Ольга Лукас

Спи ко мне

Глава первая. «Такси Вперёд!»

В жизни современного человека слишком много бумаг и бумажек, квитанций и ордеров, документов и договоров, украшенных подписями, декорированных печатями, приправленных примечаниями на отдельных листах. Каждое наше действие должно иметь подтверждение в виде документа – иначе не считается.

Казалось бы, чего проще – доехать на такси из пункта «А» в пункт «Б». Для этого только и нужно – наметить маршрут и заранее договориться об оплате. Раньше, кажется, так всё и было. Но в последние месяцы «Такси Вперёд!» резко повысило качество обслуживания. Так резко, что Наташа подумывает о том, чтобы поискать для себя что-нибудь попроще.

– Какую музыку предпочитаете слушать в пути? – поинтересовался водитель. – Имеется, значит, богатый выбор. Стоит это дело дополнительных пятьдесят рублей. За джаз – шестьдесят. За шансон – тридцать. Вот квитанция на музыкальное сопровождение. Вам надо заполнить её печатными буквами.

– Давайте в тишине посидим, у меня серьёзные переговоры, – ответила Наташа.

– Вы, может, курите? Тогда это плюс тридцать рублей.

– Не курю.

– Есть уникальная возможность поставить на окна светоотражатели, тогда вас никто не увидит. По цене… не помню. Надо посмотреть, по какой цене, это новая услуга, – водитель зашелестел бумагами.

– Не нужно, спасибо. Не отвлекайтесь, пожалуйста, от дороги.

– Если, например, груз помочь отнести – то смотря какой груз. Сто рублей базовая цена за десять килограммов. Ну и в зависимости от этажности. Вписываем всё аккуратненько в форму №348, где-то она в бардачке была…

– У меня нет груза.

– Побибикать – двести рублей, – искушал этот демон. – Заполняем квитанцию – и бибикаем на здоровье! А? Би-бип, би-бип, е! Прямо как в песне у «Битлз». Любите «Битлз»? Может, поставим всё же музыку?

– Бибикать не надо. Про музыку вы уже спрашивали.

– Для улучшения качества обслуживания в салоне ведётся видеонаблюдение. Отключить камеру – пятьсот рублей.

– А если мне надо, например, на Марс слетать, то какая будет надбавка? – поинтересовалась Наташа.

– Надо послать запрос в центр управления. Справка – двадцать рублей. Посылаем?

– Нет. Я пошутила.

Несколько минут ехали молча. Мимо проносились бульвары, бутики, иномарки, памятники, театры, рестораны. Выехали на Тверскую. Влились в поток недовольно гудящих, раскалившихся от ожидания автомобилей. Остановились.

Наташа закрыла глаза. Как и большинство москвичей, живущих под девизом «Бессонница и недосып», она ловила каждое мгновение, пригодное для сна. Опустились веки, бесшумно разъехались декорации: нет больше Тверской, нет гудения клаксонов, нет ещё не забывшего про злющий августовский зной тёплого, с нотками вечерней духоты, сентябрьского дня. Это ей приснилось, а на самом деле она сидит на тёплой земле, прислонившись спиной к высоченному дереву незнакомой породы. Где-то неподалёку шумят волны. Всё так достоверно: и прикосновение ветра к волосам, и запах водорослей, и шершавый тёплый ствол за спиной, и крик неизвестной морской птицы, кажется, чайки. Рядом с Наташей сидит кто-то очень знакомый. Где она видела это лицо? Может быть, на фотографии в бабушкином альбоме или в старом черно-белом кино? Сейчас она повернётся к знакомому незнакомцу и весело спросит: «А вы, кстати, кто?» А он ответит…

– Если хотите поспать, то на заднем сиденье можно организовать подушку и одеяло, – рявкнул над ухом водитель. – Имеется в багажнике. К ним индивидуальный комплект постельного белья, запаянный. Также в наличии специальная расслабляющая музыка. Могу даже немного побрызгать лавандой.

– Не надо в меня лавандой брызгать, – отмахнулась Наташа и выглянула в окно.

– Окно открыть – плюс тридцать рублей! Вот квитанция.

За окном, в бензиновом мареве, не двигаясь с места, покачивалась улица. Там и сям мелькали торговки цветами, мойщики машин, попрошайки, продавцы газет. Они свободно перемещались по проезжей части от автомобиля к автомобилю.

– Нет, так не пойдёт. Там пробка до «Динамо», если не дальше. Надо объезжать! – скомандовала Наташа.

– Не положено.

– Надбавка за объезд есть? Подумайте. Позвоните в центр управления, а я пока квитанцию заполню. Если тут дворами…

– Девушка, ну стал бы я вам врать? – обиженно пробасил водитель. – Я же говорю – не положено. Маршрут намечен в головном офисе, я не имею права от него отклоняться.

– Тогда высадите меня здесь, я пешком быстрее добегу!

– Я должен послать запрос.

– Посылайте!

Таксист недовольно пожевал губами, достал телефон из кармана жилетки, поколдовал над ним, отправил сообщение и спрятал трубку.

У Наташи в сумочке завибрировал айфон.

«Вас приветствует центр управления “Такси Вперёд!” Вы хотите прервать поездку. Отправьте ответ на короткий номер 00001 – если ваш ответ “да”, или на 00000, если ваш ответ “нет”».

Наташа отправила на номер «да» длинный и развёрнутый ответ.

Через мгновение пришло новое сообщение: «Укажите причину отказа продолжить поездку. Если у вас изменился маршрут, отправьте СМС на короткий номер 00002. Если вас не устраивает качество обслуживания – на короткий номер 00003. На 00004 – если что-то иное».

Время шло. Обстановка накалялась. Наташа отправила ответ «что-то иное» на номер «что-то иное».

Следующее сообщение получил уже водитель. Снова пожевал губами, снова достал трубку, поскрёб ногтем экран и кисло сказал:

– Спасибо, что воспользовались услугами «Такси Вперёд!» С вас пятьсот рублей. Карточкой будете платить или наличными?

Наташа не успела ответить, потому что ей пришло уведомление: «Спасибо, что воспользовались услугами “Такси Вперёд!” Напоминаем, что вы прервали поездку по собственному желанию».

– Я знаю! – крикнула она, с ненавистью взглянув на экран, и, повернувшись к водителю, резко добавила:

– Наличными. В следующий раз поеду на частнике!

Она расплатилась и выпрыгнула на тротуар. Водитель выскочил следом.

– Езжай-езжай, дылда! – крикнул он. – Езжай на частнике! Он тебя в горы завезёт!

– На вас укоризненно смотрит камера наружного наблюдения. Центр управления не одобрит такого обращения с постоянным клиентом, – мстительно сказала Наташа, шагнула на проезжую часть и, огибая застывшие в томительном ожидании автомобили, перешла на противоположную сторону улицы. Помахала рукой таксисту, оставшемуся на другом берегу. Ещё раз огляделась и свернула в Мамоновский переулок. Зацокали по сухому асфальту её каблучки.

«На чайнике буду ездить! На заварочном! Или нет, на электрическом. Д-р-р! П-ш-ш!!!» – накручивала она себя. Но закипеть и выкипеть ей не удалось – помешал звонок телефона. Обычная трель – значит, номер незнакомый.

– Ермолаева, – ответила Наташа. Вместо приветствия она всегда называла посторонним свою фамилию.

– Здравствуйте, – лучезарным голосом пропела трубка, – вас приветствует служба улучшения качества обслуживания «Такси Вперёд!» Назовите, пожалуйста, причину, по которой вы отказались продолжить поездку.

– Пробки! Эта причина – пробки!

– У вас нет претензий к автомобилю или водителю?

– Нет!

– Вам были предложены дополнительные услуги?

– Да!

– Вы воспользовались ими?

– Нет!

– Назовите, пожалуйста, причину. Их качество показалось вам недостаточно высоким? Вас не устроила цена? Или что-то иное?

– Что-то иное. Мне они просто не нужны!

– Вы будете продолжать пользоваться услугами нашей компании?

– Да!

– Вы хотите что-то добавить?

– Хочу! Не надо каждый мой шаг контролировать.

– Простите?

– Не надо мне слать СМС по поводу и без!

– Вы можете поменять базовые настройки на нашем сайте. Или же я могу соединить вас с оператором.

– Не надо соединять! Я на сайте… Сама…

– Индивидуальные пароль и логин будут вам высланы.

– О-о-о! – только и смогла ответить Наташа. Трубка сыто заурчала, давая понять, что индивидуальные пароль и логин уже прибыли.

Наташа спрятала айфон в сумочку и огляделась. За время разговора с центром управления «Такси Вперёд!» она слегка отклонилась от курса. Кажется, зря она доверилась своему автопилоту. Откуда здесь шлагбаум? Что это за двор? Вроде незнакомый, но тот, следующий, она наверняка вспомнит.

Когда-то в этих дворах они, свежезачисленные студенты, пили пиво. Где-то рядом был дом просветлённого. Где же этот дом? Там жил то ли йог, то ли маг. То ли так. К нему ходили то ли гадать, то ли изучать Камасутру. Наташа не ходила, но ждала подружек на скамейке под окнами у просветлённого. Вот тут, точно. Здесь она и сидела, здесь и выговаривала им, доверчивым. Как раз на этом месте, где сейчас стройка идёт. Какая-то непредвиденная стройка, не должно её здесь быть.

Наташа свернула налево, чтобы обогнуть заборы. Подружки-подружки… Зачем она вспомнила о них – сейчас, в рабочее время, опаздывая на важную встречу? И непонятно ещё, даст ли арт-менеджер клуба разрешение на этот концерт. Подумаешь, звезду выписали из Лондона. Главное, некому играть на разогреве, а бюджет проекта расписан до копейки.

Наташа зашла в тупик – территория стройки была извилистой и непредсказуемой как лабиринт. «А мы вот так!» – подумала она и юркнула в проход между домами.

Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Подружки-подружки…Снусмумра! Вот, точно! Она же играет в каком-то кабаке, значит… Значит, играть умеет и много не попросит. «Снусмумра. Разогрев», – создала заметку Наташа и огляделась по сторонам.

Да, многое тут изменилось. Может быть, вернуться на Тверскую – на тротуаре ведь ничего пока не строят? А вдруг там до сих пор скучает в пробке таксист со своими квитанциями? Сам он дылда! Высокая, но красивая и юная особь женского пола называется «фотомодель». Не очень красивая и не очень юная – «дылда». А как оставаться красивой и юной, если с этой работой ничего с собой не успеваешь сделать? Вот как, а?

Наташа стиснула зубы и углубилась в лабиринт. Повернула налево, потом направо. Горожанин в третьем поколении должен ориентироваться в городе, как его далёкие предки – в лесу. Но путеводная кремлёвская звезда скрылась за облаками, стороны света перемешались, и даже некрашеные деревянные заборы, казалось, перебегали с места на место, стоило отвести от них взгляд.

Из-за одного такого забора на горожанку в третьем поколении выбежал человек в парусиновом костюме.

– Не знаете, как выйти отсюда на Большую Садовую? – вцепилась в его рукав Наташа.

– Ай, не надо туда ходить! – человек скривился как от зубной боли. – Купите у меня лучше колье.

Слово «колье» он произнёс с интонациями принца в изгнании. Гордого принца маленькой державы, вынужденного приторговывать семейными ценностями.

Он достал из кармана вызолоченную пластмассовую лягушку на верёвочке. На лбу у земноводного проступали невидимые миру буквы «Made in China».

Наташа улыбнулась. Ободрённый такой реакцией принц решил поднажать и добавил со значением:

– Берите-берите, по двести отдам. Жаба с золотом. Приносит в дом деньги. Научный факт – доказано Фэншуем!

– А вы хоть знаете, кто такой Фэншуй? – с сомнением спросила Наташа.

– Ученый такой. Вроде Билла Гейтса, – не растерялся продавец.

– Фэншуй – это остров в Тихом океане. Там есть военно-морская база США, засекреченная. Они этих лягушек ловят, вставляют внутрь жучка и подбрасывают нам. Вы, случайно, не американский шпион?

Собеседник мутно посмотрел себе под ноги, спрятал «колье» в карман и побрёл прочь.

Не успел ещё принц в изгнании вернуться в своё изгнание, как у Наташи в кармане заголосил телефон.

«Ой, мамочки!!!» – кричал он на весь двор голосом знаменитой комедийной артистки.

Когда-то Наташе показалось, что поставить такой звонок на номер родителей будет остроумно. Теперь она всё время забывает сменить его, и это позорное «Ой, мамочки!!!» то и дело врывается в её жизнь в самый неподходящий момент.

– Я легла вздремнуть после обеда и видела плохой сон, – без предисловий сообщила мама, – очень плохой. Там было… что-то плохое. И я сразу подумала о тебе. А утром к нам на участок приползла змея. Помнишь горку возле компостной кучи? Вот там она на солнышке и грелась.

– Ядовитая?

– Ужик. Маленький такой, мы ему молока дали. Крэкс полаял на него, но трогать не стал. Ты мне скажи, у тебя всё хорошо?

– Да, всё хорошо.

– Ты только не ври. Нам важно знать, что у тебя всё хорошо.

– Просто замечательно.

– Тогда к чему сны такие снятся, можешь ты мне объяснить? Я Аньке позвонила, у неё всё хорошо. У неё всегда хорошо. Значит, у тебя тоже хорошо?

– Лучше не бывает.

– Ну хорошо. Ты звони, не забывай. Нам надо знать, что у вас всё хорошо. Только ты не скрывай, если что-то будет плохо. Фиалки все уже засохли?

– Я их в офис отвезла.

– Вот и правильно. Ты там почти что живёшь. Значит, всё хорошо?

– Всё прекрасно. Ну ладно, мам, у меня тут дела. Целую. Папе привет.

Ой, мамочки… Наташа прислонилась лбом к забору и почувствовала себя маленькой врушкой, не оправдавшей родительских ожиданий. Им важно, чтобы у них с сестрой всё было хорошо. А у Наташи не всё хорошо. Если так, по мелочи посмотреть – очень многое у неё не хорошо. А по-крупному лучше и не думать. То есть, конечно, не всё так плохо. Нормально, не хуже, чем у других. Но вряд ли хорошо. И уж конечно – не так хорошо, как хотелось бы родителям.

Однако надо как-то выбираться из этих катакомб. Где-то совсем рядом гудит Тверская, стройка грохочет, слышно, как перекликаются на разных языках строители, но нет поблизости никого, кто указал бы дорогу.

Нет, вон чешет какой-то… Пожилой эмо.

Лёгким, прогулочным, немосковским шагом к Наташе приближался высокий мужчина лет сорока. Приличный такой, в костюме. Правда, без галстука. Но костюм дорогой. Ботинки шикарные. Только волосы почему-то до плеч и светло-зелёные. Дизайнер, наверное. Идёт уверенно, по сторонам не оглядывается – значит, знает, где тут выход.

– Простите, вы не подскажете, как на Большую Садовую выйти? – кинулась к нему Наташа. И обратила внимание, что брови у незнакомца тоже светло-зелёные, под цвет волос. Наверное, очень крутой дизайнер.

– Это где? – спросил пожилой эмо. У него был такой вид, как будто он только что свалился с Луны, и всё вокруг для него и внове, и удивительно, и чýдно, и волшебно.

– Если бы я знала, я бы не спрашивала, да? Я думала, вы знаете. Ну, там она где-то, – Наташа неопределённо махнула рукой. – Если все эти стройки срыть нафиг.

– Понятно. Пошли, – легко сказал зеленоволосый и протянул руку.

Наташа вцепилась в неё, как потерявший надежду заяц – в багор деда Мазая. Почему-то она не испытывала никакого смущения или дискомфорта из-за того, что её, как ребёнка, ведёт за ручку незнакомый человек.

Стройка расступилась, образовав проход. Наташа и её провожатый завернули за угол. Тупик? Э, нет. Дома разъехались в стороны, пропуская их. Влажное пятно на стене оказалось аркой. Проход, поворот, снова проход. Если бы Наташа не была так занята своими мыслями о грядущих переговорах, она бы заметила, что здания в самом деле расступаются, шлагбаумы поднимаются, заборы прячутся под землю, появляются арки и проходы там, где их никогда не было.

– Понимаете, концерт в «Б2», в поддержку социальной сети, – захлёбываясь словами, тараторила она, – они сказали, ну и… Так положено. Звезду из Лондона привозит заказчик. Ну и всё такое, значит… На мне – клуб и разогрев. Как бы это… Ощущение, что никому ничего не надо, понимаете? Я бегаю и подталкиваю их! Чтобы праздник и так далее… А они инертны! Им неинтересно!

Они вышли в переулок, запруженный автомобилями, и вдруг неожиданно оказались на шумной и полноводной Большой Садовой.

– А вам интересно? – вдруг спросил проводник.

– Что?

– Концерт.

– Никому это не интересно, – помолчав, призналась Наташа. – Вы же понимаете. Не надо издеваться.

– Я не издеваюсь, – чуть удивлённо ответил зеленоволосый и отпустил её руку. – Зачем же тогда праздник?

– Для отчетности. О, мы уже на месте? Спасибо! Не представляете, как вы меня выручили! Этот таксист меня год мариновал бы по пробкам! А вы…

Не дожидаясь окончания фразы, незнакомец шагнул на проезжую часть. Стал как будто прозрачным, облачком стал, голограммой. Мимо, словно сквозь него, проносились автомобили. Он дошел до середины улицы, остановил ярко-красный Мини Купер, сел на водительское место. Если бы Наташа не погрузилась в мысли о празднике, который был ей совсем не интересен, она бы обратила внимание на то, что в автомобиле больше никого нет. Вместо этого она посмотрела на часы и, убедившись, что прибыла вовремя, поспешила к своей цели, пробормотав вслед чудесному провожатому:

– Да благословит вас святой Фэншуй, добрый господин.

Глава вторая. Синие листья и зелёные волосы

Рабочий день закончился на два часа позже, чем того требовали расписание, начальство и здравый смысл. Наташа решила немного задержаться, привести в порядок не срочные и не важные бумаги – вот, привела. Через пару дней они опять разлетятся по всему кабинету, по чужим столам, полкам и ящикам, так какой же смысл в этом упорядочивании? Мысли собрать в кулак, в кучку, стрелой пустить их в правильном направлении, что-то понять, осознать? Не выйдет – сколько раз уже пыталась.

Если бы кто-то умный, большой, посмотрел на её жизнь сверху, оглядел её разом, вместе с прошлым и будущим, – он смог бы увидеть, где кроется ошибка, маленькая неточность, зацепка, из-за которой всё пошло не так. Царапина, на которой спотыкается патефонная иголка, и всё повторяется и повторяется навязший на зубах мотивчик, одна и та же нелепая, незаконченная фраза, от сотен и сотен повторов утратившая всякий смысл. «Тыр-тыр-тыр», набор ничего не значащих звуков.

Расслышать в этом «тыр-тыр-тыр» главное, расшифровать его и сказать, как жить дальше, способен только тот, большой, кому по силам взглянуть на жизнь человеческую сверху, захватив и прошлое, и будущее. Жаль, что он, большой, шагает семимильными шагами, смеётся раскатами грома, и нет ему дела до надоедливо повторяющегося мотивчика в чьей-то крошечной частной жизни.

А может быть, и того хуже: он, большой, посмотрел на Наташу сверху и списал эту неперспективную, неудачную модель. Пусть уж, так и быть, живёт столько, сколько ей отпущено по гарантии, но как она будет жить, сколько раз повторится в её голове постылый «тыр-тыр-тыр» – неважно. При рождении в неё закралась ошибка, которую уже не исправить, сколько ни припудривай действительность, и никогда не прекратится этот шум, шорох, треск мотора, работающего вхолостую, который не позволяет услышать пение ангелов, звон хрустальных бокалов в высоком морозном небе, журчание чистейшего родника, перебор струн божественной арфы.

Наташа закрыла дверь кабинета, поздоровалась с уборщицей, прошла мимо лифта и спустилась вниз по лестнице – привычные действия, для этого не нужно собирать мысли в кулак и стрелой пускать их в направлении, которому сопутствует успех.

Вышла на улицу, перешла дорогу в неположенном месте, а потом внезапно решила дойти до метро незнакомой дорогой. Когда идёшь с работы непривычным маршрутом, можно вообразить, что это не ты, и не с работы, и не домой, а кто-то другой, более удачливый, вышел из дома и отправился на вечеринку. Или в гости.

Незнакомый путь заставляет очнуться, проснуться. Тут нельзя доверить управление автопилоту и погрузиться в свои мысли, более чем наполовину состоящие из анализа дел минувшего дня. Как хорошо, наверное, быть рабочим: отошел от станка – и тут же забыл о деталях, которые вытачивал весь день.

«Господи, ну хотя бы во сне пожить нормальной жизнью, если наяву не удаётся!» – малодушно подумала Наташа. Вчера ей снились переговоры, что приснится сегодня? Отчёт на пяти страницах, в котором весь смысл – в самом конце, а остальное – просто надувание щёк и набивание себе цены?

Она остановилась – показалось, что кто-то зовёт её. Тёмный безлюдный переулок. Невидимый голос что-то бубнит, может быть, просит о помощи. Наташа подошла к фонарю, огляделась. Голос стал отчётливее, уже можно было разобрать отдельные слова. За фонарём виднелся столб, к которому была прикручена железная коробка с кнопкой и переговорным устройством. В полутьме Наташа с трудом разобрала надпись «Справочная служба».

