа полторы сотни шаров с зажигательной смесью. Представишь, что с тобой будет, если в них попадет шальной осколок или снаряд, так самому застрелиться хочется. Причем заранее, чтобы не мучиться! А ведь идти приказано на бреющем, и это значит, что палить в них будут из всего, что есть на вооружении у немчуры, вплоть до пистолетов. Одна надежда на то, что их прозевают.

При подготовке к выполнению задания сознательно решили соблюдать режим радиомолчания. Все прекрасно знали, что немцы слушают эфир, а наши летчики нет-нет, да и начинали переговариваться открытым текстом, невольно помогая врагу.

Но, как это часто бывает на войне, все заранее намеченные планы пошли прахом. При подлете к деревне Петрухину сообщили по радио, что над целью крутится восемь «мессеров». Что делать? Развернуться и уйти назад? Не вариант. Значит, нужно продолжать выполнять приказ, невзирая ни на что.

Григорий даже не успел испугаться. Их звено сделало горку, поднимаясь на высоту в семьдесят-восемьдесят метров, как того требовала инструкция по применению ампул АЖ-2, чтобы самим не загореться, почти одновременно вывалило на головы фрицам кассеты, начало уходить в разворот, и… левого ведомого лейтенанта смахнули в один миг. «Мессершмитты» парой камнем упали сверху и расстреляли штурмовик. А следом уже заходила новая пара «худых».

Петрухин выполнил какой-то хитрый маневр и, петляя по перелескам, ушел. Дивин замешкался всего на несколько секунд, но этого вполне хватило, чтобы он вдруг остался один. Сержант закончил разворот и, прижимаясь почти к самой земле, потянул домой.

В этот момент перед ним пронеслась пулеметная трасса. Экспат оглянулся: его атаковал истребитель. «Мессер» вел себя предельно нагло, видимо, прекрасно понимал, что отбиваться «Илу» в таком положении нечем. Поэтому он совершенно не заботился о собственной защите и заходил то справа, то слева. Пока без особого результата, но сержант прекрасно понимал, что это всего лишь вопрос времени. Дивин пошел в виражи.

Выход подсказал, как ни странно, немец. Он выпустил шасси, чтобы уменьшить скорость и, таким образом, сравняться со штурмовиком. Григорий заметил это, и его вдруг осенило: «А почему бы, собственно, не воспользоваться этим приемом?»

Дивин последовал примеру немца, чуть отвернул машину влево, и тот, не ожидая такой подлянки, проскочил вперед штурмовика и оказался чуть впереди и правее от него. Экспат мгновенно довернул машину и нажал на гашетки. Залп разнес «мессершмитт» буквально в клочья, и на землю дождем посыпались лишь какие-то мелкие обломки.

Но сержант не успел толком порадоваться своей победе, потому что уже в следующий момент по корпусу стегнула злая очередь. Григорий вжался в сиденье, пытаясь укрыться за бронеспинкой. Сильный удар заставил тяжелую машину вздрогнуть, но — о, чудо! — получивший несколько прямых попаданий «Ил» держался в воздухе и пусть с некоторой заминкой, но все-таки слушался рулей. При этом из-за потери скорости штурмовик едва не свалился в штопор, и Дивину пришлось приложить неимоверные усилия для того, чтобы выровнять самолет. Правда, в какой-то момент даже пришлось немного сбавить напор, а то ненароком вырвал бы ручку управления. Стрелка на указателе скорости, казалось, застыла на месте.

— Ну же! — заорал экспат. — Давай!

Кое-как выправив положение, сержант почувствовал, что силы иссякли. Не физические, разумеется, их-то как раз хоть отбавляй. Навалилась какая-то душевная слабость и апатия. Все тело покрыло противным липким потом. Григорий даже позабыл, что на хвосте у него висит вражеский истребитель, который в любую секунду может добить его. Он глянул вниз, пытаясь понять, где сейчас находится. Надо же, под крылом «Ила» тянулись наши траншеи. А он и не заметил, как проскочил линию фронта. Пехотинцы вылезли на бруствер и потрясали винтовками, приветствуя успех сержанта.

Только сейчас Дивин решил оглядеться. Пусто. Рядом ни немцев, ни наших. Что ж, придется идти на аэродром самостоятельно. Григорий наконец-то определился со своим местоположением. «Ильюшин» летел тяжело. Да и вел себя явно ненормально: судя по всему, поврежден руль поворота и глубины[5].

До аэродрома дотянул с трудом. Сел с ходу, понимая, что на второй круг зайти уже не получится. Штурмовик вдруг потянуло влево. Экспат торопливо выключил мотор. Удар, скрежет, комья земли летят вверх из-под крыла, и, наконец, машина остановилась. Григорий рукавом вытер лицо. Пальцы мелко дрожали. К нему уже неслась пожарная машина, бежали техники и летчики.

Облепили искалеченный самолет, помогли откинуть фонарь.

— Живой? Где остальные? — Малахов тряс его за плечо. — Почему молчишь, сержант?

Дивин очумело потряс головой.

— Видел, как Петрухин уходил. Второго ведомого над целью сбили. Остальных потерял. А что с машиной, почему при посадке унесло?

— Кто о чем! — дернул щекой комэск. — У тебя колесо прострелено, вот и завалился. Да и вообще непонятно, как добрался, на машине живого места нет. Вот ведь черт везучий! Кстати, из пехотного полка звонили. Они видели, как ты «мессера» завалил, почему не докладываешь?

Григорий непонимающе уставился на командира. О чем это он? Какой «мессер»?

— Товарищ капитан, дайте закурить, а? — устало попросил Дивин.

* * *

Слоняться по аэродрому без дела оказалось очень тяжело. Экспат сходил с утра в мастерские, где колдовали над его «четверкой», предложил свою помощь, но взмыленные механики отреагировали неадекватно и послали далеко и надолго. Сержант не стал лезть в бутылку и качать права, отошел в сторонку и, закурив, принялся наблюдать за ремонтными работами.

Но и отсюда его попросили убраться. Причем, что обидно, сделал это не кто иной, как его собственный механик, младший сержант Миша Свичкарь, среднего роста парнишка с живыми черными глазами.

— Шел бы ты отсюда, командир, — обманчиво ласково попросил он, пробегая мимо. — Не видишь, и без тебя тошно!

Экспат надулся, но последовал совету. Зашел в столовую, выдул стакан чая, потом покурил в тенечке под навесом. Чем бы себя занять? Его родная вторая эскадрилья ушла на задание, как и другие, — пехота требовала помощи, и штурмовики старались исполнить свой долг.

Эскадрилья… после вчерашнего боя в ней насчитывалось всего четыре летчика: Малахов, Петрухин, Григорий и Рыжков. Да-да, Прорве удалось выжить. Причем он сам не мог толком объяснить, как так получилось, что ведущий его звена и второй ведомый оказались сбиты, а он нет.

— Я смотрю, — рассказывал он товарищам после ужина, — первой тройки перед нами уже нет, только один штурмовик горящим падает. Засмотрелся, слышу, мне по радио командир орет: «Бросай!», кассеты с ампулами скинул, крутанулся, и все, рядом уже никого. Потыркался туда-сюда, кое-как сориентировался и потопал домой.

— Ну а куда товарищи подевались, видел? — допытывался Малахов. — Их «мессеры» сбили или зенитки?

Рыжков честно хмурился, морщил лоб, шумно вздыхал, чесал в затылке, но в итоге лишь развел руки в стороны и честно признался:

— Не могу знать, товарищ капитан. Все так быстро произошло, я даже не понял ничего толком.

Вот так. Была эскадрилья, а стало звено. Тем более, что Дивин остался безлошадным. Его «Ил» очень сильно пострадал, но специалисты ПАРМа[6] обещали дня через три-четыре вернуть машину в строй. Григорий заикнулся было насчет новой машины, но комэск, нехорошо прищурившись, устроил ему такую взбучку, что сержант позорно сбежал из их избы и до темноты отсиживался на КП.

Пойти, что ли, еще чайку попить? Экспат не успел толком обдумать эту мысль, как оказался пойман и приставлен к делу.

— Вот он где прохлаждается! — Батальонный комиссар Багдасарян, маленький жилистый армянин, возмущенно всплеснул руками. Рядом с ним топталось несколько человек в штатском. У одного из них на груди болтался фотоаппарат в чехле. — Его, понимаешь, ищут, а он покуривает себе спокойненько. К тебе корреспонденты приехали специально, про вчерашний твой бой с «мессершмиттом» написать хотят. Так что расскажешь все как было.

Комиссар полка умчался дальше, оставив Григория на съедение. А корреспонденты набросились на сержанта словно голодные акулы, засыпав вопросами: как пришел в авиацию, давно ли на фронте, за что получил орден, как дрался с «мессером». Дивин очень быстро взмок, словно в бою побывал, но старался отвечать как можно более точно, справедливо полагая, что у каждого своя работа. Он летает, они — пишут.

Корреспонденты еще долго не отпускали его, но, когда с задания стали возвращаться штурмовики, они переключили свое внимание на них, и экспат под шумок торопливо смылся. Вот ведь, то не знал, чем себя занять, а теперь мечтает лишь о том, как бы передохнуть.

Ремонтники не подвели. Через четыре дня машину восстановили. Григорий пошел принимать работу. Вместе со Свичкарем облазил штурмовик, придирчиво заглядывая в каждую щелочку, потом влез в кабину и запустил двигатель.

Штурмовик довольно сильно вибрировал и ходуном ходил из стороны в сторону под воздействием собственного воздушного потока, а Дивина ощутимо бросало на кресле — парашюта-то под ним не было. Стрелки приборов казались неуловимыми, и сержант, не выдержав, уменьшил обороты. Двигатель приятно заурчал, и все стало на свои места.

Механик проворно запрыгнул на крыло и нагнулся к открытой форточке фонаря кабины:

— Ну как?

— Знаешь, на номинале мотор потряхивает, — крикнул экспат. — Наверное, надо чуток наддув убрать и посмотреть свечи. Вот, послушай… А еще машину немного вправо валит, так что подверни на один оборот тягу триммера. В остальном — порядок!

— Сделаем, — Михаил согласно кивнул и ловко соскочил на землю. — Надо же, ну и слух у тебя, прям нечеловеческий какой-то, — вскользь удивился механик. — Глуши шарманку! Кстати, командир, — обратился он к Григорию, когда тот тоже вылез из самолета, — тебе звездочку за сбитого фрица рисовать?

— Как хочешь, — сержант равнодушно пожал плечами. — Я не истребитель, мне это не принципиально.

— Да ладно, — не поверил механик, — неужто совсем все равно? Я слышал, ты матерого зверюгу завалил. Штабные болтали, что у него два креста за отличия.

— Лучше бы один, — криво улыбнулся экспат, выбивая из пачки папиросу. — Но осиновый и на могилу!

Свичкарь усмехнулся.

— И то верно. Слушай, командир, а я вот еще слышал, что комполка тебя к награде за этот «мессер» представил?

— И когда ты только все успеваешь? — искренне поразился Дивин. — И машину ремонтировать, и сплетни собирать… талантливый ты человек, Миша! А про награду слышал что-то, но точно тебе не отвечу. Сам понимаешь, не я наградные листы заполняю. Ладно, раз закончили здесь, пошли обедать, что ли?

Механик засмеялся.

— Ты иди, командир, мне еще с оружейником покалякать нужно. Он жаловался, что один из пулеметов заедает, пойду гляну.

На следующий день вылетели рано утром. Немцы предприняли очередную попытку вырваться из окружения, и командующий фронтом приказал немедленно поддержать пехоту. Хромов поднял в воздух всех, кого смог. К цели пошли двенадцать штурмовиков под прикрытием восьмерки «Яков».

Первый раз их обстреляли на подлете к линии фронта. Било не меньше десяти батарей. Небо обильно украсили цветные шары разрывов, но группа упорно рвалась вперед, умело маневрируя.

«Приготовиться к атаке», — подал команду ведущий. Григорий привычно включил механизм бомбосбрасывателя, убрал колпачки от кнопок сбрасывания бомб, реактивных снарядов и от гашеток пушек и пулеметов. Окинул внимательным взглядом приборы — все в норме — и стал наблюдать за действиями Петрухина.

«Илы» начали разворачиваться для атаки, и в этот момент машину Дивина вдруг сильно подбросило, будто кто-то со всей силы ударил по ней снизу. Мотор сразу же засбоил, в кабину потянуло гарью. Подбили!

Экспат по инерции вошел в атаку следом за товарищами. Сбросил в первом заходе бомбы, начал выходить, и в этот момент двигатель вдруг зачихал, а потом и вовсе заглох. Штурмовик Дивина вывалился из строя и начал планировать. Сержант лихорадочно просчитывал варианты посадки, пытаясь отыскать внизу подходящее место. Как назло, земля была точно перепахана воронками, окопами и траншеями, густо усеяна разбитой техникой.

Молясь всем известным богам, Григорий до рези в глазах всматривался вниз. Начался лесной массив, и пилот с холодком, пробежавшим между лопаток, понял, что посадка будет еще жестче, чем он думал вначале. Но вдруг внизу мелькнула большая поляна, и сержант рванул ручку, направляя штурмовик на нее. Не выпуская шасси, «Ил» плюхнулся брюхом на землю, прополз несколько метров, взметнув погнутым винтом вверх тучи земли и песка, и наконец замер, словно израсходовал последние силы.

Экспат перевел дух: сел! Но вот вопрос, где именно — у своих или у немцев? Кругом довольно густой сосновый лес. Канонада гремит где-то неподалеку, но из-за деревьев не разобрать, где конкретно. В воздухе-то Григорий ориентировался прекрасно, а вот на земле как-то растерялся.

В любом случае, решил Дивин, в самолете лучше не засиживаться. Нужно уходить, а то, не ровен час, подоспеют немцы. А они сейчас после их атаки злые, церемониться не станут, шлепнут на месте.

Сержант откинул фонарь. Выбрался из кабины, огляделся и побежал, пригибаясь, к лесу. Забежав под деревья, обернулся. «Четверка» распласталась на земле будто подбитая птица. Куски обшивки лохмотьями свисали с крыльев и оперения, хвост фюзеляжа прострочен пулеметной очередью. Тяжкое зрелище. Сердце защемило: бросать машину, служившую ему верой и правдой, оказалось безумно тяжко. Главное, только-только ведь отремонтировали, мелькнула в голове шальная мысль.

Григорий оскалился. Черт, о чем он думает? Выбираться нужно, а он сопли распустил. Это всего лишь железка!

Но в груди все равно саднило, словно он только что потерял друга.

* * *

Сверху раздался шум мотора. Экспат осторожно выглянул из-за дерева. Два штурмовика кружили над поляной. Вот один из них накренился, и Григорий сумел рассмотреть большую белую единицу на стабилизаторе. Петрухин. Интересно, кто это с ним — Малахов или Рыжков? Если они идут парой, то где еще один самолет — вылетали ведь четыре самолета их эскадрильи. Тоже сбили? Или ушел домой с основной группой?

На душе потеплело. Значит, товарищи не бросили его, ищут, пытаются понять, что с ним случилось. Сержант выбежал на открытое место и замахал руками, подавая знак, что он жив. Идущий вторым «Ил» покачал крыльями. Заметили!

Самолет Петрухина вдруг развернулся в ту сторону, откуда заходил на посадку Дивин, и начал снижаться. Ведомый с некоторым опозданием повторил его действия. Сержант с недоумением наблюдал за этим маневром. Интересно, что это лейтенант задумал? Вряд ли он собирается садиться — пригодная для этой цели поляна вытянулась в противоположном направлении.

Но штурмовик вдруг открыл бешеный огонь из пушек и пулеметов. Дымные жгуты трассеров уткнулись в лес, в невидимую экспату точку. Спустя мгновение второй «Ил» энергично поддержал ведущего. И только в этот момент до Григория дошло: немцы! Товарищи сверху заметили, что к месту его вынужденной посадки спешат вражеские солдаты, и решили задержать их, дать ему возможность оторваться от погони, спасти от позорного плена.

Дивин махнул напоследок рукой друзьям, благодаря их за помощь, и опрометью метнулся обратно, под защиту деревьев. А там побежал неспешной трусцой, внимательно глядя перед собой. Ему совсем не улыбалось получить удар по глазам низко опущенной веткой или повредить ногу, зацепившись за пенек или поваленную сосну. В его положении это верная гибель. Вот ведь, кто-то из более опытных летчиков говорил, что, дескать, средний срок жизни в штурмовой авиации равен десяти боевым вылетам, а у него пресловутый десятый вылет как раз сегодня. Был.

«Только бы у них собак не оказалось, — думал экспат, стараясь держать такой темп, чтобы не сбить дыхание, — тогда у меня есть все шансы уйти от них. Вряд ли у них окажутся следопыты, способные определить путь беглеца». Вот зимой пришлось бы туго — следы на снегу обязательно выдали бы его с головой. А сейчас ничего, терпимо. Опять же при посадке повезло — не повредил себе руки-ноги. Так что поглядим еще, кто кого! Хотя… почему именно следопыты, хороший охотник тоже вполне способен выследить добычу. Стоп! Прочь дурные мысли, прочь! Бывало уже, сбивали самолеты из их полка, и летчики с них потом возвращались. Вот и он обязательно вернется. А как иначе, ему еще до Берлина топать!

Задумавшись о своем, сержант не сразу обратил внимание на то, что уже какое-то время бежит по едва заметной тропинке, извивающейся между деревьев. Приехали. Григорий остановился и замер на месте. Он хорошо помнил, что если хочешь остаться незаметным в лесу, то лучше избегать резких движений. Интересно, чья это тропа, кто ее проложил — звери или люди?

Сержант чутко прислушался. Показалось, или за спиной хрустнула ветка? И шаги… кажется, кто-то осторожно идет за ним. Показалось? Нет, вот опять. Дивин потянулся за пистолетом и… в этот миг на него накатило!

Неизвестно, что именно сыграло свою роль — усталость, нервное напряжение, ощущение близкой опасности, но экспат вдруг почувствовал, что соскальзывает за грань, в боевой режим. Но, что интересно, остается при этом в полном сознании! Черт возьми, он ведь не проходил ритуала полноценной инициации — не считать же за таковую ту давнишнюю провокацию одного не в меру ретивого полковника в училище. Но, как бы то ни было, ему сейчас данное обстоятельство только на руку, потому что становиться безумным берсерком с налитыми кровью глазами и прущим напролом как-то не вовремя.

Разом обострились все чувства. Экспат прислушался к себе, с удовлетворением отмечая, как послушно перестраивается организм, переходя на новый для себя режим. Вроде бы ни к чему, но мозг вдруг выдал забавную мысль: интересно, местные сказки об оборотнях в своей основе отражают случившееся в незапамятные времена столкновение местных жителей с его сородичами-мантисами или это просто элемент народного фольклора? Гм, наверное, все же второе — люди ведь считают базовой формой для своих перевертышей волков, а не гигантских насекомых. Пусть и прошедших длинный эволюционный путь, который и не снился людям. Хотя, может быть, первоисточник просто утерян во тьме веков? Кто знает.

Григорий аккуратно, чтобы не порвать случайно, переборщив с непривычки с приложенным усилием, стянул перчатки и спрятал их в карман. Затянул покрепче ремешок шлемофона под подбородком. Закатал, чтобы не мешали, рукава комбинезона и гимнастерки. А потом, не торопясь, наслаждаясь больше самим процессом, трансформировал кисти в узкие, хищные клешни. Щелкнул левой, перерубив на пробу подвернувшуюся ветку, и остался доволен результатом. Сойдет, человеческая плоть ведь такая хрупкая.

Из-за деревьев раздался неясный шум. Сержант замер, обратившись в слух. Неподалеку кто-то разговаривал, доносилось бряцанье амуниции и характерный лязг оружия. Враги. Обычный человек вряд ли что-нибудь расслышал, но для экспата в боевой форме такой проблемы не существовало.

Дивин довольно ухмыльнулся и отступил с тропинки, прижимаясь спиной к высокой сосне. По его обгорелому лицу пробежала слабая рябь, и кожа начала медленно изменять свой цвет, сливаясь с корой. Было бы время, вообще избавился бы от одежды, и тогда точно никто и с двух шагов не разглядел бы, подумал с сожалением Григорий. Жаль, раньше не ступил на Маршрут. Ну да ладно, будем надеяться, что фрицы не сразу заметят опасность.

Из-за ближней раскидистой сосны вышли немцы. Их было трое. Все в камуфлированных блузах, на касках чехлы из такой же ткани. Глаза у экспата были почти закрыты, но сквозь узенькую щелочку он сумел разглядеть петлицы с характерным черепом и скрещенными костями у первого солдата. Эсэсовцы из дивизии «Мертвая голова» — так называл эту часть начштаба на одном из инструктажей, тут же всплыло в памяти. Говорили, что это элита немецких войск. Что ж, посмотрим.

Как и рассчитывал сержант, немцы не сразу заметили его. А обратив наконец внимание на непонятное существо, впали в ступор. Ненадолго, всего на несколько секунд, но Дивину хватило этого времени с лихвой.

Наставление для имперских космодесантников гласит, что в рукопашной схватке с перешедшим в боевую форму экспатом для гарантированной победы требуется соотношение сил примерно четыре к одному. Лучше — пять. Само собой разумеется наличие защитной брони из композитных материалов и тяжелых излучателей. В противном случае шансы на успех стремятся к нулю.

У эсэсовцев ничего этого под рукой не оказалось. Поэтому, когда Григорий отлепился от сосны и скользнул вперед, двое из них умерли практически мгновенно, даже не успев понять, что именно их убило. Тот, что шел первым, обернулся, вскинул было автомат, пытаясь поймать на мушку странное существо, но сделать этого не успел.

Дивин играючи отбил клешней ствол в сторону, а второй просто вырвал противнику горло. И сразу же, не оборачиваясь, скакнул, как стоял, спиной назад. Врезался в нового пехотинца, вышедшего из-за дерева, и пронзил его шипами, выскочившими из локтей. Крутанулся на месте, сбрасывая труп, и протяжно зашипел, глядя в лицо идущему следом эсэсовцу. Лицо человека стало белее снега. Из горла его раздался лишь придушенный хрип, который, впрочем, так же быстро сменился на предсмертный.

Всего врагов оказалось полтора десятка. Последнего из них разошедшийся экспат догнал метрах в ста от того места, где уничтожил головной дозор. Рослый солдат, то ли от отчаяния, то ли попросту повредившись рассудком, пытался отмахиваться от него саперной лопаткой, но тягаться с двигающимся резкими, нечеловеческими прыжками противником, разумеется, не смог. Экспат, которому давно надоели эти «танцы», в конце концов просто подставил под очередной бестолковый удар видоизмененное предплечье, а ответным выпадом снес немцу полголовы.

Все? Григорий медленно повернулся на месте, вслушиваясь, но присутствия живых не уловил. Разве что на самой границе восприятия снова раздался какой-то неясный шум. Что-то настолько мимолетное и неуловимое, что Дивин раздраженно зашипел. Крадучись, сержант дошел обратно до тропы, тщательно осматривая по дороге тела убитых им эсэсовцев. Подумал мельком, не заинтересует ли вдруг кого-нибудь из фрицев странный характер повреждений у убитых, но тут же отогнал эту мысль. Не до того сейчас немчуре, наши их со всех сторон поджимают, так что им бы ноги унести, а не трупы своих менее удачливых коллег разглядывать.

— А я бы все-таки пострелял в них. Или свалил бы в кучу и гранатами забросал.

Экспат резко обернулся, готовый ринуться на нового врага. И замер, точно пораженный молнией. Потому что на тропинке стоял в расслабленной позе тот самый странный старик-железнодорожник, что заставил его немало поломать голову, когда Григорий в первый раз выходил из окружения. Как же его… а, точно, Махров! Алексей Михайлович Махров!

* * *

Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Григорий рванулся вперед и попытался убить человека. Тем более, что недавно проснувшаяся родовая память просто-таки вопила: «Разорви его! Убей человека!»

Старик спокойно стоял на месте и не делал никаких попыток уклониться. Дивин уже видел его совсем близко, уже практически ощущал, как клешни рвут противника на части, но в самый последний момент экспат получил вдруг незаметный, но весьма чувствительный удар, со всего разгона описал в воздухе умопомрачительный кульбит, а земля и небо с калейдоскопической быстротой вдруг поменялись местами.

Сержант пребольно приложился спиной, но мгновенно взвился вверх. Замер перед Махровым в боевой стойке на полусогнутых ногах, выцеливая противника. Теперь Григорий решил не торопиться. Раз первая попытка не удалась, значит, нужно подготовить новую атаку как следует. Так, чтобы вцепиться наверняка.

Дедок же стоял в прежней позе, выглядел таким же расслабленным, и было непонятно, как он успел среагировать и нанести столь эффективный ответный удар. Нет, не зря еще тогда, в окружении, Дивин подозревал, что с ним не все чисто, ох не зря! Самое главное, совершенно непонятно, откуда он вдруг здесь нарисовался и что ему нужно от экспата.

— Может, поговорим, — сказал вдруг Махров совершенно спокойным голосом. — Я там несколько растяжек поставил, но, боюсь, надолго фрицев это не задержит. Поэтому время дорого. А нам с тобой кровь из носу как нужно несколько моментов обсудить. Не возражаешь?

Григорий заколебался. Откровенно говоря, его несколько сбивала с толку вся эта ситуация. От нее буквально за версту веяло какой-то неправильностью. И сама «нечаянная» встреча, и то, как ловко старик сумел отбить его атаку, и хладнокровное поведение Махрова — не должно было быть ничего подобного! Но, тем не менее, факт, что называется, налицо. И это несколько нервировало.

— Вот и молодчинка, — усмехнулся дед, — умный мальчик. А теперь, будь любезен, прими человеческий облик. Я, знаешь ли, не шибко большой поклонник Чужих и всяких Хищников. Нет, смотрел, конечно, в свое время фильмы про них, но как-то не впечатлился. Да и подсказывает мне что-то, в таком виде тебе разговаривать по-русски, хм, несколько затруднительно, не так ли?

Дивин подумал немного и решил, что, пожалуй, старик прав. Им и в самом деле не помешало бы поговорить. Тем более, что вариантов, как по-быстрому расправиться с Махровым, экспат пока не видел, а ввязываться в заведомо проигрышную схватку счел глупым. Тем более, что человек не проявлял явной враждебности.

Проводить обратную трансформацию оказалось довольно больно. В какой-то момент Григорий не выдержал и тихонько застонал, слыша, как трещат кости и хрустят сухожилия. В конце он позорно упал на колени и несколько минут стоял, упершись руками в землю с опущенной головой, пережидая, пока рассеется багровая пелена перед глазами. Неужели выход из боевого режима всегда столь мучителен? Да нет, наверняка все дело в его неопытности и отсутствии должной сноровки. Или же, как вариант, он просто делает что-то неправильно. И ведь не спросишь ни у кого…

— Очухался? — Махров подошел вплотную и бесцеремонно потряс его за плечо. — Тогда подъем! Вставай, паря, дел у нас много, а вот времени, к сожалению, совсем наоборот.

Сержант с трудом поборол желание сломать старику руку. Ну да ладно, поквитаемся еще. Экспат с трудом поднялся на ноги. Перевел дух, дождался, пока разноцветные бабочки, порхающие перед глазами, исчезнут, и отрывисто сказал:

— Я в порядке. Будем говорить прямо здесь или отойдем?

— А чем тебя это место не устраивает? — искренне удивился инженер. — Эти, — он пренебрежительно кивнул на трупы эсэсовцев, — все одно никому уже ничего не расскажут. Так что, не стесняйся, валяй прям при них. Меня интересует, откуда ты, из когда, как попал на Землю, почему носишь человеческую личину, твои планы на будущее. Можно вкратце.

— А не слишком многого хочешь? — презрительно фыркнул Григорий. — У меня к тебе тоже ряд подобных вопросов имеется. Может, договоримся баш на баш — я отвечаю на один твой вопрос, потом ты на один мой?

— В другой раз, — ласково улыбнулся Махров сержанту. Но в глазах старика вдруг зажегся холодный огонек. — Я тебе отвечу в другой раз. Да и то при условии, что отпущу тебя сегодня.

— Эва как! — удивился экспат. — Тогда мне подавно нет никакого резона говорить что-нибудь. Какие у меня гарантии, что ты меня не убьешь, как только я все расскажу?

— Никаких гарантий, — старик разулыбался еще сильнее. — Зато есть шанс, что я помогу тебе вернуться в мир, откуда ты пришел. Небольшой, врать не буду, но все-таки есть. Но для этого я должен знать о тебе и твоей реальности побольше. Видишь ли, я здесь вроде смотрителя — за порядком приглядываю, «зайцев» гоняю, хулиганов на место ставлю. Вот и сейчас разобраться нужно, к какой категории тебя отнести. А в зависимости от этого принять решение о необходимом воздействии.

Сержант испытующе взглянул на Махрова. Ох, темнит что-то старый, явно ведь недоговаривает. Тоже мне, контролер нашелся! Интересно, кто его на эту должность назначил? Черт, что же делать? А вдруг человек и правда может помочь ему вернуться домой? Экспат тоскливо выругался.

— Ладно, твоя взяла. Я пилот имперских военно-космических сил сержант Грац Дивайн. Личный номер интересует? Ну и ладно. Как ты, наверное, уже догадался, не человек. Принадлежу к роду мантисов — псевдоинсектов. В боевом режиме у нас костяной панцирь, клешни, жвалы, в обычном — мы почти точь-в-точь как люди. С практически одинаковым строением, кровью и прочими деталями. Что еще? Приписан к легкому авианосцу «Вице-адмирал Кобрин». А на Землю попал во время выполнения боевого задания. Разведывательная, так ее перетак, миссия…

Уложился Григорий минут в пятнадцать. Он старался рассказывать коротко, самую суть. Если Махрова интересовал какой-то момент в его рассказе, то он бесцеремонно перебивал сержанта и задавал уточняющий вопрос. Но вообще старик именно что больше слушал, чем говорил. А когда экспат умолк, так вообще практически полностью погрузился в свои мысли. Замер на месте, покусывая сорванную травинку, и отстраненно смотрел куда-то вдаль. Дивин постоял немного рядом с ним, а потом плюнул, сел прямо на землю, достал из кармана плитку специального шоколада «Кола», который выдавали пилотам для борьбы с усталостью и поддержания сил, отломил кусочек и засунул его себе в рот.

Где-то неподалеку вдруг раздался приглушенный взрыв, а следом, с небольшим опозданием, заполошная стрельба. Сержант мигом оказался на ногах. Судя по направлению, это немцы, посланные на поимку советского летчика. Следовательно, нужно было поскорее убираться отсюда.

— Не боись, — вынырнул из своей нирваны Махров, — они сейчас палят в белый свет как в копеечку, пока сообразят, что к чему, тебя здесь уже давно не будет.

— А тебя? — осторожно поинтересовался Григорий.

— А меня и подавно, — отмахнулся дед. — Не забивай голову ерундой. Впрочем, — мягко улыбнулся Махров, — раз уж ты был со мной откровенен, обрисую в общих чертах кое-что. Я офицер службы контроля времени. Да, не делай большие глаза, есть и такая. Звание мое оглашать ни к чему, так что пропустим эту деталь. К твоему миру служба не имеет никакого отношения, а вот к этому очень даже. Можно сказать, плоть от плоти. Поэтому я кровно заинтересован в том, чтобы всякие-разные пришельцы вроде тебя здесь ничего не испортили — для собственного здоровья это совсем не полезно, сам понимаешь, — коротко хохотнул старик. — Вот что я решил, хлопчик, — дед посерьезнел, — мне потребуется некоторое время, чтобы проверить твой рассказ. Ну и обмозговать все хорошенько, чтобы решить, что с тобой делать. Так что, сейчас мы расстанемся. Пробирайся к линии фронта и постарайся перейти ее по-тихому. Места здесь для сплошной обороны не шибко подходящие, поэтому не думаю, что у тебя возникнут проблемы с тем, чтобы просочиться через фрицевские боевые порядки. У наших на рожон не лезь, береги себя. Помни, я тебя всегда отыщу!

— Стесняюсь спросить, каким образом?

— Есть способы, — уклонился от прямого ответа вредный старикан. — Кстати, тебя обязательно чекисты проверять будут, так что возьми несколько зольдбухов… ну книжек солдатских, вот бестолочь! Да не лупай ты глазами, как баран, они слова твои подтвердят. Расскажешь, что уходил от погони, грохнул несколько преследователей. Глядишь, еще медаль какую за этих эсэсманов получишь. Да, обязательно выбери время и из ТТ своего пальни несколько раз, чтобы нагар в стволе остался. Или ты хочешь в особом отделе перекинуться и грабки свои настоящие продемонстрировать? То-то! Ну все, бывай, паря!

Махров шагнул с тропинки в лес, ловко перепрыгнул через поваленную сосну и был таков. Словно в воздухе вдруг взял и растаял. Григорий даже глаза протер, не привиделось ли ему все это? Нет, вон след от дедовского ботинка на земле отпечатался. Вот противный старик, мог бы и помочь к своим выбраться, если он весь из себя такой крутой. Или это проверка, на что способен заброшенный в этот мир экспат? Ладно, поиграем по таким правилам.

Дивин торопливо проверил карманы нескольких убитых им немцев, стараясь обыскивать лишь тех, на чьих петлицах присутствовала мало-мальски приличная «геометрия», набрал штук пять солдатских книжек и, не вникая в их содержание, просто запихнул их поглубже в карман комбинезона.

Потом подобрал себе еще один пистолет, остановив свой выбор на «парабеллуме», отыскал к нему запасную обойму. Взять еще винтовку или автомат? Да ну их к лешему, только лишнюю тяжесть на себе таскать. Ему не продолжительный бой вести требуется, а нужно всего лишь прошмыгнуть к своим незаметной серенькой мышкой. Разве что парочку гранат позаимствовать?

Погоди-ка, а давно ли Красная Армия стала для него своей? Этот простой на первый взгляд вопрос внезапно поставил Григория в тупик. Он нахмурился и попытался разобраться в себе. С одной стороны, Дивин хотел до поры до времени просто плыть по течению в надежде, что его отыщет спасательная служба, с другой — он успел повоевать в составе советских ВВС и свыкся с мыслью, что застрял в этом мире надолго. Так кто же для него русские? А ведь, пожалуй, все-таки свои! Неизвестно почему, но простое признание перед самим собой этого факта здорово облегчило душу. И точно поставило на место части какой-то головоломки.

Вот теперь порядок. Сержант сориентировался по компасу и карте и решительно углубился в лес.

* * *

В программу подготовки пилотов, летающих в атмосфере, входил и курс выживания. Всякое может случиться с машиной, даже не обязательно во время ведения боевых действий — отказ техники, ошибка пилота… да мало ли что! Поэтому Империя заботилась о том, чтобы из военных училищ выходили люди, подготовленные к самым разным неожиданностям.

Лежа под днищем разбитой артиллерийским огнем «тридцатьчетверки», Григорий не мог не отдать должное предусмотрительности своих преподавателей. Правда, вряд ли они подозревали, что использовать полученные знания их бывший курсант будет в другом времени и даже в другой реальности, но лично для него это не являлось поводом для беспокойства. Скорее, сержант был искренне благодарен за то, что вбитые в голову навыки сейчас помогали ему.

На одном из занятий опытный диверсант из штурмового батальона первого броска как-то объяснял будущим пилотам основные правила перехода линии фронта:

— Перво-наперво, найдите себе укрытие, где сможете видеть полосу фронта на большую глубину. Постарайтесь хорошенько замаскироваться и сидите тихо как мыши, чтоб ни звука и ни писка. На этом этапе нужно наблюдать! Выясните направление движения войск противника, пути его подвоза к передовой, по вспышкам и звукам определите, куда целится артиллерия.

Потом определите свой маршрут. Предпочтительнее преодолевать линию фронта ночью, поэтому заранее выберите наиболее четко выраженные местные предметы для ориентирования. Обязательно наметьте несколько вариантов маршрута. И не вздумайте соблазниться самым легким из них! Почему? Да потому что не стоит недооценивать своих врагов, они не идиоты и могут легко поставить там свои засады. А еще собственные войска обязательно постараются прикрыть эти уязвимые места, так что может статься, что на подходе к своим вы вместо помощи получите выстрел излучателя или напоретесь на мину.

Поехали дальше. Что играет главную роль в обеспечении успешного перехода? Скрытность и маскировка! Для этого, с одной стороны, используйте как можно шире всевозможные укрытия: кустарник и лес, овраги и канавы, темноту и туман, воронки и разрушенные инженерные сооружения вроде траншей и блиндажей, подбитую бронетехнику и даже полевые кладбища. И не нужно морщиться, для спасения собственной жизни хороши любые методы, зарубите себе это на носу!

С другой стороны, хорошо бы, если будет такая возможность, сварганить маскировочный костюм, использовать маскировочную раскраску, устроить отвлекающие взрывы, пожары, дымовые завесы или обстрелы.

А еще нужно много терпения. На войне не всегда самый короткий путь является самым быстрым. Может так случиться, что в каком-то из намеченных вами укрытий придется отсиживаться часами, а то и сутками. При этом чаще всего нельзя будет обогреться, закурить, нормально поесть или оправиться. Почему? Да потому, что скрываться вы будете в таких местах, куда нормальный человек по собственной воле никогда не полезет. Еще раз повторю: противника нельзя недооценивать. Он обязательно будет регулярно осматривать постройки, стога сена, пещеры и другие предположительные укрытия диверсантов и разведчиков. По той же причине забудьте раз и навсегда о том, что можно форсировать водную преграду по мосту, дамбе или при помощи местных плавсредств. Оставьте эти глупости киношникам!

И последнее. Обычно линию фронта пытаются преодолеть на стыке между подразделениями. Избегайте выхода на опорные пункты, позиции наблюдателей и снайперов, на батареи и полевые заставы. Легче всего найти такие места на болотах, в зонах радиоактивного и химического заражения. Однако и там передвигаться непросто. Помните всегда о минах, проволочных заграждениях, осветительных ракетах, патрулях, «секретах», приборах ночного видения и возможном обстреле вражеских позиций своими войсками.

Да уж, матерый был человечище! Страшно даже представить, где он применял свои навыки. А особенно не позавидуешь его врагам.

Впрочем, экспату, естественно, не требовалось использовать все знания. Местная цивилизация, на его счастье, не располагала пока рядом технических приспособлений, о которых предупреждали курсантов. Но и недооценивать противостоящих ему гитлеровцев Григорий не собирался. Осторожность и еще раз осторожность! Лучше по шажочку в день, чем рывок на пулемет. Примитивные-то они примитивные, но даже сверхпрочная шкура не спасет от нескольких выстрелов в упор или взрыва мины под ногами.

Поэтому Дивин вот уже третий день старательно прикидывался ветошью и потихоньку перебирался через линию фронта. Сержант долго раздумывал, не принять ли ему боевую форму, но, в конце концов, решил рискнуть. А то, не дай бог, столкнешься с советской разведкой или сидящими в дозоре пехотинцами, и что прикажете, валить их для сохранения секретности? Нет уж, раз решил, что они свои, то и играть нужно по правилам. То есть, применяя только те способности, что доступны людям. Ну почти…

Он только один раз не сдержался, когда случайно набрел на замаскированную пулеметную точку фрицев. Торчала она, как кость в горле, держа под обстрелом один ну очень удобный участок, и Григорий, прождав несколько часов, выяснил, когда немцы сменяются, да и вырезал их всех до единого, выгадав себе малую толику времени. Ну да, нарушил правила, ну так не святой же он!

Люди умерли быстро, даже не успев толком понять, что за чудовище набросилось на них. Разве что первый номер расчета разглядел нечеловеческую морду и страшные клешни, кромсающие его товарищей. И, похоже, подвинулся рассудком, потому что не предпринял никаких попыток сопротивления, когда подошла его очередь.

Было ли их жаль Дивину? Нет. Они пришли на эту землю непрошеными гостями, творили на ней чудовищные злодеяния, а он, так уж случилось, стал на сторону тех, кто защищался. И старался делать для будущей Победы все, что было в его силах.

Из своего теперешнего укрытия сержант в который уже раз внимательно осмотрел предполагаемый маршрут движения. До траншей, занимаемых советскими войсками, было рукой подать, но Григорий не спешил. Беспокоило его неясное копошение в одной из воронок, лежащих прямо на намеченном им пути. Дивин никак не мог определиться, кто это там колготится — немцы или русские? Даже недавно обретенное ночное зрение не помогало.

Сначала экспат подумал, что там засел советский снайпер. Но за целый день, что прятался под подбитым танком экспат, он не видел, чтобы из воронки раздался хоть один выстрел. И это при том, что немцы нет-нет да и мелькали в своих окопах.

Раненый? Все возможно, но опять же чей? Подумав хорошенько, сержант решил попробовать слегка обойти подозрительное место. Дождался ночи и пополз, замирая и утыкаясь лицом в землю, когда над головой вспыхивал мертвенный свет осветительной ракеты, что запускали то и дело и русские и немцы. Пару раз над головой проносились разноцветные трассы пулеметных очередей, но не прицельно, а так, дежурный беспокоящий огонь.

Обогнув по широкой дуге непонятную воронку, Григорий изготовился для последнего рывка. Он уже слышал какие-то звуки в советской траншее: чьи-то шаги, отголосок тихого разговора. Хотя, может, просто померещилось? Вот шорох со стороны той самой воронки экспат уловил гораздо отчетливее. Замер, прислушиваясь. А ведь точно, ползет оттуда кто-то. Причем к нему, сомнений быть не может. Осторожно, стараясь не шуметь и не выдать своего положения, Дивин развернулся лицом на звук. Скривился недовольно, поняв, что использовать пистолет нельзя — привлечет к себе с обеих сторон сразу столько внимания, что и те и другие с удовольствием нашпигуют его свинцом по самые брови.

И что прикажете делать? А, была не была! Мысленно плюнув на собственный запрет, экспат уже привычным движением превратил кисти рук в смертоносное оружие. А в следующий миг, когда шорох приблизился к нему вплотную, едва удержался, чтобы не перекусить клешней маленькое тельце дрожащего чумазого котенка. Малыш уже даже не мяукал, а только безостановочно трясся, тыкаясь в сержанта мокрым носиком.

— Ты откуда такой здесь взялся? — Григорий быстро перекинулся обратно, лег на спину и осторожно взял котенка в руки. — Дурашка, как же ты туда забрел? Ну не бойся, не обижу. Погоди, давай-ка я тебя за пазуху суну, там тебе уютнее будет.

— Ишь какой заботливый выискался! — раздался вдруг у самого уха насмешливый шепот. — Пойдем, поглядим, что ты за птица. И не вздумай дергаться! — ствол автомата больно уперся в бок, но сержант не обиделся. Дошел!

— Я свой, братцы, летчик! Меня фрицы неподалеку сбили, — торопливо проговорил он.

— Но-но, поговори мне еще, — пригрозил невидимый боец. — Ползи давай в траншею, а там разберемся, какой ты летчик-налетчик!

Экспат решил не нервировать дозорного и проворно помчался на четвереньках к брустверу, стараясь только не раздавить ненароком бедолагу-котенка, доверчиво свернувшегося в клубочек у него на груди.

* * *

Сотрудник особого отдела, что проводил спецпроверку, молоденький младший политрук с опухшей щекой, встретил Григория нормально. В измене Родине с порога не обвинял, рукоприкладством не занимался, подписывать ложные показания не заставлял. Спросил анкетные данные, уточнил, когда и при каких обстоятельствах сбили самолет Дивина, мельком поинтересовался, может ли кто-нибудь подтвердить его слова. А потом стал обстоятельно читать показания сержанта с подробным описанием его пребывания на оккупированной территории, задавая время от времени уточняющие вопросы.

Экспат, правда, все время ожидал какого-то подвоха и потому был настороже, взвешивал каждое свое слово. Можно сказать, что подозрительное отношение к особистам было у него в крови еще с времен общения с имперскими контрразведчиками.

Особист, по-видимому, обратил на это внимание. В какой-то момент он отложил в сторону листки с показаниями Григория и «вечную» ручку, положил на стол ладони и недовольно поинтересовался:

— Скажите, Дивин, у вас есть причины скрывать от меня что-то важное? Может быть, вас завербовали гитлеровцы, заслали к нам с заданием от их разведки? Нет? Тогда какого черта, сержант?! Или ты думаешь, мне заняться больше нечем, кроме как вести тут с тобой психологические поединки? — Младший политрук налег грудью на стол и смотрел на летчика с нескрываемым бешенством. — Работы пруд пруди, а он тут выкобенивается передо мной, в молчанку играет! Смотри, Дивин, довыступаешься, я тебе такую резолюцию оформлю, что враз перед строем приговор зачитают и башку дурную продырявят. Понял?

— Понял, — нехотя ответил экспат. — Извините, товарищ младший политрук, больше не повторится.

— Очень на это надеюсь, — особист вдруг схватился за щеку и тихо застонал. — У, вражина!

— Зубы? — осторожно поинтересовался Григорий.

— Они, проклятые, — пожаловался младший политрук. — Застудил, не иначе, болят — спасу нет!

— Так вам к врачу надо, — сочувственно произнес сержант. Ему вдруг стало неудобно за свое поведение. В чем, собственно, виноват этот парнишка, выполняющий свою работу?

— Без тебя знаю, — мгновенно окрысился особист. — Где время для этого найти, если такие, как ты, постоянно ваньку валяют! — Он нервно достал из кармана наброшенной на плечи шинели пачку «Беломора», взял из нее папиросу и щелкнул самодельной зажигалкой. — Покуришь вот, и вроде чуть полегче становится. А потом опять как накатит, спасу нет.

— Можно мне тоже закурить? — попросил Григорий, жадно глядя на папиросы. — Мои-то кончились давно. А от махры горло дерет ужасно, да и кашель страшный. Меня тут пехотинцы угостили, так я чуть не сдох.

— Кури, — младший политрук подвинул к нему пачку.

Сержант взял ее в руки, поднес к лицу и с шумом втянул носом запах.

— Ленинградские. Фабрика имени Урицкого, — с удовлетворением произнес он. — Позвольте зажигалку вашу?.. Спасибо. Как там город, держится?

— Трудно, — тяжело вздохнул особист. — Но стоит, сражается. Недавно вот школы снова заработали. А в конце месяца, говорят, даже футбольный матч проведут, представляешь? — Младший политрук оживился и, казалось, даже забыл про свои болячки. — Вот люди!.. Не то что ты! — вызверился он вдруг с новой силой. — На сотрудничество с органами не идешь, правдивую информацию предоставлять отказываешься. Ох, чует мое сердце, подозрительный ты тип, сержант Дивин!