«Ваш вызов принят. Ждите ответа оператора», – твердила коробка.

Видимо, кто-то из озорства нажал на кнопку и умчался. Наташа ускорила шаг – ещё примут за хулиганку, потом объясняйся. Шла бы уж лучше привычной дорогой, там нет таких сюрпризов. Там вообще ничего нет.

Переулок угодливо вильнул и вывел на Марксистскую улицу. Уже виднелись знакомые очертания церкви за метро «Таганская» и высотки где-то вдали.

Вызов принят. Какой вызов? Какой вызов может бросить Наташа – и кому? Она живёт тихо, никому не мешает – разве только нерадивым работникам, ну так они потом спасибо ей скажут. Но вызов? Нет и нет. И потом, что значит «ждите ответа оператора»? Какой-то вызов, непонятно даже какой, неизвестно кем принят, «они» обдумают его, и оператор назначит место и время дуэли?

Во сне, твердят все сонники, прислушиваться надо, а не приглядываться. То, что ты видишь во сне – обман, морок. А вот то, что слышишь – есть великая истина. Значит, принят её вызов. Какой? О чём она думала до того как услышала автоответчик? О работе? Но работа – это не вызов. Вызов – отказаться от такой работы, уехать в глушь, в деревню, жить натуральным хозяйством. Ага, сейчас. Что же хотел сказать этот голос, какую истину донести?

Хотя, стоп, она же не во сне! Или во сне? Каждый день состоял из сонной дневной суеты и нескольких часов вечерней свободы, когда можно было с уверенностью сказать: это не сон, это и есть жизнь.

Наташа спустилась в метро. Скорее всё-таки во сне. Чем наоборот.

Дома она привычно включила свет во всей квартире, поставила в микроволновую печь стеклянную посудину с остатками вчерашнего обеда. Пока еда разогревалась, протёрла влажной губкой идеально чистый обеденный стол – просто чтобы не стоять без дела. Включила компьютер. Не откладывая, решила сменить настройки на сайте «Такси Вперёд!» Ввела полученные днём пароль и логин, выбрала опцию «Отказаться от всех уведомлений», нажала на кнопку «Я уверена», на галочку «Я точно уверена», на звёздочку «Я абсолютно уверена», ввела свои паспортные данные (зачем это?), снова нажала кнопку «Подтвердить». Айфон нежно булькнул: «Вас приветствует служба поддержки сайта “Такси Вперёд!” Вы выбрали опцию “Отказаться от всех уведомлений”. Если вы ошиблись, или кто-то воспользовался вашим паролем доступа, отправьте СМС на короткий номер 00006. Если вы действительно хотите отказаться от всех уведомлений, не отвечайте на это сообщение, и изменения вступят в силу с завтрашнего утра».

Изменения вступят в силу с завтрашнего утра! Какое счастье.

Звякнула на кухне микроволновка. Поставить тарелку рядом с компьютером и клевать понемногу, бездумно путешествуя от ссылки к ссылке.

«И всё-таки – рабочая почта!» – прозвенел в голове тревожный звоночек, не дающий расслабиться даже по вечерам. Писем никаких не было: они придут завтра утром, все скопом, и на них нужно будет отвечать, поминутно отвлекаясь на звонки и поглядывая на часы – чтобы не опоздать на совещание.

Наташа свернула все окна, поставила пустую тарелку на колени и стала рассматривать фотографию на рабочем столе. Она где-то скачала её, уже и не вспомнить где. На фотографии была изображена улица незнакомого полупрозрачного города. Недавно прошел дождь, камни мостовой блестят, людей не видно. В нижнем правом углу – лужа, в луже отражается освещённая заходящим солнцем стена соседнего дома. Из окон глядит небо. Сама улица неприветливая, но там, за поворотом, за ажурной оградой что-то есть. А небо – и в окнах, и над крышами домов – такое голубое-голубое, как будто и не было никакого дождя…

По набережной, гудя истошно, промчалась «скорая» или, может быть, пожарная машина. Наташа очнулась. Как долго она сидела перед компьютером, глядя в монитор, ни о чём не думая? Это ничего. Это можно. Что бы ни случилось, у неё всегда есть два часа до сна. Её личная территория свободы. Она может делать что захочет – это время священно, она не отдаст его никому. Часто Наташа просто сидит у окна или на балконе, смотрит на деревья – желтые, белые, зелёные, прозрачные. По набережной проносятся автомобили, уже поздно, их мало, каждый автомобиль – событие. Подъезжает автобус с запоздалыми туристами. В темноте, глядя себе под ноги и весело галдя, они спускаются в сквер и застывают перед громадой освещенного Новодевичьего монастыря, щёлкают вспышками фотоаппаратов.

Можно выйти на набережную и прогуляться в одиночестве, или заварить чаю, или включить телевизор. Делать что угодно, лишь бы не спать. Сон – это телепортация с территории вечерней свободы в расчерченное по линейке утро, где каждая минута на счету и нельзя отклониться от графика. Но спать всё-таки надо. Это ведь только на полупрозрачной улице незнакомого города никогда не наступает ночь.

Наташа вымыла посуду, ещё раз проверила почту, выключила компьютер и легла в постель. И, уже засыпая, вспомнила, как чуть не заблудилась сегодня днём среди строек и шлагбаумов.

Обычно ей снилась всякая чепуха, которую под утро было не вспомнить. Она и не верила, что так бывает: уснул, и смотришь кино. Её сны были не фильмом, а набором открыток, к которым примешивались чистые листы бумаги. Под утро в памяти оставались только чистые листы.

Она заснула и, как всегда, увидела открытку – полупрозрачную улицу, которую рассматривала перед сном. Влажные камни мостовой тревожно темнеют под ногами, в окнах отражается голубое небо. Интересно, а есть что-нибудь за краем фотографии?

Наташа уверенно подошла к ажурной ограде. Там в самом деле была калитка – не такая, какой представлялась, но была же! Калитка мягко распахнулась, не дожидаясь прикосновения. Вниз, в прозрачную неизвестность, подёрнутую розоватым туманом, вели отполированные, как стекло, ступени. Они блестели так заманчиво, что Наташа шагнула на них и сама не заметила, как спустилась на узкую улочку – такую узкую, что вьющиеся растения на крышах домов, стоявших по обе стороны, переплетались друг с другом и свисали вниз, до второго этажа. Изображение, запечатленное на рабочем столе, осталось где-то наверху и чуть-чуть слева. Наташа шагнула под вьющиеся зелёные своды, прошла немного вперёд и вскоре оказалась на более широкой улице. Слышались обрывки голосов, тихий смех – должно быть, совсем рядом ходили люди, просто она их не видела. А они не видели её.

Наташа медленно брела по улице и пыталась понять, что, кроме хрупкости и прозрачности – впрочем, казавшихся здесь естественным следствием течения жизни, – так отличается от привычного городского пейзажа? Наконец поняла. Окна. Они не были зеркальными – и при этом в них отражалось небо. В каждом окне – голубое бескрайнее небо. Наташа подняла голову. Там, наверху, лениво ползли облака. Она опустила взгляд и посмотрела в ближайшее полуподвальное окошко. Отражавшаяся в нём синева была ясной и безоблачной. Чистое небо в упор глядело на неё снизу вверх.

Наташа отвела взгляд и свернула за угол. Мелькнуло что-то очень знакомое, московское, потом дорожка вывела её к четырёхэтажному пассажу. Резные, словно хрустальные, колонны и стены, сложенные из похожих на ледяные глыбы необработанных булыжников, поднимались до второго этажа, полностью прозрачного: видны были витрины магазинов, столики кафе и ресторанов, узкие мостики, перекинутые над первым этажом, огненные шары-светильники, будто висящие в воздухе. К третьему этажу здание уплотнялось: оно уже не выглядело ледяным или прозрачным, скорее мраморным, светло-серым. Четвёртый этаж почти сливался с третьим, только казался чуть сплюснутым по сравнению с остальными. Завершал образ высокий стеклянный купол, венчавший Пассаж.

Наташа вспомнила, как однажды устроила своим игрушкам прогулку по хрустальному лесу серванта. Две самодельных тряпичных куклы, кот, заяц и ковбой бродили среди высоких резных фужеров, забирались в глубокие салатницы, отдыхали в зарослях бокалов. Пока не пришла мама и не выпроводила всю компанию в детскую.

В недра пассажа-серванта вела высокая арка, никаких дверей, охранников или засовов не было в помине, и Наташа смело вошла под прозрачные своды.

Внутри было светло, торжественно и тихо, как перед званым приёмом. Тонко звенели хрустальные подвески, которыми был украшен зеркальный шар у входа. Наташа взглянула в этот шар, ожидая увидеть в нём что угодно, но увидела своё отражение. На ней было изумительное платье, совсем как у главной героини лирической комедии «Секс по домофону». Такое платье стоило уйму денег и было рассчитано на изящную невысокую девушку, но Наташа выглядела в нём великолепно.

Она расправила плечи и углубилась в галерею. Внутренние стены были прозрачными, и сквозь них можно было видеть всё, что происходит в небольших помещениях по обе стороны. Вот лавка, а вот мастерская, и ещё одна, и снова лавка – но где же люди? Их нет, и только тени скользят по стенам, и слышны кое-где голоса, невнятные шорохи, звон посуды, шелест обёрточной бумаги. Праздник где-то совсем рядом, надо только суметь его разглядеть.

По узкой извилистой лестнице, похожей на горную тропу, Наташа поднялась на второй этаж. Снова тени вместо людей и неразборчивое журчание голосов. А это, видимо, кафе. На резных столиках стоят прозрачные чашки с густым зелёным напитком. В хрустальном шкафу, украшенном литыми стеклянными цепочками, как ювелирные украшения, покоятся разноцветные сладости. За столиком, скрытым в тени этой витрины, ссутулившись, сидит человек и задумчиво перебирает пальцами левой руки мелкие камешки в стоящей перед ним вазе. На человеке удивительный костюм, скреплённый сотней металлических крючков и петелек. Если неожиданно подкрасться и расстегнуть их все, костюм превратится в горсть лоскутов, то-то будет веселье!

Словно почувствовав пристальный взгляд, обладатель диковинного костюма поднял глаза и посмотрел на Наташу, а через мгновение она уже сидела рядом и перебирала пальцами левой руки мелкие камешки в вазе. Камешки напоминали фасоль, были гладкие и тёплые на ощупь.

– А ведь вы мне снились, – немного помолчав, сказал Наташе сосед по столу. – Я вспомнил, вы снились мне этой ночью. Но раньше я никогда вас не видел.

Он говорил медленно, а перед тем как произнести важное слово, на мгновение как будто задумывался.

Наташа не спешила. Собеседник провёл рукой по светло-зеленым волосам, заправляя их за ухо. Мгновенная вспышка узнавания: стройка, двор, тупик и чудесный проводник, который вывел её на Большую Садовую.

– Я вас тоже вспомнила! – выпалила она. – Вы ещё спросили, интересно ли мне устраивать праздник. А у вас тут что, каждый день праздник, да?

– Впервые в столице и совсем ничего о ней не знаете? Надо это исправить. Идёмте со мной, – покровительственно сказал зеленоволосый и поднялся с места. На резной стол упало несколько металлических семиугольников – он словно выронил их небрежно из рукава.

Они обогнули витрину, спустились на первый этаж, прошли насквозь всю галерею и очутились на тихой улице. По обе стороны высились дома, словно высеченные в скале. Под ногами был прозрачный как лёд мрамор. Где-то внизу, в холодной глубине, бежал по своим делам ручей.

Наташа заглянула в окно ближайшего дома, чтобы полюбоваться своим прекрасным платьем, но снова увидела только небо, голубое, прозрачное и безмятежное.

– Почему во всех окнах отражается небо? – спросила она.

Удивлённый взгляд тёмных глаз, рука взлетает вверх, чтобы заправить за ухо непослушную светло-зелёную прядь.

– Каждому владельцу окна хочется, чтобы там отражалось небо. Но если напротив твоего дома стоит другой дом, в окнах будут отражаться только стены.

– Очень верно подмечено!

– И уж совсем никому не хочется, чтобы в его окна заглядывали посторонние. Поэтому во всех городах Просвещенной Империи окна обрабатывают небесным отражателем.

– Чем-чем? – наморщила лоб Наташа.

– Наносят плёнку. Она пропускает внутрь весь свет и изображение, а наружу транслирует отражение неба.

– А откуда эта плёнка берёт отражение неба?

– Она рождается в горном промышленном городе Рику, в самой высокой и ясной точке Империи. И запоминает небо навсегда.

– А если она запомнит пасмурное или ночное небо? Ну мало ли?

– Такую плёнку охотно берут для внутренней отделки домов. Но в окнах должно отражаться только ясное небо. Это не штамповка. Это – закон.

– Хорошо, а почему тогда в кафе были прозрачные стены? Если окна заклеены небом, то надо и стеклянные стены чем-то замазать!

– Зачем? Люди сидят в кафе, чтобы показать себя и то, что они могут себе позволить. Мы в столице, а это значит, что всё сколько-нибудь прекрасное должно быть видно со всех сторон.

Скалистая улица сменилась переулком с крошечными двухэтажными замками. Каждый выглядел неприступной крепостью, а один даже был оснащён коротким и очень широким подъёмным мостом. Мост вряд ли когда-либо приводили в действие – цепи подъёмного механизма увивал синий плющ.

– Тут водятся призраки? – шепотом спросила Наташа.

– Призраков не существует, – спокойно ответил её спутник, – но никто не мешает людям верить в них. В столице даже есть несколько мастеров, которые делают приятные дорогие безделушки для местных призраков.

– Так что же, ваши призраки – платежеспособный народец?

– Платят, разумеется, те, кто в них верит.

– Здорово придумано. Небось, барахло для призраков стоит дороже, чем для людей?

– Безусловно. За свою веру надо платить. Иначе какая же это вера?

Пройдя ещё немного вперёд, они оказались перед восхитительно пропорциональным невысоким деревцем с гладкой, чуть маслянистой синей листвой. Листья были так прекрасны, что Наташа протянула к ним руку. Но наткнулась на пустоту: деревце словно боялось щекотки и отступало в сторону. Наташа шагнула вперёд, растопырив руки, как старик, решивший изловить к обеду курицу, но деревце вновь ускользнуло из её объятий, и вдруг – взрывом тысячи глубинных бомб – как всегда неуместный звонок будильника.

Мгновение сна растягивается в киноленту, каждый кадр – отдельная картинка. Наташа оборачивается, краем глаза ещё видит дерево с синей листвой, и удивлённый взгляд, и взмах руки, поправляющей зелёную прядь, потом – темнота. Потом – сознание возвращается к ней.

Надо вставать. Работа не ждёт. Синие листья и зелёные волосы – приснится же такое!

Глава третья. Пстри-бздри!

Наташа спускается в метро каждое утро и каждый вечер, но людей не видит. Перед нею – потребители, которых нужно заморочить, очаровать, облапошить, напугать, удивить, разозлить – но только не оставить равнодушными. Наташа работает в рекламном агентстве полного цикла, и каждый из этих людей однажды может оказаться представителем нужной ей целевой аудитории. Поэтому она рассматривает всех с брезгливым любопытством, как инопланетный репортёр, которому вместо обещанной путёвки на чемпионат галактики по футболу в последний момент дали задание описать представителей отсталой планеты где-то в Солнечной системе.

Два часа до совещания пролетают незаметно – звонки и переписка съедают их полностью. А совещание – скучная еженедельная обязаловка, трата драгоценного времени во имя неизвестно чего. В комнате переговоров, за большим овальным столом, собираются руководители проектов и по очереди рассказывают о том, что удалось сделать на минувшей неделе. Они уже отчитались вчера в письменном виде перед начальством, теперь должны повторить всё то же самое устно, при всех. Уже не для начальства – друг для друга.

В переговорной стоят аквариумы с рыбами. Наташа не любит рыб, с детства. И аквариумных, то и дело всплывающих вверх брюхом. И рыбу во всех её кулинарных проявлениях. И даже рыб по гороскопу – на всякий случай. Хотя вообще-то она не верит в гороскопы.

Наташа любит котов. Любит наблюдать за ними, когда они думают, что их никто не видит. Она не признаёт домашних ленивых пузанов или нервных аристократов, шипящих по любому поводу. Ей нравятся вольные коты – те, которых хозяева не боятся отпускать на улицу, и те, что с рождения живут на свободе. Увидев вольного кота, Наташа, как загипнотизированная, может пройти за ним целый квартал – и только потом спохватиться, что идёт не туда.

Но на совещания котов не допускают. А рыбы вот плавают, и ничего.

Сегодняшнее совещание собирается побить рекорд мира по бессмысленной трате времени. Боссы отсутствуют: один ещё на прошлой неделе застрял в Непале у какого-то духовного учителя, другого позвали на открытие нового гипермаркета, и он поехал в надежде получить там платиновую скидочную карту на всё. Совещание ведёт менеджер по учёту и контролю – новая избранница босса, того самого, который уехал в гипермаркет. Девушка очень волнуется. Она понимает, что все всё понимают. Все понимают, что она это понимает, и ведут себя по-разному. Кто-то издевается, кто-то медитирует, кто-то проявляет снисходительность, кто-то задаёт вопросы по существу, на которые бедная красавица не может ответить.

Рядом с Наташей сидит Гогога – автор знаменитого веб-комикса «Неуспешные и счастливые». Времени не теряет – рисует в блокноте очередные истории про кота, мышь, лягушку и безногого велосипедиста.

Гогога – человек добрый, талантливый и слишком покладистый. Наверное, поэтому ему всегда достаются невыполнимые проекты. На каждом совещании кто-то из боссов, а то и оба разом, стыдят и терзают Гогогу, а он кивает, запоминает – и отражает эту беседу в своих комиксах, на радость подписчикам.

Чтобы повысить свой авторитет в глазах совещающихся, менеджер по учету и контролю не находит ничего лучше, чем отругать Гогогу – а что, он привык, его положено ругать. Как необстрелянная учительница начальных классов, угодившая на открытый урок в колонии для особо опасных первоклашек, она подкрадывается к нарушителю, выхватывает у него блокнот и демонстрирует окружающим. Окружающие заинтересованы – они любят эти комиксы. Девушка принимает заинтересованность за поддержку и выговаривает художнику:

– Давайте будем разделять автора комиксов и сотрудника нашего агентства. Сейчас вы сотрудник. Вы не имеете права рисовать в рабочее время!

– Это как-то мешает проводить совещание? – невинно интересуется Гогога.

– Мешает. Это крадёт энергию у всех участников!

Обычно такими фразами бросается босс, застрявший в Непале. Ему можно. Этой – нельзя.

Участники совещания в ужасе осматривают свои ноутбуки и мобильные телефоны – не украдена ли энергия, не разрядилась ли техника? Шум, гвалт, обидные комментарии, Гогога кланяется и садится на своё место.

– Правда, почему ты не уйдёшь отсюда? – однажды спросила у него Наташа. – Они тебя не ценят, а ведь ты звезда Интернета.

– Вот чего ты словами ругаешься? Сама звезда, понятно? А уходить не буду – художник должен страдать. Страдание – его топливо. А где мне в другом месте так качественно пострадать удастся? Да ещё на окладе.

Убедившись в том, что энергию никто не украл, сотрудники постепенно затихают.

– Простите, – поднимается со своего места Вундеркинд Маша и поправляет на носу очки-велосипеды. – Простите, я давно хотела узнать, менеджером по учету и контролю чего вы являетесь?

Фаворитка босса затравленно оглядывается. Не найдя ни в ком поддержки или хотя бы сочувствия, резко отвечает:

– Менеджером по учету и контролю всего!

– О! – осеняет Гогогу, и он толкает Наташу локтем. – Камрад, засвидетельствуй веху. Родился новый персоныш.

Он перелистывает несколько страниц блокнота и начинает с упоением рисовать многорукого, многоногого и безголового менеджера по учету и контролю всего.

Вундеркинд Маша снова поправляет очки и садится на место. Совещающиеся вот-вот самовольно отменят совещание и отправятся по своим кабинетам, но тут встаёт бренд-менеджер Митя, всем премило улыбается, ждёт, пока затихнет шум, и начинает докладывать о своих достижениях.

Наташа не любит рыб. Но лучше уж смотреть на рыб, чем на бренд-менеджера Митю. Митя стоит навытяжку, поигрывает ямочками на щеках и отчитывается перед всеми разом. Митя, ты бы себя слышал! «Проведены переговоры о том, чтобы нам разрешили встретиться и поговорить». И так – каждый раз. Он проводит переговоры за переговорами, встречается то с теми, то с этими, но результата нет. Зато как красиво и подробно Митя расписывает каждое своё действие!

Все считают его очень милым, и потому прощают многие недочеты. Митя высокий, гибкий, рыженький, в веснушках. Митя всем улыбается и поддакивает. У Мити нет своего мнения, он всегда соглашается с собеседником. Митя рад оказать вам любую услугу – по крайней мере на словах.

Наташа знает, что на самом деле Митя совсем не милый. И он знает, что она это знает. И потому с ней он не слишком мил.

Журчит в углу фонтанчик, журчит речь Мити.

Наконец не выдерживает даже менеджер по учету всего и начальственным тоном спрашивает, когда проект будет завершен и будет ли он завершен успешно?

– Как будет угодно небесам, – разводит руками Митя и улыбается своей чудесной детской улыбкой.

Это означает: «Я не буду напрягаться и расшибаться в лепешку для того, чтобы завершить проект наилучшим образом. Как будет, так и будет».

Скажи он это прямым текстом – и все, кто сидит в переговорной, поняли бы, что Митя совсем не милый. И выгнали бы его прочь. Но ведь он фактически это и сказал! Неужели никто не слышит?

Убедившись в том, что его ответ всех устраивает, Митя продолжает переливать из пустого в порожнее.

В аквариуме, который стоит напротив Наташи, плавают четыре крупных рыбы. Рыба номер один – большая, бурая – рыба-агрессор. Стоит кому-то подплыть к ней на расстояние вытянутого плавника – и бурый агрессор злобно разевает рот, как будто непечатно ругаясь, и наступает на нарушителя границ. Рыбу-паникёра, симпатичную, нежно-золотистую, разглядеть нелегко. Потому что она прячется то в подводном замке, то за корягой, то в зарослях водорослей. Рыбе-паникёру очень страшно. А вдруг до неё доберётся рыба-агрессор? Но это невозможно. Паникёр так ловко прячется, а агрессору не нужен подводный замок, коряга и пучок водорослей. Он защищает только свой угол. Поди объясни это паникёру. Абсолютным флегматичным спокойствием выделяется рыба-аутист. Это большой сом-присоска, вечный трудяга: он ползает по стеклу, очищает его от налета. Сому-присоске нет дела до того, что рыба-паникёр пускается в бегство, едва он только окажется рядом. Ему также нет дела до того, что рыба-агрессор, злобно разевая пасть и пуча глаза, наступает на него, когда он чистит стекло на её территории. Сому, вероятно, кажется, что он в этом аквариуме один, нет больше никого вокруг. Когда кто-то подходит к аквариуму и хулиганства ради тычет пальцем в стекло в том месте, где у сома-аутиста находится рот-присоска, сом не реагирует. Вероятно, он думает, что и в приёмной, и во всём здании, а может быть, и в городе, и даже в мире – он один. И ему от этого хорошо. Вот сом снова проник на территорию бурого агрессора. Очень увлекательно наблюдать за бесплодными попытками злобной рыбы вытурить и напугать честного, хотя малость и отмороженного, труженика.

Четвёртая, абсолютно нормальная рыба плавает в средних слоях – чтобы не напугать паникёра и не попасть под раздачу в том углу, где затаился агрессор. Иногда она подплывает к сому-аутисту в надежде, что тот немного с ней поболтает. Но сом никого не видит: у него ещё целое стекло не вычищено! Нормальная рыба нормальна по всем параметрам. Что она делает в этой кунсткамере? Такой хорошей рыбе место на сковородке.

Митя садится, ему аплодируют. Менеджер по учету всего немного успокаивается.

– Грамотный доклад, – кивает она. – Вот реально, давайте все остальные так же отчитаются, и мы пойдём на обед.

В дальнем углу, за аквариумами, сидит преподаватель сценической речи – дальняя тётушка одного из боссов. Если прочая трудоустроенная родня начальства появляется в офисе только в день зарплаты, то эта старушка ежедневно отрабатывает свой оклад на все сто процентов. В её должностных инструкциях кто-то написал, что она должна следить за чистотой речи вверенного ей коллектива – и уж она следит.

– Милочка моя! – восклицает преподаватель сценической речи, и все замолкают, предвкушая веселье. – Милочка моя, кто вас научил этому вульгарному слову «реально»? Так говорят только бандиты в плохих сериалах. Можно сказать – «действительно», «в самом деле». Слышите меня? Ну-ка, постройте предложение правильно.

– Действительно, давайте все будут отчитываться, как он. В самом деле, давайте все будут отчитываться, как он, – покраснев, мямлит менеджер по учету всего.

– Ой, не то, не то, – хватается за голову старушка. – Вы, наверное, пренебрегаете упражнениями, которые я вам дала? А? Признайтесь, пренебрегаете?

Менеджер по учету признаётся. Преподаватель сценической речи, хитро прищурившись, оглядывает остальных и задаёт им тот же вопрос. В уклонении от упражнений сознаются все, кроме Вундеркинда Маши.

– Это не дело, это совсем не дело, мои милые! – трясёт аккуратной причёской старушка. – У вас должна быть безупречная речь. Безупречная! И великолепная артикуляция. Ар-р-ртикуляция, ар-р-ртикулир-р-руем! Ну-ка, повторяйте за мной! Пстри-бздри! Пстра-бздра! Пстро-бздро! Пстру-бздру! Пстры-бздры!

– Пстри-бздри! – гремит комната переговоров.

Рыба-паникёр зарывается в грунт. Рыба-агрессор открывает рот в такт общему хору. Сом не отвлекается от работы. Нормальная рыба начинает биться головой о стекло.

Наташа открывает рот, но не произносит ни звука.

«А вдруг мне это только снится, я проснусь через час по будильнику и поеду на работу? – с тоской думает она. – И всё будет точно так же. Все сны – про работу, и вся жизнь – про работу. И как понять – во сне это всё или не во сне? Во сне такие мысли не приходят. Во сне отсутствует такое понятие, как «во сне». Всё – явь, всё – наяву. Что же такое сон? Почему, пересекая эту границу, перестаёшь ощущать наличие самой границы?»

– Ермолаева, вы там спите, что ли? – отрывает её от размышлений голос менеджера по учету всего. – Ваша очередь!

– Милочка, милочка, опять частите! – вмешивается преподаватель сценической речи. – Придётся мне с вами поработать отдельно. Ну-ка, повторяйте за мной: фштик-фштрик! Фштак-фштрак! Фшток-фштрок…

Гогогу переполняет вдохновение: он рисует и Пстри, и Бздри, и Фштика со Фштрыком.

Всё это было бы смешно, если бы на это не уходило столько времени.

Рыба-паникёр уже полностью зарылась в грунт. Рыба-агрессор следует её примеру, но опыта у неё маловато, и ей помогает сом-чистильщик. Нормальная рыба с надеждой глядит на Наташу – может быть, она как-то поможет ей выбраться из этого дурдома? Хотя бы даже и на сковородку, куда угодно, только – отсюда. Наташа разводит руками – мол, и рада бы тебе помочь, но мне-то кто поможет выбраться из дурдома? Который по какой-то нелепой, трагической случайности считается очень хорошим рекламным агентством.

Глава четвёртая. Агентство «Прямой и Весёлый»

Так вот ты какое, очень хорошее рекламное агентство! Седьмой этаж – лицо компании. Двери уютных кабинетов распахнуты. Красотки улыбаются, от работы не отрываются. Телефоны трезвонят, факсы пищат, ксероксы скрипят, бегают курьеры. Там и здесь слышится: «Здравствуйте, вы обратились в рекламное агентство полного цикла “Прямой и Весёлый”. Меня зовут Татьяна (Марина, Ангелина). Я буду вашим менеджером».

Поначалу, наверное, у клиентов возникали вопросы: откуда такое название? Оно, конечно, вызывает позитивные ассоциации. Прямой – значит, честный, не обманет. Весёлый – значит, лёгкий, искрящийся остроумием. Но почему тогда не «Прямое и весёлое» (агентство)? Или – не «Прямые и весёлые» (исполнители работы)? И почему второе слово – «Весёлый» – пишется с большой буквы? Однако за десять лет название примелькалось и воспринимается массовым сознанием примерно как «Иванов и Петров». Что, кстати, не слишком далеко от истины.

У агентства «Прямой и Весёлый» было два основателя, два владельца, две головы. Straight, что в переводе с английского значит «прямой» или «гетеросексуал» и Gay – «весёлый», «гей». Название было выдумано на заре карьеры, из чистого озорства – озорники и помыслить не могли, что лет через десять это дурацкое словосочетание станет брендом.

А начиналось всё в обычном жилом доме неподалёку от станции метро «Выхино». Два старых дворовых приятеля – разлученные в детстве хулиганы, волей рока раскиданные по разным школам, – встретились случайно возле помойки и обнаружили друг в друге одинаковое стремление к созиданию (как раньше, за двенадцать лет до этого, обнаружили друг в друге сходную склонность к разрушению). Созидали по вечерам, при помощи компьютера (одного на двоих) и устаревшей (зато добытой бесплатно) версии программы Photoshop. Днём учились в разных ВУЗах и пытались где-то подрабатывать. Вечером, отвергая соблазны юных лет, продолжали созидать.

Сделали сайт, подключались через модем к Интернету, показывали свои работы немногочисленным посетителям. Кто-то заметил их, предложил сделать вывеску для магазина. Вывеска удалась. Затем ещё несколько заказов. Потом – тишина. Прямой и Весёлый записали свои лучшие творения на прогрессивные трёхдюймовые дискеты и стали разносить по офисам крупных компаний – никакой реакции. Никто не хотел открывать сомнительные дискеты (наверняка – с вирусами, специально разработанными конкурентами). Но собратья-созидатели не сдавались – догадались распечатать образцы своего творчества на принтере, и дело пошло. Подработки были уже не нужны. Денег хватило даже на пакет лицензионных программ для компьютерного дизайна.

А потом неведомо откуда возник некий десятиюродный внучатый дядюшка Весёлого. Он появился всего один раз на общем семейном сборище, на которое и сам Весёлый пошел только для того, чтобы наесться от пуза на две недели вперёд. Родительница, конечно, похвасталась сыночком – мол, художник растёт. «Вырос уже, – оглядев длинного худого отрока, констатировал десятиюродный дядюшка. – Хочешь бабла поднять, художник?»

Так Прямой и Весёлый получили первый крупный заказ от некой госструктуры: придумать, разработать и нарисовать серию социальных плакатов. Придумали, нарисовали, утвердили, сдали. Получили конверт с деньгами, расписались за куда более крупную сумму, чем получили на руки, и отчалили. Их работы висели по всей Москве. Свежие, смелые, злые работы. Многим захотелось узнать – кто же авторы?

Авторы не скрывались, уменьшенные копии плакатов они сразу повесили на свой сайт. Получили ещё один заказ от той же госструктуры, расписались за следующую крупную сумму, унесли с собой одну восьмую от того, за что расписались. Приготовились жить на широкую ногу, и тут десятиюродный дядюшка пропал – будто его и не было. Но даже одной восьмой хватило на аренду офиса и зарплату первому наёмному сотруднику. Компаньоны отложили мечты о житье на широкую ногу до лучших времён и вплотную занялись тем, к чему лежала душа, тем, что они умели и понимали. Через несколько лет дизайн-студия «Прямой и Весёлый» была известна всем, кого хоть сколько-нибудь интересовал дизайн.

«Я хочу работать только здесь или вообще нигде!» – заявляли с порога молодые и дерзкие таланты. Их принимали. Без образования, без опыта работы. Молодость, талант и дерзость были важнее. Они работали бок о бок с Прямым и Весёлым. Они готовы были идти за ними хоть на край света! Здесь с первого дня все были со всеми на «ты», занимали друг у друга по мелочи без отдачи, кормили коллег пирогами, если жизнь удалась, пили с ними после работы портвейн, если удалась не очень. Здесь не знали таких слов, как «дресс-код» и «корпоративная культура», здесь курили прямо в кабинетах и ночевали на столах, если заказ был срочный. Прямой и Весёлый всегда были вместе со своей командой: сидели на работе до утра, забывали обедать и ужинать. Каждый – от курьера до главного художника – чувствовал себя гением, лучшим из лучших.

Это была большая семья, даже не семья – племя, состоящее из единомышленников, почти ровесников, схватывающих и развивающих на лету любую мысль. Вожди племени – недосягаемые боги и свои в доску парни – в те времена ещё ходили среди людей.

Те, кто пришел в агентство в самом начале, вспоминали эти годы как непрерывный драйв – без стимуляторов, без дополнительных чашек кофе, на чистом креативе. Повзрослев, они искали того же в других компаниях, открывали свой бизнес только для того, чтобы вновь пережить этот момент общего единения, но то время ушло, ушло навсегда, остались воспоминания.

Количество заказов увеличилось, штат вырос, команда перестала быть единым племенем – разбилась на отдельные группы. Теперь новеньких принимали на работу по конкурсу. Все пока ещё были вместе, особенно в радостные минуты, но горевали и грустили уже только в кругу своих. Успехи перестали радовать – они воспринимались как нечто само собой разумеющееся. Куда-то пропала эйфория первых лет.

Постепенно дизайн-студия превратилась в рекламное агентство полного цикла. Агентство приросло собственной небольшой типографией в Химках и мастерской по изготовлению сувениров в Щербинке. Часть сотрудников перекочевала на эти объекты.

Отцы-основатели незаметно отошли от дел. Они даже не руководили процессом, а наблюдали за ним чуть отстранённо, немного свысока. Повзрослели и стали требовать свою долю молодые и дерзкие таланты – многих за дерзость уволили. Агентство «Прямой и Весёлый» больше не нуждалось в чистом креативе, у него теперь было имя.

«Нарисуй чёрный квадрат, подпиши “Сделано Прямым и Весёлым”, присобачь наш логотип – и все будут говорить: “О, как тонко! Как глубоко! Они снова показали нам, как надо уметь!”» – ухмылялся Весёлый. Талант и пыл он постепенно утратил, но весёлости не растерял.

Прямой постепенно сделался прямым как угол. Впрочем, с прямотой было покончено за два года до описываемых событий. Однако, тупым он ещё не стал, временами только выглядел туповатым. Но притворялся компетентным, и сотрудники, соблюдая политес, вынуждены были делать вид, что общаются с разумным и грамотным руководителем. Иногда им приходилось подготавливать несколько обходных манёвров, чтобы донести до Прямого слишком извилистую мысль.

В штат агентства постепенно зачислили всех родственников Прямого. У них были какие-то несуществующие в природе должности и запредельные оклады. Каждому родственнику полагался отдельный кабинет, где он появлялся нечасто. Прочие сотрудники кучковались в кабинетах аналогичного размера по трое, четверо и больше.

У Весёлого не было родственников, зато были постоянно сменяющие друг друга юноши, всё моложе и моложе, всё тоньше и тоньше. Он менял их чаще, чем телефоны. Новая модель. Ещё новее! Ещё тоньше! С особо сенсорным экраном!

Бренд-менеджер Митя, пожалуй, единственный мог претендовать на звание «родственника» Весёлого. Лет двенадцать назад – ещё до основания агентства – он сам был тонким и сенсорным, но теперь всё в прошлом. Теперь Митя отчаянно корчит из себя мачо, у него это получается плохо, но всё же лучше, чем основная работа.

Весёлый не часто посещает этот невесёлый офис, ставший без него совсем унылым. Он возит своих юношей по святым местам Индии и Китая, обогащая духовно. Достигших просветления (или просто наскучивших) отпускает на волю с хорошим приданым, так что самые оборотистые открывают своё дело и через несколько лет сами становятся клиентами агентства. Им полагается скидка. «Весёлая скидка» называют её менеджеры. И смеются. Ничего смешного – эта скидка вычитается из их премиальных.

Весёлый – очень высокий, загорелый, весь какой-то узловатый. Прямой – полноватый, округлый: пухлые губы, чуть оттопыренные дуги ушей, плечи покатые, круглое брюшко, которое он пытается скрывать под слишком просторными футболками и свитерами.

Прямой и Весёлый давно уже ничего не решают – они нужны только для вывески. Всеми делами заправляет Мама.

Когда-то Мама работала бухгалтером в засекреченном НИИ. Таком засекреченном, что даже в отделе кадров не знают ни его названия, ни месторасположения. Потом у Мамы родился сын. Потом в НИИ перестали платить зарплату, и Мама самостоятельно перепрофилировалась в соответствии с требованиями свободного рынка. Сын вырос и вместе со своим другом открыл дизайн-студию, которая постепенно превратилась в рекламное агентство полного цикла. Когда дела агентства резко пошли в гору, Мама оставила полный неожиданностей свободный рынок, и Прямой, как хороший сын, взял её к себе. Маму поместили в бухгалтерию, назначили ей облегчённый график работы и тройной оклад. Но она быстро взяла в свои руки все финансовые потоки, и вскоре сместила с руководящих должностей и сына, и его друга. Основатели агентства стали кем-то вроде наёмных менеджеров, но у Мамы было достаточно мудрости и такта для того, чтобы не заострять на этом внимание. Себя она скромно именовала «коммерческий директор». Окружающие – сперва за глаза, а потом и в глаза – стали звать её «Мама».

Маме носили на подпись все документы – даже одноразовые пропуска для рядовых посетителей. Мама проверяла все расходы, и каждый месяц придумывала новый способ сэкономить. Экономили, разумеется, на сотрудниках. Это был Мамин спорт, Мамино хобби. Она ставила над людьми эксперименты и, должно быть, записывала результаты в отдельную тетрадь.

Мама никогда не была подающим надежды молодым гением. Зато она умела выколотить деньги даже из табуретки, и не упустила свой шанс. После воцарения Мамы из агентства ушли последние верные сотрудники, стоявшие у истоков. На восьмом этаже у Мамы есть свой кабинет, по размерам не уступающий школьному спортзалу. Из кабинета можно выйти на крышу, окинуть Москву хозяйским взглядом.

– Ириша, зайди ко мне, моя золотая, – воркует Мама, нажав кнопку селектора.

Личный секретарь Мамы – не слишком длинноногая, не слишком фигуристая, не слишком улыбчивая, зато компетентная, исполнительная и неболтливая, – появляется рядом со своим генералом. Мама берёт её, угловатую, под локоток, и осторожно выводит на крышу.

– Посмотри, дружочек, вот здесь, здесь и здесь должны быть плакаты, сделанные в нашем агентстве, – указывает Мама сверху вниз. – Ты не знаешь, кто налепил этого страхолюдства?

Ириша достаёт из кармана смартфон, и через минуту ответ готов. Такие-то и такие-то – изготовили. Такие-то и такие-то – заказали. Для того чтобы подготовить полный отчёт со всеми подробностями, понадобится три с половиной минуты, если нужный телефон не будет занят.

– Не спеши, девочка моя… Отчёт можешь принести и через пять минут. Ты мне, главное, назначь с ними встречу. На послезавтра. С глазу на глаз. Только посмотри, моя звёздочка, когда у меня свободное время. Я хочу, чтобы здесь висели только наши билборды!

Ириша молча удаляется. Она не сомневается в том, что через неделю желание Мамы исполнится. Желание Мамы – это даже не закон (некоторые законы можно обойти). Желание Мамы – истина. А попасть к Маме на крышу – это всё равно что удостоиться аудиенции у английской королевы.

В том, что именно Мама решает в агентстве все вопросы, сомнений нет ни у кого, даже у Весёлого. Только Прямой до сих пор уверен, что Мама немножко ему помогает – ну, может быть, иногда слишком увлекается. «Всё здесь подчиняется мне. Я – главный владелец!» – говорит он хорошеньким испуганным барышням, которых нанимает на странные должности, вроде «менеджера по учету и контролю». Когда барышня понимает, кто здесь на самом деле хозяин, ей находят замену.

Агентство «Прямой и Весёлый» давно уже не специализируется на неожиданном, злом и дерзком дизайне, а предоставляет полный спектр предсказуемых услуг для тех, кому важнее сказать «Мы заказали рекламную кампанию в Прямом и Весёлом», чем получить от этой кампании максимальный результат.

Глава пятая. Гоголь откусил голову голубю

Осень швыряла под ноги сухие листья, но в темноте двора казалось, что это мятые купюры незначительного достоинства. Наташа шагала по этим воображаемым купюрам – она бы сейчас и по настоящим деньгам точно так же прошла, не наклоняясь: слишком устала. На улице ещё тепло, и совет старейшин сидит на скамейке запасных под козырьком, возле спортивной площадки. «Пугачева-то ему подарила кальсоны за сто тысяч долларов евро, а он ей, слышь… А это кто там ногами кренделя выписывает? Что ли, старшая Ермолаевых с работы чешет? Так замуж и не вышла? А сколько ей? А что сестра?»

Неуютно возвращаться домой под этими обшаривающими с ног до головы взглядами. Наташа заставляет себя видеть в старухах объект для изучения, некую «целевую аудиторию», которая однажды непременно ей понадобится. Можно, например, подкупить тысячу самых активных старух в самых оживлённых дворах и подучить их приветствовать каждого прохожего фразой «Это Ивановых сын? Надо ему каждый день есть шоколадное печенье “Счастливый кондитер”, а то его так и не повысят в должности!»

«А что, богатая идея, – размышляла Наташа уже в лифте. – Старухи всё про всех знают. Знают, что я не замужем – ну, допустим, для меня это совсем не проблема. Но если я иду после работы, усталая, а чей-то голос во тьме шепчет: ей надо купить шоколадное печенье “Счастливый кондитер” – и она не будет так сильно уставать на работе… Я куплю это чёртово печенье, я буду его есть на завтрак, потому что – а вдруг? Хуже-то не будет. Записать бы это всё, а то забуду…»

В квартире, возле входной двери, висит кусок белой бумаги большого формата. Там Наташа записывает все мысли, которые осеняют её в лифте или перед выходом из дома. Разобраться в этой вязи непросто. Наташа читает последние записи: «Светка – билет – Пушка»; «Поговорить насчёт ковра, Мадрид и зонтик»; «Папины лыжи, сырость»; «Скидка непостоянному клиенту. Плавающий процент». Что она хотела этим сказать? «Старуха во дворе. Знает проблемы каждого. Выход – наш продукт!» – записывает Наташа. Через неделю будет вспоминать – какая старуха? Какой продукт? Ну и пусть. В нужное время всё вспомнится само.