— Да я…

— Молчать! — особист побагровел. — Надоел хуже пареной редьки. Иди отсюда, чтоб глаза мои тебя больше не видели!

В полк сержант попал спустя неделю после того, как перешел линию фронта. На родной аэродром, где разместился 586-й ШАП, его подбросила попутная полуторка. И первым из знакомых, кто попался ему на глаза, оказался Рыжков.

— Гришка, черт, живой! — вихрем налетел он на несколько ошарашенного такой бурей эмоций экспата. — А мы уже похоронили тебя. Думали, немцы тебя схватили и шлепнули. Это ведь я тогда тебя прикрывал, когда ты на брюхо плюхнулся, видел?

— Отпусти, медведь, задушишь, — отбивался от товарища Дивин. — Хрен им, фрицам этим. Я от них в лесу укрылся. Пробовали погоню за мной организовать, но я отбился и ушел. Даже нескольких эсэсманов из «Мертвой головы» грохнул, — похвастался Григорий.

— Врешь! — не поверил Рыжков. — Это ж зверюги еще те!

— Да я тоже не пальцем деланный, — ухмыльнулся экспат. — Ладно, расскажи лучше, как вы тут?

Прорва сразу погрустнел.

— Трудно. Мы-то еще ничего, так втроем и летаем — комэск, Петрухин и я. Первую эскадрилью здорово пощипали — у них всего четверо «стариков» осталось. На днях, правда, пополнение прибыло, по три летчика в каждую из эскадрилий, но им еще учиться и учиться. Да и с машинами напряг. Механики колдуют, по окрестностям рыскают, со сбитых машин запчасти снимают.

— А ты, значит, у нас теперь весь из себя такой прям ветеран, — с ехидцей подковырнул приятеля Григорий.

— Ну, ветеран не ветеран, а восемь боевых вылетов имеется, — не на шутку обиделся Рыжков. — Еще два, и обещали к награде представить.

— Ладно, не обижайся, — примирительно сказал Дивин. — Ты куда сейчас?

— Известно куда, на ужин.

— Ага, понял. Я к Бате, доложусь, а потом тоже в столовую, — решил сержант. — Наших там предупреди.

— Не учи ученого, — сухо ответил Рыжков, еще, по-видимому, обижаясь на подколку. — Иди, вон как раз Хромов куда-то с Багдасаряном направились.

Григорий повернулся. Командир полка и правда шел вместе с комиссаром, что-то возбужденно объясняя тому. Дивин махнул товарищу и резво припустил вслед за ними.

— Ну вот скажи, сержант, в кого ты такой? — Хромов смотрел на замершего перед ним по стойке смирно экспата с болезненным любопытством. — На кой черт ты на спецпроверке выделывался? Знаешь, что в сопроводительных документах особисты написали?

— Не могу знать, товарищ майор!

— Дурень ты, дурень, — комполка расстроенно покачал головой. — А мы тебя за того сбитого «мессера» к ордену представили, старшего сержанта хотели дать, а ты вон как все повернул. На ровном месте умудрился обгадиться. Придется теперь к комдиву ехать, просить, чтоб он за тебя словечко замолвил. Бои идут страшные, каждый подготовленный летчик буквально на вес золота. В полку каждый день потери. Пополнение присылают едва обученное, им до боевого вылета, как отсюда до Китая раком. Вот объясни мне, зачем было нарываться на скандал с особым отделом? Что молчишь, язык проглотил?!

— Николай Дмириевич, а, может, мы ему задание какое-нибудь потруднее поручим? — вмешался в разговор молчавший до сих пор комиссар. — Предоставим, так сказать, возможность доказать делом, что он настоящий советский летчик. А что, результата командование требует, а обученных пилотов раз-два и обчелся.

— А что, это мысль! — оживился Хромов, зловеще улыбаясь и поглядывая на сержанта с нехорошим блеском в глазах. — У нас на завтра вылет на штурмовку немецкого аэродрома планируется — чуть ли не вся дивизия пойдет, вот и пошлем заодно со всеми и провинившегося. Ты как, Дивин, готов к полетам?

— Готов, товарищ командир!

— Вот и славно, на том и порешим. И попробуй мне только завтра хоть самую капельку напортачить, я тебя собственноручно под трибунал закатаю. Понял? — майор потряс кулаком перед лицом экспата. — Свободен!

Выйдя из просторной землянки комполка, Григорий перевел дух. Надо же, штурмовка аэродрома! Старожилы рассказывали, что из всех возможных заданий это, пожалуй, самое трудное. Да там у фрицев прикрытие такое, что мама не горюй! И зенитки в несколько эшелонов, и «мессеры» постоянно висят — хрен прорвешься.

Интересно, что за гадость про него особист написал, что Батя так взъелся? А, не все ли равно — неизвестно, удастся ли завтра в живых остаться.

— Вот он, я же говорил! — вывел его из тяжелых раздумий чей-то радостный крик. — Смотрите, какой угрюмый, не иначе фитиль Батя вставил!

Григорий обернулся. К нему подходили комэск Малахов, лейтенант Петрухин и техник Свичкарь. А чуть впереди несся возбужденный Рыжков. Экспат вдруг с удивлением отметил, что очень рад им. Неужели эти люди стали ему настолько близки? А ведь и правда, ответил он сам себе на этот вопрос. Может быть, дело еще не дошло до той степени доверия, что присутствовала в его отношениях с друзьями, оставшимися где-то там, в далекой Империи, но, несомненно, нынешние боевые товарищи для него совсем не безразличны. Парадоксально, но факт!

Дивин вдруг почувствовал, как в душе шевельнулось какое-то теплое чувство, словно там все еще находился тот подобранный на нейтралке котенок. И экспат с радостной улыбкой пошел навстречу летчикам, решительно выкинув из головы все тяжелые мысли, пожалев лишь вскользь, что оставил забавного зверька пехотинцам.

* * *

На следующий день Григорий поднялся первым. Вышел из избы на улицу, по-быстрому добежал до деревянного домика с сердечком на двери. Потом энергично размялся, выполнив комплекс простейших упражнений, а затем, отфыркиваясь, словно большой тюлень, долго плескался у рукомойника, скинув нательную рубаху.

Малахов вышел на шум, зябко поеживаясь. На щеке у него отпечатался след от наволочки.

— И чего тебе не спится-то? — комэск неодобрительно поглядел на сержанта, вытянул из кармана бриджей пачку папирос, закурил и сладко зажмурился. — Первая — она завсегда самая сладкая! Кстати, Гришка, не забыл, сегодня парами полетим, а не тройками? Ты у Петрухина ведомым, я — с Прорвой. Желторотиков не берем.

— Да, я помню. — Экспат растерся насухо полотенцем и пошел к дому, не надев рубаху. — Товарищ капитан, я вчера на аэродроме «Ил» из соседней дивизии видел, они на нем место для стрелка сварганили. А у нас так не планируют начать делать? Реально ведь жопа, когда «месс» сзади заходит!

Комэск сплюнул.

— Видел я их самоделку. Барахло. Только машину уродовать. Не боись, говорят, скоро нормальные двухместные штурмовики начнут выпускать.

— Дожить бы до них, — с грустью сказал Григорий.

— Ты мне эти разговорчики упаднические брось! — вскинулся Малахов. — И доживем, и Берлин еще под крылом увидим. Иди остальных буди, собираться нужно.

— Как погодка, война будет? — высунулся из дома заспанный Прорва.

— Хорошая погода, — скривился капитан. — Подъем, лежебоки.

До аэродрома добрались на специальном автобусе. Старенькую машину нещадно трясло на ухабах, в салоне нестерпимо воняло бензином, и у Григория жутко разболелась голова. В столовой он заметил санитарку, что-то весело обсуждающую с двумя официантками, и подошел к ней. При его приближении девушки примолкли и выжидательно уставились на него.

— Сестричка, у тебя от головной боли ничего нету?

Санитарка скорчила недовольную гримасу.

— Что я, по-твоему, с собой лекарства таскать должна? Зайди после завтрака в медпункт, выдам что-нибудь, — неожиданно грубо ответила она опешившему экспату.

— Перестань, Лидка, — вступилась за Дивина одна из официанток, миловидная чернобровая толстушка с ямочками на щеках, — парню в бой сейчас идти. Вы садитесь кушать, товарищ сержант, я сейчас вам аспирин принесу, у меня есть.

— Спасибо, — поблагодарил Григорий, повернулся и пошел к столу, где расположились летчики его эскадрильи.

— Господи, ну и страшилище! — услышал он вдруг за спиной. — И зачем только его в полку оставили — каждый раз, когда рожу его вижу, так в дрожь бросает!

Сержант вздрогнул. За последнее время он уже как-то свыкся со своим обезображенным лицом, но все равно каждый раз, когда замечал, как реагируют на его уродство окружающие, накатывала бессильная злость на невозможность что-либо изменить. И вот что прикажете сейчас делать — повернуться и устроить скандал? Дивин замедлил шаг, но исполнить свое намерение не успел. Потому что та самая чернявая официантка вдруг сказала каким-то неживым голосом:

— Вот что, подруженька, вякнешь еще раз что-нибудь подобное, я тебе сама глаза выцарапаю! Этот летчик воюет, пока ты перед командирами задницей крутишь! И на лице его отметины немец огнем оставил, а не как ухажеры тебе засосы после блядок! У, стерва!

— Тая, ты чего? Чего взъелась-то? — испуганно пискнула вторая официантка.

— А ничего! — отрезала та. — Эти ребята каждый день на смерть уходят, скольких уже нет, и не дело насмехаться над ними.

Экспат почувствовал, как распрямляется в душе заведенная до отказа пружина гнева. Надо же, какая хорошая девушка. Как там ее подруга называла — Тая вроде?

— Гришка! — вернул его в реальный мир насмешливый голос Петрухина. — Да очнись ты, смотри, сейчас лавку свернешь, черт здоровенный!

Дивин смущенно улыбнулся хохочущим товарищам и уселся за стол рядом с ними.

Взлетели восьмеркой. По плану должна была идти девятка, — все опытные летчики плюс командир полка, — но у одного из штурмовиков первой эскадрильи обрезал мотор, и он остался на земле.

До цели шли под кромкой не очень густых облаков на высоте в двести метров. Километра за три до линии фронта дымка рассеялась, «Илы» перешли на бреющий, и к ним присоединилась шестерка «Яков». Хотелось бы, конечно, чтобы истребительное прикрытие было побольше, но на постановке задачи Хромов объявил, что два других полка их дивизии срочно перенацелили по заявке наземных войск и штурмовать аэродром придется самим. Соответственно, урезали и прикрытие.

— Напрасно старушка ждет сына домой, в реглане с двумя «кубарями», — тихо пропел строчку из переделанной на авиационный лад известной песенки Прорва, услыхав нерадостное известие. — Сожрут нас, братцы.

— Ты мне покаркай еще! — вызверился комэск. — Илья-пророк выискался. Может, нам, наоборот, это только на руку будет — тихой сапой подкрадемся, отработаем и уйдем.

Линию фронта проскочили все так же на бреющем. «Яки» шли гораздо выше, прикрывая от возможной атаки вражеских истребителей сверху. Но пока все было тихо. Под крылом совсем близко проносились верхушки деревьев, похожие на огромное полчище копейщиков, задравших к небу свое оружие.

— Внимание, — услыхал вдруг Григорий напряженный голос Хромова в наушниках, — слева три транспортных «юнкерса». Все пристраиваемся к ним. Никому не стрелять! «Маленькие», слышите меня, ни в коем случае не атаковать фрицев!

Дивин пригляделся. Картинка послушно приблизилась, детали укрупнились, словно он смотрел в бинокль. Долго так делать пока что не получалось, но Григорий тренировался. Чуть вдалеке от них и в самом деле плыли над лесом так же низко, как и они сами, три камуфлированные туши «Ю-52». Экспат знал, что именно эти самолеты доставляют припасы и снаряжение окруженным немцам. Собственно, их целью на аэродроме тоже являлись как раз эти транспортники. Обычно они летали ночью, и к утру их скапливалось там порядочное количество.

Сержант мгновенно понял замысел майора. Командир решил подойти к аэродрому, сев на хвост «юнкерсам», и использовать их как живой щит, чтобы избежать огня зениток. Что ж, грамотно, вполне может сработать.

Пилоты «Ю-52» заметили крадущиеся за ними советские штурмовики и постарались прибавить газу. Их ведущий начал понемногу набирать высоту, пытаясь, по-видимому, показать преследователей своим зенитчикам.

— А, чтоб тебя! — недовольно ругнулся Батя. — «Горбатые», прижимаемся к фрицам и атакуем. Я бью правого. Малахов — лупи левого. Остальные идут следом. Смотрите по сторонам и не зевайте!

«Ил» комполка рванулся в погоню за немцами. Вести бой на бреющем очень сложно, но майор умело зашел в хвост «юнкерсу» и, не обращая внимания на ожесточенный огонь его стрелков, врезал по фрицу из пушек. Но тот продолжал лететь как ни в чем не бывало, хотя из его крыла и посыпались вниз куски обшивки.

Тем временем Малахов насел на другого фашиста. Вместе с Прорвой он поочередно обстреливал транспортник, стараясь первым делом убить стрелка, а уже потом спокойно разобраться с пилотом.

Но оба атакованных фрица продолжали лететь как заколдованные. Экспат немного забеспокоился — судя по карте, вот-вот должен был появиться немецкий аэродром. И в этот момент «юнкерс», по которому лупил Хромов, вдруг вспыхнул, как свеча, резко пошел вниз и врезался в лес, прокладывая своей тушей нехилую просеку. А следом завалился на правое крыло и рухнул и левый ведомый «Ю-52».

Штурмовики догнали последнего немца и пристроились к нему с боков, зажимая в клещи. Сержант хорошо видел, как мечется в своей открытой турели стрелок, поливая советские самолеты. Но Хромов огрызнулся короткой прицельной очередью, и человек пропал, а ствол пулемета нелепо задрался кверху.

— Работаем! — звенящим голосом скомандовал Батя.

«Ильюшины» синхронно выполнили энергичную горку и зашли в атаку на аэродром. Зенитная артиллерия немцев молчала, опасаясь попасть по своему, и штурмовики сполна воспользовались их заминкой. Они дружно вывалили на ангары и самолетные стоянки бомбы и эрэсы. Внизу разом полыхнули как минимум четыре транспортника, а на месте одного из строений вдруг вспух огненный клубок и во все стороны полетели какие-то обломки.

Григорий держался справа от ведущего. Освободившись от бомб и реактивных снарядов, они развернулись для второго захода, следуя за другими «Илами», и дружно ударили из пушек и пулеметов по гитлеровцам, усиливая хаос и разрушения на аэродроме.

Экспат с удивлением заметил, что последний из «юнкерсов», который они преследовали, заходит на посадку. То ли у пилота окончательно съехала крыша, то ли он видел что-то, чего не видел Дивин, но «Ю-52» быстро снижался. Не желая упускать столь удобный момент, сержант слегка довернул нос своего самолета и нажал на гашетки.

Немец резко клюнул носом и воткнулся во взлетную полосу, покатился по ней, разламываясь на куски. И тут же по штурмовикам открыли огонь зенитки. Воздух мгновенно наполнился огненными трассами от «эрликонов». Но «Илы» уже проскочили их и стремительно удалялись прочь.

Григорий перевел дух. Надо же, прошло всего несколько минут, а уже столько всего случилось. И гимнастерка на спине мокрая, хоть выжимай.

— Молодцы, «горбатые», хорошо поработали! — раздался в наушниках незнакомый голос. Должно быть, говорил командир истребителей. — Подтверждаю уничтожение минимум десяти самолетов.

— Добро! — лаконично отозвался Хромов. И после небольшой паузы устало добавил: — Домой, ребятки.

* * *

Минула неделя. Обычная фронтовая неделя с почти ежедневными вылетами, неизбежными потерями, мимолетными радостями и дикой, выматывающей до предела усталостью.

Однажды утром, после завтрака, Григория вызвали к командиру полка.

— Вот что, сержант, нужно слетать на разведку, — не стал ходить вокруг да около майор. — Пойдешь один. В бой не ввязываться. Разведаешь расположение войск противника вот в этом районе, — показал Хромов самодельной деревянной указкой на большой карте, прикрепленной на стене, один из участков фронта. — На твой самолет сейчас устанавливают фотоаппаратуру. Постарайся привезти хорошие снимки — эта информация очень важна для командования фронта.

Дивин поежился. Лететь днем одному, без прикрытия, в условиях, когда «мессеры» вьются в воздухе, будто разозленный рой? Как-то не прельщает такая перспектива. Черт, и не откажешься — приказ есть приказ. Хромов, однако, заметил его колебания и недовольно спросил:

— Что менжуешься?

— Боюсь, вдруг не справлюсь. Я в одиночку, без ведущего, не летал ни разу.

— Хватит прибедняться, — отрезал комполка, — я от Малахова наслышан, что у тебя память фотографическая, карту района боевых действий с первого раза наизусть запомнил. Было такое?

Экспат нехотя кивнул. Спрашивается, кто тянул его за язык и заставлял демонстрировать свои способности? Не иначе, тот самый пресловутый черт, которого так любят поминать люди.

— Разрешите выполнять?

— Иди.

Покумекав над картой, сержант решил поступить по-умному. Зачем сразу демонстрировать немецким наблюдателям на переднем крае, куда он планирует направиться? Лучше полететь чуть в сторону, а уже во вражеском тылу развернуться и зайти оттуда, откуда его не ждут. В принципе, не самое сложное задание, если бы не превосходство противника в воздухе. Зайдет пара «худых» в хвост — и поминай как звали. Впору следовать примеру некоторых летчиков, которые втыкают в кабину крашеный макет — «пулемет системы Оглоблина» — сбить фрица не собьешь, зато напугаешь. Если повезет… Господи, может, закрепить тот же «дегтярь», протянуть тросик в кабину и при появлении «мессеров» шарахнуть по ним? Точность никакая, но… что-то в этом есть, надо подумать!

— Миша, как аппаратура, не подведет? — экспат придирчиво осмотрел установленный на «Иле» фотоаппарат. На первый взгляд натуральное ведро. Как там его, АФА-ИМ или АФАИ? Хрен редьки не слаще! Механик покосился на командира и неопределенно хмыкнул. — Понятно. Ну тогда от винта?

Над линией фронта его обстреляли. Дивин нарочно вел машину не на бреющем, а примерно на пятистах метрах, чтобы дать возможность фрицам засечь его курс и передать сведения в свой тыл. Когда в небе расцвели белые облачка, Григорий отработанным до автоматизма приемом мгновенно нырнул в шапки разрывов, зная, что «снаряд дважды в одно место не попадает» — наводчик старается исправить свой промах, переносит прицел, и у летчика есть все шансы избежать попадания.

Углубившись на занятую гитлеровцами территорию, экспат сверился с картой, закрепленной на левом колене специальным ремешком, и плавно потянул ручку влево. Пора менять курс. А заодно и снизиться. Если наземный пост наблюдения немцев вызовет истребители, то лучше не маячить у них перед глазами, а спрятаться на фоне леса. Не каждый сможет заметить выкрашенный в защитный цвет самолет, который «лег на живот».

К нужному району Дивин подкрался, как и планировал, со стороны вражеского тыла. Набрал необходимую высоту и, выдохнув, лег на боевой курс, начав съемку. Поехали! Теперь самое главное — это вести «Ил» ровно-ровно, как по ниточке, тогда кадры получатся что надо и не смажутся. Вот только противник вряд ли будет столь любезен, что просто будет наблюдать за ним, не предпринимая никаких попыток сбить нахального разведчика.

И точно, прошло всего ничего, а фашисты определились с принадлежностью одинокого самолета и открыли по нему бешеную стрельбу. О, нет, как не вовремя!

Сержант закусил губу. Зверь, сидящий внутри, рвался наружу, чтобы перехватить управление и покарать никчемных людишек, посмевших поднять на него руку. Экспат прилагал неимоверные усилия для того, чтобы удержать взбешенного мантиса. Неужели вторая натура всегда будет проявлять себя в самый неподходящий момент? С чего вдруг вообще такая реакция — после окончательной инициации вроде бы удавалось держать все под контролем, летал не раз на задания — все было в порядке. Вопрос…

Удивительно, но пока Григорий боролся сам с собой, часы на приборной доске бесстрастно отсчитали положенное количество оборотов. А, значит, можно выключать фотоаппарат и уносить ноги пока цел. Ага, пять раз!

Дивин нажал нужную кнопку, свалил машину в пике и с наслаждением откинул предохранительные колпачки с гашеток. Плевать на запреты — душа настоятельно требовала немедленно отомстить за пережитые мгновения бессильного страха. Сержант приник к «наморднику» прицела, поймал в него плюющиеся огнем зенитные орудия и с наслаждением полоснул по ним длинной очередью.

— Что, не нравится?! Получайте, гады!

Уф, прям полегчало как-то сразу. Экспат довольно засмеялся, перевел штурмовик в горизонтальный полет и заложил лихой разворот. Пора и честь знать. Бросил привычный взгляд по сторонам. Чисто. Стоп, а это что за ерунда? Плоскости крыльев обильно украшали свежие «розочки» пробитого дюраля. Да, ничего не скажешь, фрицевские зенитчики жуют свой хлебушек недаром. Но машина тянет нормально, так что этот раунд в итоге остался не за ними.

Вот и линия фронта. Сверху изломанные линии траншей, черные кляксы воронок и маленькие жуки танков смотрелись довольно безобидно, но Григорий совсем недавно поползал на пузе по земле-матушке в подобных «декорациях», вдоволь насмотрелся на ад наземных сражений, и воспоминания о пережитом крепко-накрепко засели в его памяти.

Наверное, поэтому он встрепенулся и, не задумываясь, повернул «Ил», когда увидел девятку «Ю-87», медленно ползущих на позиции советских войск. В голове очень кстати всплыла прочитанная недавно статья из фронтовой многотиражки о хитром приеме, который использовал один из коллег-штурмовиков.

Сержант выпустил шасси и прибавил газу, догоняя фашистские пикировщики. Только бы сразу не начали палить, подпустили бы поближе, с надеждой подумал Григорий. По силуэту «Ил-2» немного походил на «лаптежник», а выпущенные шасси еще больше усиливали это сходство.

«Юнкерсы» шли спокойно. Расстояние до них стремительно таяло, а фашисты пока никак не реагировали на неожиданно появившегося «собрата». Хотя, Дивин уже видел это наверняка, вражеские воздушные стрелки замыкающей тройки заметили его. Вот один из них шевельнулся, характерным жестом поднял к горлу руку — сжал ларингофоны, докладывает командиру. С тебя и начнем, дружок.

Экспат шевельнул ручку, поймал в прицел противника и расчетливо дал короткую очередь. Ярко блестящий на солнце фонарь разлетелся брызгами, «лаптежник» резко клюнул носом и пошел книзу. Есть почин, пошла плясать губерния! Сержант торопливо развернул нос «Ильюшина» и от души саданул по другому немцу. Но тот ловко уклонился, и огненные трассы прошли мимо. Опытный, гаденыш!

— Молодец, «горбатый»! — пробился в наушники с земли восторженный крик. Видать, какой-то авианаводчик. — Дай прикурить гадам, помоги пехоте, браток!

Григорий чертыхнулся с досадой — не до тебя, друг! — и устремился в погоню, стремясь вновь загнать размалеванный фюзеляж фашистского аса в перекрестие прицела, забыв обо всем в азарте. И его сразу же наказали за столь опрометчивый поступок. Стрелки дружно открыли по нему огонь, прикрывая своего товарища. Дивину пришлось бросать тяжелую машину из стороны в сторону, но несколько чувствительных ударов он все-таки пропустил. Штурмовик затрясло, кабина наполнилась гарью и дымом. Подбили.

Твою мать! Экспат взвыл от досады. Вот так всегда, на самом интересном месте! А он ведь только-только почувствовал истинное упоение схваткой. Неужели придется прыгать? Хорошо еще, что внизу свои, не придется опять блукать по немецким тылам.

Погодите-ка, сержант шевельнул ручкой и с удивлением понял, что «Ил» по-прежнему слушается его. За эти несколько секунд он оказался в стороне от «юнкерсов», и те перестали обстреливать его, решив, по-видимому, что он уже не представляет никакой угрозы. «Лаптежники» начали выстраиваться в круг. Дивин знал, что сейчас последует: их ведущий спикирует, устремится к земле, завывая сиреной, с плоскостей сорвутся капли бомб, и на головы нашим пехотинцам обрушится смерть. А следом за ним этот трюк повторят и другие крылатые шакалы. Хрен вам, выругался вслух экспат и кинул штурмовик вдогонку за немцами.

Он зашел еще дважды. С остервенением давил на гашетки, а в голове билось: не дать им отбомбиться, не дать! Григорий уже не надеялся попасть и сбить еще один бомбардировщик, но стремился хотя бы сбить гитлеровцам прицел, поколебать их уверенность в себе.

А потом… потом на поле боя появилась шестерка «Яков», срезала с ходу двух «юнкерсов», и те, побросав бомбы куда попало, легли на обратный курс. Советские истребители попытались было добить их, но на помощь пикировщикам подоспели несколько «мессеров», и завязалась ожесточенная схватка.

Дивин уже не видел всего этого. Он упрямо тянул плохо слушающийся управления «Ил» домой, намертво зажав двумя руками ставшую вдруг непослушной ручку управления. Хорошо еще, что удалось сбить пламя резким пикированием. Вывел, правда, над самой землей, но это уже совсем другой вопрос.

Долетел.

Плюхнулся.

Зарулил на стоянку. «Ильюшин», жалобно чихнув напоследок мотором, замер. Сержант снял с головы шлемофон и вытер лицо промокшим насквозь подшлемником. Откинул фонарь и вылез на крыло.

— Ты слезай, слезай, — обманчиво ласково попросил его Хромов, неслышно подошедший к капониру. За спиной у него топтался начштаба и, чуть поодаль, техники. — О задании поговорим, о приказе не ввязываться в бой… Иди сюда, паскудник! — Лицо командира исказила злая гримаса.

И Григорий с тоской понял, что цветы и оркестр явно отменяются.

* * *

В конце мая немцы окончательно отбили наступление советских войск, полностью сняли блокаду со своих частей и пусть и с трудом, но удержали за собой Демянский выступ. Красная Армия хоть и не достигла своих целей, но получила бесценный опыт и готовилась к новым сражениям. Противники собирались с силами.

Полк майора Хромова понес очень большие потери. Из двадцати машин, положенных по штатному расписанию, в строю осталось всего шесть. Да и те требовали серьезного ремонта. И командование решило вывести часть для пополнения и переподготовки. Остатки боевой техники передали в другие части.

— Говорят, в Куйбышев нас отправляют, — вполголоса сообщил всезнающий Рыжков. Поредевший личный состав полка замер в строю перед своими командирами, за спинами которых стоял накрытый красной скатертью стол с коробочками орденов и белеющими прямоугольниками грамот. Майор Хромов как раз произносил торжественную речь, когда Прорва вдруг решил поделиться с товарищами добытой информацией. — Дадут немного отдохнуть, пополнят техникой и людьми, и снова на фронт. Так что радуйтесь, славяне, пока есть такая возможность.

— Замолкни! — Малахов показал исподтишка сержанту кулак. — Нашел время!

Дивин не особо внимательно вслушивался в речь комполка. В принципе, она мало чем отличалась от тех, что звучали в свое время в Империи. Разве что немного иначе расставлены акценты, а так весьма и весьма близко и по смыслу и по духу. Вот с выступлением комиссара дело обстояло иначе. Багдасарян говорил негромко, но очень душевно. И слова сумел подобрать вроде бы обыденные, но очень к месту.

А потом началось награждение отличившихся в боях летчиков и техников. Вручал их у развернутого полкового знамени какой-то незнакомый генерал из штаба фронта. Григорий и к этому отнесся достаточно равнодушно. Нет, он, разумеется, был искренне рад за своих товарищей, но реагировал вяло. Устал, наверное. Перегорел. В этом смысле предстоящая передышка была как нельзя кстати.

Хромов получил орден Ленина. Такой же награды был удостоен и капитан Малахов. Петрухину вручили Красное Знамя. Рыжкову досталась Красная Звезда и еще один треугольник в петлицы. Не обошли орденами и медалями и многих других бойцов и командиров. А вот Дивину…

— Ты только не заводись, Гриша, — комэск смущенно отвел глаза. Летчики сидели в своей избе, выложив на стол немудреную фронтовую закусь — у кого что нашлось в вещмешках — и купленную в поселке в складчину бутыль мутного самогона, — но комиссар сказал, что после всех твоих художеств — и на спецпроверке, и в том разведывательном вылете — комполка лично твои наградные документы и представление на очередное звание порвал. Да еще и ему шею намылил, когда он заступиться попробовал. Но ты не переживай, Багдасарян говорит, что просто надо немного подождать. Батя перебесится, успокоится, и все придет в норму. Ну не будет же майор вечно тебе ордена зажимать. У тебя сколько боевых вылетов?

— Девятнадцать, если ничего не путаю, — равнодушно ответил экспат. — А что?

— Как что? — Малахов всплеснул руками. — Считай, «боевик» ты уже заслужил[7]. Железно! А еще за сбитых фрицев. Представляешь, сразу пару орденов дадут, зуб даю!

— Да ладно, — махнул рукой сержант. — Главное — выжить, а остальное приложится.

— Не скажи, — не согласился с ним капитан. — Разве не здорово явиться домой не просто так, а с заслуженными наградами? Тут тебе и почет, и уважение!

— Домой? — саркастически усмехнулся Григорий. — А вы знаете, где мой дом?

Малахов сконфузился.

— Ох, извини, я позабыл, что ты… в смысле, что у тебя…

— Забыли! — поспешил прийти на помощь командиру Дивин. — Скажите лучше, когда вылетаем?

— Послезавтра, — облегченно улыбнулся комэск. — Сдадим технику, подпишем все необходимые бумажки, и фьюить — на транспортник и в тыл.

— Отлично, — обрадовался экспат, — значит, я завтра с утра успею на рыбалку сгонять. У хозяйки нашей снасти видел, пойду спрошу разрешения их позаимствовать.

— А ты что, разве рыбак? — спросил с удивлением Малахов. — Я за тобой раньше подобного интереса не замечал.

— Да не то чтобы ярый, — смутился Григорий, кляня себя за длинный язык, и принялся лихорадочно выкручиваться, — но пробивается иногда в памяти что-то. Вот всплывало несколько раз, будто сижу с удочками на речке или озере, не скажу точно. Поэтому решил сходить, вдруг окончательно воспоминания вернутся?

— А, тогда ясно, — понятливо кивнул капитан. — Что ж, сходи, развейся. Выпьем? — Он поднял со стола жестяную кружку.

— За Победу! — заорал порядком захмелевший Рыжков, заметивший жест комэска. — А где моя кружка?

— Иди лучше подыши свежим воздухом, — беззлобно засмеялся над ним лейтенант Петрухин. — Проветрись!

— В самом деле, Прорва, ты или закусывай лучше, или завязывай так набираться, — Малахов недовольно дернул щекой. — Мне даром не нужно, чтобы тебя завтра в непотребном виде командование обнаружило. Знай меру!

Рыжков поворчал немного, но подчинился. Встал из-за стола и вышел на улицу, покачиваясь и задевая стены. Экспат залпом жахнул противную теплую жидкость, отдающую сивухой, забросил торопливо в рот кусок вареной картофелины и отправился на хозяйскую половину договариваться насчет удочек.

Но здесь его ждала неудача. Женщина легла спать, и сержант, потоптавшись немного перед плотно закрытой дверью, негромко ругнулся и вышел на улицу перекурить. Постоял чуть-чуть на крыльце, вглядываясь в огромное звездное небо и вдыхая полной грудью свежий воздух, напоенный ароматами молодой травы и листьев, а потом присел на ступеньку рядом c Рыжковым, который благополучно привалился головой к перилам и мирно похрапывал.

Сержант достал папиросу, прикурил и расслабленно замер. Хорошо. Где-то далеко-далеко глухо гремит канонада, со стороны аэродрома доносится едва слышный гул моторов — это летают истребители-ночники. Да, а на «Илах» ночные полеты противопоказаны — выхлопы из движка так ослепляют пилота, что он не может нормально управлять самолетом.

— Гришка, ты? — хрипло вопросил Прорва, неожиданно проснувшись. — Который час?

— Да хрен его знает, — Дивину было откровенно лениво переться в дом за оставленными на кровати наручными часами. — Иди ложись нормально, чего здесь-то дрыхнешь.

— Все путем! — Рыжков попытался подняться, но ноги его совсем не держали, и он плюхнулся обратно. — Дай закурить… и огоньку! — он навалился на плечо экспата и дыхнул перегаром в лицо.

Григорий брезгливо поморщился, отвернулся и попытался отодвинуться.

— Вот ты нажрался, как свинья, — сказал он с досадой, — так будь человеком!

— Что?! — вскинулся вдруг оскорбленно Прорва. — Ты мне поговори еще! Забыл, что я теперь старший сержант, а ты просто сержант? А ну встал, как положено! Ишь, разговорился, мигом о субординации напомню.

— Да успокойся ты, товарищ страшный сержант, — засмеялся Дивин, наблюдая за крохотным алым огоньком на кончике папиросы. — Если хочешь, я тебе даже честь отдам, причем в полном соответствии со всеми требованиями устава. Но только завтра, на трезвую голову. Идет?

Рыжков посопел немного, потом вдруг размахнулся и ударил экспата. Тот смотрел в этот момент в другую сторону и не успел среагировать должным образом. Тяжелый кулак больно врезался ему в ухо с неожиданной силой так, что в голове зашумело, а перед глазами поплыли разноцветные пятна.

— Ты что творишь?! — сержант вскочил на ноги и схватил обидчика за шиворот. — Чего руки распускаешь?

— Пусти, гад! — придушенно захрипел Прорва, пытаясь вырваться. — Пусти!.. Вот тварь горелая!

Последние слова словно ударили Григория током. Темная ярость поднялась изнутри, затопила целиком. Несильно хрустнули кости, изменяя свою форму, темнота привычно уступила место серой дымке, и Дивин, оскалившись, сильно встряхнул человека, точно мешок картошки. Растягивая удовольствие, поднял на вытянутой руке перед собой, сжав его горло клешней так, чтобы не перерубить раньше времени, а потом без особых усилий приблизил к себе вплотную и клацнул страшными жвалами-челюстями у самого носа Прорвы.

Глаза у Рыжкова полезли из орбит. Лицо исказилось, а из горла раздался тоненький, как у поросенка, которого режут, визг.

— И-ииииииииииииииииии!!!

Экспат вздрогнул, приходя в себя. Клешня бессильно разжалась, и человек упал вниз. Покатился по ступенькам, продолжая визжать, вскочил на четвереньки и так понесся к забору прямо через грядки, не разбирая дороги, словно диковинный зверь. Обостренный слух донес до Григория встревоженные возгласы в доме, грохот покатившейся по столу кружки, а потом топот людей, спешащих на улицу.

Сержант сделал несколько шагов в сторону, прячась за густой сиренью, растущей прямо под окнами избы, и торопливо запустил процесс обратной трансформации, ругая себя за несдержанность. Черт, надо что-то придумать побыстрее, а то все пойдет вразнос! Как теперь убедить Рыжкова, что ему все это просто почудилось?

* * *

За окном иллюминатора плыли белые облака. Время от времени самолет выдирался из их липких объятий, и тогда в глаза било яркое-яркое солнце. Иногда сквозь редкие разрывы можно было рассмотреть землю, тоненькие паутинки дорог, зеленые прямоугольники полей и синие прожилки рек.

Григорий сразу после взлета откинулся на стенку, поднял воротник шинели, надвинул на глаза пилотку и закрыл глаза. Хороший солдат всегда высыпается впрок. В окно он смотрел только пару-тройку раз, когда кто-нибудь из однополчан замечал внизу что-нибудь интересное и пытался привлечь внимание товарищей. А потом решительно плюнул на это дело. Особенно, когда заметил напряженный взгляд, которым его буквально буравил сидящий напротив Прорва. Да, глупо вышло.

Хорошо еще, что удалось убедить всех, что, мол, померещилось Рыжкову невесть что с пьяных глаз. Комэск Малахов потом долго пугал и без того белого как полотно свежеиспеченного старшего сержанта подступающей к нему вплотную белой горячкой. Прорва кивал, дрожал всем телом, безостановочно икал и смотрел на Дивина, мирно стоявшего в сторонке, с диким ужасом. И спать в одной избе с экспатом отказался наотрез. Собрал нехитрые пожитки и свалил к своей поварихе.

Зато теперь, когда убегать из салона транспортника было просто некуда, бдительно наблюдал за Григорием весь полет, словно опасался, что тот опять обернется чудовищем, набросится на него и довершит начатое. Переубеждать его сержант не стал. Боится? Да и хрен с ним! В следующий раз думать будет, что болтает. Пусть даже и с пьяных глаз.

Но на душе у Дивина все равно скребли кошки. Неладно вышло. Неправильно. Пусть человек тысячу раз виноват, но ведь он свой, товарищ, с которым они не раз ходили в бой, защищали друг дружку. И к этому чувству вины примешивалось опасение: неужели инициация прошла не так, как нужно? А что, если он теперь будет срываться из-за любой мелочи? Спросить бы кого, но только где здесь взять знатока в области психологии молодых мантисов?

Наконец большой, неуклюжий «Ли-2» пошел вниз. Пробил облака, некоторое время плыл в горизонтальном полете, будто примеривался, стоит ему приземляться или нет, а потом не спеша, с чувством собственного достоинства все же пошел на посадку.

Война наложила на Куйбышев свой отпечаток. На улицах появилось очень много людей в военной или полувоенной форме. Лица сосредоточенные, смех и улыбки заметишь на них нечасто. Но летчикам, вырвавшимся ненадолго из огненной круговерти, было все равно. Они чувствовали себя приподнято, чуть ли не празднично.

С аэродрома пилотов отвезли в какой-то пригородный дом отдыха. Они заняли в нем несколько небольших домиков, которые после весьма скудного на комфорт фронтового жилья показались им удивительно уютными. Разве может человек, не испытавший на своей шкуре тягостей и лишений, понять всю прелесть таких обыденных на первый взгляд деталей, как идущая из крана теплая вода, свежие накрахмаленные простыни, тарелка репродуктора, из которой весь день напролет льются еще довоенные записи Лемешева или Руслановой? Конечно же нет!

А вот фронтовикам они доставляли поистине райское наслаждение. И пользовались выпавшими на их долю благами они взахлеб, наперегонки. Одни жадно накинулись на книги в небольшой, но довольно умело подобранной местной библиотеке. Другие без устали гоняли шары в бильярдной, с азартом заключали самые невероятные пари, беззлобно ругались и тут же мирились, распивая втихаря, чтоб не заметили командиры, мировую. Третьи с утра до вечера резались в домино, оглашая окрестности пулеметным треском костяшек и громкими возгласами: «Рыба!» Кое-кто умудрялся даже улизнуть в город.

В один из дней в домик, где разместилась эскадрилья капитана Малахова, заглянул комиссар. Багдасарян с интересом осмотрел комнаты, где жили летчики, мимоходом отругал одного из желторотиков за несвежий подворотничок, а потом собрал опытных пилотов и попросил:

— Ребята, просьба к вам имеется. Нужно съездить на авиационный завод. Он расположен здесь неподалеку. Пообщаетесь с рабочими, расскажете о боях, подбодрите, на наглядном, так сказать, примере покажете, как важен их труд, какое большое дело они делают для страны, для Победы.

— А почему именно мы? — высунулся взъерошенный Рыжков. — Пусть вон первая эскадрилья скатается. У меня, может, планы!

Батальонный комиссар взглянул на него с укоризной.

— Глупость сказал! Открою тайну: на этом заводе собирают наши «Илы». Понимаете? Может быть, уже совсем скоро мы сядем на машины, сделанные руками именно этих людей, так почему бы не сделать так, чтобы они трудились пусть самую капельку, но лучше, чем теперь? В конечном итоге разве не поможет их позитивный настрой нам с вами? Вдруг они вложат в наши штурмовики частичку тепла? А насчет того, кому ехать… ребята, вы ведь в полку едва ли не самые опытные, почти все орденоносцы. Кто, если не вы, должен представлять наш славный полк?

Вот так и оказался сержант Дивин в цехах местного военного завода. Для него, привыкшего совсем к иной культуре труда, все казалось в диковинку. В огромных длинных цехах даже днем было сумрачно. Отовсюду слышался ровный тягучий гул работающих станков. Каждый рабочий деловит и сосредоточен, занят своим делом и не отвлекается по пустякам.

Особенно поразили Григория подростки. Многие не дотягивались до рукояток станков, и мастера изготовили для них специальные подмостки из обрезков старых досок. Некоторые работали, стоя на ящиках из-под снарядов.

Проходя по цехам, экспат ловил на себе горячие взгляды. Для этих людей он был человеком «оттуда» — с фронта. И во время обеденного перерыва летчиков окружили плотным кольцом. Завязался оживленный разговор. Заводчан очень интересовало, нравится ли «Ил-2» пилотам, как они оценивают эту машину, каковы сильные и слабые стороны штурмовика.

Летчики поначалу немного стушевались, но постепенно освоились, говорили охотно, подробно останавливались на отдельных деталях. Сержант тоже принимал участие в разговоре. Но у него больше допытывались, где он получил такие страшные ожоги, не мешают ли они ему воевать. Странное дело, но экспат почему-то совершенно не обижался. Скорее, наоборот, смущался. Особенно когда одна из женщин, которых на заводе также оказалось очень много, узнав, сколько ему лет, громко охнула:

— Ой, бабоньки, такой молоденький, а уже так пострадал, за нас воюя! Да неужто мы не сделаем такой самолет, чтобы ребяток этих ни одна вражья пуля не задела?

И рабочие отозвались одобрительными возгласами. На ум Григорию вдруг пришли строки из стихотворения одного поэта, чье произведение попалось ему на глаза в библиотеке: «Гвозди бы делать из этих людей!» Как же его звали? А, Тихонов. Николай Тихонов.

Уезжали летчики довольные. Приятно было наблюдать, как светились гордостью глаза рабочих. Они и раньше знали, что делают грозную боевую машину, которую боится враг, но разве не приятно услышать об этом из уст тех, кто непосредственно летает на ней, кто бомбит и стреляет, рискуя жизнью, но раз за разом остается в живых в том числе и потому, что они — заводчане — отдали все силы для фронта. Для Победы. А значит, все они тоже в строю, и Родина благодарна им за их нелегкий труд.

А условия на самом деле были очень тяжелыми. Сержант, помнится, тихо ошалел, когда узнал, что многие работники даже не уходят домой, а спят здесь же, в цехах, не желая тратить попусту время. И это при том, что им недавно пришлось переехать в Куйбышев, эвакуируя производство, не дав ему остановиться ни на один день. Переехать, по сути, в никуда, на необжитое место без особых удобств. И работать при этом по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, получая скудное питание.

Дивин был потрясен. А он-то еще думал, что тяжело там — на фронте. Да что они значат без вот этих вот пацанов и баб, которые пластаются день и ночь, не жалея ничего для армии? Как можно было недовольно кривиться и презрительно критиковать недостатки на новых самолетах, не зная, в каких условиях они изготовлены? Эх, да что говорить, надо делом доказать, что нечеловеческое напряжение тыла не напрасно!

— Как съездили, хлопцы, чего все такие пришибленные и смурные? — со смехом поинтересовался один из летчиков в столовой, когда пилоты второй эскадрильи вернулись обратно в дом отдыха. — Вас там не обидели, часом?

— Заткнись! — мрачно посоветовал ему Малахов. — Ты в следующий раз попроси комиссара, чтобы и вас туда свозили. А еще лучше, если вообще все на заводе побывают и посмотрят, как там люди работают. — Капитан раздраженно отбросил ложку. — Черт, кусок в горло не лезет. Как вспомню того мальчишку, что на токарном станке трудится, так комок в горле. Ему бы голубей гонять, а он уже две-три нормы дает. Заметили, какие у него глаза? Он уже взрослый, у него детство кончилось! Убили у него детство, понимаете?! А! — Комэск с грохотом откинул стул и пошел к выходу, нервно потянув из кармана коробку «Казбека».

— Чего это он? — удивился летчик, растерянно оглядываясь по сторонам. — Что с ним, братцы?

— Помолчи, — мрачно посоветовал ему Петрухин. — И без тебя тошно.

А Григорий вдруг понял, что сегодня с ним случилось что-то очень важное. Что-то, чего он пока не может в полной мере осознать, но что обязательно сыграет значительную роль в его дальнейшей жизни.

* * *

В Куйбышеве летчики провели чуть больше месяца. Правда, блаженствовать, предаваясь ничегонеделанию, им довелось недолго. Всего десять дней спустя началась тяжелая учеба. В полк пришли новые, только из училищ, летчики. Желания повоевать у них было хоть отбавляй, а вот умения… с этим дело обстояло неважно. Поэтому с утра до ночи пилоты отрабатывали различные тактические приемы, до одури стреляли и бомбили мишени на полигоне, тренировали групповую слетанность звеньев.

Экспат и тут умудрился «отличиться». После одного из вылетов он принялся активно доказывать Малахову, что нужно избегать шаблонов, пытаться каждый раз придумать что-то новое, ошеломить, обескуражить противника.

— Вот заходим мы, к примеру, на вражеский аэродром, — горячился Дивин, показывая при помощи двух деревянных моделек движение самолетов в воздухе, — долбим эрэсами, стреляем. Потом повторяем, но уже стреляем из пушек и пулеметов. Так?

— Так, — капитан смотрел на Григория с плохо скрываемым недоумением. — А в чем проблема-то?

— Как раз в этом! — вскричал сержант. — Мы по шаблону атакуем, немцы успевают спокойно приготовиться, зная, как мы развернемся, где начнем пикировать, когда откроем огонь. А следовательно, берут нас на мушку и расстреливают, словно в тире. Нельзя так, товарищ комэск, глупость это несусветная! Можно ведь, например, после первого захода, если над целью нет истребителей фрицевских, разойтись в разные стороны, а потом атаковать, варьируя при этом скорость, высоту и так далее.

— Это ты нам предлагаешь «звездный налет» освоить, — нехорошо прищурился Малахов, — как фашистам? Они так Кронштадт прошлой осенью бомбили. Это ты предлагаешь? Не ожидал от тебя, Дивин, ох, не ожидал!

— Да какая разница, кто эту тактику использует. Нам ведь нужно, чтобы мы, именно мы, врагу как можно больший урон нанесли, а сами при этом выжили. Чтобы и дальше его громить! Разве не прав я?

Летчики мялись, выжидательно поглядывали на комэска, ждали, что он ответит шебутному сержанту. А тот играл желваками и смотрел на Григория так, будто увидел его в первый раз.

— Странный ты человек, сержант Дивин! — прервал, наконец, молчание капитан. — Если бы в бою тебя не видел, решил бы, что ты враг замаскированный. Низкопоклонством перед гитлеровцами занимаешься? Не ожидал! Все, — он решительно рубанул воздух ладонью, словно шашкой, заметив, что экспат собирается возразить, — разговор окончен! Разошлись по машинам, продолжаем работать.

Григорий только руками развел. Почему его не стали слушать, почему так отреагировали? Он ведь дело говорил. Какая разница, кто первым придумал тот или иной прием, надо брать у врага самое лучшее, адаптировать под себя и активно использовать в бою. Так, по крайней мере, его учили имперские преподаватели.

М-дя, видать, не ошибся он в своем анализе. Видел же, что Малахов страсть как не любит спорить с начальством, не проявляет инициативу, всегда норовит перестраховаться и ждет указаний сверху. Нет, никто не говорит, летчик-то он первоклассный и в воздухе за спины товарищей не прячется. Да и голова на плечах светлая — идею с «кругом» мгновенно принял. Правда, опять же, пробовать сам не рискнул, по команде транслировал, и точка. Ему в «кабинетной смелости» добавить, и получился бы идеальный командир!

— Ты головой думай, прежде чем предлагаешь что-либо, — вполголоса посоветовал Григорию лейтенант Петрухин, когда они шли вместе к самолетным стоянкам. — Комэск у нас в принципе парень неплохой, да только пунктик у него один имеется. Давно уже, еще с «ежовских» времен. Смекаешь, о чем я?

— Нет, — искренне удивился экспат. — А что за Ежов такой?

— Забудь! — криво улыбнулся ведущий и пошел к своему «Илу».

В начале июля гитлеровцы предприняли наступление на южном крыле советско-германского фронта с целью выхода в нефтяные районы Кавказа и плодородные районы Дона и Кубани. Силы они собрали серьезные, по всем показателям превосходили Красную Армию, и потому бои с самого начала приняли ожесточенный характер.

12 июля был создан Сталинградский фронт. К передовой спешно выдвигались резервы. И 586-й ШАП оказался в числе тех подразделений, которым предстояло защищать город, носящий имя вождя.

Приказ отправляться на фронт майор Хромов получил во второй половине июля. Полк в спешном порядке получил новые самолеты, летчики — карты района предстоящих боевых действий, и все стали готовиться к перебазированию. Командование приняло решение первым делом перегнать машины, а технических специалистов и обслуживающий персонал отправить следом.

— Вас встретят и помогут на первых порах, — решительно отмел все возражения командир полка. — Чай, не на пустое место летите, на новом аэродроме разместился истребительный полк.

Летели за лидером, роль которого выполнял бомбардировщик «Пе-2» с опытным экипажем. В Вологде сделали остановку. Заночевали. Прорва улизнул в город и вернулся с двумя баклажками местного пива. Но Малахов устроил ему жестокий разнос и конфисковал хмельной напиток.

— Нам лететь завтра! — бушевал комэск, потрясая кулаком перед носом сникшего Рыжкова. — Машину угробить с пьяных глаз хочешь? Так давай, дерзай, милости прошу. А ты про приказ об ответственности за порчу штурмовиков без уважительных причин помнишь? Под трибунал захотел, мерзавец? Глаза не отводи, сволота!.. Господи, что за клоуны мне достались, — горестно восклицал он, — один перед немцами на задних лапках прыгает, другой жрет все, что горит, как сапожник. Урою! Как есть урою! Все слышали?!

На следующий день поднялись рано. Позавтракали, обговорили еще раз порядок движения и отправились в путь. Скоро полк встретили наши истребители. Восьмерка «МиГов» прикрыла штурмовики от возможной атаки сверху. До фронта оставалось рукой подать, и нарваться на немецких «охотников» было проще пареной репы.

Экспат по наивности думал, что на фронте им предстоит разместиться на хорошем большом аэродроме. Тем более, что базироваться на нем предстояло не одним «Илам», а еще и истребителям прикрытия. В представлении Григория их ждало нечто подобное тому месту, где они стояли на Северо-Западном фронте. И тем удивительнее оказалась реальность.

Когда Дивин приземлился и вылез из кабины своего «Ила», то просто не поверил своим глазам. Пустынная голая степь, несколько капониров, темные холмики землянок, в которых предстояло жить личному составу. Все.

— Это что, шутка какая-то? — заволновались пилоты. — Наверное, произошла ошибка, нам явно не сюда!

— Отставить нытье! — Хромов подошел мрачный, но очень собранный. Как перед боем. — Это ваш аэродром. Никакой ошибки нет. Нас направили именно сюда. Слушать приказ! Немедленно закатить самолеты в капониры, принять все необходимые меры к маскировке. Потом заселяетесь в землянки. В какие именно, вам сообщат. Выполнять!

— Интересно, как тут с жратвой, — заволновался Прорва. — БАО наш черт-те когда еще прибудет, что хавать-то будем?

— А это ты вон у них спроси, — посоветовал Дивин, глядя в небо. Там красиво, как на параде, шли большой плотной группой немецкие бомбардировщики «Ю-88». Их прикрывали полтора десятка «мессершмиттов».

— Опять к переправе пошли, — горестно вздохнул чумазый паренек в промасленной летной куртке, неслышно подошедший к вновь прибывшим. — Совсем обнаглели, твари, уже чуть ли не над самым нашим аэродромом летают.

— Ты кто такой? — подозрительно осведомился кто-то из пилотов.

— Младший лейтенант Иванов. Андрей. Летчик-истребитель, — представился паренек.

— Истребитель! — насмешливо протянул Малахов. — Так какого хера ты гадов этих не истребляешь? Почему на земле прохлаждаешься?

— Зачем вы так, товарищ капитан? — тихо сказал Иванов. — У меня на «МиГе» мотор разбит, на чем в воздух подниматься? Деремся каждый день, от полка одно название — в строю всего пять машин осталось.

— Пять?! — недоверчиво переспросил комэск. — Вы же прикрывать нас должны. Нам сообщили, что здесь целый истребительный полк стоит.

Младший лейтенант виновато развел руки в стороны, но промолчал.

— Влипли, братцы, — мрачно сказал какой-то не знакомый экспату пилот из первой эскадрильи. — Похоже, здесь и останемся. Навсегда!

* * *

Несколько дней полк Хромова никто не беспокоил. Командование, видимо, решило дать возможность летчикам устроиться на новом месте. К слову, сделать это оказалось не так просто — наземный персонал запаздывал, и условия оставляли желать лучшего. Особенно остро дело обстояло с обслуживанием самолетов, ведь техники тоже пока не прибыли. Командир полка сорвал голос, пытаясь как-то ускорить процесс их переброски, но тщетно.

— Сидят в Вологде, ждут погоду, — хмуро объяснял он пилотам. — И вообще, хватит уже мне нервы мотать, займитесь лучше делом, в землянках порядок наведите, зайти ведь страшно. Вот завтра устрою проверку, как ошпаренные побежите!

— Эх, знал бы, что так получится, с механиком полетел, — сокрушался Малахов. — А теперь сиди и жди. Ладно, братцы, айда маскировочные сети натягивать. Прорва, а ты дуй в нашу землянку и матрасы организуй, хватит уже на старых чехлах спать. Где взять? Не нарывайся на рифму! Башка тебе для чего дана? Вот и прояви смекалку. Купи, обменяй, укради, наконец, почему я тебя всему учить должен?

Но вскоре на аэродроме приземлился долгожданный транспортник с техническим персоналом, и жизнь потихоньку стала налаживаться. Ситуация на фронте тем временем накалялась с каждым днем, наземные войска требовали поддержки с воздуха, и совсем скоро летчики занялись своей привычной работой.

Правда, чуть ли не с первого вылета обнаружилось, что бои на Сталинградском фронте носят гораздо более ожесточенный характер, чем те, в которых принимали участие штурмовики раньше. Почти после каждого вылета в эскадрильях недосчитывались кого-то из товарищей.

Григорий, как один из опытных пилотов, летал всякий раз, когда позволяла погода. В день он выполнял по два-три вылета минимум. И каждый буквально на пределе своих возможностей, даже если в итоге в летной книжке вылет не получал запись в качестве боевого. Доходило до того, что пилот не вылезал из кабины, а просто сидел в самолете и ждал, пока машину пополнят всем необходимым, а потом снова и снова выруливал на старт. А вечером, добираясь до землянки, падал на травяной матрас и мгновенно отключался.

В один из дней с утра аэродром накрыла плотная пелена тумана.

— Майор, почему не взлетаете?! — раздраженно орал в трубку командующий. — Немедленно поднимайте полк!

— Туман, — оправдывался Хромов.

— Что ты мне сказки рассказываешь, — ярился генерал, — у всех погода нормальная, а у него, видите ли, нет! Смотри, допрыгаешься, отправлю к тебе особистов, они враз солнце организуют!

Дивин сидел в кабине, ожидая сигнала. Сегодня им предстояло вылететь на штурмовку танковой колонны немцев. Разведка засекла переброску техники противника, и «Илам» предстояло сорвать ее. Экспат воспринял задание равнодушно. За последнее время в перекрестие прицела он слишком часто видел танки, орудия, автомашины, подводы, пехоту, поезда — всех и не упомнишь. Сбрасывал бомбы, пускал эрэсы, стрелял из пушек и пулеметов, наблюдая с мстительной радостью, как разбегаются в ужасе фашисты, как горит их разбитая техника.

— Товарищ сержант, — а, опять новички, комэск их прогнал, так они к нему пришли поплакаться, — а когда мы полетим? Надоело уже каждый день только на полигон мотаться. Сколько можно? В летной школе надоело до колик. Думали, что на фронте настоящая работа ждет, а здесь все то же самое.

— Радуйтесь, дурни, — экспат посмотрел на стоящих у крыла его «Ильюшина» парней с укоризной. — Вы на фронт попали, когда немчуре уже немножко рога пообломали, спесь убавили. Так учитесь, пока есть такая возможность, иначе собьют вас в первом же боевом вылете к чертовой матери и сгинете без всякой пользы. Придет и ваш черед, не волнуйтесь, фрицев на всех хватит. Слышали, что под Сталинградом творится? Немец прет тучей, бои с утра до ночи. Поэтому каждая ваша бомба, каждый снаряд должны нанести ему урон. Иначе какие же мы штурмовики?

— Ну да, вам-то хорошо говорить, — недовольно насупился Валера Катункин, подтянутый, спортивного вида сибиряк. — И летаете регулярно, и награждены.

— А еще падал несколько раз, — жестко сказал Григорий, глядя прямо в глаза молодому товарищу, — горел, как солома, и по госпиталям валялся. А все почему? Воевать не умел! Знал бы, как правильно делать нужно, многих ошибок не совершил. Вот ты, Валера, какие приемы в училище выполнял? Погоди, дай угадаю: взлет, посадка, полет по кругу? Этого мало! Враг нам противостоит сильный и умелый. Так что мой вам совет, ребята, грызите гранит науки — на войне лишних знаний не бывает.

— Ты философ прям, командир, — тихо засмеялся дивинский техник, Миша Свичкарь. Он расстелил брезент на земле, неподалеку от самолета, выложил многочисленные инструменты, ветошь, масленки и возился с каким-то неисправным агрегатом, приводя его в порядок. — А, главное, к выводу-то какому все подвел — копите, дескать, хлопцы и преумножайте! Ну форменный Кощей! Плевать что, но лишь заначку сделать!

Экспат невольно улыбнулся. Да, повезло ему недавно, прозвищем разжился. А получилось так. Привязался к нему как-то Малахов с расспросами — расскажи да расскажи, куда деньги дел. Приказом наркома Обороны от 19 августа 1941 года был введен новый порядок награждения летчиков. В соответствии с этим приказом пилоты штурмовой авиации представлялись к боевой награде и получали денежную премию в размере одной тысячи рублей за десять успешных боевых вылетов. За последующие десять — ко второй награде и к денежной премии уже в две тысячи. К представлению на звание Героя Советского Союза пилот «Ил-2» имел право после тридцати успешных боевых вылетов. Кроме того, за два сбитых лично немецких самолета летчику давали премию в полторы тысячи рублей и отправляли представление на награду. А за восемь — сразу на Звезду Героя.

Дивин и не подозревал, что ему накапала немаленькая сумма, пока однажды его не вызвали в финчасть и не устроили разнос из-за того, что он не получает премиальные. Откровенно говоря, сержант просто не знал, что ему делать с этими деньгами, и попросил положить их на сберегательную книжку.

Уж неизвестно, откуда узнал об этом Прорва, но вечером, перед отбоем, он с ехидцей поинтересовался у Григория, не надоело ли ему, дескать, над златом чахнуть? Вот человек, недавно боялся его до одури, а теперь подколоть норовит. Или это у него защитная реакция такая? Плевать, главное, что не бегает, а нормально общается.

В ответ на недоуменный вопрос, что, мол, за птица такая Кощей, товарищи взахлеб принялись пересказывать ему сказку Пушкина, кто как ее запомнил. Ну, посмеялись и посмеялись — разрядка никогда не помешает, иначе свихнуться недолго. Сержант тогда не придал особого значения произошедшему. Как выяснилось, напрасно.

На следующий день экспат вдруг с удивлением обнаружил в боевом листке карикатуру на себя в образе бессмертного злодея, жадно обнимающего здоровенный сундук, запертый на пудовый замок, и шутливую подпись внизу:

«Наш Григорий парень скрытный.

Раздобыл сундук он хитрый.

Лишь в землянке открывает.

Что хранит он в нем?

Кто знает…»

Неизвестно почему, но облик Кощея вдруг приглянулся сержанту. А что, фигура почти один в один, зловещая лысая черепушка — так и у него после ожогов физиономия еще та, доспехи рыцарские — видели бы люди его костяную броню. В общем, чем не Кощей? Корона, разве что, лишняя, не носят мантисы таких украшений, ну да ладно, переживем. И после недолгих раздумий Григорий подошел к комэску и попросил себе новый позывной.

Капитан хохотал до упаду, но в итоге разрешил.

— Смотри, теперь ты просто обязан стать бессмертным! — ухмылялся Малахов. — Погибнешь — так чтоб в строй в трехдневный срок вернулся, за опоздание взгрею. И золотишком чтоб настоящим разжился. Каким? Я думаю, Звезда Героя вполне подойдет.

А Дивин еще всерьез подумывал над тем, чтобы вдобавок к прозвищу нарисовать сказочного злодея на борту верной «четверки». В конце концов, немчура на своих самолетах малюет всякую чушь вроде карточных мастей, драконов или тигров, почему на наших нельзя? Он даже прикинул уже, что на доспехах можно изобразить эмблему клана Дивайн — ну кто из людей обратит внимание на непонятную закорючку? А ему будет приятно видеть славный символ на своей боевой машине.

Ветер разорвал в клочья белое покрывало тумана и погнал его прочь. И сразу же в воздух с КП взвилась зеленая ракета. Взревели двигатели, и штурмовики начали выруливать на старт. В бой! Сейчас найдем эту чертову танковую колонну и покажем ей, где раки зимуют. Эх, жаль, что у него до сих пор не установлен на машине передатчик, а то можно было бы крикнуть, сваливаясь в пике: «Я Кощей. Атакую!»

* * *

Летели шестеркой. В составе группы по три машины из обеих эскадрилий. От второй: Петрухин, Рыжков и Дивин. Истребительного прикрытия не было. И потому еще на КП у Бати пилоты договорились между собой, что пойдут на бреющем. Так безопаснее, да и для немцев неожиданнее. Единственное, чем плох полет над самой землей, так это тем, что во время пересечения линии фронта по тебе стреляют из всего, из чего можно, вплоть до пистолетов. Зато, когда проскакиваешь чуть дальше, во вражеский тыл, то летишь вполне себе спокойно.

Вел группу старший лейтенант Котарев, пилот из первой эскадрильи. Про него говорили, что раньше он летал на истребителях, но после ранения пересел на штурмовик, переучился и продолжил воевать.

Углубились в немецкий тыл километров на сорок. Все летчики глаза проглядели, а проклятая колонна как сквозь землю провалилась. Нет, отдельные машины и небольшие группы солдат попадались регулярно, но «Илы»-то вышли на охоту за крупным зверем и на мелочовку размениваться не собирались.

Но вдруг один из ведомых Котарева подал условный знак: нашел! Штурмовики резко набрали высоту, и по сигналу ведущего «все вдруг» дружно развернулись и пошли в атаку. На пути у советских самолетов тотчас выросла огненная стена заградительного огня. Надо было обладать недюжинной смелостью, чтобы пройти сквозь нее. А еще, разумеется, иметь хоть малую толику удачи.

Левый ведомый Котарева исчез в огненной вспышке. Прямое попадание. «Ил-2» самого старшего лейтенанта вдруг подбросило в воздухе, он перевернулся на спину и камнем упал на землю. Последний штурмовик первой тройки умело выполнил противозенитный маневр, дал залп из пушек и пулеметов, а в следующую секунду вспыхнул, как спичка, клюнул носом и буквально воткнулся во вражескую колонну. Над дорогой взметнулся ввысь огромный язык пламени, дыма и кусков перекрученного, искореженного металла.

Экспат почувствовал, как внутри что-то екнуло, противно засосало под ложечкой. Трое товарищей погибли всего за несколько секунд. Вот только что они летели рядом, наверняка думали о чем-то, вспоминали, надеялись, и вдруг их не стало. Совсем.

— Атака! — прокричал-прорычал по радио Петрухин. — За ребят!

Гитлеровцы, по всей видимости ошеломленные огненным тараном, снизили ненадолго зенитный огонь, и тройка краснозвездных штурмовиков без особых помех пронеслась через колонну, сбросила бомбы, запустила по танкам реактивные снаряды и, выйдя из пике, развернулась на новый заход. На земле под «Илами» творился ад кромешный: несколько танков чадно горели, на месте цистерны с топливом неторопливо вспухал алый шар, в дымящемся грузовике рвались пулеметные патроны, внося дополнительный хаос, во все стороны бежали, спасаясь, танкисты и водители.

Сержант до крови закусил губу и с болезненным наслаждением поливал, поливал фашистов меткими очередями, бросал машину едва ли не к самой земле, рискуя врезаться, и вновь стрелял и стрелял.

— Кощей, уходим! — ворвался в наушники отрезвляющий голос ведущего.

Григорий едва не застонал от смертельной обиды. Как же так, надо атаковать еще раз! Не уходить до тех пор, пока на дороге не останется никого живого. Лейтенант, разве ты этого не понимаешь?! Черт побери, ну почему на его самолете нет передатчика?!!

Дивин с неохотой развернул машину и потянул вслед за товарищами. Только в этот момент он стал понемногу приходить в себя. Сержант оглянулся. Да, славно поработали! Погибшим друзьям на небесах наверняка понравилась кровавая тризна, которую они по ним справили. Ох, а это что, никак «худые» пожаловали? Четыре точки медленно вырастали, приближаясь к штурмовикам с запада. Как и было уговорено, экспат дал короткую очередь из пулемета, привлекая внимание товарищей, и показал назад, давая знать о появлении истребителей противника.

— Прижимаемся к земле, — приказал Петрухин напряженным голосом. — Нам бы только через Дон перетянуть, а там уже наша земля. Прорва, что у тебя с двигателем, наблюдаю дым?

Сержант пригляделся к «Илу» Рыжкова и тоскливо выматерился. Не было печали, так черти накачали! И что теперь делать? Бросить Гришку фрицам на съедение, а самим попытаться уйти? Нет, бесполезно, «мессам» только это и надо. Сначала они смахнут Прорву, а потом за счет превосходства в скорости догонят и расстреляют их с лейтенантом.

Что ж, остается только принять бой. Петрухин, видимо, пришел к такому же выводу:

— Разворачиваемся и идем в лобовую! — скомандовал он. — Прорва, что хочешь делай, но держись рядом и не отставай.

Старший сержант часто-часто закивал.

А дальше они крутились, сколько могли. Кидались в лобовые атаки, активно маневрировали по горизонту и тянули, тянули на восток, что было сил. Лейтенант удачно влепил потерявшему осторожность «мессеру» из пушки, и тот разлетелся в щепки. Но других это только раззадорило, и они зажали штурмовики в клещи. Экспат быстро сбился со счета, отмечая про себя попадания от вражеских снарядов в свой «Ил-2». Он не понимал, почему они до сих пор еще летят и огрызаются, хотя по всем канонам уже должны были давным-давно догорать на земле.

Но вот загорелся самолет Рыжкова. А следом за ним, с едва заметным разрывом во времени, и машина лейтенанта Петрухина. Григорий кинул короткий взгляд на землю, ловя глазом знакомые ориентиры, чтобы запомнить место их падения. И радостно вскрикнул — впереди блеснула широкая гладь Дона. Гитлеровцы тоже заметили это и удвоили свои усилия, стараясь сбить последний советский штурмовик.

Дивин швырял машину из стороны в сторону, потом резко убрал газ, вспомнив прием, который однажды уже помог ему в подобной ситуации, поймал в прицел ставший вдруг очень близким силуэт «сто девятого», нажал на гашетку, и… оружие замолчало после первых двух выстрелов. Немец, правда, рванул в сторону как ошпаренный, но сержант лишь проводил его долгим взглядом, полным бессильной ненависти. Все, боеприпасы закончились. Сейчас фрицы поймут это и расстреляют его не спеша, как в тире.

Со злости экспат открыл форточку, прицелился и выстрелил в ближайший «мессер» из ракетницы. Тот резко взмыл вверх, испугавшись, а за ним, к счастью для сержанта, послушно потянулись и его дружки. Не веря своему счастью, Григорий торопливо бросил изрядно потяжелевшую в управлении машину в скольжение, едва не рубя винтом гребешки волн. Дай бог дотянуть до противоположного берега, а там уже и на брюхо можно садиться.

Дивин задрал голову, боясь увидеть через пошедший трещинами плексиглас фонаря, как на него валятся сверху фашистские самолеты. Но, странное дело, небо блистало синевой и абсолютной пустотой. Экспат перевел дух. Надо же, вырвался. Гансы, видать, не рискнули соваться на территорию, занятую советскими войсками. Теперь на повестке дня стоял лишь один вопрос: дотянуть до своего аэродрома.

А там, как он узнал несколько позже, их уже похоронили. На штурмовку немцев следом за их группой ходили летчики другого полка, и они видели издалека, как «мессершмитты» сбили одного за другим два «Ила». А третьего, как им показалось, завалили уже над Доном, и тот якобы камнем ушел на дно.

— Раков кормить, — пояснил хмуро капитан Малахов, глядя в сторону. — Знаешь, какие на Дону раки? У, брат, это не раки, а настоящие крокодилы. Сожрали бы, даже косточек не осталось.

— Вы-то откуда знаете? — устало поинтересовался сержант, прикуривая новую папиросу от предыдущей. Ноги его не держали, и он сидел на траве прямо под изодранным в лохмотья крылом.

— Местный я, — нехотя пояснил комэск. — Здесь недалеко мое родное село. В детстве с пацанами частенько бегали на реку на рыбалку и за раками. А потом семья переехала в город. Там выучился, закончил аэроклуб, потом летное училище. Да что теперь говорить! — он безнадежно махнул рукой и отвернулся.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться, — давешний новичок, как его, а, Катункин, осторожно подошел поближе к командиру и выжидательно замер, косясь на экспата горящим от восторга взглядом.

— Чего тебе? — неприветливо буркнул Малахов.

— Скажите, а товарища сержанта теперь к ордену представят, да?

Дивин поперхнулся дымом и зашелся в надсадном кашле.

— А за что к ордену? — капитан не говорил, а буквально шипел, точно разъяренная гадюка.

— Ну как же, — растерянно захлопал глазами Катункин, — колонну разбомбили, «мессера» сбили…

— А еще в этом вылете погибло пять наших товарищей. Пять! — комэск вскинул над головой ладонь с растопыренными пальцами. — Хорошо видно? Я ко всем обращаюсь! — повысил он голос, и собравшиеся возле разбитой «четверки» молодые летчики торопливо закивали. — Полк за один вылет лишился пятерых опытных боевых летчиков. И пяти машин. А шестая превратилась в груду металлолома. И теперь эскадрилья практически полностью потеряла боеготовность. Так за что, прикажете, кого-то награждать, а? Эх, салаги!.. Кощей, вставай, пошли выпьем, ребят помянем.

— Может, вернутся еще, — Григорий охнул, но медленно встал на ноги. — Вот пакость какая, ноги ватные, — пожаловался он. — В воздухе не чувствовал, а сейчас все тело как кисель.

— Обопрись на меня, — капитан шагнул к нему поближе и обхватил за пояс. — Закидывай руку на плечо.

— Что вы, товарищ капитан, — засмущался экспат, — неудобно — вы ведь командир!

— Для тебя я с сегодняшнего дня Алексей, — Малахов подхватил пошатнувшегося сержанта покрепче. — Расступились, желторотики!

* * *

Прорва вернулся через пять дней. Заросший, грязный, с голодным блеском в глубоко запавших глазах, но зато живой.

— Повезло, — рассказывал он с набитым ртом, сидя в столовой в окружении летчиков полка. — Просто повезло. «Ил» грохнулся, горит, весь в дыму, я из кабины кое-как выбрался, и в сторону. Смотрю, а метрах в ста от меня машина лейтенанта. Хотел было к нему на помощь бежать, да куда там, пригляделся, а возле нее уже фрицы вовсю хозяйничают. И часть ко мне направляется. Ну, думаю, хана!

Достал пистолет, приготовился помирать. И в этот момент «Ил» как рванет! Из меня душа вон. Очухался в каком-то овраге, с ног до головы землей, травой, ветками всякими засыпан. Видать, взрывной волной отбросило. А немцы не нашли. Или решили, что я в кабине сгорел. Они из-за дыма не видели, как я вылезал.

До ночи отлеживался, в себя приходил. Потом решил потихоньку домой пробираться. Днем прятался где придется, пережидал. Гитлеровцев повсюду тьма-тьмущая, того и гляди нарвешься на какую-нибудь часть. Они ведь тоже днем прячутся, наших штурмовиков и бомберов боятся.

А так шел по ночам. Кое-как добрался к самому Дону. Чувствую, сил уже нет, который день не жрамши. Думал, что утону, не смогу переплыть. Пацанва с хутора помогла. Они меня в кустах случайно нашли. Из дома немного еды принесли, а после показали, где у них маленький плотик спрятан. Вот на нем я и переправлялся.

Страху натерпелся, ужас! Плотик убогонький, скрипит, шатается, того и гляди разойдется и бревнышки разлетятся в разные стороны. В какой-то момент стрельба началась, пули полетели, и в воду пришлось слезть. Держался за бревна и толкал сзади. Даже не помню, как до другого берега добрался, потому что сил уже не было. Да и замерз жутко, зуб на зуб под конец не попадал. А еще комары — звери самые натуральные! — сожрали всего до костей.

На мелководье выбрался и упал. Долго-долго лежал, в себя приходил. Потом меня пехотинцы нашли. Оказывается, меня здорово течением унесло. Очнулся в их землянке. Проверили документы, связались с командованием, накормили и с первой попутной лошадью в полк отправили.

— А Петрухин? — напряженно спросил Хромов. Командир полка сидел за столом рядом с Рыжковым и внимательно слушал его рассказ. — Ты видел, что с ним произошло?

Прорва тщательно пережевал кусок котлеты, хлебнул компота и медленно сказал, отводя глаза:

— Немцы его в плен взяли, товарищ майор. Точно говорю, сам видел. Они его из кабины, видать, раненого вытащили, потому что тащили буквально волоком. А он все пытался голову приподнять, но опять на грудь ронял. Пистолет у него из кобуры забрали, орден с груди сорвали. Да, точно лейтенанта в плен взяли.

Хромова при этом известии перекосило.

— Ну что, комиссар, — обратился он через несколько секунд, справившись с собой, к сидящему рядом Багдасаряну, — пошли о ЧП в дивизию докладывать. Всем остальным отдыхать! — громко приказал он пилотам и вышел не оглядываясь. В столовой повисла неловкая тишина.

— Пошли, что ли? — негромко сказал кто-то.

Летчики разошлись по своим землянкам, негромко переговариваясь, обсуждая рассказ товарища. В столовой остался лишь Рыжков, выклянчивший у поваров добавку, и Малахов с Дивиным.

— Ну а вы тут как? — поинтересовался Прорва, кровожадно кромсая очередную котлету.

— Каком кверху, — невесело пошутил капитан. — Сам-то что думаешь? Хреново. Тебя с лейтенантом нет, остались с Григорием вдвоем. А командование требует помогать пехоте. Вот хоть застрелись, но лети! Пришлось брать на задания молодых. А как они летают, сам видел. За неделю из пятерых только один остался — сержант Катункин. Остальных срубили. Кого «мессеры», кого — зенитки. Так что, нас теперь с тобой четверо.

— Да ладно, — не поверил Рыжков, — за несколько дней пятерых?!

— А ты что думал, — угрюмо сказал экспат. — Летаем без прикрытия. «Мессеров» всегда больше. Они ведь, гады, стараются численное преимущество создать, по одиночке не ходят. А если вдруг пара встретилась, так пиши пропало — асы. Я зелень нашу натаскивал, сколько мог, учил «круг» строить, да куда там, — Григорий безнадежно махнул рукой, — тычутся, как слепые кутята, не видят ничего. А строй потерял, считай сразу покойник — фриц тут как тут. Даст очередь, и все, поминай как звали.

— Зато я смотрю, тебе тоже старшего сержанта дали, — с едва уловимой ревностью заметил Прорва и с деланой небрежностью кивнул на три треугольника в петлицах Дивина.

— Батя расщедрился, — равнодушно ответил экспат. — Сказал, чтобы от молодых отличался. А видишь, как получилось, где теперь эти молодые?

— Месяца не прошло, а от полка рожки да ножки остались, — Малахов нервно затушил папиросу и поднялся из-за стола. — Пошли, что ли, спать. Ты доел?

— Вы идите, — Рыжков бросил вороватый взгляд в сторону кухни, где уже вся извелась в ожидании его давнишняя пассия, — я догоню.

— Ты бы поберег себя, Казанова! — засмеялся комэск, проследив предмет его интереса. — Гриша, двинулись, пусть тут этот сердцеед кухонный свободную охоту ведет. И на еду, и на повариху! Смотри, не переусердствуй, доктор велел не напрягаться.

Друзья вышли на улицу. Остановились и прислушались. Со стороны Сталинграда доносилась канонада, небо над городом подсвечивали взрывы и пожары. В темноте едва слышно гудели моторы немецких ночных бомбардировщиков, то и дело ухали зенитки.

— Твои там? — тихо спросил Григорий.

— Отец, — нехотя ответил Малахов, пристально вглядываясь в далекое зарево. — Он на тракторном работает, написал, что никуда с завода не уйдет. Мать с сестренками в эвакуацию в Ташкент отправил, а сам ни в какую.

— А сколько сестрам?

— Шестнадцать. Они у меня двойняшки, — с неожиданной нежностью в голосе произнес капитан. — Мать фотокарточку прислала, совсем большие уже, настоящие невесты. Им бы учиться, а они на завод пошли работать. Говорят, раз брат летчик, то и они самолеты будут делать. «Ли-2» собирают.

— Ух ты! — восхитился Дивин. — Молодцы какие.

— И не говори. Кстати, я в штабе случайно услышал, что майор тебя на ускоренные командирские курсы хочет отправить. Готовься.

— С чего вдруг? — удивился Григорий. — А летать кто будет?

— Да куда нам летать, — отмахнулся комэск. — Полторы калеки осталось. Я думаю, со дня на день опять на пополнение в тыл отправят. На завтра вон требуют две шестерки на штурмовку отправить, так Хромов при мне с командиром соседнего полка сговаривался, сборную группу собирают. У соседей такая же беда, в строю всего несколько машин осталось.

— Мы летим?

— А как же. Ты да я, да мы с тобою. Катункина вот еще берем. Прорву майор велел не трогать, дать время отдохнуть. Да ты и сам видел, ну какой из него сейчас вояка?

— Пожалуй. А что за цель?

— Танки, вестимо. Немец их в кулак собирает, чтобы оборону нашу проламывать, а мы попробуем заставить эти кулачки разжаться.

— У танков зенитное прикрытие хорошее, — вздохнул экспат. — Нам бы хоть пару машин на их подавление отрядить? А остальные без помех атаковали бы. Помнишь, я тебе схему рисовал?

— Опять ты что-то выдумываешь! — рассердился Малахов. — Говорю же, самолетов и так всего ничего, откуда взять отдельную пару для зениток? С нас командующий три шкуры спустит, если задание не выполним. Слыхал, — он на всякий случай понизил голос и оглянулся, — генерал и по роже может въехать.

Григорий промолчал. Как же сильна еще инерция мышления в Красной Армии. В имперских ВКС выделение группы машин для подавления зенитных средств противника считалось аксиомой. А здесь в который уже раз предлагает так сделать, и все без толку. Иногда экспат задумывался, в чем смысл его попадания в эту реальность? Его знания? Навряд ли, слишком велика пропасть между двумя цивилизациями. Зачастую его предложения малоосуществимы как раз из-за того, что в СССР просто нет еще техники, способной воплотить эти идеи.

Да и что он, если подумать, может сообщить? Остался бы «Коготь», так хоть из его компьютера что-то выудил бы. Но штурмовик бесславно сгорел. Нет, кое что, разумеется, можно передать местным по памяти, но, вот беда, они ведь упираются, как ослы, и не хотят воспринимать новшества почти ни в какую! Варианты перспективных боевых построений, приемы взаимодействия с наземными войсками, способы прицеливания, бомбометания — он честно пытался не раз адаптировать их к местным реалиям и предлагал командованию. Но, боже мой, с каким скрипом все внедряется!

Тогда зачем он здесь? Тупо сгореть во время очередного вылета? Или нет? Что, если это некое испытание, недоступное покамест его разумению. Гм, хотелось бы взглянуть в глаза тому, кто это устроил, в таком случае. До горлышка бы только дотянуться! А там…

— Очнись, Кощей! — насмешливый голос капитана развеял сладостную картину мести. — Ты заснул, что ли? Пошли, брат, в землянку, ночи летом короткие, скоро опять подыматься.

Малахов не ошибся в своих предположениях. Через несколько дней в полк действительно поступил приказ отправиться на переформирование. Путь-дорожка лежала в уже знакомый старожилам Куйбышев. А Григория отослали на ускоренные курсы младших лейтенантов. Экспат попытался было отбрехаться, но Хромов, ехидно посмеиваясь, сказал:

— Ты мне уже всю плешь проел своими прожектами. Вот иди теперь другим нервы мотай. Дурилка, радоваться должен — станешь генералом и будешь не предлагать, а приказывать. Осознал? Все, двигай. В следующий раз жду с кубарем в петлице. Да не куксись, что тебе тот месяц? Плюнуть и растереть!

* * *

Ага, «плюнуть и растереть», как же! Спустя две недели Григорий поймал себя на мысли, что вспоминает детали ритуальных пыток клана Дивайн. А в качестве объекта для их применения фигурирует комполка. Нет, вы не подумайте, сами по себе мантисы в общем-то не слишком кровожадны. Эти отщепенцы-экспаты, покинувшие родной мир, частенько грешат разными нехорошими штуками, за которые люди стараются отомстить им всеми доступными средствами. Если получится, конечно.

А клан Дивайн, умудрившийся рассориться и с мантисами, и с экспатами, просто по определению был обречен отвечать ударом на удар всем, с кем встречался в глубинах космоса. Так что практика допросов пленных очень быстро приобрела весьма специфический характер.

Грац-то, в силу того, что его семье пришлось осесть на захудалой окраинной планете человеческой Империи после того, как Дивайны заключили с людьми договор, не получил должного фамильного образования, но кое-что от родителей слыхал…

Что собой представляли пресловутые курсы? Собранных из разных частей сержантов и старшин, которые должны были по прошествии нескольких недель стать командирами советских ВВС, привезли куда-то в степь, в богом забытое село, где им предстояло в первую очередь построить лагерь.

Григорий с тоской обозрел пустынный колхозный выпас, — он, по замыслам командования, играл роль аэродрома, — покосившийся маленький деревянный домик, молниеносно оккупированный начальством под штаб, заброшенный скотный двор, откуда тянуло навозом, и ветряк с гнутыми ржавыми лопастями.

На робкий вопрос одного из курсантов, а где, мол, будут жить будущие лейтенанты, начальник курсов, пожилой капитан с одинокой медалью «XX лет РККА», фальшиво улыбнулся и ласково объяснил:

— Сейчас приедет грузовик. Он доставит инструменты и палатки. Еще вопросы?

Спустя некоторое время курсанты закатали рукава и принялись за работу. Неподалеку от ветряка установили по натянутой бечевке в два ряда палатки. Между ними лопатами срезали траву, посыпали песком дорожку — все строго по уставу, до которого, как быстро выяснилось, капитан оказался большой охотник. Чуть в стороне установили большую палатку для занятий. Под вечер на других машинах привезли койки и тумбочки.

М-дя, как говорится, глаза боятся, а руки делают. Экспат потер ноющую поясницу, сходил слегка ополоснуться к бочке с водой и пошел устраиваться на новом месте. Отыскал в беспорядочно наваленной куче свой чемоданчик и зашел в палатку.

— Эй, старшой, отмерзни, — окликнул его белобрысый сержант с двумя медалями «За отвагу» и недавно введенной в войсках красной нашивкой за ранение. — Падай рядом со мной! — он приглашающе хлопнул по одной из коек. — Будем знакомы, Павел Артемьев. Я из шестьсот восемнадцатого полка. А ты где воевал?

— В пятьсот восемьдесят шестом, — ответил Дивин. — Слушай, а ты не знаешь, когда нам пожрать дадут?

— Узнаю брата-фронтовика, — засмеялся Артемьев. — Война войной, а обед по расписанию. И никаких гвоздей! Не переживай, скоро накормят.

И потянулись однообразные, похожие друг на друга дни. От завтрака до обеда, а потом до ужина сидели в раскаленной от солнца огромной палатке. Записывали в тетради множество цифр, которые предстояло выучить наизусть, перечерчивали схемы, слушали лекции по штурманскому делу, теории стрельбы, бомбометания, управления звеном.

Народ на курсах подобрался с боевым опытом, большую часть того, что стояло в программе, давно освоил на практике, и потому самым тяжелым для многих оказалось не заснуть. И если для некоторых летчиков кое-что и было в диковинку, то Григорий с его солидной подготовкой откровенно не знал, чем себя занять. Руководитель занятий попытался пару раз подловить нерадивого курсанта, но получил столь исчерпывающие ответы на самые каверзные вопросы, что махнул рукой и перестал обращать внимание на сонную физиономию экспата.

— Скоро перегонят новый «Ил», — сказал он, — отправлю вас на практические занятия.

— Ух ты, — мигом проснулся Дивин. — Товарищ капитан, а что за машина?

— Двухместная, — пояснил преподаватель, — с новым прицелом. Двигатель стоит новый, мощный. В общем, мечта, а не самолет!

Курсанты оживились, начали возбужденно переговариваться. Все они не раз побывали под огнем немецких истребителей и на своей шкуре прочувствовали необходимость стрелка, который может прикрыть спину пилота. Да и необходимость замены прицела давно назрела — нынешний был очень неудобен, сужал обзор, а при вынужденной посадке практически всегда разбивал летчику лицо.

— Это дело! — довольно крякнул Артемьев. — Давно пора.

Три новых штурмовика прилетели на следующий день. Курсанты дружно облепили их, невзирая на окрики командиров. Каждый хотел понять, как изменилась машина, определить ее плюсы и минусы.

Естественно, первое, что бросалось в глаза, — это появившееся место воздушного стрелка. Отштампованное из дюраля жесткое кольцо на заводе врезали в «бочку» фюзеляжа и закрепили на нем пулемет Березина калибра 12,7 мм. Для защиты стрелка поперек фюзеляжа со стороны хвоста поставили бронеплиту. Образовавшаяся кабина сверху прикрывалась прозрачным откидным фонарем.

Но уже первые пробные полеты на новом «Ил-2» выявили серьезный недостаток. Введение полноценной, защищенной броней кабины стрелка с мощным пулеметом и запасом патронов к нему добавило ни много ни мало почти триста килограммов к весу штурмовика, а также заметно сдвинуло назад центр тяжести самолета.

— Как тебе? — поинтересовался у Григория Артемьев после того, как экспат слетал по кругу. Летчики сидели под навесом в курилке, организованной на краю аэродрома.

— Знаешь, мне показалось, что взлетать стало тяжелее, — задумчиво ответил Дивин. — Внимания дополнительного при управлении требует. Да и свойства пилотажные явно ухудшились.

— Вот-вот, я тоже на это внимание обратил! — воскликнул сержант. — Интересно, можно ли это как-то исправить?

Экспат задумался. Теоретически проблема не столь страшна. Достаточно немного изменить стреловидность крыла, и все придет в норму. Другое дело, что осуществить такую переделку возможно только на заводе. Написать им, что ли? Но вот вопрос — прислушаются ли там к мнению безвестного сержанта, вдруг решат, что это не его ума дело? Да и мотор помощнее явно не помешал бы.

— Я думаю, конструкторы разберутся, — ушел от прямого ответа Григорий. — Расскажи лучше, что ты никак с новым прицелом не совладаешь?

— Да хрен его знает! — взвился Артемьев. — И так и сяк пробую, а не выходит.

Новый прицел назывался ВВ-1 — визир Васильева. Как рассказали курсантам, придумал его инженер Куйбышевского авиазавода Григорий Кириллович Васильев. Прицел представлял собой закрепленный на носовой части бронекорпуса перед кабиной пилота штырь, несколько визирных линий, нанесенных там же белой масляной краской, перекрестие и несколько линий на внутренней стороне бронестекла. Что называется, дешево и сердито.

К сожалению, не всем удавалось привыкнуть к новшеству. И сержант Артемьев относился как раз к таким бедолагам.

— Расскажи подробно, что ты делаешь, когда на цель заходишь? — предложил Григорий. Авось из рассказа станет понятно, в чем ошибка.

Пашка страдальчески скривился, будто лимон проглотил.

— Да не знаю я! — почти выкрикнул он. — Я уже все перепробовал, не получается!

— Погоди, не верещи, — поморщился экспат. — Не хочешь рассказывать, не надо. Давай я тебе объясню, что и как делаю, а ты послушай. Вдруг увидишь свою ошибку?

— Ладно.

— Долетели до ворога, — начал Дивин. — Начинаем атаку. Исходим из того, что бомбим с высоты, а не с бреющего. Скажем, тысяча — тысяча двести метров для начала. Итак, плавно ведем цель по левому обтекателю мотора. Маневрируем, не забываем следить за воздухом. Облегчаем винт, даем полные обороты — запас мощности нам не помешает. Не упускаем из вида цель, ее в это время должна постепенно накрывать передняя кромка крыла. Делаем энергичный доворот влево, падаем в пике. Держим цель под верхней дужкой на бронестекле. Следим за высотой: запомни, если на высотомере, к примеру, указано шестьсот метров, то фактически — четыреста.

— Почему? — заинтересовался Артемьев.

— Показания чуть запаздывают, — терпеливо пояснил Григорий. — Не перебивай. На чем мы остановились? А, да, тянем ручку. Вторая дуга перекрывает цель. Жмем кнопку бомбосбрасывателя. На приборной доске загорается зеленая лампочка — бомба пошла. Левый крен, правая педаль, идем в набор высоты.

— А дальше?

Дивин оглянулся. Надо же, пока рассказывал, не заметил, что к ним подошли еще несколько летчиков.

— А все, — обескураживающе улыбнулся он, — цель поражена!

Пилоты задумались, осмысливая его рассказ. А потом на Григория обрушился настоящий шквал уточняющих вопросов. Старший сержант терпеливо отвечал. А как иначе, ведь этим ребятам не сегодня завтра в бой. И лучше, если они пойдут в него подготовленными. Конечно, он не может поделиться с ними скоростью реакции, остротой зрения, но, хотя бы, объяснит теорию. Вдруг да поможет?

Наконец, товарищи отстали. А к экспату подошел один из инструкторов.

— Молодец, — похвалил он вскочившего летчика. — Да брось тянуться, присаживайся. Я тут постоял, послушал — хорошо объясняешь, доходчиво. Не хочешь остаться у нас?

— Зачем? — осведомился с подозрением Григорий.

— Летчиков обучать.

— Нет, спасибо, — отказался Дивин. — Я лучше обратно, в полк.

— Жаль, из тебя получился бы отменный инструктор, — командир разочарованно вздохнул. — Но ты подумай еще хорошенько.

А чего тут думать, воевать надо. Экспат бросил окурок в ведро с песком, поднялся со скамейки и пошел обратно к учебному самолету.

* * *

— Младший лейтенант Дивин прибыл в ваше распоряжение для прохождения дальнейшей службы!

— Прибыл, значица, — Хромов придирчиво оглядел экспата с ног до головы. — А что, молодец. Орел! Смотри, комиссар, какого бравого летчика воспитали, а?

Батальонный комиссар тепло улыбнулся.

— Здравствуй, Дивин. Как добрался, устал, поди, с дороги?

Григорий смущенно улыбнулся.

— Есть немного. В транспортнике растрясло здорово.

— Это тебя с голодухи, — авторитетно заявил комполка. — Знаю я, как в тылу кормят, это тебе не фронтовые нормы. Мы тут, правда, брат, нынче тоже не шикуем. — Майор с огорчением вздохнул и побарабанил пальцами по поверхности стола. — Вовремя приехал, может быть, с твоим приездом все наладится. Ладно, не делай удивленное лицо, сам поймешь, чай не маленький. Иди лучше к своим. Узнай там у дежурного, в каком они домике разместились. Да, ты ведь на ужин опоздал… Извини, Дивин, сегодня придется потерпеть.

— Обойдусь, товарищ майор. У меня тушенка есть, не помру.

Полк вновь остановился в том же самом доме отдыха под Куйбышевом, что и в прошлый раз. Поэтому найти маленький коттедж, где расположились пилоты второй эскадрильи, оказалось несложно даже в темноте. И уже совсем скоро Григорий толкнул скрипучую дверь, предвкушая встречу с друзьями. Надо же, оказывается, у него здесь все-таки друзья. Причем самые настоящие, проверенные боем. Дивин улыбнулся. Зашел в комнату и…

— Что за херня?! — вырвалось у него от неожиданности.

— А, Гришка, ты? Приехал. Ну заходи, чего застыл в дверях?

В комнате накурено, хоть топор вешай. Малахов сидел за столом в несвежей нательной рубахе. Небритый, с помятым, отечно-серым лицом. Перед ним стоял стакан с водкой, тарелка с надкушенным огурцом и какой-то квелой зеленью. Консервная банка полна окурков. На полу несколько пустых бутылок.