Она снимает пальто и сапоги, достаёт тряпку, вытирает несуществующую грязь возле входной двери, проходит в кухню. Ставит на огонь чайник, а в микроволновую печь – полуфабрикат «Здоровый ужин».

Здоровый ужин – это сыр, вино, орехи и фрукты, которые ты вкушаешь в кругу семьи или просто в хорошей компании этак часов в семь вечера. А не соевый продукт со вкусом домашнего пирога, неизвестно как замороженный, разогретый экологически небезопасным способом и съеденный за компьютером, в одиночестве, ближе к полуночи.

Но продукт с названием «Одинокий поздний ужин» вряд ли будет пользоваться успехом. Люди покупают не продукт, а идею. А идея такова: даже если у тебя нет сил и времени на то, чтобы приготовить нормальный ужин, даже если тебе не с кем его разделить, даже если ты ужинаешь, когда нормальные люди уже ложатся в постель – ты всё равно здоров. И с тобой всё в порядке.

Пока Наташа размышляла подобным образом, пока «Здоровый ужин» разогревался, опасно потрескивая под пластмассовым колпаком, в коридоре, возле двери в комнату, маячила какая-то тень.

Наташа давно забыла всё, чему её учили в университете. Но иногда обрывочные воспоминания вспыхивали ненадолго, появлялись из темноты, протягивали руку помощи – и исчезали.

«Изменчивые тени», как называл их профессор Кисловодский, – первый признак серьёзного умственного переутомления. Измождённый мозг интерпретирует тень, которую отбрасывает, допустим, дверь в комнату, как нечто живое и представляющее угрозу. Потому что весь день любое движение рядом означало угрозу: вызов к начальству, срыв планов, что угодно. Даже подружки, забегавшие поболтать с Кэт Матроскиной, приносили плохие вести.

Это, конечно, пальто, а не белая горячка, или, скажем, злоумышленник, проникший следом за ней через незапертую дверь (тем более, что дверь она точно закрыла – на два оборота, и ключ повесила на гвоздик в коридоре, и потом ещё задела его, когда выключала свет).

Бедный загнанный мозг кричит о том, что ему нужен отдых. И в любой тени, в любом пятне готов увидеть живое существо.

Звякнула микроволновая печь. Наташа красиво выложила «Здоровый ужин» на заранее приготовленную тарелку. Достала из ящика свою любимую вилку, прабабушкину, с пластмассовой ручкой и тремя зубцами. Заварила душистый успокаивающий чай в фарфоровом чайнике.

Тень из коридора вошла в кухню. Нет, это всё-таки не измождённый мозг подаёт знаки.

Наташа отпрыгнула к плите, обернулась – опять этот, с зелёными волосами! Как он здесь-то оказался? Что ему надо? Следовало так прямо у него об этом и спросить – но голос пропал, и на какое-то мгновение Наташа вообще забыла о том, что у неё есть голосовые связки и она может произносить звуки, задавать вопросы или хотя бы просто кричать: «Помогите, грабят!»

Человек не выглядел угрожающе или опасно. Всё тот же удивлённый взгляд – как будто он сам не понимает, что здесь делает. Рука замерла на полпути – поправить выбившуюся из-за уха непослушную прядь? Или оставить так, как есть?

«Да это же маньяк. Он убьёт меня, и ему ничего не будет, – обречённо подумала Наташа. – У него вид совершенно психический!»

Она всё ещё не могла кричать и медленно отступала, пока не оказалась возле окна. Схватила половую тряпку, которая сохла на батарее – и швырнула в незваного гостя.

Гость не растаял в воздухе, тряпка не пролетела сквозь него, он перехватил её на лету.

Наташа протянула руку и вцепилась в старинный чугунный утюг, которым подпирала окно, чтобы оно не захлопывалось, когда она проветривает квартиру. Утюг полетел вслед за тряпкой. Наташа не соображала, что делает, бедный измученный мозг взял управление на себя и творил непоправимое. Она поняла это, когда утюг летел прямо в цель. В голову неизвестного, не сделавшего ей ничего плохого – покане сделавшего. Потом – милиция, дознание…

Незнакомец спокойно провёл по воздуху половой тряпкой, и словно стёр утюг, как стирают с доски сделанную мелом запись.

Он пошевелил губами, словно пытаясь что-то сказать. А вдруг у него тоже от страха пропал голос? Может быть, это безобидный лунатик, который уснул, вышел из дома, шел, шел за ней следом – и зашел в квартиру. Теперь не понимает, что он здесь делает и как выйти из положения.

Зеленоволосый тем временем протянул свою длинную руку и сцапал с полки над кухонным столом хрустальную вазочку, в которой мама раньше держала конфеты, а Наташа держит только воспоминания об этих конфетах. Чужак рассматривал вазочку, как драгоценный камень, проводил пальцами по резьбе, словно пытаясь запомнить форму на ощупь.

Может быть, это не умственное перенапряжение, а что-то более серьёзное? Действие какого-то вещества? Приняла она что-нибудь, быть может?

Наташа попыталась вспомнить конец рабочего дня, дорогу домой. Всё смазано, смыто. Последнее воспоминание – мучительный телефонный разговор с главным информационным спонсором, а это было сразу после обеда. А дальше что? Рабочая рутина, которая поглотила, съела пять часов её жизни? Или день рождения кого-то из младших сотрудников, кого-то, кто осмелился – вопреки приказу Прямого – притащить в офис вещества?

Приказ висел в приёмной, копии его болтались на досках объявлений во всех кабинетах. «Приказ по офису. Запрещаю приносить, распивать, раскуривать, разнюхивать, колоть и иным способом вводить в организм вещества, изменяющие сознание. Штрафа не будет, сразу увольнение. Такого-то числа, такого-то месяца и года. Подпись – Прямой. Заверено Мамой».

А что? Вот кто-то – например, из дизайнеров, они самые бесшабашные, а может, и Гогога – приносит в офис нечто запрещённое. Конечно, надо поделиться с Кэт, потому что все с ней дружат. А тут её начальница Ермолаева – шасть в кабинет! Чтобы не донесла, надо сделать её сообщницей.

Или даже тайком подбросить вещества ей в чай. Ведь чашка стоит рядом с компьютером, а Наташа часто выходит из кабинета.

Да, наверное, так оно и было. Вещества, подсыпанные в чай. И, возможно, завтра её встретит приказ об увольнении.

Наташа вспомнила студенческую скороговорку: «Гоголь откусил голову голубю».

Очень пьяный не сможет её произнести. Человек в состоянии измененного сознания рассмеётся или углубится в подробности этой фразы, пока не расплетёт её на ниточки и не заплетёт по-новому, абсолютно произвольно. Да и просто уставший человек может сбиться: у него получится, что Гоголь откусил голову Гоголю, то есть – самому себе.

– Гоголь откусил голову голубю, – зажмурившись, громко сказала Наташа.

Нет, вроде бы все слова произносятся, все на своём месте.

– Гоголь откусил голову голубю, – повторила она.

Потом представила город Санкт-Петербург и памятник Гоголю на Малой Конюшенной. Памятник просыпается, хватает за хвост голубя и откусывает железными челюстями голову неразумной и дерзновенной птице за то, что она нагадила на голову Пушкину, который стоит неподалёку на площади Искусств.

Наташа открыла глаза. Зеленоволосый глюк никуда не исчез. Он поставил вазочку обратно на полку и теперь скрёб ногтем кафельную плитку на стене.

– Что вам надо? – грозно спросила Наташа.

– Я… просто сплю и вижу вас, – чуть помедлив, отвечал незнакомец. – Я вдруг неожиданно понял, что сплю. Это так странно – во сне понять, что ты во сне. Раньше со мной такого не было. Но вы, кажется, голодны, а я вас отвлекаю. Вы ешьте.

«Может, правда – лунатик?» – подумала Наташа, а вслух спросила:

– Хотите тоже поесть? – и брезгливо указала мизинцем на «Здоровый ужин».

Собеседник отрицательно покачал головой.

– Тогда несите тарелку в комнату. Только осторожно. Поставьте на стол!

Лунатик послушно понёс.

Наташа шла следом за ним, с чашкой и чайником.

На пороге кухни она обернулась. Утюг стоял на подоконнике. Половая тряпка висела на батарее.

«Ага, это просто сон», – вдруг успокоилась Наташа. Сон, состоящий из воспоминаний дня. Сегодняшнего, ну и вчерашнего заодно.

Она села за стол и с удовольствием стала уплетать остывший мясной пирог с грибной подливкой. Вкус был картонный – но во сне так и должно быть. Правда, чай был божественно хорош: чувствовались все ароматы успокаивающих трав, более того, они и вправду успокаивали.

Незнакомец сидел напротив, поставив локти на стол и подперев подбородок руками.

– Скажите, а кто кому голову откусил? – спросил он, когда со «Здоровым ужином» было покончено.

– Ну, это такая поговорка, – пояснила Наташа и переместилась в кресло. – На самом деле никто никого не кусал. Просто, если ты слегка не в себе – это тест. Реально, работает. То есть – действительно, в самом деле. Пстры-бздры! А Митя всё-таки…

Кресло растворилось в воздухе, потолок стал выше, откуда-то сверху лился дневной свет. Наташа стояла в центре незнакомого помещения, а её зеленоволосый собеседник потягивался на невысокой лежанке, похожей на длинный узкий матрас, поставленный на гнутые металлические ножки. Ножки были выгнуты так затейливо и при этом просто, что Наташа залюбовалась. А потом обратила внимание на постельное бельё, которого было слишком много: подушки, одеяла, покрывала, ещё какие-то пелёнки и валики, и всё это покрыто тончайшим вышитым узором, похожим на тот, что мороз рисует на стёклах.

– Так кто кому снится? – весело спросил лунатик-маньяк-неизвестный, сел на своём роскошном одиноком ложе и заправил за ухо зелёную прядь.

– Все кому-то снятся, – ответила Наташа. – А можно одеяло потрогать? Из чего оно сделано?

– Внутри – перья горного кота. Снаружи – простая кружевная вышивка, – пояснил зеленоволосый и бросил одеяло Наташе. Она успела заметить пижаму, сшитую из однотонных лоскутков разного материала, по форме напоминающих… Наташа не могла вспомнить слово и сам объект, но это было что-то знакомое. Потом одеяло, набитое перьями горного кота, накрыло её с головой. Она закуталась в это одеяло сама, закутала всё вокруг, и маленький беззащитный мозг, утомлённый бесконечными мыслями о работе, наконец-то смог как следует отдохнуть – впервые за много месяцев.

Будильник сработал автоматически. Наташа вздрогнула. Горел верхний свет, за окном сигналили нетерпеливые автомобилисты. Она уснула в кресле, а грязная посуда всю ночь простояла рядом на столе!

Наташа вскочила на ноги. Какая бодрость, какая невероятная бодрость! Как будто она и в самом деле спала где-то в горах, под колыбельную пушистого кота.

С ума она сойдёт с этой социальной сетью: спала в кресле, не сняв верхнюю одежду. И даже не проверила перед сном рабочую почту…

Глава шестая. Воин духа на деловых переговорах

«Если есть что-то, что народ любит от чистого сердца, значит, мы должны использовать это “что-то” в рекламных целях!» – не устаёт повторять на совещаниях Прямой. И всякий раз какой-нибудь недалёкий новенький робко поднимает руку и просит привести пример. «Ну, например – секс!» – говорит Прямой. Глаза его увлажняются и затуманиваются, лоб покрывается испариной. Прямой откидывается на спинку кресла: он больше не косноязычный недалёкий топ-менеджер, он гепард, приготовившийся к прыжку. Гепард довольно упитанный, уже не слишком молодой, но не растерявший кошачьей грации. На совещании можно поставить крест – Прямой не успокоится, пока не перечислит все удачные, на его взгляд, рекламные кампании, эксплуатирующие сексуальные образы, да ещё и прокомментирует их так, что некоторые впечатлительные особы женского пола стушуются. «Вот, видите – результат! – укажет на них Прямой, чем усугубит смущение. – Вы должны добиваться такого же результата!»

Поэтому сотрудники агентства на работе постоянно думают о сексе. Не о том, как вечером они придут домой, примут душ и падут в объятия любимого человека. А о том, как использовать эти образы – душ, вечер, дом, объятия – ради пользы дела. Пользы делу это не приносит, и личная жизнь всех – кроме Прямого, разумеется – очень страдает.

Наташа одна видит в призыве начальства здравое зерно. Народ любит не только секс. Он также любит бесплатные концерты и вечеринки, дегустации, подарки, да много чего ещё. Некоторые любят только Интернет – готовы сидеть в нём день и ночь, позабыв и про секс, и про бесплатные концерты, и про вечеринки с дегустациями. Поэтому во все программы продвижения любых товаров и услуг Наташа обязательно вписывает работу с Интернетом.

Социальная сеть, которая вот уже несколько месяцев исправно сводит её с ума, появилась на свет нелепо, как дальний родственник из деревни, заявившийся с мешком картошки и бутылью самогона на семейный праздник в стиле «техно-минимализм».

Давно уже был клиент, очень сложный клиент, с крючка клиент сорвался, но не уплывал, всё ждал чего-то. Решили воспользоваться случаем – отправили на переговоры одного из учредителей, благо он был в Москве, проездом из Непала в Тибет (или наоборот). Вместе с ним поехала Наташа – как потенциальный менеджер проекта.

– Пристегнись и сделай лицо поглупее! – приказал Весёлый.

– А мне с глупым лицом только в машине ехать или на переговоры тоже идти? – уточнила она.

– На переговорах – по обстоятельствам. На переговорах ты – рабочая пчела! А сейчас пусть все думают, что я тёлочку склеил и мы едем развлекаться. Когда вот так парня везёшь, а он ещё раскинется белым лебедем, чтоб сомнений не оставалось – люди смотрят на тебя, как на падшего ангела, если не сказать грубее, и норовят подрезать. Сама знаешь – души наших несчастных соотечественников изувечены веками рабства. Они погрязли в стереотипах, они не чувствуют живой пульсации этого мира. Что нам сейчас только на руку. Мы сильно опаздываем, а когда едешь в такой тачке с такой тёлочкой – имеешь почёт и уважение. Увидишь – нас будут пропускать.

Наташа была в новом сарафане, эффектно подчёркивавшем всё то, что следовало подчеркнуть, и выглядела весьма достойно. На Весёлом была ярко-желтая футболка с изображением медитирующего Будды, на шее висел индуистский амулет размером с воробья. Голова совладельца рекламного агентства была гладко выбрита, на затылке синела татуировка в виде третьего глаза (почему на затылке – загадка).

Особого почета Наташа не заметила: постовые не отдавали честь, джипы не кидались врассыпную, чтобы освободить дорогу, но и затруднений никаких не возникало. Никогда прежде Наташа не ездила на авто с откидным верхом. Было неуютно, как в стеклянном лифте. Инстинкт подсказывает, что ты находишься в относительном уединении, но всем тебя почему-то видно. Посторонние взгляды прожигают в личном пространстве воттакенные чёрные дыры, натирают в кровь прайваси.

Они приехали на тихую кривую улочку. «Вот и лето наступило», – безучастно подумала Наташа. Весёлый припарковался на обочине, резво выскочил из автомобиля и преувеличенно галантно распахнул дверцу перед своей пассажиркой. Потом немного поколдовал над кабриолетом – и у того появилась крыша.

– На Будду надейся, а сам не лажай! – пояснил босс. – Мы ведь не хотим, чтоб нас угнали?

Этот вопрос не требовал ответа: и так понятно, что не хотим.

– Теперь слушай покой мира! – скомандовал Весёлый. Отпрыгнул в сторону и замер посреди проезжей части в позе дерева: согнул в колене правую ногу, одновременно пытаясь руками изобразить крону и при этом сохранить равновесие. Наташа прислушалась: где-то мяукал котёнок – сытый домашний котёнок, в этом не было никаких сомнений. Тихо струился джаз. Шелестели листвой тополя.

Пейзаж составляли художественно обшарпанные старинные домики и дорогие иномарки. Плавился под солнцем асфальт. Наташа даже подумала, что Весёлый, позабыв о важной встрече, нарочно привёз её сюда, чтобы помедитировать в стороне от шума проспектов и гари магистралей.

В одном из домиков распахнулось окно, в тополиную тишину ворвался выпуск дневных новостей. «Ужасной трагедией закончилась для российских туристов поездка в Понталию!» – с каким-то даже злорадством в голосе сообщил диктор.

Весёлый осыпался на тротуар, позабыв о своей медитации.

– Здесь всё надо чистить, чистить и чистить, – резюмировал он, поворачиваясь к Наташе. – На духовном уровне – столько грязи! Мне одному не справиться. Лучше сделаем для этого мира то, что мы можем сделать. Пошли поработаем.

И они пошли работать. Вслед им неслись подробности ужасной трагедии, случившейся с российскими туристами.

Улица круто поднималась в горку и заворачивала за угол. Там, в тупике, высилось пятиэтажное здание в стиле «богато», сложенное из мрамора и лепнины. Перед тем как войти внутрь, Весёлый повернулся к Наташе, водрузил свою пятерню ей на макушку и торжественно произнёс:

– Предвижу: эти переговоры будут тяжелыми. Задействуй все свои чакры!

– Непременно задействую все, – пообещала Наташа.

Бесшумно раздвинулись тонированные стеклянные двери, пропуская гостей в вызолоченное, резное, рвущее глаз великолепие. Посреди великолепия высилась рамка для просвечивания граждан на предмет опасных предметов. Перед рамкой, скрестив секиры, стояли охранники, переодетые стрельцами. Работали кондиционеры, но стрельцы всё равно потели в своих тяжелых кафтанах и отороченных мехом шапках. Весёлый шагнул к стене, нажал на какую-то кнопку, неприметную среди золотых завитушек, назвал себя и цель визита. «Проходите!» – ответил сверху невидимый голос. Стрельцы молча подняли секиры, пропустили гостей, синхронно утёрли пот со лба, вернулись в исходное положение и вновь замерли неподвижными статуями. Рамка не издала ни звука – кажется, её забыли подключить к питанию. Наташа и Весёлый попали в святая святых.

В мраморном холле, похожем на зал ожидания небольшого провинциального космопорта, было безлюдно и зябко. Звякнул лифт, бесшумно разошлись в стороны блестящие двери. Внутреннее убранство кабины составляли ковры и зеркала, на потолке мигали разноцветные лампочки. Двери закрылись, а через мгновение открылись снова: уже на четвёртом этаже.

Представитель заказчика опаздывал – играл на крыше в теннис с важным деловым партнёром. Наташе и Весёлому предложили подождать в уютной комнате переговоров, а также, на выбор: двести сорок телеканалов, двенадцать сортов чая и три вида сахара. Весёлый категорически отказался от телевизора, ибо это пожирающее души вселенское зло, сахар тоже забраковал – белая смерть (да пусть хоть тростниковая коричневая, будет он ещё в сортах смерти разбираться), зато потребовал представить ему все чаи и назвать их по имени. Задумчиво поводил руками над стеклянными баночками, определил напиток с родственной аурой и велел заварить именно его.

Симпатичная секретарша вышла, оставив открытой дверь в комнату переговоров. Два охранника в обычных чёрных костюмах, дежурившие на этаже, громко и в подробностях обсуждали трагедию российских туристов в Понталии.

Весёлый заткнул уши и с мукой поглядел на Наташу. «Зачем, зачем я покинул Тибет (или Непал)?» – читалось в его глазах.

Пришел тот, ради кого совладелец агентства и проектный менеджер проделали весь этот путь. По случаю лета и спешки важный человек не стал переодеваться из теннисного костюма в деловой, только накинул на плечи полотенце в узорах «под хохлому».

Переговоры в самом деле оказались тяжелыми. Представитель заказчика-отказчика был уверен, что в агентстве «Прямой и Весёлый» работают «некреативные непрофессионалы», не способные предложить ничего стоящего. К тому же он то и дело, к месту и не к месту, произносил слово «гомосятина», всякий раз после этого извинялся перед Весёлым, уверял, что его он в виду не имеет, – и конфуз только усиливался.

Весёлый смотрел на него глазами фарфорового Будды, а когда собеседник отворачивался, делал руками магические пассы, но это не помогало.

– А девушка у вас немая или для мебели? – наконец спросил капризный клиент.

– Наташа, твой выход, – кивнул Весёлый.

Наташа достала из папки конспект и бодро озвучила несколько планов продвижения. Заказчик озлился.

– Я всё это читал. Я что, по-вашему, к встрече не готовлюсь? Готовлюсь. Всё это мы уже видели, и всё это не то. Мелко, некреативно. Вам не хватает банальности… тьфу, глобальности. Масштабного мышления. Понимаете? Мы выводим на российский рынок глобальный бренд. Глобальный! Что такое – группы в социальных сетях? У всех есть группы. У любого ларька в переходе есть своя группа. Мы что, ларёк на российский рынок выводим?

– Вы хотите, чтобы мы лично для вас создали отдельную социальную сеть? – не сдержалась Наташа.

Клиент не понял иронии. Клиент задумался, уставился в пространство, как будто силясь прозреть будущее, потом с сомнением спросил:

– А можете? Социальную сеть никто ещё не предлагал. Да, социальная сеть – это креативно.

– Мы всё можем, – ухмыльнулся Весёлый. – Наташа, запиши.

Наташа записала.

– Мы что, в самом деле будем для них социальную сеть разрабатывать? – спросила она уже в машине.

– А ты как думала? И знаешь, кто будет менеджером этого проекта?

– Ну…

– Ты! Согласись, звучит: Ермолаева Наталья – создатель первой в мире социальной сети для отдельного бренда! Ты попадёшь во все учебники по маркетингу.

– Посмертно.

– Ну послушай, дружок. Тебя никто не заставляет выпрыгивать из штанов, чтобы переплюнуть Фейсбук. Имитация бурной деятельности. Отчёты каждую неделю. Я же видел твои отчёты. Ты умеешь пустить пыль в глаза! Даже Мама верит. Давай, придумай что-нибудь. Мы получили этот заказ – большой плюс. Но изюминка – это социальная сеть. Что есть большой минус. Отдельного бюджета на неё не будет. Домен, то-сё, конечно, купим, я сам с Мамой поговорю… Видишь, с Мамой буду говорить я, тебе остаётся самое лёгкое. Распишешь задание программистам, возьмёшь двух бойцов с шестого этажа – и пусть гондурасят. Ну-ну, не напрягайся так. Ты полна недоверия к миру, это нельзя. Этим ты загрязняешь окружающую среду. На духовном уровне.

– Вы представляете, сколько тут работы? На физическом уровне?

– Не-а. Я же не менеджер этого проекта. Я всего лишь главный идеолог, – беспечно ответил Весёлый.

И тут же стал серьёзным:

– Ты подумай, подумай, как хорошо и радостно всё совпало! Совпадения – это глас неба, к нему надо прислушиваться! Мы даже поступили в соответствии с принципом его Всепрямейшества: «Если что-то народ любит от чистого сердца, это “что-то” надо использовать в рекламных целях!» А? А? Народ ведь без ума от социальных сетей, и это по всему миру, до нас только первая волна докатилось, то ли ещё будет, – и без перехода продолжал: – Ты заметила, что у этого города совершенно враждебная аура? Такая, знаешь, предгрозовая, тёмно-фиолетовая… Впрочем, что ты можешь заметить, ты здесь живёшь. Я тебя до «Китай-города» подброшу, а сам поеду домой. Медитировать.

– Кто-то обещал с Мамой поговорить… – грустно напомнила Наташа.

– Завтра, завтра, – недовольно отмахнулся Весёлый. – На импровизации я даже у своей собственной мамы ничего выпросить не умею. Мне надо подготовиться. Перепоясать чресла. Прощупать обстановку на энергетическом уровне. Я, в конце концов, воин духа, а не камикадзе!

Глава седьмая. Рыба зажигает огонь

Ещё один день жизни ухнул в топку рабочей горячки. Наташа бегала, звонила, подписывала и совещалась. Маленькие дела, в разное время отложенные «на потом», собрались вместе и чуть не одолели её совсем. Пришлось даже подклеить к странице ежедневника ещё один листок, чтобы всё записать и ничего не упустить.

Она пришла домой, приняла душ и легла в постель. Уже засыпая, вздрогнула и проснулась: показалось, что снова, как вчера, уснула в кресле.

Перевернулась на другой бок, закрыла глаза, взяла с полки книгу. Это было мягкое прикосновение дрёмы: книга, такая реальная и даже тяжелая, с плотными, чуть желтоватыми страницами, была порождением сна.

Книги, которые мы видим во сне – это наш диагноз. Только его нелегко прочитать. В этой книге можно было разобрать отдельные слова: «соль», «торшер», «змея». Наташа встряхнула страницу. Слова перемешались, сложились в новые строки. «Документальное… цирковое…» Только что перед ней было целое связное предложение, и вдруг оно рассыпалось, некоторые буквы улетели куда-то вниз или вверх. Наташа висела в воздухе, в абсолютной пустоте. Она снова встряхнула книгу. «Бураборабомбабанбамамбабимбабомбобо!» – было написано там. Наташа сразу поняла, что имел в виду автор этого слова, но книга вздрогнула, буквы снова поменялись местами, и теперь уже было ничего не разобрать: стоило только пристально взглянуть на любую из этих букв, как она тут же становилась нечитаемым символом. Наташе в руки попала книга-калейдоскоп, книга-игра, но кто кем играет – было уже не вполне понятно.

«Хорошо бы сделать такую флеш-игру, – подумала Наташа. – Завтра принесу эту штуковину на работу, покажу нашим». Книга тут же исчезла – стоило подумать о работе. Наташа больше не висела в воздухе. Она лежала на кровати и смотрела в потолок.

Закрыла глаза, перевернулась на другой бок. Но мысли о работе перевернулись вместе с нею. Легла на живот. Работа надавила на затылок чугунной плитой. Легла на спину. Работа попыталась силой овладеть ею. «Я сплю!» – подумала Наташа и уснула.

Вот проясняется картинка, словно подёрнутая туманом. Наташа стоит на знакомой улице, вымощенной мокрым камнем. В окнах отражается небо: теперь она знает, что всё дело в специальной плёнке, которой заклеены стёкла. Слышен тонкий, почти хрустальный перезвон, из-за угла бесшумно выезжает диковинная конструкция. Этакий велосипед о семи колёсах разной величины. В седле сидит невиданной красоты фея, закутанная в несколько тончайших, полупрозрачных покрывал, развевающихся на ветру. В руках у феи два рычага, которые, видимо, и приводят в движение её «велосипед». Фея глядит свысока и, встряхнув длинными, чуть розоватыми волосами, перевитыми стеклянными цепочками, сворачивает во двор. Снова слышен тонкий перезвон.

Наташа легла спать в старой линялой футболке и, вспомнив об этом, в ужасе опускает глаза вниз. Уф. Не опозорилась! На ней – платье, сшитое из чёрных и белых квадратов. По этой шахматной доске бродят ферзи, офицеры, слоны и пешки. Непостижимым образом они передвигаются с места на место строго по правилам, но словно не замечают друг друга. Вместо того чтобы смещать с доски фигуры противника – проходят их насквозь. Наташа попробовала сбить с пути одну очень целеустремлённую пешку, и тут только поняла, что это не фигуры, а тени фигур. «Наверное, шахматы лежат в коробке и видят меня во сне», – решила она.

Наташа очень быстро забыла про своё новое платье, потому что дорога, мощенная мокрым камнем, вела вниз, под горку, и было так здорово бежать по ней; нет, не бежать – почти парить в воздухе, лететь куда-то вниз, в неизвестность.

Она добежала до белого кружевного мостика, изящно повисшего над узким кривым переулком. Мост казался хрупким, и Наташа шагала осторожно, чтобы не повредить его.

«Какого чёрта, я же во сне!» – внезапно подумала она. Подпрыгнула, топнула изо всей силы – непрочная с виду конструкция не шелохнулась. «А если так?» – Наташа лягнула фарфоровые перила. По матовой белой поверхности поползли трещины. «Ой, ой, извини меня, маленький!» – спохватилась Наташа и погладила рукой фарфор, словно пытаясь стереть следы своего преступления. Под её руками перила срослись, словно и не было никаких трещин.

Мост привёл на широкую улицу с четырёхполосным движением. В центре медленно, степенно двигались двухэтажные строения, похожие на садовые беседки на гусеничном ходу. Ближе к тротуару бесшумно проносились многоколёсные велосипеды разных цветов, конструкций и форм. На одном Наташа смогла насчитать более двадцати колёс. Если приглядеться внимательно, можно было заметить, что некоторые колёса не вращаются, а прикреплены к раме просто так, для красоты.

«Кто бы мне объяснил, что всё это значит?» – подумала Наташа и огляделась. Стена ближайшего дома показалась ей менее плотной, чем остальные, и она прошла сквозь неё, как нож проходит сквозь кисель.

Улица, находившаяся по ту сторону дома, напоминала две старинные крепостные стены, выстроенные друг напротив друга. В стенах на разной высоте были выдолблены ниши, похожие на ласточкины гнёзда. В каждом гнезде стоял столик, за столиками сидели цветные тени и вкушали пищу. Туда-сюда сновали тени официантов на ходулях разной высоты.

В отдельном «гнезде» на уровне второго этажа устроился знакомый зеленоволосый тип. Он тоже узнал Наташу и помахал ей рукой.

«Интересно, как я туда попаду?» – задумалась она.

«Да я же во сне!» – и просто сделала шаг. Всего один маленький шаг вперёд – и она уже сидит за столиком в уютной прохладе каменной ниши. Можно погладить старинную кладку. Кладка урчит от удовольствия.

– Извините, что швырнул в вас одеяло, – смущённо сказал зеленоволосый.

– Одеяло?

Собеседник привычным жестом заправил за ухо зеленую прядь и неуверенно произнёс:

– Вчера утром. Я проснулся – и вы были в моей комнате. Вы были там?

Он смутился – забегали глаза, дрогнули руки. Нормально так – заявить незнакомой барышне, что она вчера была у него, когда он проснулся!

– А, сейчас вы тоже спите! – догадалась Наташа.

– Нет.

Разговор зашел в тупик. Собеседник вооружился столовыми приборами непонятного назначения и приступил к приёму пищи. Наташа выглянула из ниши. Должно быть, здешние жители выше обычных людей: предметы мебели, дома, велосипеды слишком велики. Наташа сидит на обыкновенном стуле и не дотягивается ногами до пола, а она ведь «дылда». При этом всё вокруг кажется хрупким, но она не чувствует себя как слон в посудной лавке: здесь очень, очень просторно. Есть где слону развернуться! Слон разворачивается и задевает локтем какую-то вазочку с тремя носиками. Зеленоволосый успевает подхватить её.

– Как всё-таки зовут вас? – повторяет он. Видимо, он уже не раз об этом спрашивал, просто Наташа засмотрелась и замечталась.

– Наташа.

– На-та-ша, – словно пробует на вкус каждый слог.

– Н-а-т-а-ш-а, – повторяет он ещё раз, и теперь будто ощупывает буквы пальцами. Буквы повисают в воздухе, вылепленные из воздуха же, но видит их только Наташа. Буквы исчезают, когда она задаёт встречный вопрос:

– Ну а вас как зовут?

– Рыба.

– Рыба???

– Теперь, когда мы назвали друг друга по имени, можно переходить на «ты», – деликатно сообщает собеседник, откладывает в сторону крючкообразную вилку, отодвигает тарелку на гнутых фарфоровых ножках.

– Перехожу. Тебя действительно Рыба зовут? Но ты совсем не похож на рыбу!

В самом деле, он больше похож на птицу. На взъерошенную морскую птицу, то и дело поправляющую перья.

– Ты знаешь, как выглядит Рыба? – с сомнением спросил собеседник.

– Что я, рыбу не видела? Видела, конечно. Разную рыбу. Рыбу вообще. С плавниками и хвостом. Она пучеглазая такая.

– А, нет, это недопонимание, – ответил зеленоволосый и по-птичьи уткнулся подбородком в плечо.

– Какое недопонимание, алё? Ну, рыба же – это… кит. Ставрида! Стерлядь! Лабардан! Корюшка! Ряпушка!

Рыба зажмурился и помотал головой.

– Животное такое? У вас есть животное, которое называется рыба? – спросил он, немного подумав.

– Ну да, да, животное! Животное рыба! А у вас что, животное рыба не водится? Наверняка водится. Я тебе покажу потом. Она в реке плавает. У вас есть река, или какая-нибудь большая вода?

– Есть. Пошли.

Рыба перестал делать вид, что его интересует завтрак. На нём опять был этот невероятный костюм, скреплённый тысячами металлических крючков. Под некоторыми крючками скрывались карманы – Рыба достал из одного стопку блестящих семиугольников и оставил на столе рядом с тарелкой.

В следующее мгновение они уже шли по тенистой аллее.

– Наташа! Ты меня слышишь? – повторил Рыба и дотронулся до её плеча.

– Я…

– Ну так вот. Вообще-то Рыба – это легендарный завоеватель. Из западных варваров. Такой легендарный и древний, что про него можно говорить: «из западных варваров». И это не оскорбляет чувства жителей наших западных территорий. Рыба был третьим сыном в семье, и с западного наречия его имя так и переводится – третий сын.

– Ты – третий сын?

– Да, у моего отца я третий. Младший. У матери тоже третий. Но – старший. Отец был историком. И велел моей матери назвать меня Рыба.

– А меня назвали в честь бабушки. Она не была завоевателем или варваром. Она работала врачом в детской поликлинике. Все её очень любили. Братьев у меня нет, есть сестра, младшая. Но сейчас она живёт в другой стране.

Дорожка, по которой они шли, вильнула и стала круто спускаться под землю, в пещеру. На серых каменных стенах висели граффити в золоченых багетах. Вымощенная треугольными плитами дорожка постепенно превратилась в устланный ковром коридор, стены скруглились, потом расступились – вот уже и берег реки.

– Какой красивый тоннель! – восхищённо сказала Наташа.

– Тоннель? – переспросил Рыба. – Что это?

– Ну, когда мы спустились вниз и там шли. Где картины висят, а потом ковры!

– Мы, кажется, шли по улице. Потом вышли на набережную и спустились сюда. Не было никакого тоннеля, чтоб меня ветром унесло!

Поросший синей травой берег отлого спускался к реке и превращался в узкий песчаный пляж. «А вот и был!» – подумала Наташа и подошла к воде.

– Как называется эта река? – спросила она.

Рыба вытянул губы в трубочку и изобразил языком такой странный звук – ну точно как рыба по воде хвостом плеснула.

– Старое название, местное, – пояснил он. – Река – это граница города.

– Город такой маленький?

– Так ведь столица Империи. Не каждый имеет право тут жить. Только потомственная аристократия. Ну и те, кто делает их жизнь уютной. Как я.

– Ты – да. Рядом с тобой очень уютно.

– Рядом с тобой тоже. Так что же река знает о Рыбе?

Наташа поглядела вниз, в прозрачную глубину. В такой реке наверняка водятся здоровенные зубастые щуки и огромные замшелые карпы. По воде пошли круги. Проплыла черепашка. Ящерка. Мышка. Кошка. Водная жизнь кипела вовсю. Но рыб тут точно не было.

– Эта река ничего не знает о рыбах, – сказала Наташа. – Я тебе потом покажу.

– Тогда мне пора на работу, – без всякого перехода объявил новый знакомец.

Наташа решила составить ему компанию – это было как что-то само собой разумеющееся. Ведь во сне никому не нужен пропуск.

Они прошли немного по берегу реки (Наташа окончательно убедилась, что рыба здесь не водится), а потом оказались в уже знакомом прозрачном пассаже. По центру прогуливались человеческие существа, которые сделали бы честь любому карнавалу или конкурсу красоты среди фриков. По обе стороны от променада в прозрачных, ярко освещенных кабинках мелькали тени. Рыба подошел к одной из таких кабинок, пустой и тёмной, приложил ладонь к кругу, ещё более прозрачному, чем сама стена – и внутри загорелся свет, а затем открылся проход.

Они вошли в помещение. Это была небольшая каморка, одновременно похожая и на лавку, и на мастерскую. Вдоль стены, обращенной лицом к променаду, тянулся то ли рабочий стол, то ли прилавок. Рядом стояло кресло на длинной ножке. Сиденье и спинка казались вылепленными из пластилина неумелой детской рукой. «Какой интересный дизайн!» – подумала Наташа, и тут Рыба одним движением смял подлокотники и вытянул спинку. Кресло послушно приняло заданную форму.

На торцовых, непрозрачных стенах висели шкафчики, целиком выточенные из незнакомого материала, напоминающего графит, и деревянные, крашенные в белый цвет полки разной формы и размера. Рыба выдвинул самую нижнюю полку, как ящик стола, и та оказалась скамейкой. Наташа осторожно присела.

Словно повторяя движения, заученные много лет назад, Рыба не глядя протянул руку вверх и разместил на уровне глаз широкий плазменный экран в медной резной раме, прикрепленный к потолку с помощью шарнирной конструкции. На экране появилось изображение хрустального цветка, или, вернее, хрустальной чашки в форме распустившегося бутона. Рядом с чашкой было нацарапано что-то неразборчивое. Тот же шрифт, что и в книге, которую, засыпая, пыталась читать Наташа.

Как будто позабыв о том, что он в мастерской не один, Рыба натянул нарукавники из непромокаемой плотной ткани, достал из шкафчиков коробочки, плошки, крючки и шпатели и разложил их на столе-прилавке. Потом вынул из блестящего, похожего на холодильник контейнера что-то вроде серого пластилина. От пластилина поднимался морозный пар. Рыба подул на пальцы, провёл рукой над куском серой массы, затем при помощи шпателей и крючков отделил небольшую часть, остальное убрал обратно в контейнер. Поставил серое, бесформенное на стол перед собой, мельком глянул на плазменный экран – и вдруг его руки быстро-быстро забегали по поверхности пластилинового бруска. Наташа не выдержала и поднялась с места. Сделала несколько робких шагов вперёд, вытянула шею. Кусок серой массы ожил, он, казалось, дышал, постепенно превращаясь в чашку – тонкую, затейливую, как цветок на экране. Рыба действовал уверенно – словно хрупкая посудина невидимым контурным карандашом была нарисована в воздухе, и его пальцам только и оставалось, что следовать этим контурам.

Резкий рывок – у чашки появляется ручка, как будто естественным образом выросшая из тела стеклянного цветка. Всё прозрачнее и прозрачнее, всё тоньше и тоньше чашка, скоро она станет совсем призрачной, исчезнет, растает в воздухе. Но Рыба знает, когда надо остановиться. Вот он замер. Накрыл работу ладонями, словно пытаясь защитить её от посторонних взглядов. Сосредоточился, нахмурился, закрыл глаза и перестал дышать. А потом убрал руки. Даже не убрал – уронил небрежно. Перед ним на столе стоял тончайший, совершенно прозрачный цветок, на дне которого, словно крошечная плавающая свечка, сиял маленький живой огонь.

Наташа подошла совсем близко, чтобы понять, откуда взялась свечка. Но это была не свечка – это сияла изнутри сама чашка.

Рыба сидел у стола, полуприкрыв глаза, и тщательно вытирал руки промасленной тканью.

– Ты… это… – сказала Наташа.

– Да, это и есть моя работа, – подтвердил Рыба.

– Наверное, очень трудно лепить такую тонкую посуду? – тупо спросила Наташа и потянулась вперёд. Но рука её замерла на полпути: слон в посудной лавке, одумайся, что делаешь ты?

– Лепить? – повторил Рыба. – Это не совсем «лепить». Это – доставать из материи. И это совсем не трудно. Трудно – вернее, неприятно, ну, знаешь, тоскливо, как от потери, – видеть несовершенный комок на месте будущего цветка. Но от этого работа идёт быстрее.

Промасленная ткань отложена в сторону, ей на смену пришло жесткое шерстяное полотенце.

– А огонёк? – допытывалась Наташа. – Откуда берётся огонёк на дне? Это какой-то состав?

– Это не состав. Это – я. Каждую чашку я делаю на заказ, для какого-то человека. Точно знаю – для кого. Когда работа готова, я мысленно произношу его имя, и на дне появляется свет. Однажды я смог это сделать. Не знаю как, но смог. И могу до сих пор.

– А что ты чувствуешь, когда зажигаешь огонь?

– Чувствую? Не знаю. Нельзя отвлекаться от такой работы. Если задумаешься над тем, что ты сейчас чувствуешь, или над чем угодно ещё – ничего не получится. Материал будет испорчен, всё придётся начинать заново. Но кажется, что всякий раз я достаю этот свет из себя. И если в день сделаю больше трёх чашек – с трудом добираюсь до дома.

– А можно… можно потрогать? Я не разобью её? – спросила Наташа и снова потянулась к стеклянному цветку. Плюшевый слоник не способен причинить вред посудной лавке, ведь правда?

– Материя очень холодная, она быстро нагревается. Когда нагреется окончательно – застывает и становится необыкновенно прочной. Держи.

Наташа взяла чашку двумя руками, как ребёнок, и стала смотреть на огонь, мерцающий на дне. Рядом с ней сидел человек, который живёт не зря. Он умеет делать прекрасное из ничего, из серого уродливого пластилина. Рыба что-то говорил о своём тёзке – варваре-завоевателе, о холодной материи, которую добывают в горах…

Наташа сжимала чашку в руках, пока не проснулась под привычную трель будильника. И в первые мгновения после пробуждения ещё видела в своих ладонях зажженный Рыбой огонь.

Глава восьмая. Наташа и её команда

Воин духа сдержал слово и поговорил с Мамой. Более того – Мама подписала составленную Весёлым служебную записку о непредвиденных расходах на проект «Trendy Brand». И через несколько дней после встречи, породившей первую в мире социальную сеть, предназначенную для продвижения отдельного продукта, Наташа уже принялась за дело.

«Для того чтобы в вашем болоте забурлила жизнь, там уже должна бурлить жизнь!» – загадочно сказал Гогога, но Наташа его поняла.