— Что с тобой?

Капитан вяло отмахнулся, глядя мимо экспата. Глаза пустые, равнодушные. Взял со стола стакан, лихо опрокинул и шумно выдохнул.

— У тебя деньги есть?

— Есть, конечно, что за вопрос, — удивился Григорий. — Сколько нужно?

Комэск смешно зашевелил губами, что-то подсчитывая, но, похоже, сбился. Гневно сдвинул брови и со всей силы ударил кулаком в стену несколько раз.

— Катункин! А ну, мухой сюда! Кому говорят?!

В соседней комнате что-то упало, послышалось раздраженное ворчание, кто-то спрыгнул с кровати — заскрипели пружины. Открылась дверь, на пороге возник всклокоченный, сонный сержант.

— Ну что еще? О, товарищ младший лейтенант! Поздравляю со званием. Рад, что вы вернулись.

— Ты зубы не заговаривай, — Малахов закашлялся. — Дуй за водкой!

— Мне не продадут больше, — насупился Катункин. — Говорят, в долг не отпускают.

— Так, а ты расплатись, — комэск тихо засмеялся и ткнул пальцем в Григория. — Младший лейтенант сейчас тебе денег даст. Ведь дашь, дружище?

Экспат нахмурился. Происходящее ему совсем не понравилось.

— В бочке у крыльца вода есть?

— Была вроде, — настороженно отозвался сержант. — А вам зачем?

— А это не мне. Ну-ка, пособи!

Дивин поставил на пол у вешалки свой чемоданчик и решительно шагнул к капитану.

— Чего заснул? — прикрикнул он на боязливо жмущегося Катункина. — Бери его и потащили!

Через полчаса относительно трезвый после принудительного макания в бочку и потому злющий, как черт, Малахов вновь сидел за столом, а Дивин вместе с повеселевшим сержантом наводили в доме порядок.

— Устроили тут похабель, — ругался младший лейтенант, энергично орудуя мокрой тряпкой. — Где Прорва, почему за командиром не смотрит? В доме скоро пауки и мыши гнезда совьют! Окно пошире открой, пускай протянет хорошенько.

— Он у поварихи своей живет, — наябедничал Катункин. — Мы как сюда въехали, так он практически сразу к ней и слинял.

— А еще в доме есть кто?

— Новички. Ну, в смысле, летчики, которых нам из запасного полка прислали. Но они на танцы ушли. Спорить с товарищем комэском не рискуют, вот и гуляют до утра.

— А ты чего остался?

— Я женат, — с достоинством ответил сержант. — У меня сыну два года.

— Вот это номер! — искренне поразился экспат. — Когда ж ты успел-то?

— Да понимаете, — вдруг засмущался Катункин, — перед войной в Одессе работал. Там и познакомились. А потом быстро все — раз и свадьба. А после и ребенок.

— Тебе с такой скоростью не в штурмовики надо было идти, — мрачно заметил Малахов, — а в истребители. Гришка, не будь свиньей, дай на водку!

— Перебьешься, — отозвался хладнокровно Дивин. — Валера, организуй нам лучше кипяточку. Керосинка имеется? Отлично. Сейчас тушенку разогреем и будем чай пить.

— Ты когда на курсы уехал? — комэск вопросительно глянул на товарища. Катункин после позднего ужина давно отправился на боковую, а капитан остался за столом вместе с Григорием поговорить по душам. — Ах да, точно, двадцатого. Ну вот, а двадцать третьего августа немцы устроили бомбардировку Сталинграда. Ты представляешь, — Малахов скрипнул зубами, — я потом узнал — в городе все жили своей обычной жизнью. Магазины работали, родители детей по садикам развели. Никто ничего не подозревал.

А в шесть вечера началось. И ведь, по закону подлости, зенитчики в это время на северной окраине уже несколько часов атаку танковую отбивали. И приказ у них был, чтобы, значит, не по самолетам стрелять, а по танкам, понимаешь?

Город большой, вдоль Волги на многие километры протянулся — не промахнешься. Они и не промахнулись. Налетали волнами, в группах по тридцать-сорок бомберов. И так раз за разом, раз за разом! — комэск ожег бешеным взглядом эскпата. — Горел не только город, земля и даже Волга горели — резервуары с нефтью разбили. Вместо домов одни руины.

— Быть такого не может! — ошеломленно сказал Григорий. — Откуда ты все это знаешь?

— Да уж знаю, — криво усмехнулся Малахов. — Товарищ отца отписал. В деталях, с подробностями. Батя полез соседских ребятишек спасать, на улицу с ними выскочил, а там такая жара стояла, что враз одежда загорелась. Им бы водой облиться, да куда там — немцы у Мечетки главный подъемник отрезали, водопровод не работал. Отец до укрытия добежал, детей отдал, и все… У него почти все тело обгорело, врачи потом сказали, что его никто не спас бы.

Экспат негнущимися пальцами расстегнул ворот гимнастерки, который стал вдруг очень тугим. Бессмысленная жестокость, с какой гитлеровцы расправились с мирным населением, просто не укладывалась у него в голове. Зачем, какой смысл? Разве можно воевать вот так — по-варварски — не щадя простых людей? Одно дело на фронте, там все понятно, и с той и с другой стороны солдаты, но так…

— А дети? Дети выжили?

— Нет, — тихо ответил капитан после долгого молчания. — Они тоже погибли. Там десятки тысяч за этот день погибли. Женщины, дети, старики…

— Погоди, а как же товарищ твоего отца, как он спасся?

— Спасся… Его обломками рухнувшего дома завалило. Огонь поверху прошел, а ему повезло — в канаве оказался. Стена удачно сверху прикрыла. Чудом каким-то жив остался. На следующий день спасатели откопали. Весь переломанный, едва не задохнулся, но выжил. Бывает. В госпитале немного оклемался, в себя пришел и письмо мне отправил. А потом тоже умер — это мне медсестра в том самом письме дописала. Три дня как получил.

— Выходит, ты три дня пьешь?

— А что, осуждаешь? — с вызовом посмотрел Малахов. — Давай, заклейми позором. Выволочку устрой, проработай, партсобрание собери. Слышал уже, комиссар с Хромовым приходили, увещевали, потом трибуналом грозили. Напугали! А ты подумал, как я матери и сестрам обо всем сообщу? У мамы сердце больное, я ведь этим письмом и ее убью. Гарантированно! Эх, не рви душу, налей лучше водки, а? Выпьешь, забываешься и полегче сразу становится.

— А потом?

— Да брось ты, — комэск откинулся назад, оперся спиной на стенку домика и нервно обхватил себя руками. — Я уже решил все. Не буду своим ничего писать. Не могу! На фронт улетим, а там будь что будет. Лучше пускай в бою сгину. А отец… пропал без вести, и точка. Помнишь, надежда умирает последней.

Григорий молчал. Крутил в руках пустой стакан и молчал. Да и что тут скажешь, любые слова в подобной ситуации бессмысленны. Пока не потеряешь кого-нибудь из близких, ничего не поймешь. Война… одновременно красивая и уродливая, славная и подлая, блестящая и грязная. И никогда не знаешь, каким боком она повернется к тебе в следующую секунду.

— А новички? Ладно, сам сдохнешь, но ведь и они за тобой следом пойдут. Их же учить нужно, иначе сгорят в первом же вылете. Нельзя так, Леша.

— Думаешь, я совсем сволочь? — мигом окрысился Малахов. — Не волнуйся, я свои обязанности назубок знаю. И летчиков учу как надо, никто не подкопается. А чем в свободное время занят — это никого не колышет. Хоть стойку на голове буду делать, имею право!

— Что, и летаешь с похмела? — тихо спросил экспат. — Не боишься, что машину и людей угробишь?

— Боюсь! — вдруг очень серьезно ответил капитан. — Вот этого боюсь, честное слово. Но теперь, когда ты вернулся, поможешь ведь другу, правда?

— А куда я денусь? — улыбнулся Дивин. Но тут же взглянул на Малахова строго: — Но пить все равно больше не дам, так и знай!

* * *

В этот раз полк майора Хромова задержался в Куйбышеве аж до ноября. Основная проблема, с которой столкнулись летчики, заключалась в дикой нехватке самолетов. Многие заводы эвакуировали из западных областей СССР, они находились в пути или только-только начинали налаживать производство на новом месте и по понятным причинам не могли удовлетворить запросы военных.

Командование полка несколько раз ездило на Куйбышевский авиационный, пыталось хоть как-то сдвинуть дело с мертвой точки, но тщетно. На все уговоры, просьбы и даже угрозы каждый раз следовал неизменный ответ: «Машин нет!»

Все, что удалось выбить с превеликим трудом в несколько приемов, — это пять «Ил-2». Зато в двухместной модификации. Один — учебная спарка. Комполка долго чертыхался, вздыхал сокрушенно, а потом приказал составить график полета на них таким образом, чтобы самолеты не простаивали ни одной минуты. Ну и, само собой, основной упор был сделан на доведении до нужных кондиций новых пилотов, коих опять набралось изрядное количество.

Малахов ходил мрачнее тучи. После смерти отца он хотел только одного — мстить! А ему вместо этого приходилось возиться с плохо обученными летчиками далеко в тылу. Дошло до того, что он подал рапорт Хромову с требованием отправить его на фронт, в действующую армию.

— Скажи-ка мне, капитан, — миролюбиво начал комполка, вызвав комэска к себе, — что самое главное при оценке боеспособности штурмового авиаполка?

Малахов посмотрел на командира настороженно, подозревая подвох. И потому счел за благо промолчать и всем своим видом изобразить полнейшее неведение.

— Не знаешь? — благодушно поинтересовался Хромов. — Я тебе подскажу. Часть боеспособна, если располагает ведущими. Ведущий — это наиболее опытный в группе летчик. Ведущий — это тот, кому можно «нацепить на хвост» молодых пилотов. Ведущий — это вожак и самый лучший советчик для желторотика. Ведущий собирает взлетевшие самолеты. Ведущий может провести группу по маршруту. Ведущий поможет обойти зенитные и истребительные заслоны. Ведущий отыщет на земле цель и своим примером покажет, как тактически грамотно, в соответствии с обстановкой выполнить атаку. То есть ведущий на фронте на вес золота. А ты мне предлагаешь самолично подарить кому-то несколько десятков килограммов этого благородного металла. Я правильно тебя понял?

— Дивин остается, — угрюмо сказал капитан. — Сами знаете, у него не голова, а Дом Советов. Он вам не только любую группу проведет, но еще и учебник по тактике штурмовой авиации в два счета напишет.

— Дивина я и так назначил твоим заместителем. А ты подумал, что будет, если его собьют? Целая эскадрилья мгновенно превратится в стаю слепых кутят. Ты этого добиваешься? В общем, так, — Хромов взял в руки рапорт комэска и с наслаждением разорвал его на несколько частей, — еще раз сунешься с подобной бумажкой, я тебя в запасном полку до конца войны запру. Понял?!

— Не подписал? — только и спросил Григорий друга, когда он мрачнее тучи ввалился в домик, где они жили. Тот лишь раздраженно мотнул головой и ушел в комнату. Погода сегодня не побаловала, с самого утра зарядил противный мелкий дождь, небо затянула серая пелена, полеты отменили, и летчики остались в своих маленьких коттеджах. Экспат решил не терять зря времени и провести теоретическое занятие. Сегодня он рассказывал молодым пилотам о том, как важно не полагаться на чувства, а доверять приборам и карте, тщательно изучать район полетов. — Выучите наизусть опорные ориентиры, — негромко втолковывал Григорий сержантам. — В полете следуйте нехитрому правилу: глядим сначала на компас, часы, карту, потом — на землю и на другие самолеты. Ведите счет путевому времени, верьте компасу и тогда ни за что не потеряете ориентировку. А это, скажу прямо, одна из самых страшных бед, что может приключиться с летчиком. Особенно это важно, когда летите вслепую, в облаках или тумане. Во время слепого полета всегда кажется, что машина отклоняется от курса. Это ложное чувство! Решите немножко подправить показания компаса и гарантированно окажетесь где угодно, но только не там, куда намеревались попасть изначально.

— Товарищ младший лейтенант, — один из новичков по-школьному поднял руку, — а что делать, если все-таки собьешься с курса?

— Хороший вопрос, — поощрительно улыбнулся Дивин. — Если мы над своей территорией, то можно выбрать подходящую площадку, сесть и провести опрос местного населения. Или, коль повезет встретить товарищей, пристроиться к ним. Есть и другие варианты — например, «компас Кагановича».

— А что это? — летчики недоуменно переглянулись.

— Темнота! — покровительственно улыбнулся Прорва. — Это железные дороги. Если вдруг блуданул ненароком, наш первейший помощник. Увидел рельсы и лети над ними. Добрался до станции, снижайся и читай название. А потом восстанавливай ориентировку!

Все засмеялись.

— А вообще Гриша прав, — посерьезнел Рыжков. — У меня случай был в одном из первых вылетов. После атаки отбился от группы и полетел обратно в одиночку. Показалось на минутку, что компас врет и машина отклоняется от нужного курса влево. Решил исправить ошибку. Через какое-то время гляжу, впереди аэродром. Мне бы, дураку, сообразить, что по времени он никак не может быть нашим, но куда там, уши развесил, от радости позабыл все на свете, снижаться начал, шасси выпустил. И только в последний момент заметил, что в капонирах «мессеры» стоят. Дал по газам, кое-как набрал высоту и удрал на бреющем. Хорошо, что фрицы, судя по всему, не поняли, что чужой самолет к ним приземляется, и из зениток меня не приголубили, иначе хрен бы я сейчас с вами здесь сидел.

В начале ноября полк наконец-то укомплектовали самолетами. Одна беда — кто-то наверху решил почему-то, что присылать заранее воздушных стрелков не обязательно. Мол, на месте встретятся с пилотами, ничего страшного. С точки зрения экспата такая постановка вопроса выглядела откровенно нелепо, но оспаривать решения высоких штабов он не мог.

С другой стороны, комполка решил воспользоваться сложившейся ситуацией и отправить на месте стрелков техников. Этот вариант встретили на ура — старожилы еще не забыли, как после передислокации на Сталинградский фронт им пришлось до прибытия наземных специалистов самостоятельно обслуживать самолеты. Один из штабных командиров даже пошел дальше и предложил посадить мотористов и оружейников в гондолы шасси — дескать, имеется такой утвержденный в главном штабе ВВС способ перемещения личного состава, но после ехидного предложения Хромова показать пример остальным горе-новатор быстро отказался от своих слов.

Большая же часть наземного хозяйства полка должна была догонять улетающие самолеты по железной дороге. Самое разное штабное имущество, передвижные авиамастерские, полевые кухни, хозяйственная часть с запасами обмундирования, продовольствия, десятки ящиков с документами и почти четыреста человек ждали погрузки в эшелон и отправки к новому месту службы.

В отношении того, куда именно направят полк, ходили самые разные версии. Многие надеялись вновь оказаться под Сталинградом, но всезнающий Прорва, со слов своей поварихи, что «случайно» услыхала разговор командиров в столовой, сообщил товарищам, что их ждет Западный фронт.

— Точно вам говорю, — вещал Рыжков, раздувшись от чувства собственной значимости, — в первую воздушную армию нас сунули. Летим куда-то под Ржев.

— Хм, — задумался экспат, который старался внимательно следить за ситуацией на фронтах. А что, еще в училище ВКС он уяснил для себя, что плох тот солдат, который не понимает, чем занята его часть, какую задачу выполняет. — Там с конца июля и до начала октября изрядная мясорубка была. Наши пытались Ржевский выступ ликвидировать, но не смогли. О причинах толком не сообщалось, но и так понятно, что немцы так просто не дали инициативу перехватить.

— Точно, — поддакнул Прорва. — Мне знакомый один здесь в городе рассказывал, будто там бои шли чуть ли не страшнее, чем в Сталинграде!

— А он об этом откуда знает? — недоверчиво поинтересовался Малахов. — Или твой знакомый в Генштабе служит?

— Не, он после ранения в Куйбышеве лечится, — пояснил Рыжков. — А приложило его как раз там. Говорил, будто деревень и городов почти не осталось — все разрушено артиллерией, танками, бомбежками. Одни развалины повсюду.

— Первая воздушная, — задумался комэск. — Ладно, разберемся. А пока давайте обговорим, в каком порядке летим. Я пойду ведущим группы. Со мной Катункин и вот ты, — Малахов показал на одного из новичков. Прорва — ты во втором звене. С тобой эти двое, — палец капитана ткнул поочередно еще в двух летчиков. — Ну а ты, Дивин, будешь замыкающим. Возьмешь оставшихся. Помни, на тебе контроль за всей группой в целом. Следи, чтобы никто не отстал, не сбился с пути. Если, не дай бог, кто на вынужденную сядет — отмечай место на карте, чтобы помощь выслать. Проинструктируй хорошенько своего механика, чтобы клювом не щелкал, а следил за обстановкой. Я на тебя надеюсь, Гриша, не подведи.

— Сделаем, — ответил лаконично экспат. Замысел командира ему был понятен. На фронте они уже делали подобное не раз. Было очень важно поставить самых слабых пилотов под пригляд более опытных. — Следите за мной, — обратился Григорий к своим ведомым. — Чтобы шли все время рядом как пришитые. Повторяйте мои маневры и слушайте радио. В воздухе не рыскать, над строем не «вспухать», вниз не проваливаться. Набрали высоту, приклеились ко мне и потопали потихоньку. Насчет карты и компаса урок усвоили? Отлично. Учите ориентиры, вечером проверю. Машины перед вылетом проверяйте вместе с техниками самым тщательным образом. Помните, от их исправности зависит прежде всего ваша собственная жизнь! Это ясно? — Дивин дождался согласного кивка сержантов и ободряюще подмигнул им. — Не робейте, славяне, прорвемся!

* * *

— Где твой ведомый? — Малахов смотрел на Прорву набычившись, с плохо скрываемой злостью. — Отвечать!

Рыжков стоял перед комэском навытяжку и, несмотря на то, что на улице было довольно холодно, обильно потел. Полк благополучно приземлился на новом аэродроме, и только здесь Прорва обнаружил, что потерял одного из сержантов, который летел в его звене.

— Не знаю, — убито мычал старший сержант, глядя в землю. — Всю дорогу рядом держался. Я следил за ним, честное комсомольское! А на посадку пошли, смотрю — нету!

— Дивин! — Капитан перестал прожигать взглядом провинившегося подчиненного и подошел к экспату. — Докладывай.

— Вот здесь он сел, — показал Григорий на карте место вынужденной посадки новичка. — У самого села, прямо на дороге. Двигатель сильно дымил. Я со своими круг сделал, видел, как пилот и техник из кабины выбрались. С ними все в порядке, они нам руками махали. Если разрешишь, командир, я «У-2» возьму и смотаюсь вместе со Свичкарем туда. Поглядим, что да как. Если мелкая неисправность, то попытаемся на месте устранить. Ну а коль что-то серьезное, то вернемся и будем думать с начальством. Да здесь недалеко, всего километров двадцать будет.

— Добро! — Малахов ткнул кулаком приятеля в плечо. — Молодца, глазастый черт. Маска-то тебе не помешала, выходит?

Дивин усмехнулся. Ох уж эта маска, и чего она всем покоя не дает? А всего и дело-то: вязаный подшлемник, который отлично закрывал голову, лоб и лицо и имел небольшие прорези для глаз и рта. Удобнейшая вещь, особенно в его нынешнем положении. В кабине «Ила» Григорий ее снимал — и так тепло от работающего мотора, а вот когда приходилось мотаться куда-нибудь на «кукурузнике» или долго находиться на улице — вещь незаменимая!

Наступление холодов экспат переживал очень тяжело. Сожженная кожа на лице реагировала даже на самый легкий морозец мучительными болями. Григорий честно мазал наиболее пострадавшие места какой-то гадостью, что сумел выпросить в полковом медпункте, но лучше не становилось.

Уж неизвестно, как о его беде прознала та самая официантка — Тая, — что как-то давным-давно заступилась за него, но однажды она подошла к нему за ужином и, немного смущаясь, положила на стол небольшой сверток.

— Вот, держите, это поможет. Я сама вязала. Мы когда под Сталинградом стояли, по случаю немного шерсти мериноса купила. Думала, себе носки на зиму сделать, но вам ведь нужнее, правда?

— Что это? — удивился экспат. Взял в руки шерстяной комок, встряхнул его, разворачивая, и…

— Га-га-га!!! — столовая, казалось, вздрогнула от хохота десятка здоровых глоток. Несчастная официантка вспыхнула, как маков цвет, и поспешно скрылась за дверьми кухни. А летчики на все лады принялись обсуждать странную шапку, которую держал, не зная куда деть, растерянный Григорий. Даже Хромов с Багдасаряном, сидевшие за отдельным столом, поглядывали на необычный предмет с улыбкой.

— Почему они смеются? — искренне переживала Тая, подозрительно блестя глазами и шмыгая носом, но сердито сдвинув при этом брови, когда Дивин отыскал ее на улице за домом. — Я читала, во время Крымской войны такие шапки-маски придумали английские солдаты, потому что сильно мерзли под Балаклавой. Они их так и называли — балаклавы. По-татарски, если хотите знать, «балак» — это штанина или чулок, а «балаклау» — натягивание штанины или чулка. Вот! — яростно выпалила девушка, сверкая глазами. Григорий даже залюбовался ею. — А шерсть мериноса, она же единственная, которая не колется. И пот очень хорошо впитывает, кожу не раздражает. Да и теплая в придачу. Вам тоже моя шапка не понравилась, товарищ младший лейтенант?

— Да нет, что ты! — яростно запротестовал экспат. — Совсем наоборот. Просто неожиданно как-то. Спасибо тебе, я и не знаю, как тебя благодарить. А откуда ты столько знаешь про Крымскую войну?

— Я на исторический факультет перед войной поступила, — помолчав, грустно улыбнулась девушка. — С детства любила о прошлом что-то новое узнавать. А после первого курса к родственникам в Крым поехала летом, там с одним историком-любителем познакомилась, он мне и дал кое-какие материалы почитать.

— Скажи, — набрался смелости Григорий, — а ты пойдешь сегодня кино смотреть?

Тая удивленно нахмурилась, посмотрела с подозрением, но вдруг лукаво улыбнулась и вихрем взлетела на крыльцо. Остановилась перед дверью, искоса взглянула на замершего в растерянности летчика и негромко ответила:

— Я подумаю!

К месту вынужденной посадки прилетели под вечер. Возле штурмовика никого не оказалось, и экспат пошел вместе с техником искать товарищей. Село оказалось небольшим — всего две улицы, и Дивин решил, что им надо разделиться и обойти все дома, поспрашивать у местных, куда подевались летчики.

— Ты бери правую сторону, — показал он Свичкарю направление, — а я по левой пошурую. Прочешем эту улицу и, если никого не найдем, перейдем на другую.

В каждом доме было полно народа. Война согнала людей с насиженных мест, разорила их родные деревни, сожгла жилища, заставила скитаться и мыкать горе по чужим углам. Григорий с ужасом наблюдал за тем, в каких нечеловеческих условиях вынуждены жить старики, женщины и дети, как голодно и холодно им. Дивину было нестерпимо стыдно перед ними за то, что он такой высокий, сытый, хорошо обутый и одетый. Поэтому уже во второй избе он отдал кусок сахара, случайно завалившийся в карман летной куртки, двум маленьким ребятишкам, которые устроились за столом с какими-то черепками и затеяли игру. Дети мгновенно разломали его на две части и торопливо запихали в рот. Захрустели громко, тараща на незнакомца блестящие любопытные глазенки.

— Извините, у меня больше нет ничего с собой, — Григорий виновато улыбнулся хозяйке, совсем еще не старой, но уже изможденной женщине с худым усталым лицом. — Мы товарищей ищем, они на самолете у вас за околицей приземлились, не знаете, где они сейчас?

Но женщина сидела на лавке молча, бессильно уронив руки, и смотрела в угол на слабо теплящуюся под образами лампаду.

— Через два дома отсюда твои летуны, — пришел на помощь младшему лейтенанту маленький плешивый старик в вытертой безрукавке. Он сидел у печи, подслеповато щурясь на вошедшего. — У председателя остановились. А Зинку не трожь, ей вчера похоронка на мужа пришла. Э-хе-хе, грехи наши тяжкие. Сколь еще война проклятущая продлится? Вот скажи мне, паря, сколь еще муку эту терпеть?

— Не знаю, отец, — экспат развел руками. — Мы делаем все, что можем, поверь.

— Да верю, — отмахнулся от него дед. — Вон у тебя рожа какая подкопченная, чай, не в тылу отсиживался. Но разве нам от этого легче? Сколько лет на армию, на флот, на вас — летунов — последнюю копеечку отдавали, горбатились от зари до зари, не покладая рук. А вы, вон, до Волги доотступались, вояки!

— Прости, отец! — Григорий торопливо выскочил на улицу, чувствуя, как горят от стыда щеки. Нервно, ломая спички, закурил, дождался, пока из избы напротив выйдет техник, и пошел вместе с ним в дом председателя. На душе было пусто.

Как выяснилось, на «Иле» молодого пилота банально перегрелся мотор. Летчик забыл открыть бронезаслонку на масляном радиаторе. А когда опомнился, пришлось срочно садиться на первую попавшуюся подходящую площадку и ждать, пока остынет двигатель. А лететь вечером парень просто побоялся.

— Ерунда, командир! — чуть ли не в один голос объявили оба техника, обсудив проблему. — Завтра с утра организуем деревенских, натаскаем в какую-нибудь кадушку кипятка, прогреем и зальем системы охлаждения, расчистим дорогу и спокойно улетим. Так что устраивайся на ночлег.

К счастью, все так и вышло. И на следующий день Дивин спокойно доложил комэску о решенной проблеме. Малахов слушал невнимательно, но в конце поблагодарил:

— Спасибо, Кощей, не хотелось на новом месте с потери самолета начинать. Выручил. Ты куда сейчас, отдыхать?

— Нет, — отрицательно мотнул головой Дивин. — Я со специалистом по радиосвязи нашим договорился, пойду кнопку переключения рации на своей «четверке» переделывать. — Как заместителю командира эскадрильи, ему установили на «Ил» еще в Куйбышеве, перед отправкой на фронт, радиостанцию РСИ-4.

— Это еще зачем? — удивился капитан.

— Да мне с моим ростом почти к самому полу наклоняться приходится, — объяснил младший лейтенант. — В полете страсть как неудобно. Тянешься к этому ящику, а контроль за воздухом теряется. Во время перелета куда ни шло, а в бою «мессеры» срубят как пить дать. Вот я и придумал кнопку на ручку управления перенести. А что, очень удобно, нажал — говори, отпустил — слушай. Да там и делов-то, один проводок пробросить.

— Вот ты неуемный, — вздохнул Малахов. — Ну иди, Кулибин. Учти только, после обеда прибывают воздушные стрелки, так что не зевай, надо кого получше выбрать, желательно с опытом.

— Да откуда опытным взяться, — удивился экспат, — если у нас на машинах стрелки только-только появились?

— Поговори мне еще! — неожиданно прикрикнул на него комэск. — Совсем распустились.

— Ты чего, Леша, случилось что? — тихо спросил Дивин, не понимая причину столь враждебного поведения командира. — Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Да при чем здесь ты, — отмахнулся капитан. — Ты, верно, сводку Совинформбюро не слышал еще? Наши под Сталинградом в контрнаступление перешли, представляешь?! А мы здесь киснем!

— Ух ты! — обрадовался Григорий. — Здорово! Но ты не переживай, что-то мне подсказывает, мы тоже не засидимся, поверь. Когда меня чуечка обманывала?

* * *

— Началось! И мы двинулись! — сержант Катункин ворвался в землянку второй эскадрильи и принялся тормошить летчиков. — Только что по радио передали: наш фронт перешел в наступление!

— Да погоди, не части, — спрыгнул со своего топчана Малахов, — говори толком. А, балбес! Все приходится самому делать. Куда я унты свои вчера кинул, никто не видел?

Экспат быстро оделся и вышел из землянки. На улице бушевала пурга. Григорий оценивающе глянул на небо и помрачнел — им в таких условиях не взлететь. Черт, ну надо же, как не вовремя — вчера еще стояла пусть и холодная, но вполне рабочая для авиации погода, а сегодня как обрезало. Далеко на западе громыхала артиллерийская канонада. За спиной негромко хлопнула дверь.

— Твою мать! — Комэск смотрел в небо с ненавистью. — Гришка, я на КП к Бате, узнаю, что да как, а ты пока олухов наших приведи в чувство. И дуйте на завтрак.

— Думаешь, развиднеется?

— Вряд ли, — поморщился капитан. — Но на всякий случай лучше быть готовыми.

Погода улучшилась только к середине следующего дня. К этому времени летчики уже знали, что вчера части двадцатой армии форсировали Вазузу и захватили плацдарм на ее западном берегу. А сегодня утром туда начали спешно переправляться наши стрелковые, танковые и кавалерийские части. Двигаться им пришлось всего по двум узким, затерянным в снегу дорогам, под шквальным огнем вражеской артиллерии. И поэтому, как только облака немного разошлись, командование фронта отдало приказ штурмовикам срочно подняться в воздух и помочь несущим серьезные потери войскам.

— Взлетайте немедленно, — майор Хромов был немногословен. — Делайте, что хотите, но эти чертовы батареи должны замолчать, это приказ командующего!

— Побьемся, — мрачно заметил капитан Шумилкин, комэск-1. — Снега навалило выше крыши, а трактор всего один. Бойцы БАО всю ночь лопатами шуровали, но все равно взлетная полоса очень узкая. По бокам валы образовались, чуть направление не выдержишь при взлете или посадке и мигом носом в сугробе окажешься.

— И машины откапывать приходится, — поддержал его Малахов. — «Илы» чуть ли не по кабину занесло. Бензовозы и заправщики к ним пробиться не могут.

— Значит, на руках выталкивайте, — окрысился комполка. — Пусть летят самые опытные. Хоть по одному, но летят!

Старлею из первой эскадрильи не повезло. В конце разбега он влетел в сугроб, перекрыв полосу для других штурмовиков. Батя тихо сатанел, срывая злобу на штабных. Народ под разными предлогами пытался убраться подальше, боясь попасть под горячую руку командира.

— Неужто полетим, товарищ командир? — спросил у Григория по переговорному устройству его стрелок, старшина Пономаренко. Когда другие летчики выбирали себе напарников, на этого невысокого худощавого парнишку никто не позарился, поскольку выглядел он каким-то сонным и вялым. Дивину же, после того, как он пришел к шапочному разбору, благополучно провозившись с радиостанцией, позабыв обо всем на свете, привередничать возможности уже не было.

На деле же выяснилось, что экспат вытащил счастливый билет. Москвич Андрей Пономаренко оказался сущим кладом. Парень воевал с сорок первого, владел в совершенстве приемами самообороны, на фронт ушел в составе бригады особого назначения. Был дважды ранен, но железное здоровье помогло ему всякий раз быстро встать на ноги. За операции в немецком тылу имел орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги», но о подробностях того, что же такого героического совершил, умалчивал. В обращении с пулеметом продемонстрировал поистине феноменальные навыки и исправно дырявил матерчатый конус учебной мишени так, что проверяющий сбивался со счета, отмечая в нем пробоины.

А что касается его внешней вялости, то Григорий довольно быстро понял, что это, скорее, нежелание тратить попусту энергию. Так обычно ведут себя хищники, вплоть до момента последнего броска, а потом мгновенно превращаются в стремительную машину смерти.

— Обязательно полетим, старшина, — ответил Дивин стрелку. — Не забыл, если столкнемся с «мессерами», действуем так, как договаривались: ты командуешь, я — маневрирую.

— Я помню, — ответил стрелок, и в его голосе экспату почудилась легкая укоризна. В самом деле, до сих пор Пономаренко не давал повода в себе усомниться. А уж как он холил и лелеял свой УБТ — это вообще отдельная песня. Старшина самолично набивал ленты, протирал чуть ли не каждый патрон и, как показалось однажды Григорию, тихонько при этом приговаривал себе под нос что-то. Шаманил, может? А, наплевать и забыть, главное, чтобы в бою не подвел.

Зеленая ракета взметнулась ввысь, зависла и медленно начала падать, шипя и разбрасывая искры. Не успела она коснуться земли, а в наушниках уже прозвучал, дублируя сигнал, голос Хромова: «Кощей, взлет!»

Дивин слегка усмехнулся и дал по газам. «Ил» повело вправо, но летчик мгновенно парировал занос, нажав левой ногой на педаль, и штурмовик нехотя подчинился. Тяжело пробежал по взлетной полосе и, взревев мотором, устремился в небо.

Экспат набрал высоту и заложил небольшой круг над аэродромом. После него должен был взлететь Прорва, но его машина замерла на старте, и возле нее суетились техники. Видимо, какая-то неисправность. Ладно, где наша не пропадала. Григорий бросил взгляд на карту и потянул ручку управления, ложась на курс.

— Андрюха, я сейчас облака пробью, так что приготовься, может немного потрясти, — предупредил Дивин старшину. Григорий решил пройти до цели над низко стелющимися над землей облаками, а потом свалиться через просвет в них прямо на головы немцам. И хотя существовала опасность встретить вражеский истребитель, риск перевешивала возможность избежать до последнего момента огня зениток.

О, черт, накаркал! Две черные точки появились вдалеке. Выматерив от души надоедливых фрицев, экспат нырнул обратно в молочную пелену. Трясло нещадно, но лучше уж так, чем валяться где-нибудь под елкой с отбитыми плоскостями.

Дальнейший полет был похож на плавание на подводной лодке. Время от времени экспат то «всплывал», проверяя, не ушли ли «мессы», то, наоборот, проваливался под нижнюю кромку облаков, ловя наземные ориентиры. Иногда удавалось пролететь несколько минут спокойно, но потом немцы опять появлялись и штурмовик вновь «погружался».

— Медом им, что ли, здесь намазано? — ругался Григорий. — Какого хрена они к нам прицепились? Пономаренко, шугани их! — не выдержал он в конце концов.

— Есть, командир, — отозвался стрелок. — «Мессеры» справа, пока далеко. Нагоняют. Еще чуть-чуть. Влево, влево!

Дивин послушно переложил ручку, и тотчас за спиной загрохотал «березин». Старшина бил расчетливыми очередями, подсказывал иногда экспату, куда лучше довернуть машину. Фрицы не приняли боя и быстро отвязались, уйдя на высоту. Скорее всего, просто не ожидали, что привычная мишень вдруг огрызнется.

В очередном просвете экспат заметил характерный изгиб реки. Сверился с картой и удовлетворенно хмыкнул: тютелька в тютельку!

— Андрей, приготовься, атакую. На выходе из пике бей по орудиям!

«Ил» свалился гитлеровцам как снег на голову. На белой поверхности очень хорошо выделялись следы порохового нагара от артиллерийских выстрелов. И это здорово облегчало Григорию задачу хорошо прицелиться.

Штурмовик спикировал на позиции дальнобойных пушек. Дивин нарочно вел самолет чуть наискосок, чтобы гарантированно накрыть орудийные капониры. Пора! «Ил-2» вздрогнул, освободившись от подвешенных фугасок, задрал нос и облегченно рванулся вверх, а Пономаренко хорошенько прочесал вражескую батарею пулеметным огнем.

— Бегут, твари! — услышал летчик удовлетворенный возглас.

Еще заход. Экспат бросил машину в вираж, развернулся и вновь перевел «Ильюшина» в пике. На земле вдруг блеснул черно-красный взрыв. Похоже, одна из бомб удачно попала в склад боеприпасов. Целиться стало сложнее, но Дивин снизился почти до самой земли и с удовольствием довершил начатое огнем пушек и пулеметов. Гитлеровцы так и прыснули в разные стороны, как потревоженные тараканы, но многие из них падали и оставались неподвижно лежать на снегу, попадая под огненные трассы.

— Командир, наблюдаю слева еще одну батарею, — доложил Пономаренко.

— Принял! — скупо отозвался Григорий, подумав мимоходом, что со связью после возвращения надо срочно что-то делать. Треск в наушниках стоял такой, словно жарили яичницу. Младший лейтенант сделал горку и коршуном обрушился на новую цель.

Попотчевал немцев эрэсами, добавил из пушек и пулеметов, дал потренироваться стрелку. И в этот момент проснулись зенитки. С земли потянулись дымные жгуты, но экспат был начеку и сразу же ушел из-под обстрела змейкой. Что ж, хорошего понемножку. Григорий качнул самолет с крыла на крыло, словно прощаясь с гитлеровцами, но обещая непременно вернуться, и лег на обратный курс. С востока ему навстречу плыли две девятки наших бомбардировщиков в сопровождении «ястребков», и летчик с удовлетворением подумал, что фрицы сейчас получат еще один неприятный подарок с небес.

— Андрей, как ты?

— Порядок, командир.

Возвращаясь, Дивин на подлете к аэродрому словно провалился в кастрюлю с молочной кашей. Все затянул густой туман, в котором было непросто разглядеть хоть что-то. Но экспат сумел сориентироваться и благополучно приземлился в снежную траншею.

— Молодец, Кощей! — прорезался в наушниках голос командира полка, когда он зарулил на стоянку. — От наземных войск поступила благодарность: здорово ты заткнул эти батареи, они сильно досаждали нашим войскам. Как самочувствие, лететь можешь? Кроме тебя еще пятеро смогли подняться, но, сам понимаешь, это капля в море — каждый самолет на счету.

— Могу, товарищ майор. Вы только распорядитесь, пусть нам прямо к самолету перекусить что-нибудь доставят, — попросил Григорий. — И чаю бы горячего?

— Ладно, — засмеялся Хромов. — Я к тебе твою швею-мотористку прикажу отправить, пусть поухаживает. Носочки тебе свежие доставит или душегрейку!

И отключился, гад! Хотя, может, это и к лучшему — не надо, чтобы командир слышал, что именно говорит возмущенный до глубины души подчиненный. Дивин устало снял шлемофон, отстегнул парашют и выбрался из кабины. Посмотрел, как деловито возится с «березиным» стрелок, ободряюще похлопал его по плечу и поздравил с первым боевым вылетом. Окинул внимательным взглядом облепивших «Ил» техников и принялся ждать, когда же у штурмовика появится Тая. Если, конечно, комполка не обманул.

* * *

В последующие дни полк наносил штурмовые удары по минометным и артиллерийским батареям противника, его подходящим к фронту резервам и ближайшим железнодорожным узлам. Пилоты делали по два-три вылета в день, выполняя заявки наземных войск и приказы командования. Работы было так много, что в боевое расписание пришлось включить и молодых летчиков. И, как следствие этого, полк сразу же понес потери. Как ни старались командиры натаскать новичков, передать им свой опыт, теоретические занятия на земле или учебные полеты не могли в полной мере заменить встречу лицом к лицу с немецкими истребителями или вражеский зенитный огонь.

Шестерка «Илов» ушла бомбить железнодорожную станцию, на которой, по данным разведки, скопилось много эшелонов с техникой и боеприпасами. Погода стояла как по заказу — десятибалльная облачность, без осадков, и, значит, штурмовики могли пройти на бреющем, под прикрытием облаков, не опасаясь атаки «мессершмиттов».

Григорий со своими ведомыми остался на аэродроме. Малахов счел нужным дать ему небольшую передышку после изнурительных полетов в предыдущие дни и повел группу сам. Дивин решил не терять время понапрасну, прихватил с собой сержантов, их воздушных стрелков и повел к капонирам, где техники возились возле самолетов.

Морозец на улице сразу начал щипать лицо, и экспат поспешно натянул балаклаву. Б-ррр, холодно!

— Запомните раз и навсегда, — начал Григорий импровизированную лекцию. — Теория без практики мертва, практика без теории слепа. Кто это сказал? — его «студенты» недоуменно переглядывались, но молчали. — Плохо. Плохо, товарищи, не знать своих героев. Эти слова принадлежат великому полководцу Александру Васильевичу Суворову. Давайте же разберемся, что они означают. Возьмем, к примеру, летчиков. В училище вы наверняка не раз чертили схемы различных узлов «Ил-2». Но одно дело видеть их на доске и совсем другое — пощупать их руками вживую. Согласны? Отлично, поехали дальше. С другой стороны, без теоретической подготовки вы легко можете наломать дров, сунув свой нос туда, куда не следует. Возражения имеются? Замечательно.

Тогда слушай мою команду: учебных классов у нас, к моему великому сожалению, нет. Поэтому сейчас вы присоединитесь к своим техникам и под их чутким руководством займетесь изучением вашего боевого оружия — самолета «Ил-2». Вы должны знать его досконально, поскольку от этого, извините за банальность, зачастую будет зависеть ваша собственная жизнь.

И еще один немаловажный момент. Ни в коем случае нельзя отделяться от тех, кто готовит ваши машины к вылету. Эти люди не спят ночами, вкалывают в любую погоду, чтобы потом мы смогли эффективно громить врага. А то я тут слышал недавно, как один из вас довольно пренебрежительно отзывался о своем мотористе, — Григорий пристально посмотрел на Реваза Челидзе, энергичного грузина, который не мог устоять на одном месте и то и дело порывался ринуться куда-то. Сержант мгновенно вспыхнул, дернулся было ответить, но второй ведомый Дивина, круглолицый добродушный татарин Ильмир Валиев, придержал его за рукав шинели и шепнул что-то на ухо. Челидзе мигом сник. — Вот и хорошо, — удовлетворенно подытожил младший лейтенант. — Приступить к работе!

— Ты прям Сергеев из «Путевки в жизнь», — засмеялся Миша Свичкарь, подходя поближе к Григорию, — я заслушался, честное слово![8]

— Ничего, им это на пользу пойдет, — улыбнулся экспат. Окинул механика сочувственным взглядом и покачал головой. Замасленная куртка из чертовой кожи, почерневшее, обветренное лицо и такие же руки, на ногах огромные кирзовые сапоги. — Черт-те что, — в сердцах воскликнул Григорий. — Целый день на морозе, а унты так и не дали!

— Не заводись, — Свичкарь гулко кашлянул в кулак. — Знаешь же, с валенками беда, а унты положены только летчикам. Да ты не переживай, командир, у нас «колеса» просторные, мы портянок побольше навертим, и хорошо.

— Я все равно к комполка схожу! — решительно заявил Дивин. — Пусть к вышестоящему начальству обращается, нельзя этого так оставлять. Помнишь, в Куйбышеве перед отправкой на вещевом складе были — какой там бугай заведовал, на нем гаубицы таскать можно! А одет с иголочки, как генерал. О, кажись, наши возвращаются?

— Ну и слух у тебя, командир, — уважительно поцокал Свичкарь, всматриваясь в небо. — В который раз удивляешь. Я вот ни хрена не слышу и не вижу.

Экспат искренне порадовался, что на лице у него сейчас натянута маска, — в противном случае техник наверняка среагировал бы на его эмоции. Ведь сколько раз давал сам себе слово не демонстрировать свои способности. Что делать, если органы чувств у мантисов гораздо острее по сравнению с человеческими. Хорошо еще, что окружающие его люди до сих пор не обратили на это внимания.

— Раз, два, три, — считал механик заходящие на посадку «Илы», — четыре… Твою дивизию, двоих нет!

Григорий и сам уже давно прекрасно видел, что группа возвращается в неполном составе. Но он до рези в глазах всматривался в небо и жадно прислушивался, надеясь первым заметить опаздывающие машины товарищей. Но тщетно…

Комэск вылетел из кабины злющий как черт. И сразу же кинулся к заруливающему на стоянку Прорве.

— Убью, зараза! — орал белый от бешенства капитан, пытаясь расстегнуть кобуру. — Вылазь немедленно, гаденыш! Я тебя сейчас сам, своими собственными руками…

— Леха, Леха, уймись! — повис у него на плечах экспат. — Что случилось, расскажи толком?

— Отпусти! Отпусти, немедленно! — яростно пыхтел Малахов, пытаясь освободиться. — Руки убери, кому сказал. — Но Григорий продолжал удерживать командира до тех пор, пока тот не угомонился. Рыжков, пользуясь случаем, смылся под шумок, только его и видели.

— Пришел в себя?

— Да! Отпускай.

— Ну вот и хорошо. А теперь рассказывай, что случилось?

— Хрен ли тут рассказывать! — сплюнул комэск. — Дай закурить. Взлетели и собрались хорошо, сам видел. Линию фронта тоже пересекли удачно, прошли на малой высоте. Вышли на железку и почапали по ней строго на север. Примерно через тридцать минут показалась станция. Обнаружили нас немцы на подступах к ней, встретили огнем «эрликонов». Дым коромыслом — ведомый в разрывах едва просматривается. На станции заметили два эшелона. Прорвались через завесу и шарахнули по ним бомбами и эрэсами. У одного паровоз запарил сразу, белый дым из продырявленного котла повалил во все стороны. Да и вагоны загорелись вполне уверенно. Немчура от них так и дернула. По второму не попали.

Фрицы тогда вообще осатанели. Зенитки словно взбесились. Тут я понял, что второй заход делать нельзя, потому что пристрелялись они, вот-вот накроют. Подал команду на выход из атаки. — Малахов сильно затянулся и замолчал, уставясь в одну точку. Он, похоже, даже не чувствовал, что окурок обжигает ему пальцы.

— Ну а дальше? — осторожно спросил Григорий.

— А дальше этот придурок взял да и пошел на станцию снова, — безучастно произнес капитан. — А ведомые его за ним пошли, как привязанные. Сам знаешь, мы молодых всегда учим, чтобы в первом полете за хвост ведущего держались, как пришитые, и все действия за ним повторяли. Прорва-то опытный, противозенитный маневр сделал, как положено, а эти так и шли, будто по ниточке. Их и сбили почти одновременно. Раз, и нет ребятишек. — Комэск сгорбился, махнул рукой и побрел в сторону КП. А экспат отправился на поиски Рыжкова.

— Я тебе клянусь, — чуть не плакал Прорва, — всем, что у меня есть, клянусь — не нарочно так сделал! У меня бомбы не вышли. Я и рычаг аварийного сброса, как обычно, дернул, не забыл. Гляжу, а сигнальная лампочка красным горит, вот я и повернул обратно. Сам знаешь, садиться с бомбами нельзя.

— Ну так и сбросил бы их по дороге в какое-нибудь болото.

— Да не сообразил в горячке! — с отчаянием воскликнул Рыжков. — Эшелон — вот он, перед глазами, как на ладони, решил с толком фугаски использовать. Азарт разобрал, понимаешь? Думаю, врежу гадам — и ходу.

— И что, попал? — осведомился Дивин, стараясь не смотреть на товарища.

— Попал, — уныло отозвался старший сержант. — Два вагона точно в клочья разнес. И путь наверняка повредил. Что теперь со мной будет, как считаешь? — с тревогой поинтересовался Прорва. — Малахов сильно злится?

— А ты пойди и сам у него спроси, — посоветовал экспат.

— С ума сошел! — испугался Рыжков. — Что я ему скажу?

— Правду! — жестко ответил Григорий. — И сделать это надо как можно быстрее, пока либо тебя, либо его под трибунал не отправили. Ну чего глазами хлопаешь? А ты подумал, что комэска запросто обвинить можно в трусости, мол, испугался и вышел из боя. Зато ты у нас герой — невзирая ни на что, выполнял поставленное задание. Как тебе такой вариант? Хочешь стать героем?

Прорва ошалело замотал головой.

— Нет? Славно, какая-то капля мозгов у тебя осталась. Тогда иди. А то ведь возможен и другой вариант: ты нарушил в бою приказ командира, и из-за этого погибли сразу два экипажа. Лучше объяснись, Гришка. Будем надеяться, что капитан просто набьет тебе морду и начальство потихоньку спустит дело на тормозах, ведь летать кому-то нужно? Иди давай, чего встал?!

* * *

Дивин оказался прав. Комполка и в самом деле не стал выносить сор из избы. Можно было только догадываться, чего ему это стоило. Но судя по довольному выражению на лице полкового особиста, капитана Карпухина, майор пообещал ему нечто значительное. Такое, от чего в принципе довольно беззлобный, несмотря на принадлежность к столь грозному ведомству, толстячок не смог отказаться. Лично экспат подозревал, что скоро на гимнастерке грузного чекиста блеснет боевой орден, полученный за некие таинственные заслуги.

А Малахов все-таки втихаря начистил Прорве физиономию после собрания, на котором его хорошенько пропесочил комиссар, и потом заставил лично писать письма родным погибших пилотов и стрелков. Рыжков корпел над ними почти целую неделю, а потом еще долго униженно извинялся перед капитаном.

Григорий же с молчаливого одобрения комэска воспользовался случившимся и насел на молодых летчиков с удвоенной энергией, заставляя их снова и снова отрабатывать всевозможные тактические приемы и элементы пилотажа.

— Без отличного пилотирования у вас никогда не будет хороших показателей в стрельбе и в бомбометании! — раз за разом настойчиво втолковывал им экспат.

Сержанты потихоньку зверели, но терпели. Свернутые матрасы на опустевших топчанах, где еще вчера спали их товарищи, как-то не способствовали проявлению отрицательных эмоций по отношению к требовательному наставнику. Тем более, что совсем скоро упорные тренировки принесли свои результаты.

— Я сбил! Честное комсомольское. Сбил! — захлебывался от восторга сержант Челидзе после очередного вылета.

— Врешь, поди, Реваз, померещилось тебе с перепугу, — подтрунивал над разгоряченным грузином кто-то из летчиков.

— Слушай, зачем так говоришь! — встал на дыбы сержант, уязвленный в самое сердце. — Мне не веришь, у товарища младшего лейтенанта спроси!

— Верно, сбил, — подтвердил Григорий, посмеиваясь. — Рассказывай, Челидзе, не стесняйся, заслужил.

— А ты не верил, — торжествующе засмеялся сержант, грозно сверкая глазами на обидчика. Тот шутливо поднял руки вверх, подтверждая полную сдачу позиций.

— Да рассказывай, не тяни! — не выдержал другой пилот.

— Мы на станцию сегодня ходили, — солидно начал грузин. — Всей эскадрильей летали. Там немцы по нам стреляли. Сильно стреляли: все небо в огнях, дыму, трассы красные — настоящий ад. Но я все делал, как замкомэска учил. Сначала со снижением резко в сторону ушел, — Реваз изобразил ладонью, как выполнял противозенитный маневр, — потом перевел машину в пологое пикирование и сбросил бомбы на батарею.

— Погоди, — удивился кто-то, — но если вы станцию штурмовали, то почему ты бомбы на зенитки потратил?

— Он сделал это по моему приказу, — вмешался экспат. — Мы заранее договорились, что Прорва и Челидзе парой атакуют зенитки, давят их, а мы подходим с небольшим опозданием и бьем эшелоны. Говори, сержант.

Тот благодарно кивнул командиру и продолжил:

— Потом я с креном над фрицами пронесся и вижу в боковую форточку, что они разбегаются. Тогда мы со старшим сержантом другие зенитки давить стали. Хорошо били! И эрэсами, и пушками, и пулеметами.

А тут группа подходит. Ну мы сразу в круг стали, на свои места, и такую карусель закрутили! — Челидзе мечтательно прикрыл глаза и щелкнул пальцами. — Сказка! Там повсюду настоящее море огня было. Эшелоны до небес пылали. И паровозы мы не забыли, тоже вдарили.

И тут смотрю, мимо огоньки какие-то проносятся сверху. Стрелок мне кричит: «Мессеры!» Я голову поднимаю, а прямо надо мной кресты! Вот прямо перед глазами, честное слово. Пулемет сзади заработал, он раз, и сбежал. Мы же в кругу, друг друга прикрываем, попробуй к нам сунься! Товарищ капитан отход скомандовал, и все потихоньку на восток тянуть начали. Фрицы злые, не отстают, лезут все равно. «Маленькие» одного зажгли, но к ним еще подкрепление подоспело, и снова началось.

Вдруг «Як» наш прямо перед моим носом вниз сваливается. Я даже испугаться не успел. Провалился и сразу на горку выходит. А за ним «мессершмитт». Сам ко мне в прицел лезет. Весь в пятнах разноцветных, крестах, под кабиной дракон нарисован. И летчик в кабине в чудном таком шлеме.

— Они у них сеточкой специальной сделаны, — авторитетно заметил Рыжков. — Чтобы голова не потела. Хорошая штука, между прочим.

— Ага, — согласился грузин. — Я тогда подождал чуть-чуть, пока «Як» в сторону отойдет, ногой немного направление подправил и на гашетку нажал. Очередь длинной получилась, зато немец сразу на куски развалился!

— Погоди, — задумался один из летчиков. — Получается, что «маленький» тебе фрица специально подвел, чтобы ты его приголубил?

— А почему он так сделал? — снова вмешался Дивин. И сам же ответил: — Да потому что видел, как мы в кругу друг дружке хвосты стережем и нечисть фашистскую отгоняем. Так что, не зря я с ребятами этот порядок отрабатывал, ох не зря! Видишь, Челидзе, а ты ворчал еще на занятиях. Да не оправдывайся, ворчал! Ладно, пойду я, ребята, у меня зверь не кормлен.

Со зверем этим так вышло. Однажды Григорий вместе с другими летчиками ехал в освобожденный нашими войсками городок. Командир полка решил, что пилотам будет полезно посмотреть на местности на результаты своей работы — совсем недавно полк не раз летал на штурмовку расположенных в этом месте окопов и блиндажей гитлеровцев.

Летчики тряслись в кузове полуторки, с интересом разглядывали места недавних боев. Многим из них не часто приходилось видеть, как выглядит война вблизи, на расстоянии вытянутой руки, а не из кабины штурмовика. Тягостное, если честно, зрелище.

Немцы, отступая, выместили свою злобу на мирных жителях. Расстреливали, вешали, сжигали деревни и села. Это у них называлось создать «мертвую зону» на пути наступающих советских войск.

Когда грузовик проезжал через одну деревню, водитель не заметил кусок перекрученного взрывом железа и пробил колесо. Естественно, остановился для ремонта. Летчики вылезли из кузова и отошли в сторонку перекурить.

Экспат жадно разглядывал открывшуюся перед ним картину. Деревенские дома, которые не пострадали от мин и снарядов, сожгли вражеские факельщики. И теперь над пепелищем возвышались лишь почерневшие от огня трубы русских печей. И тем не менее, жизнь уже потихоньку возвращалась сюда. В это сложно было поверить, но люди селились в бывших дотах и блиндажах, перебравшись в них из тесных погребов, где они ютились в период оккупации.

Маленький чумазый мальчонка в длинной, не по росту, телогрейке, подпоясанной солдатским ремнем, из всех сил тянул санки с ведром воды. Рядом с ним медленно шла совсем уж крохотная девчушка в кургузом пальтишке и ветхих валенках. На руках у малышки сидел облезлый черный котяра с приметной белой грудью и такого же цвета «носочками» на лапах.

Пилоты увидели детей, остановили их и начали торопливо совать все продукты, что были у них с собой. Малахов же, расспросив ребятишек, узнал, что они беженцы из соседнего села. Там с жильем было совсем плохо, и мать решила перебраться в эту деревню.

А Григорий, увидев жалкого худющего кота, вдруг почему-то вспомнил, как нашел однажды маленького котенка. Тогда его пришлось оставить у пехотинцев.

— Как зверя зовут? — спросил он у девочки.

— Не знаю, — равнодушно ответила малышка. — Мы его у родника нашли. Он сам к нам вышел. Мяукал, да так жалобно, что Егорка, — она показала на мальчишку, — сказал взять его. Мамка пусть думает. А мне он не нравится, дяденька, страшный он!

— А ты отдай его мне? — сам того не ожидая, вдруг попросил Дивин. — Отдай, а?

Вот так экспат и обзавелся зверем. У кота оказалась повреждена задняя лапа, ребра торчали так, что становилось боязно, почему они до сих пор не пробили ему шкуру, шерсть выпадала клоками, но Григорий был счастлив. Он по возвращении в полк тщательно отмыл страдальца, вместе с Таей прочистил и перебинтовал лапу и, самое главное, накормил бедолагу. Ко всеобщему удивлению, кот не набросился на еду, а брал ее из миски осторожно, можно даже сказать, деликатно.

— Надо же, — удивлялся больше всех Прорва, — я думал, он у тебя пальцы вместе с миской откусит.

Младший лейтенант устроил зверя под своим топчаном в ящике из-под патронов. Всей эскадрильей долго придумывали коту имя.

— Авиационное что-то должно быть, — доказывал Малахов. — На хрена нам все эти деревенские Васьки-Мурзики?

— Ну да, назови его тогда Элероном или Фюзеляжем, — не соглашался с ним экспат. — Чем тебе обычное имя не угодило?

— Погодите, — осенило вдруг сержанта Катункина. — А помните, нам недавно комиссар рассказывал, что фрицы наши самолеты «шварце тод» прозвали?

— И что с того? — недоуменно обернулся к нему Малахов.

— Ну как же, — улыбнулся летчик. — Шварце — это черный в переводе с немецкого. И найденыш этот подходящего колера.

— Тогда уж пусть целиком прозвище носит, — засмеялся комэск. — Черная смерть! Особенно для мышей.

Да, мышей в землянке водилось много. По ночам они бегали по полу, противно пищали, грызли одежду и даже кусали иногда спящих пилотов.

— На том и порешим, — подвел черту под обсуждением Григорий.

Но Шварце Тод в итоге не прижилось. Как-то незаметно сократили просто до Шварца. Тем более, что котейка не возражал. А немного окрепнув, он как-то ночью устроил обнаглевшим грызунам настоящую бойню и разложил на полу в центре землянки с десяток задушенных мышей.

— Истинный штурмовик, — довольно щурился Дивин, глядя на результаты труда своего питомца. — Ишь как причесал серых тварей, хоть наградные документы оформляй. Даже фотоконтроль для подтверждения не требуется, все наглядно! Учитесь, салаги, — шутливо подначивал он ведомых.

— Я бы не меньше фрицев набил, — отшутился Валиев, — но «Ил» ночью не летает!

А Шварц устало спал, свернувшись в клубок на одеяле Григория.

* * *

В блиндаж, где размещался полковой командный пункт, почти не проникал дневной свет. И поэтому здесь практически круглосуточно горела коптилка, искусно сделанная из снарядной гильзы.

Командиры эскадрилий и их заместители расселись вокруг большого деревянного стола, на котором, помимо коптилки, стоял полевой телефон и лежала сложенная гармошкой карта района боевых действий.

Хромов разговаривал с дивизией, получая, судя по отрывочным репликам, задание на день, а начштаба о чем-то шушукался с комиссаром.

Григорий наклонился к комэску и тихонько поинтересовался:

— Леша, как думаешь, куда сегодня полетим, опять на станцию?

— Вряд ли. Мне тут сорока на хвосте принесла, что немцы перешли в контратаку, ввели в бой танковые части. Так что будем выбивать у них бронетехнику, надо помочь пехоте.

— Откуда дровишки, если не секрет?

— С начальником разведки после завтрака перекурили.

Комполка закончил разговор и аккуратно положил трубку.

— Гитлеровцы яростно атакуют наши позиции у станции Никитинка. Алексей Алексеевич, давай на карте поглядим, что к чему.

Капитан Зотов, начальник штаба полка, расстелил на столе карту. Аккуратист до мозга костей, он обладал высочайшей штабной культурой, а его исполнительность давно стала притчей во языцех. Всегда безукоризненно выбритый, в отутюженной форме, Зотов слыл педантом и сводил с ума подчиненных требованиями соблюдать такой же образцовый внешний вид.

Но при этом он являлся высококлассным профессионалом и энтузиастом своего дела. Его карты являлись настоящим произведением искусства: обстановка была нанесена аккуратнейшим образом, обозначены линия фронта, минометные и артиллерийские батареи, командные пункты противника, разноцветными карандашами выделены цели, по которым наносили удары летчики полка. Так же четко были указаны и позиции наших войск, штабы полков и дивизий в глубине обороны, полевые аэродромы.

Хромов не раз ставил начштаба в пример. И особенно напирал на его умение читать карту буквально с одного взгляда.

— Посмотрел на карту, сличил ее по-быстрому с местностью, а потом точно вышел на цель — вот к чему нужно стремиться! — поучал майор. И Дивин в этом с ним был абсолютно согласен. И пилотов эскадрильи дрючил нещадно. Хотя Зотова и недолюбливал, считал, как и многие, сухарем.

Начальник штаба коротко назвал очередность групп, которым предстояло лететь на задание, еще раз напомнил, кто по какой цели наносит удар, назвал ведущих и перечислил составы групп.

— Вопросы?

— Наводчик в боевых порядках пехоты будет? — Зотов поморщился и сделал вид, что расправляет на карте какие-то видимые только ему одному складки.

— Будет, будет, — вмешался комполка. — И «маленькие» вас сегодня прикрывают, и наземные войска немцев ракетами укажут, чтобы вы ненароком по своим не вмазали. Главное, выбивайте танки! Еще вопросы будут? Идите готовиться к полету.

Пока шагали на КП эскадрильи, экспат несколько раз с неудовольствием взглянул на небо. Погода установилась солнечная, видимость «миллион на миллион», а это означает, что в воздухе они обязательно столкнутся с «мессершмиттами». Значит, следовало особо обратить внимание летчиков и стрелков на это обстоятельство, напомнить им план отражения атаки вражеских истребителей.

— Не о том думаешь, — легко угадал его мысли Малахов. — Лучше еще раз объяснить — особенно молодым — где искать танки. А то будут тыкаться под каждый куст, как твой Шварц в миску с молоком.

— Когда это он тыркался? — возмутился Григорий. — Шварц всегда аккуратно ест, не болтай. А про танки и в самом деле лучше сказать. Ты знаешь, я никак в толк не возьму, чего в наших парнях больше — глупости или самонадеянности? Почему вдумчивая подготовка к полету, попытка предугадать действия противника воспринимается многими как нечто странное и даже оскорбительное, что ли? Мол, принимать решение нужно непосредственно над полем боя, а не заранее.

Капитан искоса глянул на него, тяжело вздохнул, но промолчал.

При всей своей безусловной выучке гитлеровцы все-таки иногда грешили шаблонностью действий. Опытные летчики хорошо знали, что их танки обычно сосредотачивались на лесных опушках, в лощинах, за домами населенных пунктов. А гаубичные и минометные батареи следовало чаще всего искать на обратных скатах высот.

В эскадрилье было семь экипажей, но на самолете Катункина мотористы второй день меняли двигатель, а Челидзе подломил во время небрежной посадки «ногу» и тоже выбыл из игры. Так что идти на штурмовку предстояло впятером. И это добавляло проблем, потому что для построения эффективного круга требовалось минимум шесть машин.

Жмурясь от яркого солнца и ослепительного снега, Дивин сидел в кабине своего самолета в ожидании сигнала на взлет и наблюдал за тем, как бойцы батальона аэродромного обслуживания и местные жители расчищают взлетную полосу. Все в полку уже привыкли к тому, что после снегопадов женщины, старики и даже дети приходят, чтобы помочь. За время оккупации люди пережили столько ужасных минут, что готовы были лечь костьми, но не допустить повторного прихода гитлеровцев в их дома.

— Командир, ракета!

— Вижу, старшина.

Дивин вырулил на старт и дал мотору полные обороты. Подняв за собой тучи снежной пыли, груженный под завязку штурмовик пробежался по взлетной полосе, нехотя оторвался от земли и стал медленно набирать высоту.

Над аэродромом, где базировались истребители, сделали несколько кругов, дожидаясь, пока шестерка «Як-7» поднимется в воздух и займет свое место над «Илами». Набрали высоту в полторы тысячи метров и пошли к линии фронта.

Там вовсю шел бой. На земле то и дело расцветали облака взрывов, сновали маленькие жучки танков, сверкали огненные точки орудийных выстрелов. В воздухе так же завязалось сражение. Советские штурмовики и бомбардировщики пытались помочь своим наземным войскам, гитлеровские — своим. А истребители и одной и другой стороны старались прикрыть одних и помешать другим. К земле уже протянулись несколько черных следов от упавших самолетов и висели белые купола парашютов.

В эфире творилось черт знает что: висел густой русский мат, лающие команды на немецком, крики радости и боли. Экспат пытался уловить в этой какофонии команды своего наводчика, но пока что без особого успеха. А без команд с земли действовать было тяжело — разобраться самостоятельно с целями для штурмовки практически невозможно.

Григорий посмотрел в сторону «Яков» — не бросят ли они их, вдруг поддадутся искушению и рванут в бой? Но нет, истребители прикрытия ходили над ними ножницами, страхуя от возможных атак «мессеров».

— «Горбатые»! — пробился вдруг сквозь кашу и треск в наушниках чей-то знакомый голос. — Здесь «Волна-5», вы слышите меня?

— «Волна-5», я — «Штык-2», слышу тебя хорошо. Дайте обстановку, — мгновенно отозвался Малахов.

— «Штык-2», — обрадовался авианаводчик, — берите правее. Курс восемьдесят. Еще правее! Вот, теперь правильно идешь. Танки на опушке леса, атакуйте!

— Принято. «Штыки», атака.

Экспат привычно подал в баки углекислый газ и закрыл бронезаслонку маслорадиатора. «Ил», повинуясь его приказу, опустил нос и вошел в пике. Земля прыгнула навстречу, начала стремительно расти, но Григорий ловил глазами прячущиеся танки. Ага, вот они! Дивин дал очередь из пулемета, сделал небольшую поправку и выпустил эрэсы. Четыре огненные кометы вылетели из-под крыльев, устремились к цели. Сегодня оружейники подвесили на направляющие не привычные РС-82, а гораздо более мощные крупнокалиберные РОФС-132. Внизу расцвели огненные бутоны, экспат отчетливо увидел, как один танк, получив прямое попадание в моторное отделение, взорвался.

К штурмовикам протянулись первые трассы зенитных снарядов, и летчик мгновенно выполнил маневр, уходя с линии огня. Поймал в перекрестие прицела выползающие из своего укрытия туши, дождался, пока они окажутся в нужном месте, и нажал кнопку. «Ильюшин» резко «вспух», освободившись от бомб, и Григорий потянул ручку, выводя машину из пикирования.

— Есть попадание! — крикнул по СПУ стрелок. — Здорово врезали гадам, командир!

«Илы» прорвались сквозь заградительный огонь, сбросили бомбы и обстреляли эрэсами изготовившиеся к атаке фашистские танки. Вышли из зоны действия зенитных орудий и встали в круг.

— Отлично, «Штык-2», хорошо отработали! — похвалил наводчик. — Сделайте еще заход.

— Понял, выполняю.

Эскадрилья закружила над полем боя, самолеты по очереди заходили на цель и обстреливали немцев из пушек и пулеметов. Гитлеровцы среагировали на их действия, несколько «мессершмиттов» свалились сверху и попытались атаковать штурмовики. Но им наперерез сразу же бросились «Яки».

Ведущий истребителей попался опытный, он не стал кидаться на врага сразу всеми своими силами. Фашисты ведь обычно нападали двумя группами: одна сковывала наше прикрытие, другая в это время спокойно, без помех била по штурмовикам. Поэтому «Яки» тоже разделились, и четыре подкравшихся со стороны солнца «Ме-109» встретили достойный отпор. Причем воздушные стрелки «Ил-2» так же не остались в стороне и угостили фрицев хлесткими пулеметными очередями.

— Размочили! — крикнул кто-то, когда один из зазевавшихся фрицев вдруг вспыхнул и начал падать. Остальные сразу же снизили натиск и стали выходить из боя. Пара «Як-7» рванулась за ними, а оставшаяся четверка продолжила бдительно охранять штурмовики.

— Молодцы, «горбатые», можете идти домой, — поблагодарили с земли.

Группа легла на обратный курс. Дивин по привычке пересчитал самолеты: все пять на месте. Да и «Яки» тоже не понесли потерь. А навстречу уже спешили самолеты первой эскадрильи — Григорий узнал их по красным кокам винтов. Экспат отсалютовал товарищам, покачав крыльями, и мысленно пожелал им удачи. На душе было светло и радостно.

* * *

Правду говорят, что двух одинаковых вылетов не бывает. В этом Григорий убедился очень скоро. Хотя, казалось бы, задание то же самое: штурмовать немецкие танки, район прежний, знакомый по первому вылету, ан нет — пойти наперекосяк все может в любую секунду. Поэтому не ленись, не полагайся на авось, а думай, много думай — пытайся предугадать, чем враг может ответить на твои действия.

Ведь предлагал комэску немного изменить маршрут, зайти на цель с другой стороны, но тот отмахнулся от него как от назойливой мухи и легкомысленно ответил:

— На воду дуешь, Гришка, фрицам сейчас не до нас. Видел, как их с утра приложили? А пехота еще добавила. Так что не майся дурью. Лучше напомни, чтобы за высотой следили и ниже четырехсот метров не снижались, танки враз гостинец выпишут.

Что верно, то верно. Когда штурмовики опускались слишком низко над землей, немецкие танкисты частенько расстреливали их в упор. Но ведь поговорить стоило не только об этом! Дивин прикусил губу, круто развернулся и направился к своему самолету. Там кипела работа: машину заправляли горючим, маслом, водой, подвешивали бомбы и реактивные снаряды, пополняли боезапас пушек и пулеметов. Старшина Пономаренко возился с УБТ, не доверяя никому обслуживание своего оружия.

— Андрей, все в порядке? — осведомился на всякий случай экспат. Стрелок молча поднял большой палец. — Не затягивай, скоро опять полетим.

Неприятности начались очень скоро. Когда штурмовики подошли к аэродрому истребителей, там не оказалось ни одного «Яка». А на запрос Малахова с земли ответили, что все самолеты вылетели по приказу комдива прикрывать переправу — немцы устроили на нее мощный налет.

Чертыхнувшись, капитан приказал продолжать полет. До линии фронта добрались без каких-либо происшествий. Вышли к цели. Авианаводчик на этот раз не смог пробиться к ним на связь, в эфире стоял дикий шум-гам, треск и улавливались лишь обрывки слов.

Правда, и без всяких подсказок летчики быстро нашли вражеские танки. Вот только вместо заявленных разведкой двадцати — двадцати пяти на позиции советских войск ползли минимум сорок бронированных машин. Наша пехота держалась из последних сил, а артиллеристы огрызались вяло. Хотя и небезуспешно — на поле горело около десятка вражеских танков.

Ко всему прочему в воздухе стаей потревоженных галок вились несколько десятков самолетов различных типов. Складывалось такое ощущение, что воздушный бой как начался с самого утра, так и не затихал до сих пор.

«Илы» с ходу пошли в атаку. Сбросили бомбы, сделали повторный заход, обработали фрицев эрэсами. Закрутили круг, поливая немцев пулеметно-пушечным огнем. Несколько танков задрали хоботы орудий и стреляли по штурмовикам. В этот момент ведомый Малахова, забыв, видимо, в горячке боя о предупреждении Григория, чересчур снизился. И очередной снаряд ударил в машину неосторожного летчика. «Ил-2» вздрогнул и клюнул носом.

— Прыгай! — закричал экспат, увидев, как пламя вырвалось из-под радиатора и быстро перекинулось на плоскости и на фюзеляж, но тут же осекся. Куда прыгать, под ними поле боя. Попадешь в лапы гитлеровцев, они церемониться не будут, в лучшем случае пристрелят на месте. Ну а в худшем… доводилось видеть, что они вытворяли с пленными, лучше уж самому…

Самолет неуклюже отвалил в сторону с неработающим мотором. Начал планировать, потом, не выпуская шасси, плюхнулся на брюхо, пополз по полю, но практически сразу натолкнулся на какое-то препятствие, скапотировал, перевернулся и упал на спину. Один из вражеских танков неторопливо подполз к месту падения и выпустил по самолету несколько снарядов в упор. Взрыв, к небу взметнулся язык пламени и черного дыма.

— «Штыки», уходим! — немедленно скомандовал комэск. Надежный круг из четырех машин не построишь, испытывать судьбу дальше — форменное самоубийство. — Идем правым пеленгом, компактно, сократить дистанцию, стрелкам не зевать!

Но беда, как известно, не приходит одна. Только-только перетянули через линию фронта, оказались над территорией, занятой советскими войсками, и облегченно выдохнули, как с земли вдруг прорезался авианаводчик:

— «Горбатые», на хвосте «мессеры»! Сзади «мессеры», слышите меня?! «Маленькие», фрицы преследуют наши штурмовики. Все, кто меня слышит, помогите «горбатым»!

Застучал пулемет Пономаренко, через мгновение к нему присоединились и другие стрелки. Но шестерка «худых» уже заняла выгодную позицию, повисла на хвосте группы и начала энергично поливать «Илы» огнем. Четверо атаковали сверху, а пара норовила зайти снизу.

— Гриша, крен вправо, — командовал старшина. — Давай! Резче!

По крылу ударила хлесткая очередь, управлять самолетом сразу стало тяжелее. Еще один сильный удар, экспат услышал, как вскрикнул Пономаренко и перестал стрелять. Дивин не успел спросить его, что случилось, а новый снаряд задел фонарь, и летчика обдало осколками. Хорошо, прикрыла бронеспинка кресла. А дальше удары посыпались один за другим.

Григорий затравленно оглянулся. Неужели все? Увидел приближающийся «мессер», успел рассмотреть довольное, улыбающееся лицо фашистского летчика и бессильно ругнулся. Сейчас его будут добивать!

Но что это? Фриц вдруг резко потянул вверх. Дивин во всех подробностях рассмотрел выкрашенное желтой краской брюхо, черные кресты на плоскостях, успел удивиться столь странному поведению немца, а в следующий миг тот с ревом пронесся над ним, заставив вжаться в сиденье.

На хвосте у удирающего «мессершмитта» повис наш «Як-7». Экспат машинально запомнил номер на стабилизаторе — 17. Буквально через секунду фашист вспыхнул и рухнул на землю, а краснозвездный «ястребок» крутанул лихую бочку и устремился в погоню за новым врагом.

Ситуация резко поменялась. Вовремя подоспевшие истребители разогнали немцев, сбили при этом трех из них. Григорий закрутил головой, выискивая товарищей, но не обнаружил никого из них поблизости. Видать, в момент атаки группа окончательно рассыпалась.

— Пономаренко! Андрей, ты жив?

— Нормально, — донесся по СПУ слабый голос стрелка. — Царапнуло по башке чуток, я и отключился на время. И плечо, кажется. Голову, зараза, кровью залило, ничего не вижу. Как наши дела, командир?

— Не переживай, — обрадовался экспат. — «Яки» выручили, идем домой. Ты держись, пожалуйста!

Пара «Як-7» подошла сбоку, пристроилась к поврежденному штурмовику. Передатчиков у них явно не было, потому что ведущий при помощи жестов попытался узнать, может ли Григорий продолжать полет, не собирается ли прыгать. Дивин, как мог, ответил тем же способом, что, мол, хрен его знает, но будет тянуть, сколько получится. Истребитель явно неодобрительно покачал головой, а потом отвалил, заняв место чуть выше и позади искалеченного «Ила».

— Старшина, слышишь меня? Нас «ястребки» сопровождают. Так что не дрейфь, не сожрут гансы! Ты, главное, держись, скоро приземлимся. Андрей?

— Понял, — очень тихо ответил стрелок. — Я постараюсь.

Все последующее время полета экспат сидел как на иголках, с ненавистью поглядывая на часы. Минуты тянулись невыносимо долго, стрелки словно застыли на месте. Пару раз Григорий только неимоверным усилием воли останавливал начинающийся процесс трансформации — настолько его выводило из себя собственное бессилие, отсутствие возможности оказать помощь раненому товарищу.

Оказавшись, наконец, над родным аэродромом, Дивин сразу, без привычного круга, зашел на посадку. Машина сильно ударилась о землю, как он ни старался приземлиться как можно более мягче, понеслась по взлетке, едва-едва реагируя на его команды. Чиркнула крылом по сугробу, подняв снежный фонтан, прокатилась еще несколько метров и устало замерла, будто исчерпала все силы.

Экспат быстро освободился от привязных ремней, отстегнул парашют и, поминая тихим незлым ласковым словом чью-то мать, с усилием сбил назад фонарь. Выскочил на крыло и метнулся к месту стрелка. Ствол пулемета нелепо задран вверх, кабина порядком раскурочена, а самого Пономаренко не видно. Дивин перегнулся через борт, не обращая внимания на торчащие осколки стекол.

Старшина скорчился на полу и тихонько постанывал. В глаза бросились пятна крови на щеке и темное пятно на левом плече. Григорий ухватился за воротник комбинезона и потянул стрелка на себя. Тот вскрикнул и обмяк — видимо, потерял сознание.

— Осторожно! — закричал подбежавший Свичкарь. — Давай вместе, командир.

Вдвоем они извлекли стрелка из кабины. К штурмовику уже подъехала санитарная машина. Из кабины выскочил полковой эскулап, а двое бойцов тащили из кузова брезентовые носилки.

— Кладите его, — суетился врач, — только, ради бога, аккуратнее. Вот так. А теперь несите в машину, и срочно ко мне! Лейтенант, вы ранены? — он обратил внимание на Дивина.

— Нет, со мной все в порядке, — вяло ответил экспат. — Доктор, как он, жить будет?

— Разберемся, — врач повернулся, разом потеряв всякий интерес к Григорию, и полез в машину вслед за носилками. — Но вы потом ко мне загляните на всякий случай! — крикнул он уже из кузова.

— Ладно, — отмахнулся от него младший лейтенант.

— Хорошо тебя приласкали, командир! Скажи, как ты на нем вообще летел?

Григорий обернулся. Свичкарь с задумчивым видом разглядывал самолет. Дивин перевел взгляд на машину, судорожно сглотнул, медленно обошел ее по кругу, и холодок запоздалого страха пробежал по спине.

Правый элерон полностью отбит. В левом — пробоина примерно двадцать на пятнадцать сантиметров. Правая половина руля высоты совершенно разбита. Поперечные пробоины в киле достигали, на глаз, тридцати сантиметров. Полотняная обшивка руля поворота сорвана. Лонжерон центроплана поврежден в нескольких местах. Фонарь вдребезги разнесен пулеметной очередью. Множество пробоин и в планере самолета.

— Это ж сколько раз в тебя попали-то? — прищурился техник. — Эй, хлопцы, — окликнул он застывших с разинутыми ртами оружейника и прибориста. — А ну, давайте-ка вместе посчитаем.

Дивин потянулся за папиросами. Но не успел закурить, как на него налетел Малахов в компании с весело гомонящими летчиками и стрелками.

— Живой, Кощеюшка! — облапил друга комэск. — А я уж думал, что тебя «мессы» срубили! Нас-то тоже погоняли изрядно, едва отбились — хорошо, «маленькие» на выручку подоспели. Глянули, а тебя нет… Итическая богомышь, вы только посмотрите! — капитан заметил состояние дивинского штурмовика и остолбенел. — Пономаренко жив?

— Ранен, — тихо ответил экспат. — Сейчас отдышусь маленько и пойду проведаю его в санчасти. Ну что, сколько там, Миша?

Свичкарь озадаченно скреб в затылке, сверяя свои подсчеты с результатами других техников.

— Ерунда какая-то, — доложил он. — У нас тут вышло — плюс-минус — около ста пробоин. Как же ты летел, командир?

— Ну что ты заладил: «как» да «как», — криво усмехнулся Григорий. — Не знаю! Леш, а у нас вино осталось? Ну то, что нам пехотинцы подарили?

* * *

— О чем ты? — удивился Малахов. — Какое вино, тут две, а лучше сразу три наркомовские нормы нужно. Ты ж, по сути, заново родился. С такими повреждениями прилетел, да еще и сесть умудрился. Свичкарь, просвети нас — вы его машину ремонтировать возьметесь?

Техник переглянулся с товарищами и решительно ответил:

— Нет! Ее теперь только на списание. Снимем мало-мальски уцелевшие узлы, приборы — и в утиль. Бесполезно ремонтировать, пустая трата времени и сил. Ты уж извиняй, командир, — добавил он виновато.

— Брось, Миша, — экспат наклонился, зачерпнул немного снега и, зашипев словно разъяренный кот, энергично умылся им. — Я и сам вижу, что «четверка» свое отлетала.

— С тобой точно все в порядке? — подозрительно осведомился капитан, глядя на окрасившийся в розовый цвет снег в руках Дивина. — Может, доктору показаться?

— Ерунда, — фыркнул Григорий, — несколько пустяковых царапин. А про вино я у тебя спросил не для себя. Хочу на аэродром к истребителям съездить и ребятам тамошним проставиться — если бы не они, то хана нам с Андрюхой. Гарантированно!

— А, — кивнул Малахов, — понял. Что ж, дело хорошее. Тем более, что ты теперь все равно безлошадный, так что не вижу препятствий. Думаю, и Батя тоже возражать не станет. Съезди. Только мой тебе совет, лучше коньяк возьми.

Когда летчики осматривали один из освобожденных нашими войсками городов, к ним подошли несколько красноармейцев во главе с лейтенантом в коротком ватнике. Поздоровались, поинтересовались, на каких именно самолетах летают товарищи летчики. Узнав, что на «Ил-2», неожиданно пришли в бурный восторг, долго трясли руки, благодарили.

Оказалось, что во время недавних боев на подступах к городу эту стрелковую часть прижали к земле плотным огнем вражеские доты. Красноармейцы залегли на снегу, не смея поднять головы, и не чаяли уже выбраться живыми из этой передряги.

— А тут несколько «горбатых» откуда ни возьмись, — улыбался лейтенант. — Низко-низко, чуть ли не у нас по головам прошли и как врезали фрицам! От них только рожки-ножки во все стороны полетели. А мы, как такое дело увидали, поднялись и одним броском в город ворвались. Выручили, ребята! Очень здорово выручили!

— Да ладно, — смущались пилоты, — что такого — это же наша работа. Сегодня мы вас, а завтра, не дай бог, плюхнемся где-нибудь поблизости, ваш черед наступит нам на подмогу идти.

— Нет, братья-славяне, — засмеялся лейтенант, — вы уж лучше не падайте. Летайте там, повыше, и нас огоньком, огоньком поддерживайте! Глядишь, так бесноватому хребтину сообща и переломим. Кстати, не побрезгуйте, мы тут от лица всех наземных войск хотим отблагодарить вас, как положено. Эй, старшина, одна нога здесь, другая там — быстро сюда пойло трофейное волоки! Накрыли тут, — пояснил он задорно, — штаб или склад — хрен поймешь. Они драпать собрались, шмотки свои погрузили, да не вышло — мы раньше подоспели. В одном грузовике кучу ящиков с бутылками обнаружили. Думали, водка или шнапс ихний, а оказалось — вино. Политрук наш вылить собирался, а я не дал. Решил приберечь на подарки. Вот, как чувствовал, — белозубо улыбался пехотинец. — Так что уважьте, не побрезгуйте!

И, не обращая никакого внимания на слабые протесты летчиков, загрузил-таки в их машину несколько ящиков с вином. Прорва, у которого в подобных случаях сразу же просыпалась хозяйственная жилка, мигом раздобыл где-то несколько немецких шинелей и тщательно укутал драгоценный продукт, чтобы тот не полопался на морозе.

После возвращения в часть пилоты втихаря разделили подарок между эскадрильями. Вечером сняли пробу и…

— Хрень какая-то, — высказал общее мнение Рыжков, скорчив недовольную гримасу. — Кислятина! Лучше нашей традиционной водочки все-таки ничего нет. Слышь, Катункин, достань мою фляжку из «сидора», сейчас перебьем эту гадость.

— Подожди, — Катункин достал из ящика пузатую бутылку, покрутил в руках и вдруг ахнул. — Коньяк! Чтоб мне сдохнуть, настоящий коньяк! Французский! Вот это пехота обмишурилась — такую ценность проглядела! А ну, братцы, — под радостный рев пилотов крикнул он, — выливайте этот сочок, подставляйте кружки — сейчас настоящую амброзию дегустировать будем. Нет, это ж надо, почти два ящика французского коньяка на халяву!

А вот экспату вино неожиданно понравилось. Особенно красное сухое. Оно по вкусу напомнило ему то, что они заказали с друзьями на прощальном ужине в Сан-Эндрю перед его отъездом в училище ВКС. Название давно выветрилось из памяти, но вот терпкий аромат темно-рубинового напитка, оказывается, прошел с ним через все это время и реальности.

Поэтому, когда Малахов решил отдать длинные бутылки из темного стекла на кухню, экспат решительно воспротивился и спрятал их под свой топчан, потеснив ради такого случая коробку Шварца. Кот, мягко говоря, не обрадовался такому развитию событий, но оспорить решение хозяина, естественно, не смог. Так, пошипел немного, пообижался, но в итоге смирился. Или просто сделал вид, что смирился, намереваясь отомстить, когда представится такая возможность. Хрен поймешь, что на уме у этого мехового подонка!

Но прежде Григорий навестил в полковом санбате Пономаренко. Старшина щеголял перебинтованной головой и плечом, но выглядел вполне бодро. По крайней мере, доктор однозначно пообещал ему, что в тыл не отправит, а оставит долечиваться в родной части.

— Вот и славно! — искренне обрадовался экспат. — Кстати, мне сказали, что ты крови много потерял. Так вот, держи вино, — младший лейтенант воровато оглянулся и сунул бутылку под одеяло, — красное в таких случаях очень полезно. Не спорь с командиром! Граммов по пятьдесят каждый день принимай.

— Есть, — слабо улыбнулся стрелок. — А как там наша «четверка»?

— Отлеталась, — тяжело вздохнул Дивин. — Сказали, что ремонту не подлежит. Так что лечись спокойно, мы с тобой все равно пока безлошадные.

— Жаль, — расстроился Пономаренко.

— Ладно, ты выздоравливай, я тебя обязательно навещу!

В истребительный полк Григорий поехал через три дня, когда представилась такая оказия. Капитан Зотов отправился в гости к соседям, чтобы обговорить вопросы взаимодействия во время полетов, и захватил с собой экспата.

Когда добрались, уже начало темнеть. Начштаба ушел по своим делам, а Дивин, разузнав предварительно, не на задании ли еще летчики, бодро направился в землянку нужной ему эскадрильи. Истребители, как оказалось, азартно резались в домино. И на вошедшего не обратили никакого внимания. Ровно до тех пор, пока их не обдало потоком холодного воздуха из открытой двери.

— Плотнее захлопни! — недовольно повернулся к Григорию один из игроков. — Оп-па, а ты кто такой? Братцы, гляньте, что за чудо-юдо в карнавальной маске? — Пилоты прекратили стучать костяшками и с интересом уставились на незнакомца. Экспат усмехнулся, снял ушанку и потянул с головы балаклаву.

— Будем знакомы, младший лейтенант Дивин, 586-й штурмовой. — Представился он, проведя ладонью по колючему ежику волос.

— «Горбатый»? — засмеялся кто-то. — Проходи, раздевайся, гостем будешь. Ребята, уступите место. Какими судьбами, лейтенант? Эй, да подвиньтесь вы!

Григорий опустил на дощатый пол вещмешок, снял шинель, аккуратно повесил ее на вбитый в стену гвоздь и прошел к столу.

— Три дня назад мы штурмовали немецкие танки под Никитинкой, — начал Дивин. — Во время отхода нас зажали «мессеры». Спасибо, помогли ваши. Кто в тот день летал на «Яке» с номером семнадцать?

— А, вон оно в чем дело, — разулыбались истребители. — Костя, чего застыл, это к тебе!

Из-за стола поднялся невысокий стройный паренек с приятным открытым лицом.

— Лейтенант Каменский, — представился он.

— Спасибо, друг, — с чувством пожал ему руку Григорий. — Ты тогда меня и стрелка буквально из могилы вынул! Еще несколько секунд, и добили бы нас фрицы.

— Погоди-ка, — нахмурился лейтенант, — так это у тебя на фюзеляже Кощей Бессмертный нарисован? Братцы, — повернулся он к товарищам, — помните, я вам рассказывал — у него машина как дуршлаг была. Я вообще не понял, как она летела! Неужто сел на таком решете?

— Так на то я и Кощей! — засмеялся экспат. — Вот, держи, это ребята наши вам в благодарность собрали, — он протянул Каменскому туго набитый и характерно позвякивающий «сидор».

— О! — довольно зашумели летчики. — Вот это по-нашему! Сразу чувствуется, что у вас в полку правильные ребята, таких прикрывать одно удовольствие.

Истребители пригласили Дивина за стол. Быстро собрали нехитрую фронтовую закуску, расставили алюминиевые кружки, пустили в дело привезенные Григорием подарки. А потом и собственные заначки. Поговорить коллегам было о чем.

В итоге обратно к себе в часть экспат возвращался малость подшофе. Его дружно уговаривали остаться на ночь, но отыскавший Дивина капитан Зотов был неумолим. Не помогли даже доводы, что, мол, все равно ему лететь не на чем и не с кем.

— Ничего, по аэродрому подежуришь, — спокойно пообещал Алексей Алексеевич. — Работа на свежем воздухе тебе только на пользу пойдет.

Григорий очень тепло попрощался с истребителями, предложил в следующий раз встретиться уже на территории штурмовиков. Залез в штабную «эмку», поудобнее устроился на заднем сиденье и благополучно вырубился. Уснул так крепко, что начштаба его еле-еле растолкал, когда они глубокой ночью добрались до своей части.

Поеживаясь от пронзительного ветра, что задувал под шинель и пробирал до самых косточек, экспат брел к землянке. Хмель еще бродил в голове, мир вокруг представлялся не таким уж и плохим, а все беды, что свалились за последнее время, казались не столь уж и тяжкими.

Единственное, что несколько напрягало, так это полное непонимание того, к чему, собственно, стремиться? В Империи все было просто и понятно — есть карьерная лестница, семья, друзья. А здесь? Или этот мир теперь стал для него родным? И однополчане, с которыми он дерется бок о бок, и есть его новая семья и друзья? Но что потом, когда война закончится — не может же она продолжаться бесконечно? Эх, и загадочный старик Махров пропал, ни слуху ни духу…

— Стой, кто идет? — громко окликнул его часовой, оторвав от непростых раздумий.

— Свои, — отозвался Дивин. — «Линкор»!

— «Крейсер». Проходи.

Григорий спустился в землянку. Коптилка едва освещала середину помещения, в углах лежали глубокие тени. Кто-то из летчиков похрапывал, кто-то ворочался и тоненько постанывал. Экспат осторожно, стараясь сильно не шуметь, разделся и прошел к своему топчану. Нахалюга Шварц вольготно развалился посреди постели и при приближении хозяина лениво приоткрыл один глаз, протяжно зевнул и сладко-сладко потянулся, цепляя когтями одеяло.

— Вали давай, — шикнул на него Дивин. Но оборзевшее животное лишь недовольно дернуло ухом и не двинулось с места. — Вот я тебя сейчас!

— Гришка, зараза, уймись, дай поспать! — приподнялся на своем месте взъерошенный Малахов.

Экспат невольно улыбнулся, столь комично выглядел капитан.

— Все, все, больше не буду, спи!

* * *

Летчики сидели за столом и прокладывали маршрут полета. Они вооружились линейками и целлулоидными транспортирами, разложили карты и усердно корпели над ними — ни дать ни взять школьники за выполнением домашнего задания. Вот только экзаменатор куда как серьезнее школьной училки.

Малахов, сверившись со своими записями задания, полученного от комполка, после напряженных вычислений продиктовал, наконец, пилотам названия пяти населенных пунктов, которые и стали контрольными точками. Летчики обвели их, соединили — и, вуа ля, маршрут готов. Григорий, как замкомэска, продиктовал полетное время на каждом участке и компасные курсы.

Сегодня четверке «Ил-2» их эскадрильи предстояло вылететь на штурмовку складов и штаба какой-то немецкой части, разместившейся в одной из деревень. Капитан решил не рисковать понапрасну и составил маршрут таким образом, чтобы группа вышла на цель со стороны немецкого тыла. Вроде простенький прием, ничего особо выдающегося, а не раз здорово выручал штурмовиков, вводя в заблуждение немецких зенитчиков.

А еще Малахов рассчитал полетное время, и если все пойдет так, как надо, то в момент захода на цель солнце будет слепить вражеские расчеты. Тоже вроде мелочь, но из них и складывается успех операции.

Дивин сегодня летел на одноместном «Иле». Его «четверку», как и предсказывал Свичкарь, списали, новых машин в обозримом будущем не ожидалось — все резервы гнали под Сталинград, где весьма успешно развивалось советское наступление, — и полковые умельцы активно шерстили окрестности в поисках сбитых «Ил-2» в надежде разжиться деталями с них или, если повезет, восстановить самолет целиком.

В одной из ранее совершенных вылазок техникам улыбнулась удача: они наткнулись на штурмовик, который, как в таких случаях говорили летчики, «сушил лапти», сев на вынужденную посадку на одной из лесных опушек. Бог весть, что случилось с пилотом, но специалисты его полка так и не приехали за «Илом». А техники 586-го подсуетились, оперативно увезли искалеченный самолет, долго-долго шаманили над ним, но все-таки поставили в строй. За что получили искреннюю благодарность от Хромова, который клятвенно обещал заполнить на них наградные документы.