Для создания эффекта «бурлящей жизни» она написала наверх обоснование с просьбой выделить ей трёх помощников для наполнения сети интересным содержанием. Обоснование получилось толковое, и можно было рассчитывать на то, что одного помощника ей точно выделят. Наверху расщедрились и дали двоих. Разрешили даже спуститься на шестой этаж и выбрать людей самостоятельно.

На шестом этаже Наташа оказывалась нечасто. Это был лягушатник, детский уголок. Здесь работали новенькие, состав менялся постоянно – кого-то забирали наверх, в команды, или спускали вниз, на проекты. Но большинство уходило, так и не поняв, что они тут делали, что писали, что генерили, о чём договаривались, было ли это задание испытательным и принес ли их труд хоть какую-то пользу.

Шестой этаж постоянно ремонтировали, причём как-то причудливо. То возьмут и выкрасят часть стены в коридоре. То соединят несколько кабинетов, выломав картонные перегородки. То выделят отдельное помещение подающему надежды молодому гению или кому-то из дальних родственников Прямого. На шестом этаже можно было спрятать три класса обычной общеобразовательной школы, и даже опытные педагоги не смогли бы найти детишек.

Наташа спускалась на шестой этаж только по лестнице. Ей казалось, что лифт навсегда затянет её в этот мир бессмысленных действий и бесконечного ремонта. И будет она бегать от кабинета к кабинету, перекладывать бумажки и проситься на волю. А молодые и подающие (или не подающие) надежды дарования будут сменяться, сменяться, будут лететь листки календаря, жизнь закончится, а она так и не найдёт выхода.

Наташа открыла дверь на лестницу, малодушно подперла её заранее припасённым коробком со скрепками. На случай, если придётся отступать – пусть двери, ведущие наверх и вниз, туда, где вечно курят лучшие люди офиса, которым наплевать на своё здоровье и на косые взгляды ханжей, – пусть эти двери будут открыты.

На шестом этаже, как всегда, пахло краской. На этот раз белили потолок. Но у Наташи было такое дело, что никакой потолок не мог её отвлечь. Она шла забирать свою команду в их личный, отдельный кабинет на седьмом этаже. Шла спасать из этого чистилища невинные души.

Одна душа сидела в проходном кабинете, этаком оупен-спейсе для бедных, спиной к двери, на самом сквозняке. Хуже места не придумаешь. Особенно для человека, который хотел бы оставаться в тени.

Вторая душа сидела на подоконнике и болтала ногами. У неё вообще не было своего компьютера, а ноутбук запретила использовать служба безопасности: вдруг душа утащит ценные документы. Но она не жаловалась, а послушно ждала, когда освободится какое-нибудь рабочее место – хоть на полчаса. Тут она живо докажет свою нужность и полезность общему делу, и её незамедлительно возьмут живьём на небо – на седьмой этаж.

С неё-то Наташа и решила начать.

– Моя бабушка запуталась в реалиях! – размахивая руками, говорила ни о чём не подозревающая душа. – Рассказывает подругам, что я работаю кооператором. Я говорю – бабуля, не кооператор, а копирайтер. А она – отстань, я плохо слышу, лучше скажи, когда ты замуж выйдешь?

Слушатели засмеялись.

Наташа, никем не замеченная, стояла у входа в кабинет и листала досье, подготовленное отделом кадров.

«Екатерина Попова. Возраст, образование, опыт работы – минимальны.

Должность – копирайтер на посылках».

Чуть ниже, аккуратным почерком бренд-менеджера Мити, знающего всё про всех, было приписано: «Приехала из Архангельска. Также известна как Кэт Матроскина. Зови её Кэт – в благодарность будет выкладываться по полной программе. Ходит в тельняшке, бушлате и клешах. Макияж выдержан в цветовой гамме “девятый вал”. Костюмы шьёт сама, по вдохновению. Говорит, что больше двух вечеров подряд за швейной машинкой просидеть не может, потому что скучно. Наверное, и в работе так же, но я с ней не работал».

– Кэт, собирайся, – скомандовала Наташа, – я пришла сообщить тебе преприятнейшее, а остальным – пренеприятнейшее известие. Я тебя забираю на свой проект.

Кабинет взвыл. Кэт спрыгнула с подоконника, отвесила Наташе почтительный поклон и пошла обниматься с бывшими коллегами. Посыпались поцелуи, напутствия, подарки, обещания.

– Подарков ей побольше дарите, – посоветовала Наташа, – у нас пустой кабинет после ремонта, Мама канцелярии выписала по минимуму, как неродным. Соберешься – поднимайся на седьмой. Комната 712.

Кэт преданно посмотрела на неё и приложила руку к воображаемой бескозырке.

В коридоре краской пахло уже просто нестерпимо. Свежеокрашенный потолок грозил пролиться на головы водоэмульсионным дождём.

Наташа выскочила на лестницу, подбежала к распахнутому окну. За окном цвело начало лета. Удушающая жара ещё не пришла в Москву, лёгкий ветерок перебирал волосы и страницы досье. Наташа решила освежить в памяти сведения о втором сотруднике.

«Марина Безъязыкова. Возраст – уже не такой, чтобы оставаться подмастерьем. Образование – целых два, оба не применимы на практике. Опыт работы – разнообразный. Должность – контент-координатор младшего звена».

Бренд-менеджер Митя добавил от себя следующее: «Я её зову Мара – исчадие кошмара. Она всю жизнь изучала какие-то мёртвые языки и исчезнувшие культуры, поэтому сама выглядит как представитель вымирающего народа. Богиня плодородия, которой уже много лет никто не приносит жертвы. Платье напоминает футляр от контрабаса, в котором прорезали дырки для головы и рук. Бижутерия такая, что сороки в Таганском парке, завидев её, пугаются и падают с веток. Постоянно влюбляется в артистов и артисток. Два месяца любила Лайзу Минелли, так нормальным человеком была, с ней даже поговорить было о чем, а потом влюбилась в какого-то японского микки-мауса с глазами как плошки».

Наташа набрала в лёгкие побольше чистого воздуха и вернулась в отравленную краской и неопределённостью атмосферу шестого этажа. Ввинтилась в нужный кабинет и тут же поплотнее закрыла за собой дверь, чтоб не впустить внутрь ядовитый запах. Поискала глазами Марину Безъязыкову и с досадой отметила, что выбрала не самый удачный момент для первого знакомства.

За спиной у специалистки по исчезнувшим культурам торчала долговязая и нескладная Вундеркинд Маша.

Вундеркинд Маша не была слишком умной для своего возраста или даже просто умной. Но она, наверное, с самого детства знала, как и с кем следует общаться. Перед кем склонить голову. Кому продемонстрировать абсолютную преданность. Кому снисходительно улыбнуться. На кого взглянуть свысока. Об кого вытереть ноги. Кем пренебречь.

Она меняла тембр голоса, умела даже как-то съёжиться перед начальством или вырасти над тем, кто ниже её по статусу. О повышениях по службе Вундеркинд Маша узнавала раньше всех. Даже не узнавала – чувствовала каким-то особым чутьём, и тут же меняла отношение к человеку. Она не говорила ничего лишнего – кроме тех случаев, когда сказать что-то лишнее было выгодно. Тогда она тщательно отмеряла это «лишнее».

Даже с равными она была «на равных» по-разному. Гогога был равным, но безобидным – позволительно посмеиваться над ним. Бренд-менеджер Митя был равным, но опасным – следует быть начеку. Наташа была равной, но на хорошем счету у начальства – побольше патоки в голосе, глаза долу.

При всём при этом Вундеркинд Маша была прямой и честной девочкой, и никогда не скрывала своих целей. «Вы пришли сюда работать. А я – делать карьеру!» – говорила она «равным», когда от неё ждали, что она скажет что-то «лишнее». «Я и вас всех сделаю!» – добавляла она, когда собеседники хотели новых откровений.

– Я повторяю свой вопрос, – ледяным тоном произнесла Вундеркинд Маша. – Сколько у нас просмотров?

– А я повторяю свой ответ, – раздраженно бросила Мара. – Восемьсот с чем-то.

– А надо было сколько? – иезуитски поинтересовалась Маша.

– А сколько? – собеседница сделала вид, что запамятовала.

– Надо – тысячу. Неудовлетворительно. Либо чтоб до вечера тысяча была, либо я тебя снимаю с проекта, и деньги за работу ты не получаешь.

Прочие сотрудники вжались в свои стулья и мониторы, стараясь не видеть и не слышать то, что происходит рядом с ними.

– Очень сложно заставить людей посмотреть в Интернете обычный рекламный ролик, если они и телевизионную рекламу стараются выключать, – осторожно сказала Мара.

– Это всё отговорки!!! – взвилась Вунедеркинд Маша. – Нет задачи, чтоб они смотрели! Главное – клики! Клик-клик! Тысяча заходов – деньги есть. Нет тысячи заходов – нет денег.

– Тысяча – это такое волшебное, магическое число? Как только мы достигнем тысячи просмотров, наш унылый ролик превратится в прекрасный золотой «Ролекс»?

– Для тебя сейчас – волшебное и магическое. Стоит вопрос о твоём увольнении!

– А вот и не стоит, – решила вмешаться Наташа.

– Ой, Наташечка, я тебя не заметила. Такой аврал! Давай я к тебе забегу минут через десять? Чаю попьём. Мне друг гватемальские сладости привёз – м-м-м!

Как изменилось её лицо – удивительные мимические способности. Ранние морщины при таких способностях обеспечены.

– Заходи, конечно. Поедим сладостей. А то я что-то медленно вес набираю, всего по полкило в месяц, – кивнула Наташа. – Но имей в виду – я забираю этого сотрудника. С завтрашнего дня она на моём проекте.

Мара скептически взглянула на Наташу и поинтересовалась:

– Прямо так забираете? И даже зубы не посмотрите?

Наташа уткнулась в досье, чтобы скрыть улыбку. Вундеркинд Маша сделала большие глаза и с нажимом произнесла:

– Наталья Ермолаева – лучший сотрудник агентства по итогам прошлого месяца и твой ангел-избавитель. Но если до вечера не будет тысячи просмотров – денег не получишь. Наташечка, ну так как насчет чая? От гватемальских сладостей не полнеют, они сделаны из натуральных продуктов, а не из химии всякой.

– В другой раз, у меня тут дел… – Наташа развела руками, как бы пытаясь объять необъятное. Вундеркинд Маша мелко закивала головой и попятилась к выходу. Наташа поглядела ей вслед: какое-то излишнее подобострастие. Уж не повысят ли Наталью Ермолаеву в должности?

Затем она наклонилась к Маре:

– У нас будет большой проект, надолго. Завтра ты мне уже нужна. Седьмой этаж, отдельный стол у окна.

Мара отнеслась к перемене участи бесстрастно, как и подобает специалисту по древностям, далёкому от сиюминутной суеты.

– Пришлёшь ссылку на этот ролик? – спросила Наташа.

– Зачем?

– Друзьям кину. Наберём мы ей тысячу просмотров.

– Вам-то это зачем?

– Не знаю, – пожала плечами Наташа и положила на стол визитку. – Мой адрес. Ссылку не забудь кинуть, прямо сейчас. А завтра – кабинет 712.

Они всё-таки набрали тысячу просмотров – все вместе, и не без помощи Кэт. И отметили это чаем с гватемальскими сладостями.

Прошло лето, наступил сентябрь. Кабинет 712 стал жилым и живым: на прощание коллеги подарили Кэт столько подарков, что она три раза спускалась за ними на лифте с седьмого этажа на шестой: теперь канцелярии хватит до конца проекта, и не нужно унижаться перед Мамой. А Мара увешала стены портретами звёзд кино, эстрады, театра и балета – чтобы было, на чём отдохнуть глазу.

Социальная сеть «Trendy Brand» наполнялась жизнью: никто бы не поверил, что от имени нескольких сотен участников пишут всего два человека.

Кэт и Мара трудились на славу, но Наташе всё время казалось, что они халтурят.

Вот она распахивает дверь в кабинет. Тишина. Ни одна клавиатура не шелестит. Мара в наушниках уставилась в свой монитор, Кэт рассматривает выкройку в журнале.

– Чего сидим? Кого ждём? – поинтересовалась Наташа.

– Так сделали уже всё, барыня! – отрапортовала Кэт. – Чего делать новое, ты скажи нам.

– Сами не маленькие, должны как-то ответственность проявлять. Написала всё на сегодня – пиши заготовки на завтра. Плох тот копирайтер, который не стремится к большему! – наставительно сказала Наташа, усаживаясь за свой стол.

– Плох тот копирайтер, который не мечтает стать Виктором Пелевиным, – тут же подхватила Кэт. – Наверное, я плох. Но я уже стал всем, кем хотел.

– А в будущем? В будущем ты совсем никем не хочешь стать?

– Ну, в будущем. Будущее будет нескоро. А может, и никогда. Чего о нём думать? Я настоящее люблю, – потянулась Кэт.

– А семья? Не будешь же ты вечно порхать с вечеринки на вечеринку? Однажды надоест.

– Ну вот, тебе надоело – и где твоя семья?.. Ладно, извини. Семья… Семья – это сложно. Я, может, хотела бы стать подругой гения. Только кто же мне так запросто даст гения в личное пользование? Гений – он же сидит-сидит тихонько, а потом – раз! – и все видят, какой он гений. И вокруг него уже тройной кордон из подруг – будущих, бывших и не теряющих надежду. А по левую руку стоит какая-нибудь кикимора с базукой и отстреливает слишком уж борзых. Меня первую и пристрелит.

– У тебя такая каша в голове!

– Главное, что без топора.

– И язык без костей.

– Зато хорошо подвешен!

– Ладно, тихо. Мне надо посмотреть, что вы сегодня сделали.

– Не доверяет нам барыня, – повернувшись к Маре, сказала Кэт.

Наташа метнула в её сторону ледяной взгляд – перебор.

Мара показала пальцем на наушники, потом на экран – воспользовавшись свободной минуткой, она пересматривала трейлер фильма, в котором снялся её новый кумир.

Наташа листала сообщения, написанные от имени разных людей: не придраться, не догадаться – хорошо работают эти двое. Но чтобы не расслаблялись и не халтурили – надо их держать в постоянном тонусе.

– Ну, неплохо, – сквозь зубы сказала она. – Но есть два замечания. Мара, обрати внимание на своего непосредственного начальника. Да, спасибо. Надо писать интересно, а ты пишешь непонятно. Попроще нельзя?

– Проще не будет интересно. Чтобы всё это понять, достаточно нормального среднего образования.

– Короче, ты меня услышала – попроще. У нас молодёжная сеть, а не выпендрёжная. Теперь к вам, мадемуазель Каша-без-топора-в-голове. Можно поменьше этих непонятных выражений?

– У нас же молодёжная сеть, – огрызнулась Кэт, – это сленг, все его знают.

– Заказчик не знает! Если он посмотрит и ничего не поймёт – у нас будут проблемы.

– Так мы для заказчика работаем или для аудитории, которую надо привлекать? – уточнила Мара.

– Аудиторию надо привлечь! – отрезала Наташа. – А заказчику – понравиться! Ну, соберитесь! Вы же профессионалы у меня! Постарайтесь, как вы умеете!

Глава девятая. Гора по имени Оруэлл

Середина недели – наивысший пик усталости. Надо только донести голову до подушки, и глаза закроются сами собой, и тело станет прозрачным и невесомым, и заструится по комнате колдовской туман. В тумане этом невидимые рабочие сцены быстро-быстро сменят декорации, глядишь – и нет уже никакой комнаты, нет и тумана, он почти рассеялся, и сквозь него явственно проступают черты незнакомого, но узнаваемого города.

Наташа стояла посреди улицы. Тени теней плясали на тротуаре. По обеим сторонам высились невероятно узкие трёхэтажные домики, собранные из узорчатых металлических конструкций. Тонкий, но прочный металл был кипенно-белым, отчего постройки казались кружевными. Из кованых кружев в самых неожиданных местах выглядывали окна, в которых навсегда застыло отражение неба над каким-то городом в горах.

Это небо во всех окнах – единственная недоработка здешних градостроителей. А если девушке хочется увидеть своё отражение? Наташа опустила глаза вниз – сегодня на ней были хрустальные туфельки, не уступающие изяществом кружевным домам, и при этом удобные, как старые разношенные кеды. Потом случилось нечто странное: она словно раздвоилась, разом превратилась в наблюдателя и объект наблюдения, и с восхищением взглянула на себя со стороны. Хороша! Стеклянное платье-колокол чуть выше колена сидело идеально. Только под дивным этим прозрачным колпаком не было никакой другой одежды. Молодец, что тут ещё скажешь! Вышла в город практически голышом! Но стыда не было – только досада на собственную неосмотрительность.

Редкие прохожие не обращали на неё никакого внимания. То ли тут модно так расхаживать, то ли они просто не видят её. А те, кого не видит она, должно быть, ужасаются – или восхищаются. Лучше не думать об этом и просто идти вперёд, как ни в чём не бывало.

Наташа завернула за угол и наткнулась на Рыбу, который будто поджидал её, кутаясь в чёрный, как у Зорро, плащ. Не говоря ни слова, он великолепным движением сорвал с себя этот плащ и накинул Наташе на плечи. Чёрная ткань приросла к стеклу, вернее будет сказать – впиталась в него, как краска – и Наташа стала обладательницей маленького чёрного платья на жестком каркасе.

– Ты настоящий волшебник, – смеясь сказала она Рыбе. Но его нигде не было – ни рядом, ни там, в конце свивающейся спиралью длинной улицы.

Наташа вернулась под сень кружевных домов. Рыбы не было и здесь. Подул лёгкий ветерок, и металлические конструкции запели – каждая на свой лад.

– Улица поющих кружев, – восхищённо сказала Наташа, и вязь незнакомых букв на стене, словно переключившись в нужную кодировку, сложилась в разборчивую фразу: «Улица поющих кружев». Чуть ниже висела табличка с надписью «Закрыто-открыто». Наташа подошла поближе, дотронулась рукой до диковинного объявления. От её прикосновения первое слово оттаяло, потекло вешними ручьями и проросло новым смыслом: «Заходите – открыто».

Наташа нырнула под кружевную арку, прошла сквозь поющую галерею и увидела Рыбу. Он стоял возле прилавка в крошечной лавочке и сыпал в позеленевшую от времени медную тарелку металлические многоугольники. А вокруг висели шляпы, шапки и колпаки. Невероятные, немыслимые, совершенно непрактичные, они заполняли всю лавочку. Шляпы свисали сверху в виде светильников, шляпами были обиты прилавок и стены, и за кассой (больше похожей на смешной колпак с тремя ушами) тоже, кажется, стояла высокая стройная шляпа…

В следующее мгновение Наташа и Рыба уже шагали вдвоём по кружевной улице. Эпизода с плащом и стеклянным платьем словно не было вовсе – а может быть, он просто приснился Наташе. Не так, как снится Рыба и его город, а просто приснился, как прежде снились ничего не значащие, не связанные между собой вещи и события.

–Я рад, что ты снова здесь. Давай ненадолго остановимся. У меня есть для тебя подарок, – сказал Рыба. Расстегнул крючки на одном из своих многочисленных карманов и достал широкую атласную ленту. Этой лентой, как бинтом, он плотно обмотал Наташину голову, а затем скомандовал:

– Ну, укладывай, укладывай же! Скорее, пока оно не запомнило эту форму!

– Какую форму? Что укладывать? Куда?

– Положи руки. Они сами знают.

Наташа не стала уточнять, кто именно «знает» – её руки или ленты, послушно приложила ладони к повязке и почувствовала, как под её прикосновением она превращается в капор.

– Вот так хорошо. Теперь никто не сойдёт с ума, – удовлетворённо констатировал Рыба.

Они свернули во двор с глухими гладкими стенами без окон, дверей или хотя бы каких-то выступов. Почти всё пространство двора заполнял белый шатёр, наподобие циркового, только с плоской крышей. Внутри стояли столики, и каждый был точной копией большого шатра. Вокруг столиков располагались ещё более мелкие шатры-табуретки. Рыба придирчиво выбрал место, как выбирают на рынке арбуз, и заказал себе разноцветной еды, похожей на пластмассовые пилюли из набора «Юный доктор».

– Ты сказал, что теперь никто не сойдёт с ума, – напомнила Наташа. – А почему кто-то должен был?

– Твои волосы, неестественные… – улыбнулся Рыба, чтобы скрыть неловкость, но, поймав её взгляд, проглотил окончание фразы вместе с разноцветным пилюлями.

«Кто бы говорил! – подумала Наташа. – Зеленоволосый панк-переросток!»

Месяц назад у неё было жуткое настроение – пришлось применить испытанное средство женщин всех времён: выкрасить волосы. Она выбрала ярко-красный оттенок, и он очень утешал её всё это время. Надо же было так сказать – «неестественные»!

– У тебя очень красивые волосы! – спохватился Рыба. – Мягкие, шелковистые. Но этот цвет может свести кого-нибудь с ума.

– А сам зачем выкрасился светло-зелёным? Это никого с ума не сводит?

– Выкрасился? – не понял Рыба. – Я таким родился. А у тебя – не настоящий цвет?

– Нет, конечно. Неужели у тебя – настоящий? – Наташа протянула руку и потрогала непослушную лёгкую прядь. Потом осмотрела подушечки пальцев, словно ожидая, что на них останутся следы зелёной краски.

– Не сомневайся, настоящий, – заверил её Рыба. – Немного редкий для столицы. Но вполне обычный.