Как бы то ни было, но теперь в части появился своего рода разгонный «Ил-2». Самое интересное, что, невзирая на отсутствие на нем воздушного стрелка, штурмовик под номером «пятнадцать», пилотируемый по очереди безлошадными летчиками, раз за разом возвращался на аэродром. Пробоины, конечно, привозил, но не настолько критичные, чтобы машина нуждалась в серьезном ремонте.

Экспат, правда, даже будучи в курсе данного немаловажного обстоятельства — пилоты народ суеверный, — все равно как-то не особо рвался сесть за штурвал этого самолета. В свое время он был одним из тех, кто поломал немало копий, требуя от командования поставить перед заводом-изготовителем вопрос ребром и заставить инженеров подумать над двухместным вариантом штурмовика. И делать теперь, после стольких баталий, шаг назад…

— А может быть, ты просто боишься? — с ехидной ухмылочкой поинтересовался полковой особист капитан Карпухин, присутствовавший на постановке задачи. Это был довольно подлый удар, Григорий даже не нашелся сразу, что на это ответить.

— Не перегибайте палку, — нахмурился Хромов. — Младший лейтенант никоим образом не заслужил столь тяжкого обвинения. И, я уверен, прекрасно сегодня слетает на «пятнашке». Правда ведь, Дивин? — с нажимом поинтересовался майор, напирая на последнюю фразу.

— Есть на «пятнашке»! — вытянулся экспат, стараясь не смотреть на жадно впившегося в него внимательным взглядом Карпухина. Вот сука брехливая, сам не летает, а туда же. Посадить бы тебя разок в кабину воздушного стрелка и под зенитный огонь или атаку «мессов» отвезти, чтобы в следующий раз поменьше рот свой поганый разевал! Но вслух, разумеется, Григорий ничего подобного не произнес. Хватит уже, наелся досыта общением с местными контрразведчиками. И так уже все пилоты недоумевают, почему у него при без малого трех десятках успешных боевых вылетов до сих пор на гимнастерке только один сиротливый орден Красной Звезды. Да и тот получен за давнишние заслуги, не имеющие никакого касательства к пребыванию экспата в полку. И это при трех сбитых самолетах и приказе наркома обороны о том, как положено награждать летчиков за определенное количество совершенных штурмовок.

Экспату, в принципе, это не слишком мешало. Ему, скорее, совершенно не улыбалось вновь оказаться оторванным от неба. А ордена… не за них воюем!

Всю ночь шел снег. К утру он поутих, но видимость все равно оставляла желать лучшего. Григорий немного беспокоился за Челидзе и Валиева — все-таки опыта у ребят пока еще немного, как они себя поведут в сложных погодных условиях? На Прорву надежды мало — в деле ориентировки он до сих пор безбожно плавал. Недавно Малахов попробовал было поручить ему вести группу, но старший сержант сначала умудрился сорвать сбор над аэродромом, заложив слишком маленький круг, а потом вообще блуданул и, если бы не внимательность Катункина, вовремя заметившего, что они идут явно не туда, куда нужно, быть бы скандалу.

После полета Рыжков Христом Богом просил комэска больше никогда не ставить его ведущим. Тот, конечно, от души выматерил Прорву, но настаивать не стал. Что поделать, не каждому дано искусство водить группы. И переключился на Катункина, зарекомендовавшего себя очень даже неплохо.

Но опасения Григория одолевали напрасно. Невзирая на то что четверка «Илов» следовала на малой высоте, никто из летчиков не оторвался от группы, не потерялся, и на последнюю перед целью контрольную точку — железнодорожную станцию — они вышли все вместе. Отсюда было уже рукой подать до нужного села, и Дивин скомандовал приготовиться к атаке.

Штурмовка удалась. Фрицы явно не ожидали их появления. На одном конце села громоздились штабеля ящиков с боеприпасами и бочек с горючим, а на другом сгрудились в кучу штабные машины, легковушки офицеров и фургоны радиостанций. Атакуй, кого хочешь, — на выбор. Сориентировавшись, экспат велел товарищам делать, как он, и спикировал вначале на штаб.

Шестнадцать стокилограммовых бомб взметнули высокие султаны взрывов, разнеся вдребезги множество автомашин. Вражеские зенитчики спохватились поздно — в селе возникло сразу несколько очагов пожаров, над избами стелился густой дым, который не давал гитлеровским расчетам прицелиться, а офицеры и солдаты беспорядочно метались между домов, усиливая панику и неразбериху.

А «Ильюшины» описали полукруг и расчетливо, хладнокровно, точно атаковали склады. Сначала в штабеля вонзились огненные стрелы эрэсов, а потом дымные жгуты пушечных и пулеметных очередей.

Сначала среди ящиков и бочек блеснуло пламя, а потом вдруг ахнуло так, что самолеты подбросило в воздухе взрывной волной. Летчики и стрелки какое-то время летели по-прямой, приходя в себя, и быть бы беде, но гитлеровцам на земле явно досталось больше. По летящим «Илам» не стреляли. Вообще. В селе словно проснулся миниатюрный вулкан, в жерле которого что-то громыхало, взрывалось, лились реки огня и дымы, а во все стороны разлетались непонятные обломки.

— Прорва, аппаратуру включить не забудь! — напомнил Дивин. — Такая удача не всегда в руки дается, зафиксируй для потомков!

Рыжков переложил штурмовик с крыла на крыло, и четверка еще раз прошлась над домами. Стрелять уже было не в кого и не во что. Да и рассмотреть что-либо в разверзшемся под ними огненном аду вряд ли было возможно. Оставалось надеяться, что фотоаппарат запечатлеет результаты их налета во всей красе.

— А ты не врешь, часом? — недоверчиво поинтересовался Хромов. Григорий стоял перед ним и докладывал о результатах полета. Но чем дальше, тем больше скепсиса появлялось на лице командира полка. Поверить в то, что четверка штурмовиков нанесла фашистам такой урон, — это надо было себя заставить. Тем более, что — чего греха таить — были в части отдельные сказочники, склонные, гм, преувеличивать свои результаты. Не случайно в одном из приказов Москвы особо оговаривалось, что успешным признается только такой боевой вылет, который имеет подтверждение в виде фотоснимков или докладов наземных войск.

— Никак нет, — спокойно ответил экспат. — Скажу больше, товарищ майор, поскольку не смог глазами подсчитать нанесенный противнику урон, я, скорее всего, даже преуменьшаю.

— Ишь ты! — засмеялся Зотов. Начштаба тоже сидел за столом, подперев голову рукой, и внимательно слушал доклад летчика. — Каков наглец, а, Николай Дмитриевич?

— А вот мы сейчас подождем, пока начальник разведки нам проявленные снимки принесет, — с легкой угрозой в голосе сказал Хромов, — и опосля примем решение: наградить этого хвастунишку или наказать! Ты не сверкай, не сверкай глазами-то! Иди-ка, друг сердешный, садись к своим архаровцам и пиши. Все пиши: откуда заходили, как бомбили, куда стреляли, что видели.

И такая в этот момент Григория вдруг взяла злость! Захотелось пустить отцов-командиров по матушке, плюнуть на все и уйти. А еще лучше… нет, ну его к лешему, после той картинки, что на секунду промелькнула перед глазами, дороги обратно уже не будет. Черт, что же это за периодические вспышки ярости такие?

Дивин тяжко вздохнул и пошел писать докладную. Сидел за столом, прокручивал в памяти отдельные эпизоды полета, старательно переносил информацию на бумагу. Рядом сопели товарищи. Глянув однажды, как старательно мусолит языком химический карандаш Прорва, а Челидзе, словно законченный двоечник, пытается заглянуть через плечо Валиева, экспат не выдержал и тихонько засмеялся, почувствовав, как его отпускает.

Начальник разведки вошел в командирскую землянку с фотопланшетом. Положил еще сырые снимки на стол перед Хромовым и Зотовым, глянул искоса в сторону Григория и исподтишка показал большой палец.

— Ага, видать, неплохо мы там порезвились! — с удовлетворением отметил Прорва, оторвавшийся от писанины. — Вон как Батя глазами лупает! Я бы даже сказал, оху… ет!

— Цыц! Что за выражения! — зашипел на него Дивин. — А вы чего рты поразевали, продолжаем работать! — прикрикнул он на сержантов, которые тоже выпялились на начальника разведки и других командиров.

— Немедленно отправить снимки и докладные летчиков в штаб дивизии, готовьте «У-2»! Алексей Алексеевич, попрошу лично отвезти все бумаги комдиву. — Хромов поднялся со своего места и подошел к экспату. Григорий торопливо вскочил.

Майор внимательно посмотрел на него, а потом вдруг оглушительно расхохотался и с силой хлопнул по плечу.

— Молодец! — повернулся к другим летчикам и внушительно произнес: — Объявляю вам благодарность от лица командования, товарищи!

— Служу трудовому народу! — дружно рявкнули пилоты в ответ.

А Зотов, проходя мимо, наклонился к Григорию и тихонько сказал:

— Ох и заварил ты, чувствую, кашу, парень.

Подумаешь, можно подумать, будто ему привыкать. А пробовали учиться в гимназии, где каждый второй смотрит на тебя с ненавистью, потому что в минувшей войне кто-нибудь из его родственников погиб во время сражений с экспатами? Или поступить в летный клуб, чьи офицеры-инструкторы совсем недавно ловили в прицел машины твоих соплеменников. Про имперское училище ВКС говорить отдельно надо? Так что к повышенному вниманию у Дивина уже давным-давно выработался стойкий иммунитет.

* * *

— Товарищ младший лейтенант, вас срочно вызывают на КП к командиру полка! — запыхавшийся посыльный подбежал к Григорию, когда тот вовсю распекал сержанта Челидзе.

— Иду, — недовольно бросил экспат и вновь повернулся к подчиненному. — Кому ты втираешь? Пушку у него зенитный снаряд разбил. Разорвал, видите ли, в клочья. Ага, три раза! Мозги у тебя разорвало! Миша, — позвал он Свичкаря, который вместе с техником по вооружению осматривал штурмовик Челидзе, — расскажи-ка, что на самом деле произошло?

Свичкарь вытер руки ветошью, немного подумал, а потом спокойно произнес:

— Перегрел при стрельбе сержант пушку, вот ствол и разорвало. Вон, даже следы окалины остались.

Дивин повернулся к поникшему летчику и плотоядно ухмыльнулся.

— А вы в курсе, товарищ сержант, что полагается за умышленную порчу вверенного вам оружия? — вкрадчиво поинтересовался он, нарочно перейдя на сугубо официальный тон. — Молчать! Отправляйтесь в землянку и учите инструкции по эксплуатации, вернусь — проверю лично! Чтоб от зубов отскакивало. А ты чего скалишься? — Григорий перевел взгляд на лыбящегося Валиева. — Какого хрена в полете все время движок форсировал? Все горючее зазря сжег, на аэродроме даже до стоянки дорулить не смог. Распустились, как я погляжу. Летчики-асы, вашу мать! Бегом метнулся за дружком — проверять буду обоих!

— Форменный зверюга! — жизнерадостно заржал Прорва, наблюдавший вместе с Катункиным всю процедуру разноса со стороны. — Страшно представить, что нас всех ждет, если ты до больших звезд дослужишься. А, Валер? — он толкнул приятеля локтем в бок.

— Разговорчики! — насупился экспат. — Смотри, тоже допрыгаешься. Почему при выходе из атаки от строя оторвался?

— О, началось! — страдальчески закатил глаза Рыжков. — Гриш, а тебя ведь Хромов ждет, не забыл?

— Ах, чтоб тебя, — спохватился младший лейтенант. — С вами про все на свете позабудешь. Я побежал на КП, ты за старшего. И смотри у меня здесь, — погрозил он Прорве кулаком, — чтобы без твоих обычных шуточек.

— Есть, товарищ маршал! — дурашливо откозырял старший сержант.

Соскочив с подножки бензовоза, что очень удачно ехал мимо полкового КП, Григорий поправил шапку и направился к Хромову, который стоял вместе с каким-то незнакомым командиром в куртке без знаков различия у входа в блиндаж и наблюдал за взлетающими штурмовиками.

— Товарищ майор, — начал было докладывать экспат, но комполка резко оборвал его и сделал страшные глаза:

— Докладывайте командующему армией!

Дивин на секунду растерялся, но потом сообразил, что перед ним командующий их воздушной армией, генерал-лейтенант Худяков. Экспат повернулся. Среднего роста мужчина, черноволосый, смуглый, с черными проницательными глазами. Сразу и не скажешь, что это военачальник столь высокого ранга, со стороны обычный летчик. Разве что куртка явно более высокого качества, не иначе американская. Смотрел генерал с неподдельным интересом, особенно пристально разглядывал балаклаву, но никакого замечания не сделал. Видимо, Хромов уже предупредил его, почему летчик носит такую необычную маску.

— Товарищ генерал-лейтенант, боевое задание на штурмовку живой силы противника выполнено. Потерь не имеем. Ведущий группы младший лейтенант Дивин.

— Это вы сейчас приземлились? — с легким кавказским акцентом поинтересовался Худяков. — Видел, как же. Мне уже доложили, что отработали вы на славу, пришла благодарность от командования сразу двух стрелковых частей. Что видели на территории противника?

— Далеко мы не углублялись, — перевел дух Григорий, — но на дорогах, ведущих к линии фронта, заметили несколько колонн. В основном пехотные части, но есть немного артиллерии и танков.

— Атаковали? — хищно раздул ноздри Худяков.

— Сделали два захода.

— Мало! — генерал-лейтенант недовольно покачал головой. — Надо делать пять, шесть заходов! Слышишь, Хромов?

— Есть, товарищ командующий!

— Погоди, — спохватился Худяков, — но ты ведь перед этим по переднему краю отработал? Ну вот, а чего молчишь? Смелее надо быть, товарищ лейтенант. И не только в бою, но и перед начальством.

— Извините, товарищ генерал, но я младший лейтенант, — набрался наглости поправить командира Григорий.

— Уже нет, — усмехнулся Худяков. — Приказ на тебя сегодня подписан. Так что поздравляю!

— Служу трудовому народу!

— Николай Дмитриевич, а наградные документы на лейтенанта и всех летчиков, которые разгромили склады и штаб гитлеровцев, составлены?

— Да, как вы и распорядились, мой начштаба все подготовил.

— Замечательно. Напомните мне перед вылетом, чтобы я их не забыл.

— Разрешите, товарищ генерал? — позволил себе вмешаться в разговор командиров Григорий. — Успех нашего вылета во многом обусловлен тем, что его очень грамотно подготовил командир эскадрильи капитан Малахов. Я считаю, будет несправедливо, если он будет обойден наградой, ведь штабная работа является одной из важнейших в воинском деле. И в этом смысле я полностью разделяю мнение маршала Шапошникова, который обозначил Генеральный штаб как «Мозг армии».

— Вы читали книгу Шапошникова? — остро взглянул на Дивина командующий. — Однако! — Он посмотрел на новоиспеченного лейтенанта с интересом.

— Замучил уже всех, — засмеялся Хромов. — Помните, я докладывал вам с месяц назад о растянутом пеленге, специальной группе для подавления вражеских зениток и других нововведениях? Так вот, большую часть этих рационализаторских предложений разработал именно лейтенант Дивин.

— Вдвойне любопытно, — задумался Худяков. — И летает отлично, и ум светлый. А знаешь, Николай Дмитриевич, я, пожалуй, заберу его к себе. Мне в штабе позарез как нужны такие вот молодцы!

— Извините, товарищ генерал, — испугался не на шутку экспат, — но я хотел бы остаться в полку, с друзьями. Кабинетная работа, при всем уважении к ней, это не мое. Разрешите с друзьями и дальше воевать?

Худяков задумался. Григорий с тревогой смотрел на него. Сидеть в штабе? Боже упаси! Он летчик и должен летать!

— Крепкая, как сталь, боевая мужская дружба — это очень ценное и нужное качество пилотов, — медленно проговорил генерал-лейтенант. — У восточных народов есть одна притча. Спросил однажды внук у седобородого старца: «Есть ли что на свете дороже золота?» — «Есть, — слышит в ответ. — Дружба». — «А бывает ли что крепче железа?» — снова спрашивает внук. — «Дружба». — «Ну, а что сильнее самой смерти?» — «Дружба…» — Вы согласны с этим мудрым старцем, товарищ Дивин?

— Согласен на все сто! — облегченно улыбнулся Григорий. Хорошая история, в клане Дивайн ее точно оценили бы. У мантисов вообще-то на первом месте всегда стояла семья, род, но дружба также ценилась очень и очень высоко.

— Возьмем притчу на вооружение, — засмеялся Хромов.

Уф, кажись, пронесло! Экспат торопливо смылся подальше, пока генералу не взбрело в голову еще что-нибудь. Доказывай потом, что ты не верблюд. Вот ведь задачка: молчать, видя ошибки в тактике использования штурмовиков, нельзя, потому что за них каждый день платят кровью сотни пилотов, но и трубить на всех углах, пробивая дорогу новому, как оказалось, небезопасно — можно запросто распрощаться с летной работой и закиснуть в штабном кабинете. Разве что подсовывать готовое решение кому-нибудь из товарищей, подталкивать их в нужном направлении, но так, чтобы они были уверены, будто придумали это самостоятельно? Григорий обкатал в голове эту мысль и так и эдак. А что, вполне здравая идея. Значит, будем делать эскадрилью академиков. А Шварца котом ученым — в прямом соответствии с рекомендациями товарища Пушкина!

— Смешное что вспомнил? Поделись.

Не было печали. Карпухин! Нарисовался, хрен сотрешь. Что бы ему такое скормить?

— Встречает истребитель штурмовик, — усмехнулся Григорий. — Слышь, ты чего такой «горбатый»? — Не видишь, кучу бомб тащу!

— Забавно, — улыбнулся особист.

— Товарищ капитан, а вы не в курсе, почему у командующего внешность такая… — Дивин замялся, не зная, как правильно объяснить некое противоречие, возникшее после разговора с Худяковым.

— Имени-отчеству не соответствующая? — Да, а мозги у Карпухина что твой компьютер, на лету все схватывает. А с виду увалень. — Так он ведь на самом деле армянин. И зовут его по-настоящему Арменак Артемович Ханферянц. Во время Гражданской войны его от верной гибели спас друг — Сергей Александрович Худяков. А потом, во время рейда в тыл белоказакам, был смертельно ранен, но перед смертью передал командование отряда, оружие, документы и одежду Арменаку. И тот вывел людей из окружения. А после в знак памяти принял фамилию и имя погибшего товарища. Кстати, генерал-лейтенант лично знаком с самим товарищем Сталиным, — капитан многозначительно поднял вверх указательный палец. — Еще с дореволюционных времен, по совместной подпольной работе на бакинских нефтепромыслах. Так-то! А ты, дурилка картонный, отказался к нему в штаб перейти, — особист посмотрел на экспата с жалостью, словно на душевнобольного.

— А вы откуда знаете? — удивился Григорий. — Вас же не было при нашем разговоре.

— Работа такая, — засмеялся особист. — Кстати, поздравляю с новым воинским званием. А также хочу извиниться, был неправ, признаю. Обвинения в трусости ты не заслужил.

— Спасибо. — Дивин смотрел на Карпухина с подозрением. Внутреннее чутье безошибочно подсказывало ему, что капитан сейчас скажет какую-нибудь гадость. И точно.

— А вот в недальновидности — так это однозначно! Думаешь, командующий просто так решил на тебя посмотреть?

Ну что за человек?! Может… а, нет, если найдут труп, то вони не оберешься. Хотя, если обставить все как нападение дикого зверя… надо подумать!

* * *

— Слыхали? — Кто бы это мог быть? Ни за что не догадаетесь! Григорий мученически вздохнул и продолжил чесать за ухом блаженствующего Шварца.

— Что опять случилось? — лениво осведомился Малахов у запыхавшегося от быстрой ходьбы Прорвы. — Да отдышись ты, черт, говори толком.

Погода вот уже несколько дней как прочно привязала летчиков к земле. Пилоты изнывали от безделья, встречая каждое новое утро с затаенной надеждой на то, что тучи разойдутся и позволят наконец штурмовикам подняться в небо. Обидно было до слез — наземные войска окружили в Великих Луках несколько дивизий гитлеровцев, пытались их добить, а советская авиация бездействовала.

Рыжков послушно сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, потом присел на топчан рядом с комэском и с таинственным видом сказал:

— Случайно узнал из надежного источника, — экспат не выдержал и громко фыркнул. Знаем мы этот источник, опять повариха сплетни собрала. — Да, из надежного! — оскорбился Прорва. — И нечего ржать!

— Я тебе сейчас в лоб закатаю, — очень спокойно пообещал капитан. — Либо говори, либо мотай отсюда. — Летчики эскадрильи подошли поближе, ожидая развлечения.

— Говорят, после Нового года в армии вводят погоны! — опасливо косясь на дверь землянки, выпалил Рыжков. — А еще церкви откроют, разрешат частную торговлишку и колхозы разгонят, представляете?!

— Ты говори, да не заговаривайся! — вскинулся Малахов. — А то я тебя за такие речи быстро к Карпухину определю, понял?!

— А я-то здесь при чем? — заныл Прорва. — Что услышал, то и пересказал.

— «Что услышал», — передразнил его комэск. — Головой думать надо, а не задницей. А вы чего уши развесили? — напустился он на других летчиков, которые собрались вокруг и бурно обсуждали неожиданные новости. — Один дурак ляпнул, а вы и рады. Дел других нет? Так сейчас враз займу всех — пойдете у меня строевой на морозе заниматься. Заодно мозги проветрите.

Пилоты мигом разошлись. Маршировать по аэродрому никому не хотелось. Рыжков тоже под шумок незаметно слинял, не желая огрести под горячую руку наказание.

— Вот зараза, — негодовал капитан. — Язык как помело — несет всякую дрянь! Это ж надо такое придумать, а? У меня дядька в Гражданскую у Буденного в Первой Конной воевал, золотопогонников рубил. А я, выходит, теперь эти самые погоны нацеплю? А колхозы? Да как язык у него только повернулся!

— Не кипятись раньше времени, Леша, — мягко посоветовал ему экспат. — Что ты, Прорву не знаешь — все его басни нужно делить на шестнадцать. Ты мне скажи лучше, мы Новый год праздновать в эскадрилье будем или всем полком в столовой?

— Чего? — непонимающе уставился на него комэск. — Да отстань ты от меня с этим Новым годом! — он раздраженно махнул рукой, вскочил на ноги, накинул на плечи куртку и вышел на улицу, доставая на ходу папиросу.

Григорий проводил друга долгим взглядом. Подумаешь, погоны, что в них такого особенного? Нет, лично ему очень даже нравилась нынешняя форма с петлицами — был в ней какой-то неуловимый шик. Особенно в парадной. Но погоны тоже должны были смотреться как минимум не хуже.

— Да, морда? — спросил Дивин у кота и потрепал его по загривку. Шварц недовольно зыркнул на него, вырвался, спрыгнул на пол и, подумав немного, направился к миске с водой.

— Слыхал, капитана Шумилкина на «У-2» привезли, — подсел к нему Валера Катункин. Командира первой эскадрильи несколько дней назад подбили «мессеры», и он сел на вынужденную на аэродроме подскока истребителей. К нему туда отправились техники в надежде подлатать «Ил», но, судя по всему, сделать это не получилось.

— Ага, — вяло отозвался Дивин. — Сходить, что ли, к синоптикам, поинтересоваться, когда зима над нами смилостивится? Надоело до чертиков без дела прохлаждаться.

Но нелетная погода упрямо держала свои позиции еще два дня. А тридцать первого — прямо в канун Нового года — облака неожиданно разошлись, и летчики вместо подготовки праздничного ужина спешно стали готовиться к вылету. Командование требовало в срочном порядке ударить по засевшим в Великих Луках фрицам. Ходили слухи, что кто-то из больших генералов самонадеянно пообещал лично товарищу Сталину, что город очистят от врага еще в 1942 году. Поторопились, бывает. Немецкий гарнизон, численностью около четырех тысяч человек, категорически был не согласен с такой постановкой вопроса и отчаянно сопротивлялся.

Вылетели всем полком. Точнее, тем десятком с небольшим «Илов», что оставались еще в строю. Вражеских истребителей, что удивительно, в воздухе не было. Равно как и зениток на земле. Впрочем, если исходить из того, как сильно пострадал город во время боев — почти все здания превратились в руины, — может быть, их у осажденных уже попросту не осталось? Нет, работали, конечно, несколько «эрликонов», но их практически сразу заставили замолчать.

Тем более, что над Великими Луками оказалось видимо-невидимо наших самолетов. Одних только «Ил-2» и «пешек» Григорий с огромным удивлением насчитал не меньше сотни. Да, кто-то явно не желал прослыть в глазах товарища Сталина болтуном. Но обратной стороной этой кутерьмы оказалась полнейшая неразбериха. Эфир традиционно забили наглухо, пехота указывала цели как придется, фрицы, не будь дураками, тоже вовсю палили разноцветными ракетами в разные стороны, усиливая хаос.

В итоге отбомбились всей оравой едва ли не по одной-единственной улице, разнеся ее в щепки. Дивин больше всего опасался, что они ударят по своим. Но вроде обошлось. На аэродром вернулись без потерь. Все ждали, что поступит команда на повторный вылет, но почему-то этого не случилось. Поэтому, прождав в блиндаже около аэродрома до темноты, летчики, получив отмашку от комполка, дружно направились в столовую.

Идущие первыми открыли дверь и оторопели от удивления: посреди ярко освещенного помещения красовалась пушистая елочка, украшенная разноцветными флажками, серпантином и самодельными игрушками. Столы накрыты праздничными скатертями, заставлены многочисленными блюдами, графинами и кувшинами с соками и морсами. На стенах развешаны огромные плакаты: «Гитлеру — капут!», «Враг будет разбит!» и, разумеется, праздничное «С Новым годом!».

Официантки, празднично одетые, веселые, встречали у входа, приглашали проходить внутрь. А на всех вдруг напала странная боязнь. Летчики и техники жались на пороге, не решаясь ступать по надраенному до блеска полу. Всем было ужасно стыдно за свой, мягко говоря, непрезентабельный внешний вид: поношенные комбинезоны, замасленные куртки и грязные валенки и унты.

— Чего столпились? — недовольно поинтересовался Хромов, подошедший к столовой в компании Багдасаряна, Зотова и Карпухина. — А ну, дайте пройти! — Пилоты торопливо расступились перед командирами, майор зашел в столовую и… — Вот это да! — невольно вырвалось у него. — Ты посмотри, комиссар, какой нам праздник сорганизовали? Молодцы! Не то что вы, мокрые курицы! — с насмешкой повернулся Хромов к летчикам. — Опозорили меня, дармоеды.

— Перестань, Николай Дмитриевич, — вмешался Багдасарян. — Люди ведь не с гулянки пришли, а с боевого задания. И стыдиться им нечего. Проходите, товарищи!

Преодолев невольную робость, пилоты гурьбой ввалились следом за командиром. Расселись за столами и вновь замерли в ожидании.

— Надо бы проводить старый год, прежде чем встречать Новый, — заметил Багдасарян. — Товарищ майор, полагается так, — и протянул комполка кружку. Тот засмеялся, но взял. Сказал несколько простых слов, пожелал удачи, а потом произнес те заветные слова, которых все так ждали: — За Победу!

Григорий вышел на улицу. Однополчане веселились, поднимали тосты за боевую дружбу, за Новый год, пели под баян песни, заводили патефон и танцевали, а ему в какой-то момент вдруг стало очень тоскливо. Ни танцы, ни песни, ни выпитое вино — ничто не смогло снять с души тяжелый камень, прочно угнездившийся внутри.

Он встречает уже второй Новый год в этом странном мире. А чего он добился за это время? Здесь принято подводить в конце года итоги, может, и ему стоит попробовать? Или плюнуть и просто попытаться выжить?

Будни военного летчика достаточно однообразны. Вылеты на боевые задания, схватки с противником в воздухе, преодоление заградительного огня зениток, неудачные посадки по той или иной причине, прыжок с парашютом из подбитой горящей машины.

Что-то забыл. Ах да, возможный плен или же, если повезет, возвращение в родной полк. Учеба непростому летному ремеслу или же, наоборот, безалаберность, расчет на привычное авось.

А потом вылет. И снова вылет. И опять…

Что в перерывах? Выпивка, вечеринки, девушки, какие-то незатейливые бытовые мелочи. И так день за днем. Сюжет повторяется снова и снова, будто запись, поставленная на воспроизведение по кругу.

Рутина? Может, и так. Вот только каждый день кто-то из твоих товарищей горит в самолете, разбивается во время аварийной посадки, гибнет от огня «мессеров». И ты плачешь в кустах, чтобы никто не видел тебя таким слабым и беспомощным.

Говорят, что пилот не видит настоящую войну с ее кровью, грязью, страданиями, холодом и голодом. Мол, все происходит с летчиками как бы на расстоянии, через своеобразный фильтр — товарищ просто не возвращается, в воздухе горит не человек, а машина. И отсюда делается вывод, что якобы для пилотов война — это всего лишь состязание, в котором просто нужно продемонстрировать свое превосходство над противником в скорости реакции, лучшем глазомере, более точном расчете. И все. Никакой схватки не на жизнь, а на смерть. Быстрее, выше, сильнее. Спорт.

Идиоты!

Попробуйте подождать на аэродроме несколько часов, пока группа находится на задании. А потом вглядывайтесь в небо до рези в глазах и считайте, считайте черные точки. Все или нет?

Послушайте, как кричит ваш товарищ, сгорая в кабине своего «Ила». Послушайте. А потом стисните зубы и пикируйте, пытаясь прорваться через огненную завесу, ожидая каждую секунду, что следующий снаряд ударит уже в твою машину. И это у тебя будет ничтожная доля секунды, чтобы сделать выбор — попробовать отвернуть и уйти или рвануть ручку от себя и врезаться живым снарядом во вражеские позиции.

Повисите в небе под таким жалким и ненадежным куполом, глядя на то, как пара «мессеров» заходит на тебя, чтобы расстрелять беспомощную живую мишень. Поглядите в глаза хохочущему гитлеровскому асу.

— Гришка, ты чего зубами скрипишь, случилось что?

Экспат с трудом сфокусировал взгляд на стоящем рядом человеке. Почему так сильно бьется сердце, а в висках стучат молоточки? Откуда этот привкус крови на губах? Ух ты, а когда, интересно, он умудрился сломать перила крыльца?

— Все нормально, Леша. Все нормально.

— Ух, с души отлегло, — засмеялся Малахов. — А то ко мне молодые прибежали, глаза как блюдца, верещат дурными голосами: «Товарищ командир, там Кощей с ума сбрендил!» Честное слово, как дети малые. — Наклонился поближе и, дыхнув в лицо табачно-водочным перегаром, заговорщически сказал: — Не вешай нос, дружище, живы будем — не помрем. Пошли лучше по коньячку вдарим?

Григорий невольно улыбнулся, подумал секунду-другую, а потом решительно рубанул воздух ладонью:

— А пошли!

* * *

— Товарищ лейтенант… товарищ лейтенант… да проснитесь же вы, товарищ лейтенант! — противная надоедливая тварь не только жужжала над ухом, но и дергала за ногу.

Григорий, не открывая глаз, пошарил вокруг. Ухватился не глядя за первый же найденный предмет и, не разбираясь, что это такое, швырнул на голос. В данный момент им целиком и полностью владело одно-единственное желание, чтобы его оставили в покое и дали сдохнуть!

Неизвестный зануда ойкнул, тихо выругался, нерешительно потоптался рядом с экспатом, а потом опять завел свою шарманку:

— Ну товарищ лейтенант!..

— Убью гада! — Дивин с трудом разлепил глаза и попробовал оторвать голову от подушки, чтобы взглянуть на отчаянного самоубийцу. И тут же упал обратно с тихим стоном, потому что голова моментально взорвалась от дикой боли, а желудок едва не выплеснул наружу свое содержимое. Да, хорошо вчера погуляли!

Нет, сначала все развивалось, как и наметил для себя экспат: посидел за столом, немного выпил, закусил, пригласил на танец Таю. Потом опять пригласил. И снова. Затем, когда народ стал расходиться, проводил до землянки, там еще постояли, поговорили. Но дальше… смелости хотя бы попробовать поцеловать девушку отчего-то не нашлось. Поэтому, пребывая в полнейшем расстройстве и кляня себя за нерешительность, Дивин притопал в свой блиндаж мрачнее тучи. А там, оказывается, продолжали отмечать Новый год в более тесном кругу.

Последнее, что он запомнил отчетливо, — это раскрасневшийся, улыбающийся Прорва, который жестом фокусника ставит на стол здоровенную бутыль с какой-то подозрительной мутной жидкостью. А все почему-то радостно кричат и хвалят его. И самое интересное, что и он, Григорий, делает то же самое наравне с другими!

Лучше бы он пристрелил тогда Рыжкова! Ведь отравил, паскуда, как есть отравил. Чем еще можно объяснить столь плачевное самочувствие? Никогда раньше ничего подобного не испытывал. Впрочем, он ведь толком в жизни и не пробовал пить всерьез, что называется, по-взрослому. Хотя… а где ему было пробовать? Родители и немногочисленные друзья к спиртному относились весьма прохладно, если не сказать больше, а в училище за подобные увлечения можно было запросто вылететь на улицу с волчьим билетом.

Нет, разумеется, кое-кто из сокурсников все равно стремился правдами и неправдами вкусить запретный плод, но, так уж сложилось с самых первых дней, как только он надел курсантскую форму, что между ним и другими людьми пролегла невидимая глазу дистанция. Не то чтобы явная вражда, но, определенно, некое отчуждение. В лицо никто ничего такого не говорил, за спиной не шептался, но и на близкий контакт не шел. Так, словно между экспатом и остальными есть прозрачная, но очень крепкая стена.

— Вот скотина, когда ж ты уберешься? — прервал мысленный экскурс в прошлое Григория страдальческий полухрип-полустон Малахова. Экспат заставил себя приоткрыть один глаз и с трудом сфокусировался на комэске. Выглядел капитан будто зомби из малобюджетной ленты — с неровным, плохо наложенным гримом, излишней чернотой под глазами и нарочито взъерошенными волосами.

— Вот-вот, — слабо отозвался Дивин. — Надоел до смерти.

— Да я про тебя! — поверг его в изумление друг. — Тебе давным-давно пора на дивизионную конференцию собираться, какого хрена ты еще валяешься? Хватай в охапку хрен да шапку и чеши отсюда!

Твою в качель! Нет, только не это! Как он мог забыть, что Хромов в самом начале праздничного ужина командировал его на дивизионную летно-тактическую конференцию. Тогда это показалось Григорию отличной новостью. А вот сейчас…

— Леша, пристрели меня!

Но лететь все же пришлось. Правда, Дивин сначала самым позорным образом проблевался за блиндажом, потом с трудом, переборов новые рвотные позывы, выхлебал куриного бульона, который приготовила ему какая-то сердобольная повариха, напился крепкого чая и… нет, окончательно в себя экспат, разумеется, не пришел. Но, как сказал Зотов, пришедший отдать ему кое-какие документы для штаба дивизии, самая яркая зелень с лица сошла. При этом начштаба неодобрительно качал головой и всем своим видом ясно давал понять, что, будь его воля, лейтенант отправился бы не на конференцию, а на губу. Впрочем, тогда, наверное, пришлось бы подыскать помещение побольше, потому что практически все летчики и техники, что попадались Дивину, выглядели в это утро не лучше.

Благоразумно умолчав о своих мыслях, Григорий решил не испытывать судьбу и по-быстрому залез в кабину разгонного «У-2», в котором его уже ждал пилот. За время полета Дивину, как ни странно, полегчало. То ли продышался, то ли бульон и чай сделали свое дело. Так что, когда трудяга-«кукурузник» зарулил на стоянку главного аэродрома дивизии, лейтенант чувствовал себя вполне удовлетворительно. А еще в кои-то веки радовался, что последствия тяжкого похмелья замаскированы ожогами.

Конференция проходила в здании сельского клуба. После того как советские войска освободили эти места и в селе разместился штаб, бойцы БАО подремонтировали как смогли несколько домов для нужд командиров. В том числе и это здание.

Летчики со всех полков собрались в актовом зале, украшенном плакатами, кумачовыми флагами и еловыми ветками. Было немного холодно, но экспат подозревал, что совсем скоро ситуация изменится и, наоборот, люди начнут жаловаться на жару и духоту. За столом, установленным на сцене, сидели командир дивизии подполковник Чижов и еще несколько командиров и политработников, которых экспат не мог вспомнить, как ни старался.

Григорий осмотрелся. В голову пришла мысль, что здесь собрались летчики не только из их дивизии. Простая логика подсказывала, что с учетом тяжелых потерь последнего времени вряд ли удалось набрать столько желающих поучаствовать в обсуждении новинок тактики применения штурмовой авиации. Хотя, может быть, дело обстоит гораздо проще и комдив пригнал сюда всех, кто только попался ему на глаза. Надо будет Малахова порадовать — объяснить ему, что в удаленности от начальства есть своя прелесть. И ребята из полка, что стоял на этом аэродроме в эту минуту, явно поддержали бы его мысль.

Первым взял слово, естественно, подполковник Чижов. Он поздравил всех с Новым годом, пожелал продолжить славную боевую летопись дивизии… дальше экспат пропускал все мимо ушей и просто сидел с серьезным видом, хлопая вместе со всеми в положенных местах. Практической пользы в словах комдива он не видел, забивать голову лозунгами не желал. От нечего делать стал приглядываться к окружающим. Странно, но им, похоже, речь Чижова нравилась. По крайней мере, у многих на лице светился неподдельный энтузиазм.

Потом плавно перешли к делу. Немолодой майор, оказавшийся комиссаром дивизии, зачитал список докладчиков, назвал темы их выступлений и установил очередность. Григорию выпало освещать «круг» со всеми его достоинствами и недостатками. Удивительное дело, но в авиационных штурмовых частях до сих пор с недоверием относились к этому давно уже не новому боевому построению.

За то время, что Дивин ждал своей очереди, он успел поучаствовать в нескольких обсуждениях. Темы-то поднимались интересные. Летчики делились своими находками в методах штурмовки различных объектов, рассказывали о приемах борьбы с немецкими зенитками и истребителями, описывали схемы взаимодействия со своими наземными войсками. Многое из того, что услышал экспат, оказалось для него в новинку, и он с удовольствием записывал интересующие его вещи в блокнот.

Наконец, и он сам оказался на сцене. Представился и, немного волнуясь, принялся рассказывать. Постепенно, почувствовав, что собравшиеся в зале слушают его очень внимательно, незаметно увлекся. Чертил на притащенной в зал обычной школьной доске схемы, объяснял трудные моменты, обосновывал свои теоретические выкладки примерами из жизни.

— И все же, лейтенант, остановитесь, пожалуйста, поподробнее, на уязвимом месте «круга», — попросил его лысый капитан с характерными усиками. — А то вы тут соловьем заливаетесь, я аж заслушался. А у меня несколько дней назад три экипажа «мессеры» срубили, пока мы в вашем хваленом «круге» вертелись! Как так?

По залу прокатился гул. Многие пилоты согласно кивали и поддерживали недовольного возгласами одобрения. Чижов, спокойно сидевший до сих пор в президиуме, повернулся к Григорию и взглянул на того испытующе. Как, мол, сумеешь ответить?

Дивин выдержал небольшую паузу, собрался с мыслями, а потом попросил капитана подняться на сцену и набросать на доске схему неудачного вылета. Тот не заставил себя долго упрашивать и довольно умело нарисовал, как было дело.

Экспат внимательно следил за его действиями. Ошибка коллеги была вполне очевидна.

— Смотрите, товарищи, — взял он в руки крошащийся огрызок мела. — Фрицы атаковали «Илы» снизу, с внешней стороны «круга». И делали они это в тот самый момент, когда штурмовик выходил из атаки. При этом пилот во время разворота делает большой крен и находится в таком положении довольно долгое время. Поэтому ни летчик, ни его стрелок не видят, что происходит с внешней стороны. А пилот самолета, идущего за ним, увлечен атакой и не замечает противника.

— Получается, нельзя вставать в «круг», — резко произнес капитан. — Плохое построение. И немцы к нему приноровились, а значит, будут нас сшибать, как слепых кутят!

— Не совсем так, — Григорий вновь подошел к доске. — При выходе из атаки следует делать резкий разворот в сторону машины, летящей впереди, затем — обратный крен. Просмотреть нижнюю полусферу и только после этого довернуть штурмовик к «Илу», идущему перед вами. И так нужно повторить несколько раз до следующей атаки. Это будет одновременно и противоистребительный и противозенитный маневр.

Летчики притихли, начали вполголоса обсуждать услышанное, а потом на Дивина градом посыпались новые вопросы. Экспат, как мог, отбивался, рассказывал, показывал и даже отругивался. С улыбкой, разумеется.

В итоге ему даже похлопали. А один из командиров поблагодарил за великолепное знание проблемы и пообещал разместить доклад лейтенанта в армейской газете. Только тут до экспата дошло, что незнакомые люди из президиума приехали сюда из более высоких штабов. Надо же, и не лень им было на следующий день после Нового года тащиться в какую-то заштатную дивизию. Может быть, таким нехитрым способом высокое начальство пытается отвлечь своих подчиненных от выпивки?

Худо-бедно, а проговорили до вечера. На ужин всех пригласили в дивизионную столовую. Что ни говори, а здесь чувствовалось присутствие командиров более высокого ранга. И официантки выглядели пусть ненамного, но ухоженнее, и скатерти на столах почище, да и супец понаваристее. Стоп, оборвал эти мысли экспат, как там Малахов выражался на этот счет? В чужой руке хрен завсегда толще? Вот и не будем завидовать, у всех своя дорога.

— Ты ведь из 586-го? — подсел к нему за столик давешний капитан. — Ничего, что на ты? Если не ошибаюсь, позывной у тебя «Кощей», верно? Слыхал. Будем знакомы, Филатов Дмитрий. Комэск-1 из 189-го. — Он протянул руку и сильно сжал ладонь экспата. — А ты молодец, хорошо держался. И рассказывал толково. Кем у себя ходишь?

— Заместителем командира эскадрильи.

— Понятно. Не хочешь к нам перевестись — старлея через месяц гарантирую. У тебя сколько вылетов?

— Тридцать один[9].

— Да ладно! — Филатов посмотрел ошарашенно. — Выходит, тебя на Героя уже представили? Не знал, извини!

— Перестань, — поморщился Григорий. — И без меня героев хватает.

— Никак проштрафился? — догадался капитан. — Так тем более, переводись в наш полк, все с чистого листа начнешь, у нас комполка с комдивом на короткой ноге, так что мигом Звезду получишь. Соглашайся!

— Я подумаю, — ушел от ответа экспат.

— Смотри, — предостерег его Филатов, — я два раза не предлагаю! Ну, бывай, Кощей.

Дивин проводил его внимательным взглядом и потянулся к тарелке со вторым блюдом. Если бы этот человек знал девиз клана Дивайн: «Иду своей дорогой» — то вряд ли стал бы делать свое предложение.

* * *

На следующий день летчики должны были продемонстрировать на полигоне вживую то, о чем говорили накануне. И как ни хотелось Григорию поскорее вернуться в полк, но пришлось следовать установленной программе. Но в душе скреблась и противно ныла какая-то неведомая зверушка, неизвестно когда там обосновавшаяся. И никак эта дрянь не давала сосредоточиться, постоянно выбивала из колеи. Постоянно тянула назад, на родной аэродром, нудела, словно надоедливый комар над ухом, а он все никак не мог разобрать, что же она говорит, о чем хочет предупредить. И от того, наверное, пребывал экспат в несколько разобранном, рассеянном состоянии. Настолько, что даже не заметил, как налетел на какого-то майора в хорошо сшитой, явно на заказ, шинели.

— С ума сошел! — возмутился командир, получив болезненный удар в плечо. — Как фамилия, кто командир?

— Лейтенант Дивин, 586-й ШАП, — встал навытяжку Григорий. — Виноват, товарищ майор!

— А, из полка Хромова! — скривился командир. — Распустились вы там, как я погляжу. Что за ерунда на голове, немедленно снять!

— Есть. — Дивин снял шапку и нехотя стянул балаклаву. Поднял голову и с вызовом взглянул на майора. Тот аж назад отшагнул. На лице появилось отвращение, уголки рта дернулись и застыли в брезгливой гримасе.

— Свободен, — нехотя сказал он, пересилив себя, явно ведь хотел гадость какую-нибудь ляпнуть, и пошел дальше.

Экспат криво улыбнулся. Что, не нравится? Представил, небось, что и твою холеную мордашку фрицы могут подпортить? Привыкай, мил человек, это война. А свой тонкий вкус и нежную натуру лучше засунь себе поглубже в задницу. Там им самое место.

— Чего застыл? — подошел капитан Филатов, по-приятельски хлопнул Дивина по плечу. — Айда на «ворошиловский завтрак». — Проследил взгляд Григория, прищурился и тихо сказал: — Ты с этим типом будь поосторожнее. Сам не летает, но вонюч преизрядно.

— А кто он?

— Да так, крендель один из штаба дивизии, — нехотя ответил Филатов. — Говорю же, не связывайся.

— Кстати, а почему ты назвал завтрак ворошиловским? — поинтересовался Григорий.

— О, брат! — засмеялся капитан, явно радуясь смене темы. — Неужели таких вещей не знаешь? На давнишних, еще предвоенных учениях в Белоруссии как-то пилот один разбился. Начали выяснять причины. Оказалось, что он буквально потерял сознание из-за истощения. Летал много, а ел мало. С продуктами тогда тяжело было. Когда причины довели до Климента Ефремовича, то он приказал ввести в авиационных частях усиленный горячий завтрак. С тех пор его так и прозвали — «ворошиловский».

— Понятно.

— Что, в самом деле не знал? — поразился капитан. — Ну ты, брат, даешь. По-моему в любом аэроклубе или училище об этом даже абитуриенты в курсе.

— У меня после контузии частичная потеря памяти, — нехотя ответил экспат. Не станешь же объяснять человеку, что в аэроклубе и училище, которые он заканчивал, ни о каком Ворошилове никто слыхом ни слыхивал.

— Извини, — смутился Филатов.

— Да ничего страшного, я уже привык, — отозвался Дивин. — Ты не знаешь, нас завтра по домам распустят или могут еще на несколько дней задержать?

— Обратно в часть торопишься? Брось, коль выпала такая возможность, отдохни, переведи дух, — посоветовал Филатов. — Когда еще удастся побездельничать? Сам знаешь, среднее время жизни нашего брата-штурмовика на фронте составляет десять-двенадцать вылетов. А потом все, амба! Ты и так эту норму в три раза перекрыл, не дразни костлявую.

— Не в этом дело, — поморщился Григорий. — Как бы тебе объяснить? Предчувствие какое-то нехорошее мучает с самого утра. Вот тянет назад, и все тут.

— А вот это уже, товарищ лейтенант, — построжел лицом капитан, — самое настоящее поповское мракобесие! Предчувствия разные, сны вещие, приметы плохие — выбрось эту чушь из головы.

— Ты что, серьезно так думаешь? — искренне удивился Дивин.

— Нет, конечно, — тяжело вздохнул Филатов. — На войне атеистов нет. Я сам, знаешь, когда первый раз о боге вспомнил? Нас на аэродром везли, и вдруг, откуда ни возьмись, пара «худых». Охотники! Видел, поди, как они за машинами гоняются? Вот нас и начали травить, как зайцев. Я под лавку забился. Сейчас-то уже ученый, знаю, что в таких случаях надо наружу вылезать и с дороги сматываться подальше. Но тогда кто кого учил таким вещам? Вот лежу, значит, и вздрагиваю от каждого удара — автобус наш любой снаряд насквозь прошивает. Крики, стоны, кровь повсюду — до сих пор по ночам в кошмарных снах иной раз приходит, так ребята толкают, потому что ору и спать всем мешаю, — капитан скрипнул зубами и невидяще уставился в небо. — Вот тогда я все молитвы, какие от бабки в детстве слышал, и начал проговаривать. Неправильно, наверное, позабыл давно, но, знаешь, в тот момент как-то не думал об этом. Просто лежал и молился как умел.

Ладно, — очнулся капитан, — что-то меня не туда понесло. В общем, думаю, что вряд ли нас еще здесь задержат. Слыхал, небось, сводку — наши фрицев под Сталинградом доколачивают. А соответственно, и мы сиднем сидеть не будем. Если и не в наступление, то какие-то активные действия точно будут — нельзя фашистам позволить резервы отсюда снять.

— Думаешь, удастся их добить?

— А почему нет? — удивился Филатов.

— Так это, — смутился Григорий, — под Демянском тоже вроде как окружали, а до конца дело так и не смогли довести. Я там как раз воевал, видел воочию.

— Ну так и мы нынче другие, — засмеялся капитан. — Не боись, Кощей, сотрем гадов в порошок!

Полетать так и не удалось. Погода, как это частенько бывает зимой, резко испортилась, небо затянуло облаками, посыпались густые хлопья снега. Летчиков пригласили опять в клуб. Снова обсуждали различные вопросы, но экспат уже резко потерял интерес к происходящему и отчаянно желал вернуться обратно в часть. Он буквально не находил себе места, но просто взять и уехать, естественно, не мог.

Кое-как дотерпел до конца. Хотел было сходить в штаб и попробовать дозвониться до полка, но по здравом размышлении отбросил эту мысль. В самом деле, ну кто даст какому-то незнакомому лейтенантишке занимать линию праздной болтовней? Не смешно ни разу. Обратиться за помощью к Филатову? Нет, не настолько они с ним близки. И так уже капитан несколько прохладно с ним общался — видимо, пожалел уже, что разоткровенничался с посторонним человеком.

Ну и черт с ним. Григорий дошел до избы, куда его определили на постой, немного поговорил с хозяевами — довольно крепкими еще стариками, помог наколоть дров и сходил за водой. И людям хорошо, и сам занят, дурные мысли из головы улетучились. Вечером, после ужина, сходил посмотреть кино. Показывали «Парень из нашего города». Дивин уже видел эту картину, но все равно посмотрел еще раз с удовольствием. Нравился ему Крючков в роли танкиста. Такой он был целеустремленный, настойчивый, упорный — любо-дорого поглядеть. Наивный сюжет? Ха, можно подумать, в Империи кто-то заморачивался и пытался поразить зрителя. Вспомнишь иные шедевры, и плакать хочется. Все на уровне: шел, напали, убил, подобрал оружие, пошел убивать сам. Здесь все же какая-никакая, а идея, попытка воспитать людей в духе коммунистического учения, а не бессмысленные стрелялки с горами ненастоящих трупов и океанами бутафорской кровищи.

После сеанса долго бродил возле дома. Спать совершенно не хотелось. Несколько пилотов, что жили в этой же избе, предлагали сброситься и послать гонца за самогоном, но лейтенант отказался. Свежи еще были в памяти последствия недавнего тяжкого похмелья. Да и денег при себе было немного. Собственно, зачем вообще нужны на войне деньги солдату? Так, прикупить по случаю кое-какие хозяйственные мелочи, не более того. А на что другое все равно цены такие — не выговоришь. Взять то же спиртное — в магазине литр водки стоит семьдесят рублей, но ее там еще нужно умудриться купить. А с рук за тот же литр просят уже все пятьсот. Отдай и не греши. Так что на его лейтенантскую получку можно взять себе два литра и ни в чем себе не отказывать. Шутка!

Откуда-то вскочила маленькая кудлатая собачонка. Сначала бегала за экспатом и тоненько, визгливо лаяла, потом малость подуспокоилась и даже позволила себя сначала погладить, а потом и взять на руки. Правда, все равно мелко-мелко дрожала, но не вырывалась. И уж совершенно неожиданно взяла да и лизнула вдруг Григория в лицо. Дивин невольно рассмеялся.

— Ишь ты, а на первый взгляд такая сердитая! — Собачонка посматривала на него черными блестящими глазками-пуговками, вывалив длинный язык, и смешно наклоняла голову набок. Так, словно прислушивалась к его словам, пыталась понять. — Не, ты даже не думай, — честно предупредил ее Григорий, — к себе не возьму. У меня и так уже один меховой подонок живет. Боюсь, что тебе он явно не обрадуется. А когти у него, знаешь, какие? У-ууу! Так что беги, малая. — Лейтенант осторожно опустил собачку на землю, погладив на прощанье. Прошелся по улице взад-вперед и, почувствовав, что холод пробрался-таки под куртку и мазнул по телу, зашел в избу. Осторожно перешагивая через спящих прямо на полу людей, добрался до своего места, снял куртку, подложил ее под голову и лег.

Нет, ну почему все же так неспокойно на душе?

* * *

Следующий день получился каким-то суматошным и полосатым, как зебра: то черным, то белым. Сначала посыльный из штаба ввалился в дом ни свет ни заря, споткнулся о ведро в сенях, естественно, полетел носом, вызвав дикий грохот, потому что умудрился во время падения сбить еще что-то. Соответственно, когда летчики вскочили как подорванные из-за этого тарарама, кто-то очень больно наступил Григорию на руку. В итоге на завтрак экспат шел с желанием сорвать на ком-нибудь злость.

Вместо этого он наткнулся на давешнего штабного майора, который с удовольствием отчитал Дивина на глазах у всех за неряшливый внешний вид. Пришлось молча стоять по стойке смирно, сделав рожу кирпичом, и преданно поедать глазами вошедшего в раж командира. От унизительной процедуры избавило только появление комдива. Чижов недоуменно вздернул бровь, и майор мгновенно оставил экспата в покое, пробурчав напоследок какую-то угрозу.

Потом Григорий обжегся чересчур горячим чаем, опрокинул кружку на соседа, выслушал много «лестных» и «добрых» слов в свой адрес и, вконец расстроенный, поплелся на КП для получения задания на учебный полет.

Только на полигоне экспат, что называется, отвел душу, поразив с первого захода мишень бомбами и удачно выпустив по ней эрэсы. Злость на все и вся помогла, не иначе. Удостоился после приземления сдержанной похвалы от комдива, дружеского похлопывания по плечу от коллег-летчиков и отошел в сторонку перекурить и понаблюдать за тем, как штурмуют учебные цели остальные пилоты.

После обеда слетал вновь. Продемонстрировал скрытный подход к цели на малой высоте. Было немного страшновато, потому что район Григорий знал не очень хорошо и существовала вероятность заблудиться. Это в принципе являлось одной из главнейших причин, почему многие летчики-штурмовики опасались идти на бреющем — при таком полете очень сложно ориентироваться, объекты проносятся под крылом очень быстро. Из-за этого те пилоты, у кого были проблемы со штурманским делом, лезли на высоту, где их уже поджидали немецкие истребители.

Но все получилось как надо. Прошел по оврагам-балочкам как у себя дома, выскочил к полигону, едва не касаясь брюхом верхушек деревьев, с ходу расстрелял из пушек расставленные грузовики-мишени. Заложил круг и полюбовался на весело полыхающие машины. И пусть это только раздолбанные в хлам остовы, но будьте уверены — настоящие ждет точно такая же судьба.

Вечером наконец-то уезжал домой. Тепло попрощался с новыми знакомыми, поблагодарил гостеприимных хозяев. У штаба нашел полуторку с водителем из своего полка, который приезжал на дивизионный склад за деталями для «Илов», устроился поудобнее в кабине и, едва тронулись, жадно спросил:

— Слушай, я тут уже три дня, расскажи, что у нас нового?

Водитель недружелюбно покосился на него, хлюпнул простуженным носом и ворчливо сказал:

— А что может быть нового? Летают, бомбят, все, как обычно. Главное, ладно бы летали нормально, а то привезут кучу дырок, а ты езди за запчастями. Того и гляди, на немчуру нарвешься. Давеча вон мне весь борт из пулеметов рассадили, а комбат только рожу покривил да велел к утру все отремонтировать. Это ж надо, из говна конфетку ему слепи. Не машина, а горе! — он в сердцах стукнул кулаком по баранке. — Еле ползает. Рейс сделаешь, потом ночь ковыряешься, восстанавливаешь.

— Погоди, браток, — вклинился в его монолог Дивин, — ты мне лучше скажи, потери в эти дни были или нет? Все самолеты с задания вернулись?

— Да вроде все, — равнодушно ответил шофер. — Говорю ж: я или в рейсе, или в мастерской, когда тут за летунами смотреть? — и опять принялся жаловаться на механиков, полуторку-развалюху, черствых начальников. Григорий еще разок попробовал было вытащить из него более интересную информацию, но быстро понял, что дело это бесполезное. Боец жил в своем мире, и волновали его проблемы, до которых, в свою очередь, лейтенанту не было никакого дела. Поэтому экспат решил просто помолчать, пропуская стенания водителя мимо ушей.

Машина тащилась медленно. Часто пробуксовывала, останавливалась, натужно ревела мотором и жалобно громыхала всеми своими сочленениями — того и гляди, развалится на ходу. В кабине гуляли сквозняки, попахивало бензином и маслом. От всего этого у Григория жутко разболелась голова, и когда они, наконец, притормозили у шлагбаума полкового КПП, он решил дойти до эскадрильной землянки пешком, чтобы хоть немного проветриться.

До места добрался, не встретив никого из знакомых. Пилоты, видимо, уже завалились на боковую. А домик начальства Дивин и сам обошел дальней дорогой. Так, на всякий случай. А то, знамо дело, враз припашут какой-нибудь отчет писать. Надо ему это сейчас? Да на хрен не оперлось! Лучше уж завтра, на свежую голову. А сейчас спать!

Толкнул дверь, радуясь предстоящей встрече с товарищами, вошел вовнутрь и…

— Как же так!!! — Григорий с силой врезал по жалобно застонавшей столешнице. — Какого черта, я вас спрашиваю!

— Не кипятись, — тихо попросил Прорва, отводя глаза в сторону. — Мы-то в чем виноваты? Несчастный случай, что поделать. Бывает.

— Мы же с ним с Северо-Западного фронта вместе, — потерянно прошептал экспат. — Из таких передряг выходили. Он ведь меня столькому научил. Летчик от бога! Как же так?!

Капитан Малахов погиб накануне. Не врало, выходит, предчувствие, правильно сигналы посылало. Да только разве в его силах было что-то изменить? Даже окажись Дивин в тот момент на аэродроме, на что бы это повлияло? Руки под падающий самолет не подставишь. И сам вместо товарища за штурвалом не окажешься при всем своем желании.

Комэск в паре с Валиевым летал на разведку погоды. От них зависело, поднимутся ли в воздух другие машины или нет. Но за то время, что «Илы» шли по маршруту, ветер разогнал облака над аэродромом, и Батя принял решение не терять попусту время и скомандовал взлет первой эскадрилье, находящейся в готовности № 1. Штурмовики немедленно ушли на Великие Луки, где наши войска добивали окруженных фрицев и отражали атаки идущих им на выручку гитлеровских частей.

В итоге, когда Малахов с ведомым подлетели к аэродрому, они встретились с самолетами, возвращающимися с задания. И все бы ничего, ситуация привычная донельзя, но вмешался роковой случай. К группе штурмовиков прицепился «Ил-2» из соседнего полка. Молоденький летчик отбился в воздухе от своих, встретил другие советские самолеты и потелепал за ними. Обычное дело.

Вот только заходить на посадку неопытный пилот почему-то начал с противоположной стороны взлетно-посадочной полосы. Растерялся, запутался, не осталось горючего — у кого теперь спросишь? Ко всему прочему, над землей разгулялась небольшая метель, затруднявшая обзор. А навстречу ему в это время заходил Малахов. Который то ли из-за плохой видимости, то ли просто потому, что не ожидал ничего подобного, заметил несущийся ему в лоб штурмовик буквально в последний момент.

Капитан успел еще рвануть ручку на себя и попробовал уйти от столкновения, но приподнявшая нос многотонная махина не имела ни скорости, ни запаса высоты. И поэтому получила удар от другого «Ила», опрокинулась на спину и рухнула на землю. Все летчики и стрелки погибли мгновенно.

— Где их похоронили? — с трудом выдавил из себя экспат, не поднимая головы.

— Здесь неподалеку, — откликнулся Рыжков. — На деревенском кладбище. Я тебя утром провожу, если хочешь.

— Утром? К черту! Где-то у нас фонарь был, — вскинулся Григорий и принялся оглядывать землянку в поисках необходимого ему снаряжения.

— Не глупи, командир, — мягко попросил Катункин. — Нельзя сейчас с фонарем, режим светомаскировки действует.

— И то верно, — вразнобой поддержали его остальные. — Товарищ лейтенант, подождите до утра.

Экспат без сил опустился обратно на скамью. Оттянул душивший ворот свитера и, не глядя ни на кого, глухо произнес:

— Пойду покурю на улицу, душно тут у вас.

Вышел из-за стола, накинул на плечи куртку, сдернул с гвоздя шапку и толкнул скрипучую дверь. Сделал несколько шагов вперед, не разбирая дороги, врезался в какое-то дерево, обхватил его руками и уткнулся лицом в шершавый ствол. В голове тяжело ворочались обрывки мыслей, мелькали картинки из прошлого, а поверх всего стоял улыбающийся Малахов и молча смотрел на него. Просто молчал и улыбался. Такой тихой, немного смущенной улыбкой, будто извинялся перед ним, Григорием. Словно просил прощения за то, что ушел навсегда так по-дурацки, так нелепо.

Дивин вдруг отчетливо понял, что если бы Лешка погиб в бою, то ему было бы гораздо легче это принять. Война есть война, ничего не попишешь — сколько уже товарищей полегло. А скольким еще только предстоит принять смерть. Но случившееся выглядело настолько абсурдным, что просто не укладывалось в голове. И от того на душе было вдвойне тяжелее.

Снег заскрипел за спиной экспата. Григорий повернулся, зло оскалив зубы, решив, что выскажет сейчас все, что накипело, тому, кто поперся вслед за ним. И натолкнулся на усталый, всепонимающий взгляд Хромова. Батя стоял совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

— Мне сказали, что ты вернулся, — тихо произнес майор. — Видишь, горе-то у нас какое. Лучший летчик полка. Сорок семь боевых вылетов. Мы с комиссаром документы давно отправили, со дня на день указ о присвоении звания Героя ждали. И вот… — командир ссутулился и попросил: — Я свои в блиндаже забыл, дай закурить!

Дивин пошарил в кармане куртки, нашел полупустую пачку «Беломора» и протянул Хромову. Тот выудил из нее папиросу, привычно смял гильзу и сунул в рот. Экспат достал самодельную зажигалку, защелкал кремнем, но тот лишь высекал искры и упорно не хотел срабатывать.

— Ладно, брось, — вяло отмахнулся майор, смял в кулаке папиросу и отшвырнул ее в сторону. — Я что приходил. Завтра встанешь на эскадрилью.

— Я?!

— Нет, я! — обозлился Хромов. — А кто, по-твоему, должен заменить Малахова? Желторотики? Или Прорва? То-то. И вообще, нечего нюни распускать. Я сообщил в дивизию, так что если у них есть в резерве опытный летчик, то пришлют. А пока ты будешь комэском! Все, даже не думай со мной спорить! А теперь иди спать, завтра вылет.

* * *

— Эй, братья-славяне, слазь с плацкарты, приготовили билетики, контроль! — Григорий вошел в землянку, прошел к стоящему в центре столу, достал из планшета карту и развернул ее. Плацкартными местами, или просто плацкартой, с легкой руки Катункина называли нары, установленные вдоль стен. После завтрака летчики шли в землянку своей эскадрильи и ждали, пока с полкового КП придет комэск — расскажет о предстоящем вылете, поставит боевую задачу.

Каждый делал в это время что хотел. Кто-то заваливался спать, кто-то играл в шахматы, домино или карты. Можно было написать письмо, почитать книгу. Экспат частенько притаскивал с собой Шварца и заставлял его гоняться за бумажкой, привязанной к длинной нитке.

Но сегодня Дивин впервые пришел в землянку как командир эскадрильи.

— Натопили-то, дышать нечем! — недовольно покривился он, посмотрев в сторону гудящей печки-«буржуйки», сварганенной умельцами БАО из железной бочки из-под керосина. — Челидзе, поумерь свой пыл, хватит уже дрова подкидывать. Идите-ка все к столу. — Григорий разгладил складки на карте. — Боевой расчет на сегодня: Дивин, Рыжков, Катункин, Челидзе, Валиев.

— Все, то есть, — перебил было его Прорва, но под тяжелым взглядом экспата быстро увял. — Молчу, извини.

— Из первой эскадрильи летит еще пятерка. Группу ведет капитан Шумилкин. За линией фронта, у деревни Комаровки, делимся на эскадрильи и идем каждый к своей цели. Для чего нужен этот маневр? Валиев.

— Понятное дело, чтобы немцев запутать, товарищ лейтенант, — улыбнулся татарин.

— Правильно. Шумилкин со своими атакует немецкие танки под Васильчиково. А мы с вами идем охотиться за паровозами на железную дорогу. Эшелонам можно уделить внимания поменьше — наши наступают, и достаточно лишить ворога паровозной тяги, а возможные трофеи приберечь до подхода наших танкистов. Если никого не найдем на перегонах, летим на станцию Чернозем. Подвигайтесь поближе к свету, наносите маршрут.

— А «маленькие» прикрывают? — поинтересовался Катункин.

— Батя обещал восьмерку «Яков». Долетим до аэродрома истребителей, сделаем над ним два круга. Если поднимутся, дальше идем вместе. Если нет, то будем выполнять задание самостоятельно.

— Как обычно, — ругнулся Прорва. — Мы на войну, а они «За Родину и в облака».

— Не болтай, — оборвал его Дивин. — Тебя никто еще пока не бросил, так что нечего панику разводить раньше времени. По сведениям разведки, вот в этом и в этом районах, — показал Григорий карандашом, — примерно в пяти километрах от станции расположены две зенитные батареи немцев. Будьте начеку и под огонь зазря не лезьте. Также известно, что где-то неподалеку аэродром подскока «мессершмиттов». Что еще? На цель заходим с левым разворотом. Боевой курс сто пятьдесят градусов. После бомбометания опять-таки с левым разворотом снижаемся и идем домой. По ходу набираем тысячу сто. Прорва, на твоем стрелке контроль.

— Один заход делаем? — уточнил Валиев.

— Один. Если вдруг зенитное прикрытие оплошает, тогда два или три. Но особо на такую удачу не рассчитывайте. Да и «мессы», скорее всего, не задержатся, служба оповещения у гансов налажена будь здоров. Бомбим с высоты семьсот метров. Почему, кстати, именно с такой, Челидзе?

Сержант замешкался с ответом, оглянулся на товарищей в поисках подсказки. Но те лишь посмеивались втихую.

— Плохо, Челидзе! — с укором взглянул на него экспат. — Напоминаю всем еще раз: градуировка прицела на лимбе фашистской зенитки рассчитана на каждые двести метров. Поэтому по нечетной отметке высоты их наводчики ведут не столь прицельный огонь. Зарубите себе это на носу! Вопросы есть? Отлично. Тогда по самолетам. Выруливаем на старт по ракете. Взлет по одному. Сбор группы над аэродромом. Дальше идем правым пеленгом. Выполнять!

— Ты прям Наполеон Бонапарт, — шепнул Прорва, проходя мимо. — Важный такой!

— Прибью, зараза! — процедил Григорий сквозь зубы. — Скройся с глаз моих!

Вышел из землянки последним. Посмотрел, как бегут к капонирам летчики, и направился к своей стоянке. У самолета его уже ждал Свичкарь.

— Товарищ лейтенант, машина к боевому вылету готова!

— Замечательно. Спасибо, Миша.

— Опять без стрелка пойдешь, командир?

— А что делать? — развел руками Дивин. — Новых машин по-прежнему нет, Пономаренко в лазарете. Так что, придется по старинке.

Техник неодобрительно поджал губы, но промолчал. Знал, что Григорий и сам не рад сложившейся ситуации. Но летать все равно нужно.

— Давай помогу с парашютом, — предложил он.

Усевшись в кабину, экспат привычно пробежал глазами по приборам и агрегатам. Все в порядке. Он давно уже выработал для себя такой прием: взгляд скользил по кабине, ни на чем особо не задерживаясь. Температура масла, расход горючего, высота, скорость, наддув, обороты винта — Дивин раз и навсегда отпечатал у себя в мозгу картинку с правильным расположением стрелок, рычагов, тумблеров, сигнальных лампочек. Если все было в порядке, то подсознание молчало. Если нет — в голове срабатывал сигнал тревоги и Григорий, что называется, «снимался с автопилота» и переходил на режим прямого управления.

А иначе никак, в воздухе и так полным-полно работы, сосредотачивать внимание на чем-то одном просто некогда. Судите сами: после отрыва от земли надо убрать шасси, потом закрылки, увеличить шаг винта, проверить показания приборов, следить за скоростью, выполнять маневры. А еще наблюдать за ведомыми, следить за тем, чтобы не сбиться с курса, и… да много еще чего!

Ракета. Дивин запустил мотор. Вырулил на старт. Руководитель полетов взмахом белого флажка разрешил взлет. Экспат отсалютовал ему и прибавил газу. Поднявшись в воздух, нашел самолеты первой эскадрильи, взлетевшие чуть раньше. Чуть срезал круг и пристроился к ним, занимая свое место. Оглянулся. «Илы» его эскадрильи постепенно догоняют и тоже встают в строй.

Двинулись.

«Яки» не подвели. Взлетели, как только штурмовики закружили над их аэродромом. Григорий заметил знакомую машину под номером семнадцать, и на душе слегка потеплело. Каменский. Старый знакомый! Ну, этот в беде не бросит.

При перелете через линию фронта их вдруг обстреляли зенитки. Что за чертовщина — этот участок был выбран специально, по данным разведки гитлеровцев здесь было немного. Как бы то ни было, но неожиданный обстрел сказался на группе не самым лучшим образом: один из самолетов первой эскадрильи вышел из строя и потянул назад. С правой стороны у него был выхлоп белого дыма — видимо, горело масло.

Экспат проводил подбитый «Ильюшин» долгим взглядом, мысленно пожелав товарищу удачи. Отряжать на сопровождение истребители нельзя — их и так немного. А после разделения группы станет и того меньше. Так что, добираться до аэродрома пострадавшему экипажу предстояло самостоятельно. А фрицы ведь страсть как любят добивать таких вот подранков.

До Комаровки дошли без приключений. Шумилкин покачал машину с крыла на крыло и взмахнул рукой прощаясь. Дивин подал своим сигнал «делай, как я» и повел эскадрилью новым курсом. Вместе с ними, чуть выше, шла четверка «Як-7». Ведущим у них остался Каменский. Мелочь, а приятно.

Прошли вдоль нитки железной дороги по направлению к станции. Никого не встретили. Что ж, придется рисковать.

— «Маленькие», уйдите на высоту, — попросил экспат. — А мы на бреющем попробуем подползти, чтобы не спугнуть фрицев раньше времени.

— Добро, Кощей, выполняю, — отозвался Каменский, и истребители свечой ушли вверх.

— Прижались к земле, — скомандовал Григорий и первым отжал ручку, подавая пример.

«Илы» низко-низко, над самыми деревьями, пронеслись над лесом и вышли на станцию. Риск? Безусловно. Но риск оправданный, потому что прежний вариант построения давал возможность противнику засечь их издалека. А так была вероятность, что немецкие зенитчики зевнут. Другое дело, что «мессеры», окажись они над станцией, беспрепятственно атакуют советские самолеты. Но тут уже или-или.

— В набор! — отдал Дивин новый приказ, зорко наблюдая за воздухом. В небе чисто, вражеских истребителей нет.

Штурмовики взмыли над станцией. Взгляд сразу же зацепился за нужную цель: три паровоза стоят под парами. Один из них на маневровом кругу. Это мы удачно зашли!

— Атака! Прорва, Катункин, бейте того, что на кругу. Валиев, Челидзе, за мной!

Пятерка дружно ударила по паровозам. Сначала из-под крыльев с шумом сорвались реактивные снаряды, потом к земле понеслись черные капли бомб. На выходе из пике воздушные стрелки добавили немцам жару.

— Выходим.

Заполошно ударили вслед зенитки, но «Илы» уже заложили вираж и вышли из зоны их действия. Экспат пересчитал самолеты. Все на месте. Сверху опустились «Яки», заняли позицию в охранении.

— Прорва, как отработали? — запросил Григорий, подойдя поближе к штурмовику Рыжкова. — Что стрелок говорит?

Летчик показал перекрещенные руки.

— Всех?

Рыжков согласно закивал, улыбнулся и показал большой палец. Отлично, значит, слетали совсем не зря.

На подходе к линии фронта внезапно появились мощные кучевые облака. «Яки» поднялись повыше, а «Ильюшины», наоборот, поднырнули под облака.

— Сократить дистанцию. Стрелкам — усилить наблюдение!

Камнем на голову вдруг упали два самолета непривычных очертаний. Что за ерунда, кто такие? Дивин не успел додумать эту мысль до конца, а к ним уже потянулись красные струи. Фрицы! Непонятно только, почему они стреляют издалека, ведь особого вреда их пулеметы так не нанесут?

Но гитлеровцы, как оказалось, таким образом лишь проверяли, находится ли цель в зоне поражения, или нет. И в следующую секунду ведущий истребитель дал мощный залп аж из четырех пушек.

«Твою мать, да это ж «фоккеры»! — сообразил Григорий, бросая штурмовик в скольжение. — Начальник разведки рассказывал об их появлении под Ленинградом. Выходит, и до нас очередь дошла. Хреново, у них вооружение будь здоров».

— «Маленькие», прикройте, нас атакуют два «фокке-вульфа»! Слышите, «фоккеры»! — крикнул Дивин.

В бок «Ильюшина» ударила одна из очередей. Самолет вздрогнул и задымил. Экспат кинул его из стороны в сторону. Слушается, «горбатый», поживем еще! Где ведомые? Не отстали, держатся рядом. Стрелки лупят по фрицам длинными очередями, сбивают им прицел, прикрывают друг друга. Эх, жаль, что Пономаренко рядом нет, сейчас старшина со своим верным «березиным» ох как пригодился бы.

Пробив облака, к ним на выручку пришли «Яки». Немцы сразу же отвернули и, не приняв боя, скрылись в белой пелене. Дивин прислушался к мотору. Тянет, перебоев пока не слышно. Что ж, идем домой.

* * *

«Уважаемая Анна Тимофеевна! 3 января 1943 года, выполняя ответственное боевое задание в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками…»

Черт, опять не то! Григорий раздраженно смял лист и отбросил его в сторону. Возле него мгновенно появился Шварц, прятавшийся до этого под столом. Подбил лапой эрзац-игрушку, мягко прыгнул, опрокинулся на спину, словно цирковой артист подбросил бумажный комок вверх, мощно запулил в угол и стремительно ринулся за ним в погоню.

В другое время Дивин от души посмеялся бы над проделками своего любимца, но только не сейчас. Он уже несколько раз пытался написать письмо матери Малахова, но ничего не получалось. Слова выходили какими-то казенными, угловатыми, без души. А экспату хотелось если не смягчить боль утраты — такое не под силу никому, — то хотя бы дать понять близким Алексея, что он погиб не напрасно. А как это сделать, если при воспоминании обстоятельств гибели друга скулы сводит от бешенства?

И Григорий отложил ручку в сторону, малодушно пообещав себе, что уж завтра-то он точно напишет это письмо. Найдет нужные слова и обязательно напишет! Экспат убрал трофейную самописку и бумагу в планшет, повернулся и глянул, чем заняты другие летчики его эскадрильи. Оказалось, что сидят на нарах возле Прорвы и слушают, как он травит очередную байку.

— Вот скажи мне, Челидзе, какие главные требования предъявляются к летчику? — с самым что ни на есть серьезным видом вопрошал Рыжков.

Сержант, чувствуя какой-то подвох, не торопился с ответом. Потом все-таки решился и азартно выпалил:

— Реакция, глазомер?

— Э, нет, брат! — укоризненно взглянул на него Прорва, словно на нерадивого ученика. — Запомни раз и навсегда, генацвале, и детям своим передай, — Рыжков выдержал мастерскую паузу, обвел смеющимися глазами товарищей и спокойно сказал: — Главные требования к летчику такие: беспробудный сон, волчий аппетит, отвращение к физическому труду и частично к умственному!

Долю секунды царило молчание, все переваривали услышанное. А потом стены блиндажа содрогнулись от дружного хохота. Экспат не выдержал и тоже улыбнулся.

— Гриша, выходит, ты у нас просто образцовый, я бы даже сказал больше — идеальный летчик! — проговорил, вытирая слезы, Катункин.

— А то! — охотно согласился Прорва. — Эх, щас бы яблочка куснуть, пое… ся и уснуть! — Старший сержант с хрустом потянулся и спрыгнул с топчана. — Командир, — обратился он к Дивину, — как мыслишь, скоро полетим?

— Кто ж его знает? Сам понимаешь, на кон слишком много поставлено, тут спешка противопоказана.

Советское командование замыслило масштабную операцию. Гитлеровцы, используя аэродромы подскока, не давали развернуться нашей бомбардировочной и штурмовой авиации, выставляя на пути мощные заслоны. Поэтому возник план хорошенько обработать прифронтовые площадки «мессершмиттов» и недавно появившихся «фокке-вульфов», ударив по ним силами сразу нескольких штурмовых полков, чтобы заставить врага оттянуться на стационарные аэродромы. А потом беспрепятственно громить живую силу и технику немцев.

Штурмовики полка майора Хромова должны были взлететь на рассвете, чтобы свалиться фашистам как снег на голову. Поэтому летчиков подняли еще затемно. Позавтракали, уточнили маршрут, выслушали последние рекомендации начальника разведки и… неожиданно подвисли. Непонятно почему, но вылет задерживался. Батя нервно ходил по своему блиндажу, с ненавистью поглядывал на телефон, но тот молчал. В дивизии чего-то ждали. Тогда командир полка распорядился разойтись пилотам и стрелкам по землянкам своих эскадрилий.

— Есть сигнал! — ворвался в помещение кто-то из курильщиков.

— Погнали, — скомандовал экспат и потянулся за шлемофоном.

На белом снегу, накрывшем аэродром огромным покрывалом, появились черные тени. Люди спешили к самолетным стоянкам. Вот взревели моторы и показались огромные силуэты «Ильюшиных», выруливающих на старт. Весело перемигивались разноцветные светлячки ламп аэронавигационных огней.

В воздух взмыла вторая ракета. И, повинуясь сигналу, бойцы наземной службы зажгли полтора десятка костров, обозначивших линию, по которой самолеты должны были выдерживать направление на взлете.

Рев моторов усилился. Один за другим «Илы» разбегались и тяжело отрывались от земли. Вскоре аэродром опустел. В воздухе затихал гул двигателей, а на земле люди торопливо гасили костры. Прошло несколько минут, и все опять погрузилось в прежнюю тишину. Так, словно ничего и не происходило здесь вот только что.

Григорий убедился, что шасси убрались, никто из ведомых не отстал, курс правильный, и немного успокоился. Точил его небольшой червячок сомнения, что при взлете в таких сложных условиях может произойти какая-нибудь накладка. Нет, за своих-то ребят он не особо волновался, но в этот раз вместе с пятеркой штурмовиков второй эскадрильи на задание отправились еще три самолета из первой.

Дивин хорошо знал лишь одного из пилотов, двое других прибыли в полк сравнительно недавно. Говорили, что раньше они были в запасном полку инструкторами, но кто его знает, как обстояло все на самом деле, — частенько командование учебных частей избавлялось от неудобных людей, выпихивая их на фронт, руководствуясь принципом: «На тебе, боже, что мне негоже».

Но пока новички не давали повода усомниться в своей квалификации. Пилотировали машины уверенно, да и строй держали хорошо.

В эфире царило полное молчание. Немцы активно слушали наши частоты, пытались иногда сбивать летчиков с толку, передавая неправильные команды или используя переговоры наших пилотов в качестве подспорья для наведения своих истребителей. В полку активно обсуждали недавний случай, когда такой вот засланный казачок отменил было задание подошедшей к линии боевого соприкосновения группе «Илов» первой эскадрильи.

Подвело фрица, как ни смешно это звучит, плохое качество наших радиостанций: советские авианаводчики разговаривали словно простуженные, с хрипами, а гитлеровец мало того что отдавал приказы с едва уловимым акцентом, так еще и делал это в кристально чистой, звенящей тишине.

В итоге немцу высказали все, что о нем думают, с применением богатого арсенала великого и могучего русского языка, а у наводчиков стали запрашивать пароль.

Начало светать. У аэродрома истребителей к группе пристроились аж девять «Яков» — командование решило не мелочиться. Экспат поискал машину Каменского, но не нашел. Жаль, с Костей они уже, что называется, слетались. Недавно он побывал у них с ответным визитом. Посидели хорошо, пообщались еще лучше.

Григорий тогда посоветовал лейтенанту одну штуку. У «Яков» скорость была выше, чем у «Ил-2» чуть ли не вдвое. И потому им приходилось идти над «горбатыми», существенно ограничивая себя. А это было чревато проблемами при встрече с «мессерами» — пока еще разгонишься. Поэтому Дивин предложил, чтобы истребители ходили на полной скорости позади штурмовиков змейкой, переходя с фланга на фланг. С одной стороны, увеличивался расход горючего, но зато повышалась обороноспособность группы. Каменский очень заинтересовался идеей, обещал доложить своим командирам.

Незаметно проскочили линию фронта. Под крылом мелькали дороги, населенные пункты, иногда попадались отдельные машины и подводы. Но штурмовики не отвлекались на них и продолжали лететь вперед, к цели — немецкому аэродрому.

Дивин посмотрел на часы. По времени они уже должны были подходить к нужному месту, и экспат качнул крыльями, подавая сигнал другим пилотам. «Илы» резко взмыли ввысь, набрали высоту в пятьсот-шестьсот метров. «Яки» тоже ушли наверх. В их задачу входила атака тех истребителей противника, что патрулируют небо над аэродромом.

Мелькнула приметная петля речушки, несколько маленьких домиков. Аэродром открылся внезапно. Он словно выпрыгнул из-за деревьев. И, кинув на него быстрый оценивающий взгляд, Григорий едва на завопил от восторга. Они-то рассчитывали накрыть, если повезет, несколько истребителей, а сейчас перед ними оказалось целое стадо и «мессершмиттов» и «юнкерсов». Фрицы, видать, перебросили поближе к фронту свои бомбардировщики, чтобы нанести мощный удар по наступающим советским войскам. Но «Илы» их чуточку опередили.

Самолеты стояли по четырем углам поля плотными группами. На старте застыли два «мессера», еще пара как раз начинала выруливать по свободному центру, оставляя за собой хвосты снежной пыли. Навскидку, здесь было в общей сложности не меньше семидесяти-восьмидесяти машин.

— Атакуем! — крикнул Дивин и отдал ручку от себя.

С наслаждением прошил беспомощные, не набравшие еще скорость истребители из пушек, чуть приподнял нос штурмовика и врезал эрэсами по сгрудившимся «юнкерсам». Реактивные снаряды врезались в самую гущу «Ю-88». Машину чуть тряхнуло — под крылом что-то сильно рвануло, в воздух потянулись клубы густого черного дыма. Григорий заложил лихой разворот, набирая высоту для нового захода. Другие «Илы» дружно пикировали на вражеские стоянки, поливая их огнем. В центре аэродрома скособочились так и не взлетевшие «мессершмитты». Один из них перевернулся и лежал, выставив на всеобщее обозрение желтое брюхо с уродливыми черными пауками свастик. Хорошо, теперь у фрицев перегорожена взлетная полоса.

Мимо «Ильюшина» кометой пронеслась объятая пламенем машина, с грохотом ударилась о землю, разлетелась огненными брызгами. Дивин с тревогой оглянулся. Над ним с ревой пронесся краснозвездный «Як», выполнил горку и опять потянул ввысь. Ага, это, судя по всему, патрульного фрица срубили.

Экспат вновь бросил штурмовик в атаку, спокойный за свою спину. На земле бушевали сразу несколько мощных очагов пожаров, взрывались бензобаки «юнкерсов», гулко рвались, корежа все вокруг, бомбы, вздыбливались искореженным металлом крылья и фюзеляжи. Удар оказался для противника настолько неожиданным, что до сих пор по советским самолетам не выстрелила еще ни одна зенитка. И штурмовики сполна воспользовались выпавшим на их долю счастливым шансом.

Григорий во втором заходе сбросил бомбы по притулившемуся к полю ангару под густой маскировочной сетью. Взорвалось там так сильно, что грохот был слышен даже в кабине «Ила». Дивин не стал разбираться, куда именно попал — в склад боеприпасов или хранилище горючего, а довернул машину и прошелся над аэродромом, хладнокровно расстреливая все, что попадалось ему на глаза.

Набрал высоту, посмотрел вниз и улыбнулся. На земле вспухала гигантская черная подушка, внутри которой что-то стреляло раскаленными искрами, во все стороны летели какие-то обломки и не наблюдалось ничего живого. Дальше атаковать было бессмысленно, потому что разглядеть что-либо в этом хаосе не представлялось возможным.

— Я Кощей. Сбор! Сбор! — отдал команду Григорий. — Заканчиваем, хлопцы. — А потом вдруг тихонько добавил про себя с грустью. — Лешка был бы доволен.

Солнце уже выползло из-за горизонта, и штурмовики, собравшись в группу, направились восвояси, прячась в его лучах от вражеских зенитчиков. Вся восьмерка была на месте.

— Молодцы, «горбатые»! — восторженно крикнул ведущий истребителей. — Не меньше четырех десятков гитлеровцев сожгли. Вот это я понимаю!

— Дома посчитаем, — засмеялся экспат. Он надеялся, что фотоаппаратура сработала как надо. Недавно он вместе с инженером полка придумал установить ее в гондолу шасси и синхронизировать с гашетками пушек. Стреляешь, и одновременно камера щелкает. На испытаниях снимки получались что надо. Вот и поглядим, как все сработает в реальных условиях. Хотя, конечно же, Дивин очень рассчитывал, что капризная техника в этот раз не подведет — уж больно здорово все получилось, даже не верится.

* * *

В тот день полк не летал. Шел сильный снег, и Хромов отправил летчиков отдыхать и готовиться к новым заданиям. Пилоты, естественно, не торопились и тихо-мирно покуривали, стоя у входа в блиндаж, травили анекдоты и в затянутое облаками небо поглядывали лишь изредка, по привычке. Поэтому «У-2», внезапно объявившийся над взлетной полосой, вызвал всеобщий переполох. Маленький самолетик, задорно тарахтя мотором, лихо зашел с ходу на посадку и остановился неподалеку от полкового КП.

— Видал, — Катункин изумленно толкнул в бок Челидзе, — в такой снежной кутерьме точно выйти на аэродром, с первого захода приземлиться — это тебе не ложкой в тарелку попасть. Интересно, кто это?

— Совсем нюх потеряли? — лениво осведомился Шумилкин. — Это ж комдив! Начальство нужно спинным мозгом чуять.

— Да ладно, — не поверил кто-то. — Неужто сам комдив? Он разве летает?

Капитан бросил в сторону сомневающегося пилота насмешливый взгляд.

— Валенок! — припечатал он смачно. — Сибирский валенок! Чижов, чтоб ты знал, еще в Испании фашистам давал прикурить. Восьмерым гадам лично путевку на тот свет выписал. Что ему какой-то снегопад — он ас!

— Ас на У-двас, — тут же скаламбурил Прорва. — Кстати, братья-славяне, а второго, что с комдивом прилетел, никто не знает?

Все с интересом посмотрели на шагавшего за спиной Чижова командира с туго набитым вещмешком за плечами. Но он никому не был знаком. За исключением Григория. Экспат сразу же узнал того самого чересчур правильного майора, что несколько раз придирался к нему во время летно-тактической конференции. Но, странное дело, когда прилетевшие подошли поближе, Дивин обратил внимание, что на петлицах у спутника Чижова теперь всего одна «шпала». Хотя след от второй еще виднелся. Разжаловали? Интересно, за какие «подвиги»? И что этот провинившийся фрукт забыл в их полку?

Комдив, у которого в руках тоже был внушительный «сидор», сразу прошел на полковой КП, мазнув по стоящим неподалеку летчикам коротким взглядом, не предвещающим ничего хорошего. И действительно, почти сразу же, как только Чижов скрылся за дверью, оттуда пулей вылетел боец с очумелым выражением лица и вскинул руку вверх.

Бам-ц! Ушла в небо ракета. Построение! Все опрометью кинулись на край летного поля, где обычно проходили сборы личного состава. И хотя на все про все ушло не более пяти минут, Чижов, вышедший в компании командования полка к строю, выглядел не слишком довольным.

— Копаетесь, как беременные бабы! — неожиданно грубо сказал он Хромову. Майор виновато потупился и промолчал, не желая распалять высокое начальство. Комдив не торопясь прошелся вдоль строя. — М-дя, дела! — протянул он раздраженно. — Это что за внешний вид, товарищи?

Выглядели люди и в самом деле не блестяще. К данной ситуации ближе всего было определение: «Кто в лес, кто по дрова». Пилоты по большей части стояли в летном обмундировании, бойцы наземных служб — в шинелях. На ногах у кого унты, у кого — сапоги или валенки. На головах также царил разнобой: шлемофоны, шапки и даже фуражки.

— Всем летчикам приготовить планшеты! — резко скомандовал Чижов. Прошел, придирчиво заглядывая практически в каждый, мрачнея на глазах. У некоторых в планшетах обнаружились личные вещи, но отсутствовали линейки, карандаши и даже полетные карты. На Хромова было больно смотреть. — Распустили подчиненных, майор! — рубанул комдив. — Воюют твои архаровцы прекрасно, а к уставам относятся с пренебрежением. Почему так? Вот наведешь порядок, и дела пойдут еще лучше, чем сейчас, я твердо в этом уверен. Нельзя ни в коем случае делить дисциплину на воздушную и наземную, понял? Ладно, об этом мы с тобой еще поговорим. А теперь перейдем к более приятной процедуре. Командуйте! — Он отошел назад.

По строю пробежал короткий шепоток. Два красноармейца тащили к тому месту, где остановился Чижов, накрытый красной скатертью стол, на котором стопками были разложены коробочки с наградами, белели документы. А от полкового КП шли под развернутым алым стягом знаменосцы.

— Ордена вручать будут! — выдохнул радостно Прорва. — Интересно, мне перепало что-нибудь в этот раз, как думаешь, Гриш?

— Да мне-то почем знать? — искренне удивился экспат. У него никак не выходил из головы странный капитан, еще недавно бывший майором. Он стоял чуть поодаль от комдива и всем своим видом выражал полнейшее равнодушие ко всему происходящему. Зачем он здесь?

Комдив стал называть фамилии. Хромов и Багдасарян подавали ему коробочки и наградные удостоверения. Отличившиеся выходили один за другим, получали свои ордена или медали. Григорий наблюдал за церемонией спокойно. Откровенно говоря, он до сих пор никак не мог понять, почему из-за полученной или, наоборот, не полученной награды разыгрывались порой настоящие драмы. Главное ведь — победить врага, а все остальное и так приложится.

— Лейтенант Дивин!

Экспат подошел к подполковнику.

— Хорошо летаешь, — тепло улыбнулся ему Чижов. — И голова светлая, на конференции выступал здорово. Отсюда и результаты такие. Смотри, лейтенант, так и немцы скоро закончатся, один всех перебьешь! Носи с честью, — протянул он орден, — заслужил. Поздравляю!

— Служу трудовому народу! — отозвался Григорий. Пожал протянутую руку, взял награду и как можно более четко отошел на прежнее место.

— Что дали? — немедленно поинтересовался Рыжков. — Гриш, дай посмотреть?

— Да на, только отвяжись.

— Знамя! Молоток, командир!

— Лейтенант Дивин! — вдруг опять зычно крикнул комдив. Экспат замешкался. Послышалось, что ли?

— Иди, чудак-человек, тебя снова вызывают, — подтолкнул его в спину Прорва.

Григорий в некотором недоумении снова приблизился к Чижову. Тот стоял вполоборота и слушал, что ему торопливо говорит вполголоса Багдасарян. Дивин остановился возле стола и с любопытством наблюдал за этой картиной. Что происходит? И почему подполковник берет в руки сразу две коробки с орденами?

— Извини старика, сынок, — мягко улыбнулся комдив. — Я сразу не заметил, что тебе не одна награда полагается. Но, думаю, ты на меня не в обиде? — Командиры рассмеялись немудреной шутке. Экспат тоже вежливо поулыбался. Надо же, столько времени ходить позабытым-позаброшенным и вдруг отхватить разом столько почестей!

Встав в строй, Григорий сразу же попал в оборот. Товарищам страсть как не терпелось взглянуть на другие ордена, полученные комэском. Чтобы отвязаться, Дивин уже привычным движением сунул их назад и отдал Прорве. Чем бы дитя ни тешилось!

Церемония подошла к концу. На столе еще оставалось довольно много маленьких красных коробочек, но их владельцам уже не суждено было получить их. Глядя на это, Григорий с тоской думал о том, скольких же он потерял уже товарищей. Иных толком и не успел запомнить, а с другими… эх, да что душу-то себе рвать!