– А мой настоящий цвет – такой, знаешь, светло-серый. У нас его называют – «мышиный». У вас мыши, кстати, водятся?

– У меня дома – нет, но вообще…

Оказалось, что мыши везде одинаковые: маленькие, серые, с хвостами и пищат.

– Верни мышиный цвет, – попросил Рыба. – Это очень редкий оттенок. И очень благородный…

Он умолк и заправил за ухо своевольную светло-зелёную прядь.

– У вас что, совсем никто не красит волосы? – продолжала допытываться Наташа.

– Как дикари? Но зачем?

– Для красоты! – отрезала Наташа и, немного помолчав, призналась:

– Я всё-таки не понимаю. Как у человека могут расти такие светло-зелёные волосы?

– А как у человека могут расти такие светло-зелёные глаза? – парировал Рыба. – Или глаза вы тоже красите?

– Нет. Ну, только снаружи. В смысле – ресницы.

– Я и представить не мог, что у людей могут быть такие глаза. Сначала даже не поверил. Тёмно-карий – вот цвет глаз живого человека. Серые глаза рисуют на картинах, если изображают ожившего мертвеца. Синие или светло-синие – глаза духов. Красные – глаза предков, которые приходят в ночи, если они недовольны.

– А зелёные?

– Только у призраков. Но ведь их не существует.

– Так мне глаза надо прикрывать, а не волосы! Я призрак! Я ужас, летящий на крыльях но…

– Глаза – не нужно. Ни один столичный житель не посмеет взглянуть в глаза тому, кто не назвал ему своего имени.

– Когда у всех глаза одного цвета – это скучно. А у вас не пробовали с этим что-нибудь делать? Ну, там, с помощью цветных линз или как-то так?

– Но если глаза у всех – тёмно-карие, кому придёт в голову, что они могут быть какие-то другие? Это всё равно, что носить на затылке третье ухо или на лбу – запасной рот.

– Так, ладно, у меня крыша вот-вот поедет от этих глаз, ушей и запасных ртов. Лучше скажи, почему ты сегодня не уснул ко мне? – сменила тему Наташа.

– Я был у вас. Только не смог тебя найти. Ваш мир такой большой, я сразу почувствовал себя таким маленьким.

– Крошка моя! – не удержалась Наташа. Рыба был на голову выше её.

– Я не имею в виду размеры, – пояснил он. – Там, у вас – такое ощущение тоски и пустоты, как будто человек ничего не значит. Я спускался в подземные поезда и перемещался из вагона в вагон, догонял поезд, идущий впереди, искал тебя там. Я входил в наземные поезда, я чувствовал, что ты рядом, но когда подъезжал к тебе слишком близко – меня выбрасывало из вагона на улицу. И, в конце концов, выбросило в другой сон. Я испугался. Я подумал, что ты умерла, и мы больше никогда не приснимся друг другу. Но я запретил себе думать об этом, пошел и купил тебе шляпку.

– Я не умерла. У нас было заседание за закрытыми дверями. Шесть часов подряд. Мы утверждали макет поздравительной открытки к юбилею нашего самого крупного заказчика. Да, наверное, в какой-то момент я там умерла. И если бы ты не ждал меня здесь – я бы так и осталась мёртвой. Шесть часов жизни десятка людей – в обмен на открытку, которая никому не нужна…

Наташа мотнула головой – не надо жалеть о потраченном впустую времени. Ведь на эту жалость тоже уходит время. Она огляделась по сторонам. Тени, голоса. За столиком неподалёку две темноглазых красавицы с причудливо уложенными волосами светлых оттенков играли в настольную игру, вроде шахмат. Но что-то неестественное было в их лицах.

– Как будто не лица, а застывшие маски, – тихо сказала Наташа. – Маски уникальные, индивидуально сделанные. Но маски, не лица. А вот у тебя – лицо.

– Аристократы и должны выглядеть как аристократы, – пожал плечами Рыба. – У мастеров больше свободы. Мы можем выглядеть как угодно. Да хоть как безродные жители окраин. Главное – делать своё дело. Только делом мы доказываем свою принадлежность к лару.

– Клару? Кто это – Клар?

– Лар – это твоё место в жизни. Аристократами рождаются. Безродными, увы, тоже рождаются. Рождаются земледельцами, торговцами, владельцами собственности. Правителями рождаются. Учеными и учителями. Но мастерами и художниками нельзя родиться. Ими становятся представители всех ларов – если проявят способности. Мой отец был из лара ученых. Мать – из торговцев. Меня воспитывали в доме матери, я должен был стать торговцем, но однажды зажег огонь на дне вазы, которую слепил в подарок матери на день торговца. Я подарил ей эту вазу при всех, и семья не могла скрыть моего умения. Я не знаю, как зажег этот огонь, и до сих пор не знаю, как зажигаю его.

Наташа почти ничего не поняла из этого монолога. Голос Рыбы журчал, он был похож на пение кружевных домов, его хотелось слушать бесконечно, и не было никакого желания искать в этой музыке смысл.

– Мастера – это типа волшебники, да? – наугад спросила она.

– Волшебников не существует. Мастера – это… это мастера. Они… мы делаем вещи. Каждую вещь – особенной. Должно быть, ты родом не из столицы и просто не знаешь порядков. Столичные жители не имеют права пользоваться штамповками. У каждой вещи должно быть своё лицо.

– Надо же, как остроумно поступили ваши власти! – засмеялась Наташа. – Превратили престижное потребление из вредной привычки в тяжелый труд!

– Что такое «престиж употребления»?

– Это удовольствие, которое мы получаем от обладания дорогими штамповками самого нового образца. Партия в миллион миллиардов новых телефонов! Все должны их иметь! Мода на собачек определённой породы! Всем собачку под мышку! Сумки! Туфли! Книги! Кино! Дома! Яхты! Образ мысли!

– У вас научились изготавливать лекала для мысли?

– Нет, это я преувеличиваю уже.

– У нас велись такие разработки. Для безродных жителей окраин, по их просьбе. Им трудно мыслить самостоятельно. Но правительство урезало финансирование этой программы.

– Оруэлл какой-то! – поёжилась Наташа.

– Оруэлл – это, кажется, название горы?

– Да, высочайшей вершины!

Шатёр, в котором они сидели, вздрогнул и начал стремительно увеличиваться в размерах. Уже не видно было крыши и стен, далеко-далеко отброшены другие посетители, вот и Рыба почти скрылся из виду – он где-то там, на противоположном конце огромного стола, и словно не замечает ничего. Шатёр становился горой, высочайшей вершиной по имени Оруэлл, заполнял собой пространство и постепенно каменел.

Последние мгновения сна, как последние мгновения жизни, растягиваются в столетия. Рыба сидит ближе к центру шатра (горы?), он ещё живой, настоящий, а Наташа становится камнем. Последним усилием она кидается к нему – пусть спасёт и вынесет её из этого страшного места, – но скатерть спеленывает ей ноги, и она затихает.

Будильник надрывается уже две минуты. Наташа запуталась в пододеяльнике и долго не может из него выбраться. Тело затекло, как будто в самом деле чуть не стало каменным. Выпроставшись из пододеяльника, она садится в кровати и потягивается. Нет, надо покупать ортопедический матрас. На голове какая-то лента. Откуда она взялась? Но вот уже нет никакой ленты, сон ушел, ушел совсем, и новый рабочий день распахивает свои каменные объятия.

Глава десятая. Пять правил Натальи Ермолаевой

Заказчик был очень доволен работой Наташи. Вернее, её отчётами. Наташа сама была ими довольна. Если бы у неё была волшебная палочка, способная обратить любой отчет в реальность – дальнейшая безбедная жизнь была бы обеспечена.

Чтобы почувствовать себя причастным к общему делу, вдохновлённый отчётами заказчик в каком-то священном безумии выписал из Лондона модную клубную группу, солист которой был лицом торговой марки «Trendy Brand». Группе надлежало выступить на концерте, посвященном приходу нового бренда на российский рынок. Этот концерт не был запланирован, не был внесён в смету и в план продвижения. Но лондонские ребята уже разучивали московскую программу, и отменить визит было никак невозможно.

Благодаря связям Весёлого, площадку удалось арендовать по бартеру. Невольникам с шестого этажа подкинули дополнительной неоплачиваемой работы, и всё кое-как устроилось. Вопрос с рекламной поддержкой тоже был решен. Но оставалась ещё уйма неучтенных мелочей, которые падали Наташе на голову, как сочные каштаны – с громким чпоканьем выскакивали из скорлупы и махали ручкой: «Привет, я твоя новая проблема! Пока что я маленькая, но могу вырасти в большое раскидистое дерево».

На прошлой неделе Наташа получила от Весёлого СМС следующего содержания: «Слушаю хор тибетских мальчиков. Это настоящее! Я в них просто влюбился. Привезу записи, но надо видеть живьём. Кстати, у нас на концерте, конечно, будет разогрев?»

Наташа чуть не написала: «Будет, если вы привезёте с собой ваших тибетских мальчиков», но сдержалась и коротко ответила, что проработает этот вопрос в ближайшее время.

Деньги на разогрев удалось выкроить из неприкосновенного запаса, отложенного на призы и подарки. Поразмыслив, Наташа поняла: что-то серьёзное на эту сумму вряд ли удастся купить, значит, придётся поступить как обычно: пройтись по кабинетам, собрать всё ненужное, что осталось от предыдущих акций и кампаний, и вручить победителям пока ещё не объявленного конкурса.

Наташа занесла руку над телефонным аппаратом, чтобы набрать номер продюсера молодой подающей надежды девчачьей группы, но вовремя вспомнила, что изготовление афиш и билетов будет оплачивать заказчик – то есть агентство «Прямой и Весёлый». Произвела перерасчет наличности. Сумма гипотетического гонорара уменьшилась вдвое. Нечего было и думать нанять за эти деньги кого-то со стороны. Пришлось пренебречь Правилом Натальи Ермолаевой №1: «Не экономь казённые средства за счет друзей, расплачиваться придётся или собой, или дружбой».

Снусмумра, старинная подруга, с которой они когда-то бесплатно просачивались на самые модные концерты, теперь концертировала сама. Правда, в ресторане, где обычно приходилось петь хиты на заказ, а не что-то своё, но она вроде бы не жаловалась. Да и как бы она пожаловалась – Наташа несколько лет с нею почти не общалась.

«Это даже не будет нарушением правила, – успокаивала себя она. – Во-первых, мы давно уже не дружим. Во-вторых, это мне экономия, а Снусмумре – подспорье… Давай, оправдывай себя, неудачница. Следующий пункт – Кэт и Мара на подтанцовке, да? Потому что им полезно вылезти из-за компа и поразмяться, ради их же блага».

Снусмумра согласилась встретиться и обсудить детали в любой день.

– Отлично! – обрадовалась Наташа. – Сэкономишь мне массу времени. Приезжай к нам в офис, я тебе выпишу пропуск. Это на «Таганской». Агентство «Прямой и Весёлый». Адрес…

– «Прямой и Весёлый»? Не поеду. Я там была в прошлом году, кой-чего передавала. Не, не поеду. У вас там какая-то зачумлённая атмосфера.

– Надо же! – растерялась Наташа. – Тогда скажи, где атмосфера для тебя достаточно расчумлённая.

– В лесу, в поле. Садишься на «Савёловском» в электричку и чешешь в объятья ласковой природы. Самое оно. Или вот в Строгино можно затусить на берегу озера. Ну ладно, ладно. Назначай встречу где хочешь. Только я без средств ваще, если кабак – платишь ты.

Во время этого разговора Наташа нервно перебирала ненужные визитки. И неожиданно обнаружила среди них купон на бесплатный ланч на два лица, который ей вручили на открытии кафе «Кантон».

Это было очень кстати. Так она хотя бы не поступится Правилом Натальи Ермолаевой №2: «Никогда не трать свои деньги на деловых встречах!»

Кафе «Кантон» располагалось на Страстном бульваре, неподалёку от выхода из метро «Чеховская». Несмотря на то что наступила осень, веранду разбирать не спешили, оставили как память о летних вечерах, кувшинах домашнего лимонада, вазочках с имбирным печеньем и надеждах на то, что некая случайная встреча перерастёт во что-то большее. Только теперь вместо столиков под тентом стояли садовые скамейки, на которых курили или разговаривали по телефону посетители. В центре раскинулась клумба с поздними цветами. Уже в конце ноября на месте этой клумбы появится ёлка, украшенная гирляндами, игрушками и шариками, и в «Кантон» захочется переехать навсегда, или хотя бы до наступления весны.

Наташа вошла в кафе, и словно очутилась в кукольном домике. Розовые в белую полоску обои на стенах. Светло-зеленые кашпо в виде леек. Деревянные полки, на которых стоят чайные сервизы, фарфоровые пастýшки и оловянные солдатики, сидят тряпичные куклы и плюшевые медведи. Ей даже захотелось пригнуться, чтобы не пробить головой потолок, но потолок был высоко. И под потолком витал запах горячего шоколада с корицей, домашних сливок и имбирных пряников.

Наташа огляделась и выбрала маленький столик у окна, с видом на клумбу и Страстной бульвар. Так она сразу заметит Снусмумру, которая, скорее всего, опоздает. Даже зная об этой особенности старой подруги, она решила не изменять правилу Натальи Ермолаевой №3: «Всегда приходи заранее на любую встречу. Так ты успеешь собраться с мыслями, а собеседник решит, что он опоздал, и захочет как-то искупить вину. Тут и вей из него верёвки!»

Вить верёвки она, конечно, не будет. Зато успеет насладиться бизнес-ланчем в этой уютной, сказочной обстановке.

Кафе «Кантон» открылось позапрошлой весной, и его сразу облюбовала деловая городская молодёжь. А небольшие мобильные компании в нём и вовсе прописались. Над самым дальним столиком гордо реял флажок с надписью «Группа хорошего настроения». Под флажком сидели весёлые парни и девушки самого богемного вида. Казалось, они просто так собрались здесь, а ноутбуки достали потому, что жить без них не могут. Но иногда кто-то из них поднимался из-за стола, говорил: «Сорри, у меня встреча», и отходил за свободный столик, где его ждал клиент. А возвращался, уже поигрывая подписанным договором. Сидя в кафе «Кантон», «Группа хорошего настроения» зарабатывала миллионы. Были здесь и другие счастливчики, сменившие неуютные холодные пространства открытых офисов на сказочные декорации.

Кафе напоминало маленькое государство где-то в горах, такое маленькое, что все его жители помещаются в небольшом обеденном зале. Днём они здесь живут и работают, а вечером расходятся по своим домам, крошечным уютным домикам на склоне горы. Кажется, сотрудники небольших мобильных компаний верили в это.

По тротуару за окном ходили люди. Разные люди – богатые и бедные, красивые и не очень, злые и весёлые. Некоторые заглядывали в витрину кафе «Кантон». Кто-то присаживался на веранде, чтобы отдохнуть или поговорить по телефону. Но жители государства, окутанного запахом кофе со специями и шоколада с домашними сливками, словно не видели чужаков.

Мимо Наташи прошел официант с подносом, на котором лежали две стопки документов.

– Ваши ксерокопии, – сказал он сутулому молодому человеку в дорогом английском костюме.

– Запишите на мой счет, – не отрываясь от айфона, кивнул тот.

Наташа открыла меню – медленно и бережно, как будто это была детская книжка с объёмными картинками. Голова закружилась от имбирей, марципанов, леденцов и кардамонов, входящих в состав пирожных, напитков и даже обеденных блюд. Отдельным пунктом значилась «Техническая поддержка». Ксерокс. Сканер. Подключение к Интернету. Услуги системного администратора. Секретарь. Дозвон по любому номеру в кратчайшие сроки. Подзарядка любых гаджетов – бесплатно. В углу, рядом с дверью, ведущей в туалетные комнаты, стоял чёрный ящик с надписью «База мобильных телефонов». Из «базы», как щупальца, выглядывали шнуры с разъёмами, подходящими к любым моделям мобильных устройств.

– Вы знаете, у нас сегодня, только для своих, небольшая ярмарка рукоделий, – доверительно шепнула Наташе официантка. – Вон в той витрине, можно выбрать подарок себе или кому-то из близких.

Наташа посмотрела в указанном направлении. Войлок, стекло, самодельное мыло, бусы и серьги. Всё такое миленькое, совсем как настоящее. Но ведь эти люди выходят на улицу и должны понимать, что им не удастся скрыться от реальности под сенью доброй сказки, которую они рассказывают друг другу.

– Здорово, клюшка! – гаркнула над ухом Снусмумра. – Что, не ждали?

– Да как же не ждали? Сижу тут и жду тебя. А моё время денег вообще-то стоит.

– Попытка интонационной манипуляции собеседником засчитана! – констатировала старая подруга. – Здорово они тебя натаскали. Поэтому сначала поедим, а потом – о делах. А то у тебя такие обертона появились, от которых у меня может случиться расстройство желудка.

– Мне, значит, совсем молчать? – уточнила Наташа.

– Не, говорить можно. Но только не о делах, – разрешила Снусмумра, а потом гаркнула на весь «Кантон»:

– Девушка, милая, принесите мне меню, пожалуйста, будьте так любезны, спасибо!

Официантки засмеялись и принесли ей сразу три меню – на выбор.

Снусмумра ничуть не изменилась. Только одежда стала чуть более антикварной, да черты лица заострились, но ей это даже шло. Большие серые глаза, коротко стриженные тёмные волосы, коренастая фигура, нагловатая уверенность. Внешне – полная противоположность Рыбе, однако есть в них что-то общее. Какая-то разумная основательность, как у главы семейства на старинной фотографии.

Когда Снусмумра расправилась с обедом, и пришло время говорить о делах, выяснилось, что «здесь царит такая душевная тональность», поэтому «обманывайте меня, грабьте, люди добрые, я согласная на всё».

– Пятьсот рублей. Примерно десять песен на разогреве, – тут же сказала Наташа.

– Ермолаева! В какой меняльной лавке тебя научили так вульгарно торговаться? Это ж мне надо встать с дивана, подготовиться. Гитару, опять же, на своём горбу переть. Там настройка. Целый вечер пропадает. Давай две тысячи.

«Две пишем, три в уме – может и хватит на подарки», – отметила про себя Наташа, и как бы нехотя согласилась.

Снусмумра ухмыльнулась и объявила, что желает угостить Наташу кофе – в счет этих двух тысяч.

– Ты просто сейчас заплати, а потом вычтем из моего гонорара, идёт? Ну? Идёт?

Правило Натальи Ермолаевой №4 гласило: «Не выгадывай на мелочах, особенно на деловых переговорах – это унизительно».

– Да ладно, что уж. Плачу сегодня я, – ответила она и снова попросила меню.

– А поужинаю на работе, – потянулась Снусмумра. Мелькнула заплатка – совсем не художественная, поставленная на жилетку не для красоты, а потому, что нет денег на новую жилетку. У Наташи сжалось сердце.

– Но ты ведь ВГИК окончила! – воскликнула она. – Почему бы тебе не устроиться сценаристом? Стихи сочинять – это, конечно, хорошо. И песни петь – тоже хорошо. Но сценаристом, по-моему, всё же лучше быть, м?

– Это кому кем повезёт родиться, – спокойно ответила Снусмумра. – Сценарист просыпается утром и говорит себе: «Всё не так уж плохо в моей жизни сложилось. Я мог бы родиться драматургом. За сценарии платят получше, чем за пьесы». Драматург просыпается и говорит: «Всё не так плохо. Я мог бы родиться прозаиком. Кто сейчас читает прозу? А мои пьесы читают хотя бы те, кто в них задействован». Прозаик просыпается и думает: «Всё не так плохо. Я мог бы родиться поэтом. Поэтов не только не читают, их даже не печатают!» Поэт просыпается и думает: «Всё не так плохо. Я родился поэтом. А мог бы вообще не родиться».

– Это притча, да? Я не понимаю притчи. Я люблю, когда говорят прямо. Ты ведь нормальная! Не спилась и не сторчалась. Не катишься по наклонной. Просто у тебя – неудачная полоса в жизни. Ты можешь преподавать! Ты можешь поискать другую работу! Попробовать пробиться!

– Могу, но не хочу. Я целыми днями гуляю по улицам. Вечером прихожу в кабак, ужинаю, лабаю. Ещё раз ужинаю. Иду по ночным улицам. До следующего вечера вся Москва в моём распоряжении.

– Это сейчас. А что будет дальше? Подумай о старости! Посмотри на себя! Ты как будто в театральной костюмерной одеваешься.

– Что в этом плохого?

– Ты странно выглядишь. Ты не можешь посидеть в кафе. Не можешь поехать за границу. Ты очень многого не можешь.

– Я очень многое могу. На самом деле. Смотри-ка, какое гармоничное сегодня солнце. Греет как весной. Бабье лето, бабье лето? Может, погуляем, чем сидеть тут? Пару часиков прошвырнёмся по дворам, я тебе покажу кой-чего.

– Я не могу позволить себе такое – уйти на два часа гулять, когда рабочий день в разгаре. Моё время стоит очень дорого.

– Ну, тогда ладно. Тогда я одна пойду. Мы же договорились? Я железно у вас на разогреве. Не буду больше тратить твоё дорогостоящее время.