Чижов произнес небольшую речь. Поздравил награжденных, попросил почтить память тех, кто не дожил до этой минуты. Особо выделил, что капитан Малахов удостоен звания Герой Советского Союза. Посмертно. Экспат в эту секунду почувствовал, как ему словно остро заточенным лезвием полоснули по сердцу. Эх, Лешка, Лешка…

Дальше все было как в тумане. На Григория напало странное оцепенение. Он наблюдал за всем происходящим как бы со стороны. Механически переставляя ноги, шел вслед за товарищами, что-то говорил в ответ на поздравления, дежурно улыбался, отвечал на рукопожатия.

Малость пришел в себя он только в землянке. Лег на тюфяк как был, прямо в комбинезоне и куртке, уставился в обитый потемневшими досками потолок. Шварц запрыгнул ему на грудь, умостился, поджав под себя лапы, вопросительно уставился своими круглыми, как блюдца, зелеными глазищами. Что, мол, хозяин, хреново?

Экспат равнодушно погладил кота по спине, думая о своем. Кто-то из ребят осторожно положил рядом с ним награды и документы. Посмотреть, что ли? Но вставать не хотелось. Да и Шварц так уютно мурчал какую-то песенку, что Григорий решил не беспокоить его. Успеется, решил лейтенант.

Летчики сновали по землянке, накрывали на стол, перебрасываясь шутками, громко обсуждали прошедшее награждение. Прорва получил орден Отечественной войны второй степени и искренне возмущался, почему, мол, на нем нет крыльев или мотора, но зато присутствуют шашка и винтовка. Что, мол, за несправедливость — это что, награда только для пехоты и кавалеристов? Катункину дали Красную Звезду. Челидзе и Валиев щеголяли новенькими медалями «За отвагу».

— Здравствуйте, товарищи!

Все находившиеся в землянке повернулись к двери. Дивин тоже нехотя глянул, кого там еще принесло. У входа стоял разжалованный майор. Он смотрел на летчиков с брезгливым, недовольным выражением, которое уже было хорошо знакомо Григорию.

— Чего в дверях-то застыл, — спросил кто-то невидимый и подтолкнул незваного гостя вперед.

— Извини, приятель, — повинился экспат, аккуратно снимая с себя недовольного кота. — Командир есть командир. — В землянку вошел Батя. Дивин заученно отбарабанил положенный доклад и замер, ожидая распоряжений. Но майор прошелся вдоль стола, явно пребывая в замешательстве. Окинул мимолетным взглядом выставленные продукты и спросил:

— Обмывать, поди, собираетесь?

— Традиция, Николай Дмитриевич, — тихо ответил экспат. — Да и летать сегодня явно не придется. А мы по чуть-чуть, так что к завтрашнему дню ни в одном глазу, гарантирую!

— Ну-ну, — поморщился Хромов. — Впрочем, это уже не твоя забота.

— В смысле? — удивился Григорий.

— В прямом, — Батя повернулся к замершему на пороге командиру. — Знакомьтесь, товарищи, капитан Карманов Ростислав Петрович. Назначен на должность командира вашей эскадрильи. Ну а ты, — майор посмотрел экспату прямо в глаза, — снова будешь заместителем.

«Воевать под началом этого урода? Неплохо было бы узнать, за что его разжаловали. Да и Филатов, помнится, говорил, что Карманов — вот, оказывается, как его фамилия — из штабных и не летает. А здесь вдруг на эскадрилью. И Батя явно не в своей тарелке. Странно все это», — молнией пронеслось в голове, но озвучивать свои мысли Григорий, разумеется, не стал, ограничившись нейтральным: «Есть заместителем!»

— Вот и хорошо! — как показалось экспату, с облегчением сказал Хромов. — Проходите, капитан, располагайтесь, знакомьтесь со своими подчиненными. А я пойду, пожалуй, куча других дел.

Пилоты проводили комполка недоуменными взглядами, явно пребывая в полнейшем недоумении. Никто до этого момента не обсуждал временный статус дивинского командования эскадрильей, но как-то уже само собой, что ли, подразумевалось, что он скоро окончательно утвердится на этой должности. И вдруг такой поворот!

Карманов окинул помещение угрюмым взглядом и недовольно осведомился:

— Уборку в этом хлеву давно делали?

И экспат отчетливо понял, что теперь ему будет жить совсем даже не скучно.

* * *

На выходе из землянки Григорий слишком широко шагнул, да при этом еще нагнулся, чтобы не задеть головой низкую притолоку. В результате зацепил носком унта деревянную опалубку ступеньки и едва не упал. Да уж, спешка и злость — плохие попутчики.

А все этот, гм, как бы его помягче обозвать, без мата? Что-то на ум ничего не приходит. Ишь ты, аристократ драный, за животных нас держит! Экспат, кипя праведным негодованием, прошел немного по тропинке, ведущей к аэродрому. И, повернув за очередной снежный сугроб, вдруг буквально нос к носу столкнулся с Таей и еще парой официанток. Девушки несли с собой какие-то свертки и сумки с судками.

— Ой, Гриша, напугал, чуть сердце не остановилось!

— А вы здесь какими судьбами? — искренне удивился лейтенант.

— Так вас поздравить шли, — весело засмеялась другая официантка. Дивин знал, что ее зовут Лариса. — Помочь стол накрыть, угостить как следует, полюбоваться на героев — вон сколько орденов отхватили!

— Не получится, — мрачно сказал Григорий. — К нам нового комэска Батя привел. Так гнида, судя по всему, редкостная.

— Ой, а что же теперь делать? — растерялись девушки. — Мы столько всего набрали, неужели пропадать добру?

Дивин задумался. Где бы устроить торжественное обмывание наград так, чтобы оказаться подальше от Карманова? Черт, в округе после немцев толком ни одного целого бесхозного здания. Да что там здания, беженцы вон до сих пор в брошенных дотах ютятся. Полковая столовая? Слишком много народа, посторонних глаз. Разве что к техникам в землянку переместиться — они все равно на аэродроме торчат? А что, вариант. Надо только Свичкаря предупредить. Стоп! Как же он забыл, их ведь сегодня тоже награждали. Так что ни на каком они сейчас не на аэродроме — сто процентов, медали в кружки с разведенным спиртом кидают.

— Гриш, я этого урода… о, привет, девчата, извините, не заметил. Гриш, я его точно пришибу. Собственноручно. — Прорва разве что пламенем не плевался, словно разъяренный дракон. — Нет, командир, ты мне скажи, за какие грехи нам Карманов на голову свалился? Прям картина Репина «Не ждали»!

— Да подожди ты с капитаном, — поморщился экспат. — Я прикидываю, куда нам податься, чтобы посидеть спокойно. Не мельтеши, сбиваешь с мысли!

— Может быть, к нам? — неожиданно предложила Тая, полыхнув шалыми глазами. — Как, подруженьки, разрешим героям-летчикам посетить наши хоромы?

— Ой, так ведь у нас там не прибрано, — всполошились девушки. — Нельзя к нам, что ты!

— А у меня, Гриш, если честно, вообще все настроение улетучилось, — мрачно сообщил Прорва. — Ты вышел, а капитан с ехидцей такой у нас спрашивает, что, мол, у лейтенанта не только с физиономией проблемы, но и с нервами? Я ему чуть в рожу не дал, честное слово!

— И правильно сделал.

«Хромов! У него ж дела якобы какие-то важные были. Вот так номер, получается, он соврал и не ушел вовсе, а ждал неподалеку. Подозревал, что встреча с новым комэском пройдет совсем не гладко? — молнией пронеслось в голове экспата. — Что ж, будем посмотреть, что нам Батя сейчас скажет».

Официантки, испуганно пискнув, мгновенно умчались, оставив летчиков с глазу на глаз с командиром полка.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — деликатно кашлянул в кулак Прорва, мгновенно сориентировавшись. — Разрешите, товарищ майор?

— Иди, Рыжков, иди. — Батя раздраженно мотнул головой, и старший сержант торопливо ушел вслед за девушками.

Хромов проводил его тяжелым взглядом, а потом повернулся к экспату.

— Слушай сюда. Два раза повторять не стану. Капитан Карманов — раньше он был майором — родственник одной важной шишки из штаба фронта. До сих пор его держали в дивизии, всячески оберегали и не посылали на боевые задания. Но на днях он сильно проштрафился. Подробностей не знаю, комдив распространяться не стал. В результате, как ты, наверное, уже заметил, с Карманова сняли одну «шпалу» и отправили к нам, в боевой полк. Я так подозреваю, чтобы он заработал прощение. Ну и, само собой, переждал гром и молнии. Подполковник Чижов ясно дал понять, что, при всем при том, скандалить, ругаться, бить морду и заниматься тому подобными глупостями с капитаном не следует. Потому как себе дороже выйдет. Этому говнюку только повод дай, он за собой очень многих утянет. Усек?

— Усек. Только, товарищ майор, нам ведь с ним в бой идти. Угробит ведь эскадрилью, — мрачно процедил Григорий.

— Вот ты и проследи, чтобы не угробил! — вспылил Хромов. — Чай, не маленький, разберешься. Слетаешь с ним на спарке на полигон, проверишь, как он в воздухе себя ведет, как бомбит, как стреляет. Поможешь, если надо, обучишь. Я очень сильно надеюсь, что он у нас ненадолго. Слетает пару-тройку раз, распишет в донесении про свои подвиги и упорхнет обратно сизым голубем.

— А если его собьют? — с надеждой поинтересовался экспат. — Вдруг его фрицы того… Может, его вообще на земле держать, а в бумагах писать, будто летает?

Батя посмотрел на лейтенанта как на идиота.

— Считай, что ты мне ничего не говорил, а я ничего не слышал. Мало было той истории со спецпроверкой? Только-только все успокоилось, я, вон, спокойно наградные документы на тебя отправил, чтобы ты полагающееся по праву получил. Знаешь пословицу: «Не буди лихо, пока оно тихо»? Вот и включи соображалку, не нарывайся. Ты понял меня? Хорошо понял?

— Есть, — нехотя сказал Дивин.

— Смотри у меня! — погрозил ему кулаком комполка и зашагал вразвалочку к штабу.

От всей этой истории явственно попахивало дерьмецом. И вопросов после краткого разговора с командиром у экспата появилось еще больше, чем раньше. Это чей же кум-сват-брат Карманов, что майор так его боится? И почему даже мысли не хочет допустить, что с капитаном может что-то произойти — война ведь, в конце концов они здесь не в бирюльки играют! Или что, прикажете, самому под немецкие зенитки бросаться, лишь бы чего не вышло? Вот незадача!

Григорий с тоской оглянулся. И Тая с подругами, как назло, ушла. Догнать? В последнее время они с нею очень даже неплохо общались, почти каждый вечер встречались около столовой и потом гуляли вокруг аэродрома. И в отличие от новогоднего вечера он уже не был столь нерешителен. Удалось даже пару раз… нет, хоть убейте, но настроения веселиться нет вообще, прав тезка!

Что ж, придется возвращаться в землянку и следить за тем, чтобы ребята не начистили морду бывшему майору. Как бы так им намекнуть потихоньку, что нужно сжать зубы и потерпеть? Народ-то горячий, смерти каждый день в лицо смотрят, что им этот хлыщ — врежут сгоряча, не задумаются. Да и он сам тоже хорош — взял и смылся самым позорным образом, дал повод Карманову отпустить в его адрес шпильку. Нервишки шалят, однозначно. В лазарет, что ли, зайти, микстуру какую-нибудь спросить?

Григорий мысленно поставил жирный крест на соблазнительной идейке и решительно пошел обратно. Спустился в землянку и внимательно осмотрелся. Кажется, не все так плохо. Капитан застилает топчан, сержанты собрались в кружок у стола и о чем-то негромко перешептываются. И то хлеб, не убили друг дружку.

— Чего сидим, кого ждем? — громко осведомился экспат. — Мы свои законные — последнее слово он проговорил с нажимом — награды обмывать будем или как? Челидзе, не в службу, а в дружбу, кликни Прорву. Он наверняка где-то поблизости околачивается.

Грузин недоверчиво посмотрел на Дивина, открыл было рот, чтобы сказать что-то, но передумал, кивнул и убежал. А Григорий не торопясь подошел к нарам, достал из заначки бутылку трофейного вина и водрузил ее между тарелок и фляг. Карманов покосился, но промолчал.

— Могли бы и сами дотумкать, — укорил лейтенант товарищей. — Знаете ведь, что я ни спирт, ни водку не люблю. Или хотите, чтобы я опять, как после Нового года, фрицев зеленой рожей пугал?

— А что, — ухмыльнулся Катункин, — у них «зеленые задницы»[10], у тебя — зеленая морда!

Сержанты засмеялись. Напряжение, ощутимо витавшее в комнате, несколько спало.

— Но-но, попрошу без хамства! А то враз определю вечным дежурным по аэродрому, — шутливо пригрозил ему экспат. Потом сделал глубокий вдох, собрался и обратился к новому комэску: — Товарищ капитан, — при этих словах Карманов дернулся, словно получил разряд током. Ничего, привыкай к новому званию, родной, с мстительным удовлетворением подумал Григорий, — не побрезгуйте, разделите с нами неожиданную радость?

Все затаили дыхание. Капитан покривился, немного подумал, а потом решительно сказал:

— А почему бы и нет, собственно! — и, отложив вещи, двинулся к столу.

Стукнула входная дверь. В землянку вошли Челидзе и Рыжков в компании официанток. Сразу стало шумно, весело и немного тесно. Девушки громко раскритиковали то, как накрыли стол мужчины, и принялись все переделывать, переставлять и передвигать. Летчики, мгновенно признав свое поражение, отошли в сторону, чтобы не мешать трем симпатичным ураганам, носившимся мимо с угрожающей скоростью.

— Шварц, зараза, куда ты коробку потащил? — неожиданно всполошился Валиев. — Товарищ лейтенант, он же орден ваш сейчас упрет!

— Та-ак! — зловеще протянул Григорий, пристально глядя на мехового наглеца. — И к чему тебя это приведет?

Кот моментально выпустил из шаловливых лап бархатную коробочку, брякнулся на бок и сделал невинно-удивленную морду. Дескать, а что такое? Лежу себе спокойно, никого не трогаю.

— Кстати, — спросила Тая, остановившись рядом, — а что тебе вручили?

А и правда. Он ведь так и не посмотрел. Первым вроде «боевик». Но вот два других?

— Отечественной войны второй степени, как у меня, — пришел на помощь другу Прорва, — и Александра Невского.

— Ух ты! Гриш, можно я одним глазком?

— Да хоть двумя! — засмеялся Дивин. А про себя прикинул: Знамя — по совокупности заслуг. Орден Отечественной войны ему, скорее всего, за тех давнишних сбитых фрицев дали. Интересно, правда, почему второй степени — за троих ведь первая положена? Наверное, одного на счет всей группы записали. А Невского за удачную штурмовку аэродрома. Ну да ладно, что сочли нужным, то и вручили. В конце концов, он пока не выполнил то шутливое обещание, что дал когда-то Малахову: получить Золотую Звезду. Так что повоюем еще, есть к чему стремиться!

— Красивый, — сказала Тая, рассматривая орден.

— А я слышала, — встряла Лариса, — что для профиля Александра Невского взяли фотокарточку артиста Черкасова. Недаром ведь он в фильме его играл — говорят, что очень похож.

— Очень может быть, — задумалась Тая. — Изображений князя я даже и не припомню так сразу.

— Еще бы, — жизнерадостно заржал Прорва, — в его время ведь ни фотоателье, ни киностудий не было. Дикие люди! Ладно, айда за стол, водка греется!

* * *

Карманов установил на столе небольшое круглое зеркальце и сосредоточенно брился. Пилоты ходили мимо, посматривали на него с плохо скрываемым недоумением, но помалкивали. Не верит человек в приметы, что ж, его право. В полку было еще несколько тех, кто не соблюдал старое летное правило не бриться с утра.

Григорий взял полотенце и пошел на улицу. Морозец ночью ударил знатный, лицо сразу начало пощипывать. Но экспат, стараясь не обращать внимания на маленькие неудобства, стянул нательную рубаху, небрежно бросил ее на пенек и, отфыркиваясь, принялся умываться и обтираться снегом. То, что надо — заряд бодрости гарантирован на целый день.

Продрогший часовой, прохаживающийся неподалеку, смотрел на лейтенанта с нескрываемым ужасом, как на душевнобольного. На лице его отчетливо читалось, что он сам не стал бы делать ничего подобного даже под угрозой расстрела.

— Присоединяйся! — весело засмеялся Григорий и запустил в него снежком.

— Не балуйте, товарищ командир, — недовольно проворчал красноармеец. — Часовой — лицо неприкосновенное! Я ведь и пальнуть могу.

— Да у тебя, небось, затвор уже примерз, не передернешь, — подколол его Дивин.

— Не бойтесь, когда надо будет, все отлично сработает, — с достоинством ответил боец, поправил ремень на плече и пошел по утоптанной тропинке, зябко поеживаясь от порывов студеного ветра, что так и норовил забраться под полы шинели, обнять холодными ладонями, вымораживая живое человеческое тепло.

Теперь самое неприятное. Экспат собрался с духом и решительно прижал к лицу добрую пригоршню снега. Он решил сделать все возможное, чтобы приучить себя к холодной погоде, — мало ли что, вдруг собьют и придется пробираться к своим без теплой балаклавы?

— Смотрю я на тебя, Гриша, и не понимаю, откуда в тебе столько злости? — философски заметил Прорва. Он выскочил на улицу покурить. — Ладно, себя не жалеешь, черт с тобой, но ты ведь и нас уже замучил.

— Сиротинушка разнесчастный, заплачь еще! — Дивин взял полотенце и принялся энергично растираться. — На тебе пахать можно, не прибедняйся. Вот лучше бы взял в охапку сержантов и вместе со мной занялись бы водными процедурами. Все полезнее, чем на нарах валяться. Нет, прав комдив, ох прав — распустились, превратились в каких-то нерях и лентяев. Пора за вас браться!

— Ты это, — Рыжков глянул с притворной опаской, — лучше заканчивай в снегу нырять, а то совсем мозги застудишь!

— Вали, брехло!

Григорий подхватил рубаху и пошел в землянку одеваться.

После завтрака его вызвал к себе на КП Хромов.

— Что о Карманове скажешь? — поинтересовался командир полка. — Ты ведь летал с ним на полигон и в зону?

— Летал. В принципе, пилот он не самый слабый, — не стал кривить душой экспат. — Я так понял, что из кадровых? Чувствуется основательная подготовка, не то что у нынешних сержантов. Другое дело, что закис он явно на штабной работе, чутье летчицкое подрастерял.

— Ишь ты, — улыбнулся майор, — чутье. Слыхал, комиссар? — обратился он к Багдасаряну. По-старому обратился. С осени 1942-го институт военных комиссаров в Красной Армии отменили, провели для них переаттестацию, присвоили обычные звания и сделали заместителями командира по политической части — замполитами. Но многие называли политработников по-прежнему. Конечно, если человек того заслуживал. Вардан Эрнестович был как раз из числа таковых.

— Зря смеетесь, товарищ командир, — набычился Григорий. — Не хуже меня ведь знаете, стоит нашему брату немного оторваться от живого дела, перестать летать, и сразу все идет невпопад. Боязнь появляется, неуверенность. И лечится эта болезнь только через практику. Сейчас капитан с каждым днем избавляется от своего недуга. Осталось только поучаствовать в настоящем бою, и он, я уверен, придет в норму.

— Что предлагаешь? — деловито спросил Хромов.

— Прошу поручить нашей эскадрилье какое-нибудь задание, — твердо ответил Дивин. — Готов, если надо, слетать ведомым у Карманова.

Комполка недовольно поморщился.

— Рискованно. Если вас обоих срубят, то, считай, нет эскадрильи — твои желторотики не в счет. Поэтому выбери кого-нибудь из своих ребят потолковее, да и отправь с ним капитана. Ущемлять самолюбие Карманова мы, разумеется, не станем, пусть идет ведущим. Заодно получим представление, справится он с этой ролью или нет.

— Я бы предложил кандидатуру сержанта Катункина, — посоветовал Багдасарян. — Парень толковый, энергичный, инициативный. Немного самолюбив, но терпимо. Как считаешь, лейтенант?

— Думаю, что вы правы, — медленно ответил экспат. — Хороший выбор. К тому же, Катункин на местности ориентируется довольно сносно. Что немаловажно, с учетом того, что новый комэск еще не успел досконально изучить район предстоящих боевых действий. Если позволите, я лично проинструктирую сержанта?

— Действуй, — кивнул майор. — А задание у них будет следующее: вчера наша танковая часть глубоко вклинилась в немецкую оборону вот на этом участке фронта, — показал он на карте. — К сожалению, связь с ними прервалась. Пусть твои слетают, поищут их и, если найдут, передадут координаты нынешнего местоположения.

— Прикрытие будет?

— Нет. Пусть слетают по-тихому, на бреющем. А чтобы фрицев отвлечь немного от того района, ты со всеми остальными экипажами полка пойдешь вот сюда, — новый взмах карандаша. — На переправу.

Дивин едва сдержался, чтобы не выругаться в присутствии командиров. Мост, о котором шла речь, они пытались уничтожить уже трижды. И всякий раз безуспешно. В любом учебнике по тактике авиации можно прочесть, что штурмовка с воздуха переправ через водные рубежи является одной из наиболее сложных задач. Мосты — цель узкая, попасть в нее неимоверно сложно, а падение бомб рядом не приносит нужного результата. Да и ПВО прикрывает подобные объекты с особым рвением.

— Разрешите вопрос? А почему «пешек» не пошлют?

— Летали уже «пешки», — тяжело вздохнул сидевший до этого момента молча начальник штаба капитан Зотов. — Пытались специальными мостовыми бомбами разрушить переправу, но немцы их еще на подступах перехватывали. Там кроме «худых» еще эти размалеванные гады на «фоккерах» крутятся.

Еще лучше! Мало того, что задание само по себе не сахар, так еще выясняется, что противостоять «Илам» будут вражеские асы на новейших истребителях. Пойти, что ли, сразу самому застрелиться, чтоб не мучиться понапрасну?

— Не заводись раньше времени, — криво улыбнулся Хромов. — Я же сказал, тебе надо только отвлечь фашистов. Поэтому побольше шума, стрельбы и фейерверков. Если танкисты не подкачают, то мост сам упадет нам в руки, как созревшее яблоко, и его, наоборот, нужно будет беречь как зеницу ока. Дошло? Твои действия носят исключительно отвлекающий характер.

— Вот только гансы об этом не знают и будут бить по-настоящему, — глухо произнес экспат.

— Товарищ лейтенант! — закаменел лицом комполка. — Слушайте боевой приказ…

— Присматривай за ним, — тихо сказал Григорий, отведя Катункина в сторону. — На рожон зря не лезьте. Тихонько, на цыпочках, прокрадетесь в тыл немцев, пошукаете наши танки, установите с ними связь, и сразу назад. Слушайте на тех частотах, которые указал начальник разведки, — радисты ушедшей в прорыв группы сидят на них. Коды запомнил? Молоток. Ну тогда вперед! Мы уйдем первыми, вы — через пятнадцать минут. Ни пуха, Валера.

— К черту, — улыбнулся сержант. — Вы не волнуйтесь, товарищ лейтенант, все будет в порядке.

Дивин хотел было еще что-то сказать ему, но передумал. Просто крепко пожал руку и побежал к своему штурмовику. Как там Хромов говорил: побольше шума? Будет ему дудка, будет и свисток. Вот с барабанами напряг, ну да переживет командир как-нибудь.

— От винта!

Девятка штурмовиков под прикрытием аж двенадцати «Яков» устремилась к переправе. Чтобы гарантированно привлечь к себе внимание гитлеровцев, перли на высоте полутора километров. В детали операции были посвящены только Григорий и комэск-1 капитан Шумилкин. На импровизированном «совете в Филях» решили, что на подходе к мосту при появлении «худых» встанут в круг и будут крутить карусель, сколько получится, делая вид, что не решаются атаковать. Ну а «маленькие» пусть водят свой хоровод сверху. Главное, оттянуть на себя побольше вражеских истребителей. Вражеские авианаводчики наверняка вызовут подкрепление и оголят другие участки фронта.

Григорий сумел выбить из командира полка клятвенное обещание, что их не бросят умирать. Хромов с помощью комдива договорился, что, как только фашисты клюнут на приманку, к месту драки подтянутся еще две группы «ястребков». Авантюра, конечно. Причем не слишком хорошо продуманная, на взгляд экспата. Доведись организовывать все ему, он просто отправил бы на поиски танкистов несколько пар быстроходных истребителей. А так… пожар в борделе! И, что самое обидное, отказаться нельзя.

— Кощей, у нас гости! Заходят от солнца, приготовься.

Дивин посмотрел назад. В слепящих лучах несколько маленьких черных точек были едва заметны, но они стремительно увеличивались в размерах, и экспат знал, что скоро они превратятся в плюющиеся огнем «мессершмитты».

— «Штыки», замыкаем круг! — скомандовал экспат и потянул ручку управления.

* * *

Снаряд пробил переднее боковое бронестекло кабины, просвистел буквально в паре сантиметров над головой и ушел дальше, через верхнюю часть фонаря. Брызнули во все стороны осколки, больно хлестнули по лицу. Дивин ощутил солоноватый привкус крови на губах, сплюнул под ноги и дал короткую очередь по промелькнувшему впереди силуэту «мессера». Промах. Твое счастье, фриц.

Ветер ворвался в кабину, обдал благословенной прохладой. Хорошо. А то от жары и навалившейся усталости Григорий уже стал потихоньку впадать в странное оцепенение. Мозг потихоньку отключался, не в силах совладать с диким перегрузом. А первоначальный выброс адреналина уже давно исчерпал себя, не давал никакого эффекта.

Сколько они уже крутятся? Экспат бросил короткий взгляд на бортовые часы и удивленно присвистнул. Сколько-сколько? Всего двадцать с небольшим минут? Черт возьми, а по внутреннему хронометру уже часа два миновало, не меньше.

После того как они довольно легко отразили первую атаку «мессершмиттов», за них взялись всерьез. Сначала небо украсила густая стена черных шапок разрывов — результат стрельбы крупнокалиберных зенитных орудий. А потом откуда-то сверху посыпались «фоккеры». Они с ходу срубили двух «Яков», подбили один из штурмовиков и стремительно ушли вниз.

Григорий не успел заметить, кто именно из товарищей пострадал. «Ил-2», разматывая за собой черный шлейф, резко пошел на снижение. Но летчик, судя по всему, не пострадал — самолет довольно четко выполнил левый разворот и потянул на восток. Мысленно пожелав ему удачи, лейтенант приказал остальным сократить дистанцию, внимательнее наблюдать за воздухом и прикрывать друг друга.

Поэтому, когда четверка «худых» попыталась повторить прием, использованный только что «фокке-вульфами», ее встретили дружным огнем воздушные стрелки штурмовиков. А «Яки» добавили. Два ««Ме-109»» рухнули на землю, оставшиеся торопливо удрали.

Никто не успел толком порадоваться удаче, потому что появились новые группы фашистских самолетов. А потом еще и еще. Воздушный бой понемногу разгорался, словно костер, в который подбрасывают все новые и новые дрова. На смену старым, сгоревшим.

Противники, завывая моторами, носились друг за другом, старались поймать в прицел, поливали свинцовыми струями, сходились в лобовые, совершали головокружительные фигуры высшего пилотажа и, того и гляди, готовы были врезаться во вражескую машину в последнем отчаянном таране.

«Илы», в соответствии с планом, потихоньку начали вытягивать круг в направлении линии фронта. После того как они потеряли один самолет, летчики старались держаться плотной компактной группой, не подпускали к себе близко гитлеровские истребители. Окажись на их месте «пешки», немцы давным-давно ворвались бы в круг, расстреляли бы одну-две машины и потом спокойно добили остальных. Но бронированные «Ил-2» не позволяли провернуть подобный фокус. И те из вражеских пилотов, кто все-таки рисковал подойти к ним чересчур близко, моментально получали добрую порцию свинца.

Григорий не следил за тем, удалось ли им сбить еще кого-нибудь. Не до того. Все мысли были сосредоточены на пилотировании, выполнении маневров и, по возможности, стрельбе по попадавшим в прицел чужим самолетам с крестами на крыльях. Бомбы он давно сбросил, не особо целясь, а вот эрэсы старался расходовать экономно, выпускал их по одному, пугая фрицев огненными кометами, срывающимися с направляющих.

— Кощей, я ранен, — капитан Шумилкин говорил спокойно, только медленно, через силу. — Буду держаться, сколько могу, но долго не протяну.

Плохо! Очень плохо! Если машина Ильи выпадет из круга, то их останется семеро. Придется опять сокращать дистанцию. А где-то наверху по-прежнему ходят треклятые «фоккеры»! Выжидают чего-то, в атаку не идут. Как ударили в самом начале, так и не дают пока о себе знать. Странно.

Глотком свежего воздуха послужила шестерка «Ла-5», свалившихся на немцев будто снег на голову. А следом подоспели еще восемь «Яков». Их появление позволило немного перевести дух и осмотреться. Из двенадцати «Як-1» и «Як-7», изначально вылетевших на задание, осталось только пять машин. Зато «маленькие» с честью выполнили приказ и надежно прикрыли штурмовики.

— «Штыки», уходите домой. Повторяю, уходите!

Экспат на всякий случай запросил у наводчика пароль, убедился, что его не обманывают, и с облегчением приказал своим выходить из боя. Хотел попросить истребителей прикрыть их, зная, что момент, когда разрывается круг, является, пожалуй, одним из самых опасных — «Ильюшины» оказываются уязвимы. Но не успел.

Пятерка «ФВ-190» опять ударила по ним сверху. И так же, как и в первый раз, мгновенно ушла. Шарахнула и исчезла. А Григорий с нехорошим изумлением обнаружил, что теперь рядом с ним летят всего три «Ила». И куда делись остальные, непонятно — вокруг плывут белые и черные облачка разрывов, проносятся красные трассы, и времени на то, чтобы искать товарищей просто нет.

Вгляделся в номера пристроившихся к нему самолетов. Так, Валиев и два экипажа из первой эскадрильи. Ни Шумилкина, ни Челидзе. Приплыли. Григорий зябко вздрогнул. То ли от гулявшего по разбитой кабине холодного воздуха, то ли от чувства собственного бессилия. Умелые твари — он даже не успел сделать по ним ни единого выстрела. Надо бы что-то придумать, а то не успеешь оглянуться и самого смахнут.

— Кощей, я прикрою, идите домой.

О, Каменский, жив курилка! Экспат поблагодарил истребителя и, внимательно поглядывая по сторонам, повел остатки группы на родной аэродром.

После приземления выбрался из кабины, сел прямо на плоскости и закурил. Сил идти на КП, чтобы доложить о вылете, не осталось.

— Ты не ранен? — с тревогой осведомился Свичкарь. — На лице кровь.

Дивин вяло отмахнулся.

— Пустое. Скажи, Катункин с капитаном прилетели?

— Ага, десять минут назад. Я слышал, что нашли танкистов, все в порядке.

Все в порядке. Григорий сплюнул тягучую, окрашенную в розовый цвет слюну. Ни хрена не в порядке! Он даже не знает, куда упали сбитые «Илы». А ведь он ведущий, он обязан быть в курсе.

— Устал я что-то, Миша, — пожаловался он технику. — Знатно нас фрицы погоняли. Думал, что не вернусь.

— Да я и смотрю, досталось «пятнашке», — озабоченно почесал затылок Свичкарь, обходя кругом самолет. — Теперь работы на пару дней, не меньше. Придется в ПАРМ тащить. Кстати, я видел, к нам десяток новых машин пригнали. Перегонщики сейчас в столовой обедают. Ты бы потом, когда отдохнешь чуток, сходил, выбрал бы себе новый самолет. Облетал бы, попробовал, как движок себя ведет, а я его до ума доводить начал. Как на такое предложение смотришь?

— Потом, — отмахнулся экспат. — Сначала мне к Бате нужно.

— Ну понятно, я ж тебя не прямо сейчас гоню. Просто затянешь, профукаешь все, и достанется какой-нибудь бракованный — намучаешься с ним до полусмерти. Да аккуратнее ты дергай! — прикрикнул он на оружейника, который пытался открыть поврежденный осколком лючок на плоскости. — И ты не спи на ходу, — это уже мотористу, — проверь, маслорадиатор не пробит?

— Не боись, — грустно улыбнулся лейтенант, — будет из чего выбирать. Нас теперь сколько в полку осталось? Пятеро. Так что, в кои-то веки машин гораздо больше, чем летчиков.

— Так вернутся же ребята, неизвестно же еще точно, погибли они или на вынужденную сели? — тихо проговорил Свичкарь.

— Надеюсь, что не погибли, — согласился Григорий. — Да только все равно им еще как-то через линию фронта переходить. Разве что танкисты в тот район раньше выйдут и придут им на выручку. В любом случае, в ближайшее время нас — пилотов — раз-два и обчелся. Ох, вроде отошел немного, — Дивин тяжело слез на землю. — Пойду потихоньку.

По дороге на полковой КП встретил Катункина. Сержант подскочил к нему радостный, взахлеб рассказывал, как они с капитаном лазали в немецком тылу, ходили почти по головам у фашистов, попали под обстрел, но вывернулись.

— Я уж думал, что не найдем никого, — возбужденно частил летчик. — Крутились, крутились — пусто! Смотрю, горючки в обрез, только-только на обратную дорогу. А в наушниках тишина, как отрезало. Собрался Карманову сигналить, чтобы разворачивался, и вдруг слышу, кто-то открытым текстом в эфире цифры проговаривает. Устало так, обреченно. На карту глянул, а это квадрат под нами! Ору пароль и позывные, там отвечают — явно повеселели. Мы глядь, а танки под деревьями замаскированные стоят. В белый цвет вдобавок выкрашены, сразу и не поймешь. Вымпел им с приказом сбросили, крыльями покачали, и назад. Бате уже подтвердили, что связь с рейдовой группой установлена, передали благодарность от командующего. Обещали к награде представить.

— Как себя Карманов вел? — досадливо поморщился Григорий. Этот вопрос интересовал его гораздо больше, чем итоги полета и уж тем более ордена и медали. С учетом понесенных сегодня потерь, личность того, кто поведет тебя в бой, его профессиональные навыки и качества приобретали решающее значение.

Сержант замялся.

— Да ничего вроде, — неуверенно сказал он. — Разве что, когда по нам с земли стрелять начали, смотрю, он машину разворачивать намылился. Ну и… — Катункин замолчал, отвернулся и принялся разглядывать что-то невидимое у себя под ногами.

— Что «и»? Валера, кончай сопли жевать! — взъярился экспат. — Говори, как дело было.

— Я ему перед носом очередь из пушки дал, — убитым голосом сообщил Катункин. — Ну, чтобы не драпанул. Как думаете, товарищ лейтенант, что мне за это будет?

— Ха! — развеселился Григорий, нервно рассмеявшись. — Я-то думал. Выбрось из головы и забудь. А начнет выступать, скажешь, что направление подсказывал. Рацию не использовал, чтобы не нарушить режим радиомолчания, поэтому действовал по обстановке.

— Понял! — воспрянул духом сержант. — Спасибо!

— Кушай на здоровье, — дернул щекой Дивин. — Не слышал, про ребят в полк ничего наземные войска не сообщали?

— Не, не слышал.

— Печаль. Ну что ж, иди тогда обедай, после поговорим. Есть у меня одна задумка, как «фоккеров» подловить — уж больно они меня напрягают. Посидим, покумекаем все вместе.

Григорий набрал в грудь воздуха, задержал дыхание, словно перед прыжком в воду, и толкнул дверь командирского блиндажа.

— Разрешите?

* * *

— Плохо, Дивин, очень плохо! — Хромов буравил сидевшего напротив лейтенанта тяжелым взглядом. — Оружие ведущего — это, прежде всего, голова! Затем — рация. А стрелять любой дурак может. Ты должен был управлять боем, а не собирать доклады. И в десять глаз наблюдать, наблюдать и еще раз наблюдать за обстановкой, черт бы тебя побрал! — Майор вскочил со своего места и нервно прошелся по блиндажу. — Пять экипажей за один вылет! Чего тебе?! — он раздраженно глянул на зашедшего не вовремя связиста. — Не видишь, я занят! Совсем уже обнаглели, прутся без стука как к себе домой!

— Николай, успокойся, — мягко попросил его Багдасарян. Замполит сидел за столом, подперев голову руками, и внимательно наблюдал за Григорием. Чуть поодаль расположились Зотов с Карпухиным.

«Слетелись, воронье! — угрюмо думал экспат. — Вас бы туда. Сами на убой послали, а теперь еще выговоры делают и нотации читают».

— Первоначально группу вел капитан Шумилкин, если я ничего не путаю? — негромко уточнил особист, черкая что-то в своем блокноте. — А лейтенант Дивин взял на себя командование только после того, как вражеские истребители сбили самолет комэска-1. Верно?

Экспат неуверенно кивнул. Он меньше всего ожидал, что полковой «молчу-молчу» кинется его выгораживать. В чем подвох? Какие-то подковерные битвы? Похоже на то. Ох и угораздило же его по незнанию вляпаться в штабные дрязги. В них пленных не берут — тупо сожрут-с! И ни на какие прежние заслуги рассчитывать не стоит, поднабрался уже ума-разума, пустых иллюзий не питает.

— Да, верно! — Командир полка зыркнул на Карпухина исподлобья, хотел что-то добавить, но сдержался. — Пять экипажей! — воскликнул он после небольшой паузы. — Пять! И что теперь прикажете комдиву докладывать?

— Что его задание выполнено, связь с танковой группой установлена, а отвлекающая операция проведена успешно, — спокойно сказал Зотов.

Хромов уставился на него с откровенным изумлением.

— Ты что несешь? — хрипло спросил он. — Какое, к херам, успешное проведение операции?!

— Лейтенант, иди-ка в столовую, — вздохнул замполит.

Григорий, не желая становиться свидетелем скандала командования полка, поспешил ретироваться. Ну их к лешему! Сто тысяч пятьсот миллионов раз права солдатская мудрость, гласящая, что надо быть подальше от начальства и поближе к кухне. С этой мыслью он и направился в летную столовую.

Там сегодня было шумно. Свичкарь не обманул, в полк действительно пригнали новые самолеты. И сейчас пилоты, которые перегоняли их с завода, обедали. Они сидели все вместе за одним широким столом, энергично работали ложками и вилками. Чувствовалось, в тылу их паек был куда как скромнее.

— Гриша, давай к нам, мы тебе здесь место заняли! — крикнул от другого стола Прорва. Он сегодня не летал — на его машине вдруг стал здорово греться двигатель. Техники долго искали неисправность, но все-таки сумели докопаться до причины. Оказалось, что отдельные секции маслорадиатора забиты, закупорены свинцовым припоем. Масло по сотам этих секций не циркулировало, не охлаждалось, а снова горячее поступало в мотор. Поэтому Рыжков ждал, когда в мастерской приведут все в порядок. И сейчас Прорва явно чувствовал себя не в той тарелке, потому что получалось, что он прохлаждался в безопасности на аэродроме, пока товарищей гоняли возле переправы фрицы. И старался, как мог, услужить, загладить свою вину.

Дивин повесил на гвоздь куртку, пристроил туда же шапку и пошел к друзьям. За столом помимо Рыжкова сидели и все остальные летчики и стрелки второй эскадрильи. Включая новоявленного комэска. Чуть поодаль расположились два экипажа первой. Итого семь пилотов на весь полк. Негусто. Одна надежда, что все-таки кому-нибудь из тех, кого сбили, удастся вернуться. Нет, конечно, еще Батя есть. Но вряд ли вышестоящее командование будет в восторге, если командир полка начнет летать на штурмовки как простой пилот. Одно дело, когда проводится операция гигантского масштаба, и совсем другое, когда речь идет об обычной фронтовой работе.

— Прикинь, — заговорщически наклонился к нему Прорва. — К нам тут подходили ребята из перегонной команды, просились в эскадрилью. Говорят, что хотят настоящим делом заниматься, а не в тылу штаны протирать.

— А вы что?

— Да, — отмахнулся Рыжков, — ничего. Карманов им целую лекцию прочел о том, что нужно честно выполнять свой долг перед Родиной там, куда тебя поставили. Шпарил при этом расхожими цитатками из газет так, что я всерьез подумал, будто он на место замполита метит.

Экспат задумался. Вертелась в голове какая-то смутная, не до конца оформившаяся мыслишка, брезжило что-то эдакое.

— Поешь, Гриша, — неслышно подошла Тая, поставила перед ним тарелку густого, наваристого борща. — Я тебе сейчас еще кашу гречневую с котлетами принесу. — И не удержалась, погладила его по плечу. — Живой!

— Да что мне сделается, — немного смутился Дивин. — Мне еще фюрера бомбить. Так что не переживай.

— Кушай, бомбист! — улыбнулась девушка и, подозрительно всхлипнув, убежала на кухню.

— Чего это она? — удивился Прорва.

— А ты вокруг посмотри, — не поднимая глаз от тарелки, посоветовал Валиев. — Посчитай, сколько мест за один день освободилось.

Над столом повисло неловкое молчание. Люди молча ели. Не слышно было привычных громких разговоров, шуток и дружеских подначек. Давно уже полк не нес столь серьезных потерь.

— Товарищ лейтенант, — робко спросил Катункин, — вы мне про какую-то уловку говорили. Ну помните, когда с аэродрома шли? Про то, как нам с «фоккерами» разобраться раз и навсегда.

— Да, точно, — экспат отломил от краюхи небольшой кусочек, закинул в рот и принялся тщательно пережевывать. — Но давай потом обсудим, хорошо? Я сейчас вот о чем думаю: помните, кто-то из начальства говорил, будто каждый летчик-инструктор из запасных полков должен в обязательном порядке пройти двух— или трехмесячную стажировку на фронте, в действующей армии?

— Кажется, было что-то подобное, — наморщил лоб Карманов. — Но при чем здесь этот приказ?

— Не догадываетесь? — хмыкнул Григорий и показал глазами на перегонщиков.

— Да ну, не получится! — первым врубился в его идею Прорва. — Где ты там инструкторов-то нашел? Ты посмотри на них повнимательнее: одни салаги! Возьмешь таких, потом захочешь в бою на помощь позвать, глянешь вокруг — аж в глазах зеленеет от новичков!

— И те двое, что со знаками «миллионеров»?[11] Сдается мне, что уж они-то точно не желторотики. Что скажете, братья-славяне?

— Авантюра! — недовольно проворчал Карманов. — Вот именно поэтому нам никогда в жизни никто не позволит оставить такие ценные кадры у себя в полку. Или я что-то неправильно понял и ты на самом деле планируешь задержать их исключительно на стажировку?

— Как получится, — простецки улыбнулся экспат, невольно отметив, что после вылета на боевое задание с Карманова немного сбилась спесь. Даже, вон, разговаривает не так высокомерно, как раньше. И невесело добавил, чуть помолчав: — Кто знает, протянут они эти два-три месяца или нет. — А про себя подумал, что капитан-то далеко не дурак — просчитал все на раз, даже вариант с окончательным переманиванием к себе пилотов. С другой стороны, что в этом удивительного — просидеть так долго при штабе и не набраться умения интриговать? Это вряд ли. — Я могу сам к Хромову сходить, — предложил лейтенант. Интересно, струсит капитан или нет? — Не думаю, что после сегодняшнего он станет упираться, с него ведь из дивизии тоже требуют вылетов на штурмовки. Вернутся наши или нет — это одному богу известно. И в каком они состоянии будут? А поддержка пехоте нужна, как говорится, здесь и сейчас.

Карманов несколько секунд поразмышлял. Но осторожность все-таки победила.

— Иди, если хочешь, — он равнодушно пожал плечами и принялся за второе.

Да, перевоспитывать его и перевоспитывать, с сожалением решил Григорий. Так сразу из него прежняя дурь не выветрится. Привык начальству угождать, лизоблюдничать. Ладно, лишь бы не стучал. Хватит с него и Прорвы. Давно заметил, что тезка как-то подозрительно часто оказывается там же, где и Карпухин. Ну да что поделаешь, служба у особиста такая. Но вот еще одного сексота и даром не нужно. Перебор!

— Вот, Гриша, с пылу с жару! Тебе водку принести или на потом оставишь? — Тая принесла второе, ловко поменяла тарелки и поставила жестяную кружку.

— Конечно сейчас! — завопил Прорва. — Чего тут думать?

— А ты помолчи, — мигом осадил его экспат. — Тебе сегодня сто граммов вообще не положены, на задание не летал.

— Ну и пожалуйста, — обиженно надулся Рыжков. — Таечка, а компот остался? Или морс?

— Сейчас принесу. Гриш, так тебе наливать водку или нет?

— «Отнюдь, — сказал граф», — ухмыльнулся Дивин.

— Что-что? — растерялась девушка.

— Я тебе потом этот анекдот расскажу, — многозначительно пообещал экспат. — Причем целиком! А пока… неси!

Конец первой книги

Автор выражает глубочайшую признательность всем коллегам с форума «В вихре времен» за помощь в написании книги.

Отдельное спасибо Александру Романову и Александру Оськину. Ваша дружеская критика и своевременные подсказки оказались весьма кстати.

И персональная благодарность Сергею Акимову и Сергею Ступникову за борьбу с ошибками всех видов.

Примечания

1

Экспат — от английского expat — эмигрант. В Империи так принято называть переселенцев из секторов мантисов — человекоподобных псевдоинсектов.

2

ВКС — Военно-космические силы.

3

ШАП — Штурмовой авиационный полк.

4

ЛБС — Линия боевого соприкосновения.

5

Руль глубины или высоты — (Elevator) — руль, устанавливаемый на самолетах в хвостовой части. Служит для изменения высоты полета. Самойлов К.И. Морской словарь. М.Л.: Государственное Военно-Морское Издательство НКВМФ Союза ССР, 1941.

6

ПАРМ — Передвижная авиационно-ремонтная мастерская.

7

«Боевик» — орден Боевого Красного Знамени.

8

Николай Сергеев — главный герой популярного в СССР кинофильма «Путевка в жизнь», рассказывающего о перевоспитании беспризорников. Прототипом послужил М.С. Погребинский, основатель Болшевской трудовой коммуны.

9

Боевым считался не каждый вылет, а только тот, чьи результаты были подтверждены наземными войсками или данными разведки.

10

«Зеленые задницы» (жарг.) — издевательское прозвище одной из элитных частей гитлеровской авиации, на самолетах которой была нанесена эмблема в виде зеленого сердца.

11

Перед войной в Гражданском Воздушном Флоте были введены специальные знаки за налет определенного количества километров: триста тысяч, пятьсот, восемьсот. И высший — за миллион.

Content

Дмитрий Политов
Небо в огне. Штурмовик из будущего

Примечания