Снусмумра вскочила с места, залпом допила кофе, помахала рукой официанткам и умчалась. Наташа попросила счет. Купон на бесплатный ланч, по счастью, был ещё действителен.

«На самом деле не всё моё время стоит дорого, – подумала она. – Дорого стоит только рабочее время, те часы, которые я провожу в офисе или на встречах. А вот мои вечера не стоят ни копейки. Можно тратить их на что попало. Бросать с моста в воду, например. Чаще всего именно так я и поступаю».

Уже собираясь уходить, она заметила в витрине, среди прочих рукоделий, одинокую синюю рыбку – стеклянную рыбку, которой было душно и тесно рядом с войлочными зайцами.

Наташа взяла рыбку в руки и поняла, что больше никому её не отдаст.

– Посчитайте мне ещё вот это, – сказала она, подходя к кассе.

– Это я сам сделал! – похвалился кассир, высокий рыжий парень с тремя серёжками в носу.

– Надо же, какой вы талантливый!

– Мы тут все такие, – он скромно поклонился и указал на витрину. – Все эти штуковины наши делают. Вы в конце декабря приходите, будет типа Рождественский базар.

Правило Натальи Ермолаевой №5 гласило: «Даже из вежливости не обещай то, чего не сможешь сделать».

– Вряд ли получится вырваться, в конце года будет много работы, – сказала она. – А рыбка очень хорошая.

– Вы уж любите её как следует! – напутствовал кассир. – Это особое хордовое. Оно мне один раз приснилось. А потом я неделю ничего делать не мог, пока его не смастерил.

Глава одиннадцатая. Мир изменился за ночь

Вечернее метро. Пассажиры едва теплятся. Утром они ещё спят, вечером – уже спят. «Определённо, на кольцевой линии пора пускать поезда со спальными вагонами, – подумала Наташа. – Оплата при выходе. Сколько спал – столько и платишь. Плацкартные вагоны, купейные. Вагоны–люкс. Вагоны экстра-люкс. Вагон-ресторан. Вагон-магазин. Тогда метро придётся сделать круглосуточным. Круглосуточный вход на кольцевую линию. Опоздал домой, некуда идти, поссорился с домашними – спускаешься в метро, садишься в свободный спальный вагон, ложишься спать. Утро вечера мудренее. Просыпаешься, принимаешь решение, выходишь там, где тебе удобно, делаешь пересадку».

Наташе не нужен спальный вагон, она давно для себя всё решила: дома её ждёт ужин, чай, душ. Спокойный сон. И, если повезёт, – встреча с Рыбой. Должно быть, сегодня ему опять не удалось пробиться к ней сквозь совещания и переговоры за закрытыми дверями. Когда уже закончится эта говорильня, и можно будет нормально поработать хотя бы два дня подряд?

Открылись двери, закрылись двери. Следующая станция – «Парк Культуры».

В вагон набились туристы из Южной Америки в разноцветных пончо и сотрудники московского метрополитена в оранжевых жилетах. Все как на подбор – низкорослые крепыши. Наташа всегда несколько возвышалась над средним уровнем пассажиров, а тут и вовсе выглядела корабельной сосной в зарослях черничника. Туристы посмотрели на неё с уважением. Работники метрополитена вцепились в поручни и друг в друга, не глядя по сторонам: очень устали за день.

Головы, головы, головы – мерно покачиваются в такт перестуку колёс, как подсолнухи на ветру. Наташа взглянула поверх всех этих голов – стриженых, лысых, бритых, аккуратно причесанных, разлохматившихся, седых, повязанных платками, с надвинутыми на глаза кепками, в шляпах, банданах, заколках, с непрокрашенными корнями, с перхотью, дредами, афрокосами, с мелированием, тонированием и колорированием… и увидела его. Рыба стоял в противоположном конце вагона, сложив на груди руки и прислонившись спиной к стенке, и смотрел на Наташу так, словно их не разделяло море людских голов.

Они вышли на «Парке Культуры» и перешли на Сокольническую линию. Если разделить путь на двоих – он будет в два раза короче. Это невозможно объяснить с помощью математики, но это – так. Наташа и Рыба не успели обменяться и парой слов, как поезд прибыл на станцию «Спортивная», и вот уже эскалатор везёт их наверх.

– А у вас есть метро? – спросила Наташа.

– Подземные поезда? Да, в срединных и в индустриальных городах без них просто не обойтись. От города к городу тянутся подземные тоннели. Но в столице общественный транспорт запрещён. Только частный.

– Интере-есная у вас столица, – протянула Наташа.

– У вас, наверное, тоже.

– Наверное. Ты как раз в ней сейчас находишься.

Они вышли на поверхность. Рыба с сомнением огляделся по сторонам: ларьки с горячими пирожками, из припаркованного на противоположной стороне улицы автомобиля доносится громкая музыка. Прислонившись к фонарю, стоит и курит человек в кожаной куртке, купленной в начале девяностых. У человека мутные глаза и сальные волосы.

– У вас была война? Эпидемия? – спросил Рыба.

– Всё у нас бывало. Давно. А теперь у нас – стабильность! – отчеканила Наташа.

– Но почему людей совсем нет?

Мимо прошагали три крепыша с баулами, помеченными значком клуба «Динамо».

– А это что – не люди, по-твоему? – указала на них Наташа.

Рыба посмотрел им вслед, недоверчиво оглядел улицу и добавил:

– И вагоны поездов совсем пустые. Я ещё подумал – зачем они нужны, если никто ими не пользуется?

Человек в куртке из девяностых оторвался от опоры и неуверенным шагом, с лёгким ускорением, чуть кренясь на левый бок, двинулся ко входу в метро. Наткнулся на Рыбу, с недоумением глядевшего на пустую площадь, тяжело, безыскусно выругался, злобно уставившись при этом на Наташу, и пошел себе прочь.

– Хорош! – крикнула она ему вслед. Но кренящемуся человеку было некогда отвечать: он уже сражался с коварной дверью, ведущей в тёплое метро.

– Хорош? – повторил Рыба. – Это какое-то имя?

– Практически. Вон, видишь, пошел – типичный Хорош.

Рыба взглянул в указанном направлении, беспомощно моргнул и перевёл взгляд на Наташу, как бы требуя объяснений.

– Так ты не видишь никого, кроме меня? – догадалась она. – Значит, они тебе просто не снятся!

– Иногда я всё-таки вижу кого-то ещё! – запротестовал Рыба.

– Иногда не считается! Я тоже иногда засыпаю к тебе и оказываюсь на пустых улицах. Не может же так быть, чтоб они совсем были пустые? В вашей-то столице?

– Не может. Тогда нам нужно придумать какой-то знак. Знак «Внимание. Ты не видишь человека, а он есть». И другой знак – «Человек, которого ты не видишь, обращается к тебе».

– Давай-ка зайдём в кафе и придумаем все эти знаки там, а то я от голода ничего не соображаю уже. Так давно обедала, а после этого было столько беготни и нервотрёпки. Иди за мной и делай, как я. Вон там, смотри, в сером доме с квадратными лоджиями есть неплохая едальня. Дома ты хотя бы видишь?

– Вижу. Прекрасный серый дом.

– Ну, а ещё что ты видишь?

Рыба огляделся по сторонам и начал перечислять:

– Фонари вижу. Штампованные частные автомобили. Лавки с пирогами. Деревья. Стену из красных камней…

– Отлично. Значит, не споткнёшься. И ещё вот что. Можно, при других я буду звать тебя не Рыба, а Роберт?

– А ты уверена, что другие меня видят?

– Ни к чему такие сложности на голодный желудок. Короче, договорились. Ты – Роберт.

Наташа так хотела есть, что даже не подумала о том, что Роберту Рыбе куда интереснее было бы рассматривать интерьеры какого-нибудь уникального заведения на Большой Пироговской, и притащила его в сетевую кофейню.

Скорее, скорее. Она уже выбрала сэндвич с курицей и кофе, но очередь двигалась ужасно медленно. Влюблённые подростки глядели друг на друга, а не в меню, и всё путали, а потом рылись по карманам в поисках мелочи, чтобы расплатиться по счету. Такие милые. Но как же хочется есть! Перед Наташей остался только один человек. Он держал наготове деньги без сдачи, он точно знал, чего хочет.

– Кофе чёрный. Круассан с сыром, – скрипучим голосом сказал человек без сдачи.

– Вам кофе с молочком? – улыбнулась девушка за стойкой.

– С каким молочком? – взорвался посетитель. – Косметическим?

– Простите? – округлила глаза девушка

– В кофе добавляют не молочко, а молоко! К вашему сведению! – брызжа слюной, сообщил человек без сдачи. – Грамотеи! Ещё скажите, что кофе у вас среднего рода!

– Нет, не среднего. Высшего. Наше кофе – самого высшего рода! Только что из Бразилии. Что-нибудь желаете на десерт?

– Ломтик Розенталя!

– Розенталя, к сожалению, не завезли. Может быть, чизкейк?

Наташа отвернулась, чтобы скрыть улыбку, обнаружила, что Рыба с интересом разглядывает интерьеры, и спросила у него:

– А ты будешь что-нибудь?

Рыба сделал рукой отрицательный жест. Зато ответила стоявшая за ним дама:

– Разве мы знакомы?

– Нет, не знакомы. Это я у него спрашиваю, – пояснила Наташа, кивая в сторону Рыбы.

– Тут никого нет, – тихо сказала дама. – Только вы, я и любитель Розенталя!

– А… И правда… Извините, так устала на работе, – Наташа достала из кармана синюю стеклянную рыбку, купленную в кафе «Кантон». – Это мой талисман. Я с ним иногда разговариваю.

– У меня тоже есть талисман, – понимающе улыбнулась дама и указала на брошку с изображением крупного чёрного кота, приколотую к воротнику пальто.

Любитель Розенталя наконец расплатился и, ворча, удалился за дальний столик в углу, за колонной – «места для поцелуев и мизантропов», как называла его Наташа.

– Сэндвич и кофе с собой, – быстро сказала она, расплатилась и поскорее вытащила Рыбу на улицу.

– Старинное заведение – и так хорошо сохранилось! – восхищённо произнёс он. – У нас, к сожалению, подобные давно уже канули в небытие. А это что? Какое странное… Что это?

Он с удивлением глядел на «талисман», который Наташа прижимала к пакету с кофе и сэндвичем.

– Это и есть рыба! То, что в нашем мире зовут рыбой. Она плавает в воде, у неё есть хвост – вот, это хвост. И плавники – это плавники, вот и вот, и сверху ещё. Рыба дышит жабрами, видишь – жаберные дуги? Поэтому ей под водой очень хорошо живётся. А на суше она засыпает. В смысле – умирает. У рыбы есть чешуя. Ну, милый Роберт, что ещё ты хочешь узнать о рыбах?

«Милый Роберт» взял в руки хрупкую синюю игрушку, медленно провёл пальцем по контуру, словно запоминая, как выглядят его тёзки. Потом вернул Наташе «талисман» и с любопытством спросил:

– Ты разговаривала с кем-то. Этот человек видел меня или нет?

– Нет, не видел. Ты такой стоишь, смотришь по сторонам, я такая спрашиваю: «Есть будешь что-нибудь?», а ты продолжаешь смотреть, а тётя, которая стоит за тобой, говорит мне: «Тут вообще-то кроме нас с вами никого нет, а я вас не знаю!» Смешно, скажи? Ай, ладно! Пошли просто гулять, у нас очень красивый район! Например, вот это здание, на первом этаже которого граждане экскурсанты могут видеть пункт обслуживания мобильных телефонов, построено в стиле конструктивизм в двадцатых годах прошлого века.

Влюблённые подростки выкатились из кафе и с удивлением уставились на молодую женщину, которая, стоя посреди тротуара, проводила экскурсию для воображаемых туристов.

– Так, меня, кажется, приняли за сумасшедшую, – констатировала Наташа.

Подростки припустили вниз по улице. Наташа вручила Рыбе свёрток с кофе и сэндвичем, нырнула в пункт обслуживания мобильных телефонов, и вскоре вернулась с новенькой гарнитурой в руках. Вставила наушник в ухо, проводок спрятала в карман и объявила:

– Теперь мы можем спокойно болтать и ни о чём не беспокоиться. Все будут думать, что я говорю по телефону. И давай уже сюда мою еду!

Они шли в сторону набережной по улице 10-летия Октября. «Интересно, как объяснить Рыбе это название? – задумалась Наташа. – Эта улица названа в честь того далёкого времени, когда мир был ещё юн, и месяц Октябрь справлял свой десятый юбилей. Остальные месяцы пришли к нему с подарками. Старшие, особенно Январь, которому скоро должно было исполниться одиннадцать, смотрели свысока. А Ноябрь с Декабрём, ещё девятилетние, стояли чуть поодаль, смущаясь».

Но Рыба не интересовался названиями, он внимательно глядел по сторонам и отпускал сдержанные похвалы в адрес некоторых зданий. Пахло бензином и опавшими листьями. Вдали светился габаритными огнями комплекс «Москва-Сити».

И вдруг Рыба увидел Новодевичий монастырь, плывущий по укрытому сумерками скверу, над озером, над деревьями, над людьми и их короткими жизненными путями.

– Работа художника, – прошептал он, опускаясь на скамейку рядом с рестораном «У Пиросмани». – Прекрасен мир, в котором художники творят здания. У нас этим занимаются только мастера.

– Ну, у нас тоже мастера дома строят, – сказала Наташа и села рядом. – А художники картины рисуют.

Рыба удивлённо моргнул, заправил за ухо давно выбившуюся прядь. Видимо, последняя реплика привела его в замешательство.

– Наверное, опять недопонимание, – догадалась Наташа, – как в случае с рыбой.

Она выкинула в урну картонку из-под кофе, достала из кармана «талисман», погладила по чешуйчатой спинке.

Рыба, прищурившись, безмолвно любовался громадой монастыря. Стихли голоса, замедлилось движение транспорта. Только на противоположном берегу, на Бережковской набережной, копошилась огромная светящаяся масса, состоящая из сотен автомобилей, угодивших в пробку. Наконец Рыба нарушил молчание:

– Давай попробуем так. Мастера – это такие как я. Мы умеем делать что-то, что украшает жизнь. Мы делаем это на заказ. Получаем взамен деньги. Часто – живём в столице. Иного мастера с первого взгляда не отличишь от аристократа. Художники другие. Они не понимают и не ценят роскошь. Нет, это не главное, я сейчас попробую с начала… Художники всегда существуют на границе осязаемого мира и мира… Прости, я не знаю, как объяснить, сам я не художник. Словом, того мира, где танцуют духи. У художника всегда такой взгляд. Ну, как будто он смотрит внутрь себя, и при этом видит сразу весь обитаемый мир, но немного со стороны, понимаешь? Он в мире есть, но как будто его здесь нет, и весь мир – у него внутри. То, что создал художник, иногда может повторить искусный мастер – но это всегда повторение. Художники не повторяются. Их творения принадлежат всему миру. И они никогда не берут плату за свой труд.

– Как же они, бедные, живут? На что? – пожалела Наташа незнакомых художников из своих снов.

– Их берегут и кормят те, кто рядом с ними. Им открыты все дома и все двери. Большая честь – если художник разделит трапезу с обычной семьёй. Художникам очень тяжело соединять зримый мир и незримый. Тот, кто хоть как-то помог художнику, чувствует на своём лице дыхание этого незримого мира.

– А, поняла! Художники – это ваши шаманы. Это какой-то особый лар? А они главнее аристократов?

– Художник – совершенно особый, самый низший и самый высший лар. Никто по доброй воле не хотел бы стать художником. При этом всякий мечтает хотя бы на минуту оказаться рядом с одним из них.

– А ты никогда не хотел быть художником? Лепить то, что натанцевали духи?

– Нет, – без колебаний ответил Рыба, – тогда пришлось бы жить в какой-нибудь дыре, возможно, даже на окраине, среди безродных. Не курить, не пить кофе и ячменную настойку. Не валяться на тахте в своё удовольствие. А только бродить по границе и прислушиваться к голосам духов. А ещё художники… как бы это сказать… не могут создавать семьи.

– Им запрещено?

– Как же можно запретить семью? Они просто … я не знаю… наверное, не видят эту возможность. Как я не вижу людей, которые нас окружают. Ведь сейчас вокруг много людей?

– Нет. Сейчас – никого.

– А вон те двое, что пируют на веранде? – Рыба указал наверх. – Я всё-таки кого-то вижу.

– Это манекены. Куклы. Они не настоящие люди. Их сделали… мастера какие-нибудь, чтоб привлекать внимание к ресторану.

Рыба вернулся к созерцанию Новодевичьего монастыря. Наташа попыталась представить себе жизнь шаманов, бродящих по границе миров на голодный желудок. И тут начался дождь. Сначала он примерялся, редкими каплями намечая контуры, но вскоре припустил вовсю.

– Чувствуешь дождь? – спросила Наташа. Зонтика у неё с собой, конечно, не было.

– Ч-чувствую, – дрожа, ответил Рыба. – Чтоб его ветром унесло!

– Да, было бы неплохо, – согласилась Наташа. – Бежим скорее ко мне!

Они свернули во двор и помчались по асфальту, наперегонки с дождевыми струями. Старушки на скамейке запасных закутались в полиэтиленовые плащи и наблюдательный пункт покидать не спешили.

– Гляди-ка, старшая Ермолаевых никак со свиданки бежит!

И как они всё замечают?

Наташа обернулась к Рыбе, чтобы сказать ему об этом, но обнаружила, что он уже не бежит рядом с нею по лужам. Должно быть, окончательно вымок и проснулся. Ну, ничего. Скоро они увидятся вновь.

Наташа распахнула дверь подъезда и, не сбавляя ходу, кинулась к лифту. Скорее домой, там душ – и постель.

Оказаться между сбывшимся и предвкушаемым – особое удовольствие. Наташа лежала в кровати, чувствуя, как сон постепенно накрывает её кружевным одеялом, набитым перьями горного кота. Барабанил по подоконнику дождь.

Потом дождь затих. Наташа стояла посреди просторного светлого помещения. Свет лился откуда-то сверху. Видимо, в потолок были вмонтированы невидимые простым глазом осветительные приборы. В углу, на широком матрасе, сидел Рыба, закутанный в некое подобие оранжевой махровой тоги. Вокруг в беспорядке валялись подушки, думочки, простыни, покрывала. Одеяло, набитое перьями горного кота, лежало как-то небрежно, наискосок.

– Ты так внезапно проснулся! – сказала Наташа.

– Ты тоже всегда просыпаешься внезапно, – был ответ, – а я дёрнул во сне за скатерть и перевернул на себя кувшин с водой. Весь промок и проснулся от холода. Достал согревающий осушитель, чтоб его ветром унесло. Осушитель заклинило, среднее покрывало вспыхнуло, теперь надо после работы идти к мастеру, заказывать новое.

– А что, без этого покрывала совсем нельзя спать?

– Можно. Но неприлично. Я же не безродный житель окраины, чтобы довольствоваться только подушкой и одеялом, набитыми чем попало.

Наташа огляделась: кроме матраса и треугольного столика о пяти ногах (видимо, с него-то и свалился злополучный кувшин с водой), в комнате не было никакой мебели. Только на стенах висели сине-золотые узорчатые вышивки, заключенные в тяжелые фарфоровые рамы.

– Это твоя спальня? А почему нет окон? Или они заклеены плёнкой, которая отражает небо?

– Я же не потомственный аристократ, чтобы жить на поверхности, – непонятно ответил Рыба. – Хочешь, покажу тебе своё жильё? Сейчас мы находимся в комнате для сна – у меня их всего две.

– Чего так мало-то – две? – насмешливо спросила Наташа.

– Обязательный минимум – для чётных дней и для нечётных. Не люблю излишеств.

За одной из узорчатых вышивок скрывалась дверь. Из спальной комнаты для чётных дней вниз вела винтовая лестница. Везде было светло, как днём: но светильников не было видно.

Рыба показал Наташе библиотеку, видеотеку и музыкальную гостиную, три кухни, комнату для умывания, комнату для длительных водных процедур, туалет (почему-то только один), что-то вроде спортзала с развешанными по стенам орудиями пыток, комнату для отдыха с друзьями, комнату для приёмов.

Последняя была задрапирована тяжелым синим материалом, похожим на бархат, у стен стояли деревянные резные диванчики с жесткими спинками. Рядом с каждым диванчиком – чугунная пепельница в виде цветочного бутона.

– Давай-ка здесь и остановимся, – попросила Наташа. – Я уже устала запоминать, где у тебя что. Но окон-то почему нет нигде? Неужели в вашем жутком кастовом обществе окна полагаются только аристократам?

– Мы же под землёй, – пожал плечами Рыба. – Окна не имеют смысла.

– Почему – под землёй? – вдруг испугалась Наташа. Огляделась по сторонам. Дверь, через которую они вошли в комнату для приёмов, скрывала драпировка. «Погребённые во сне. Навсегда, – обреченно подумала она. – Сейчас он скажет, что это не сон, а загробный мир. И что отсюда нет выхода».

Уловив тревогу в её голосе, Рыба заверил Наташу, что на поверхность можно выйти в любую минуту – стоит только захотеть. А подземные жилища – решение простое и практичное, странно, что не во всех мирах ещё до такого додумались.

По закону количество домов в столице Просвещенной Империи всегда должно быть одинаковым. При этом они не могут возвышаться над землёй более чем на пять этажей. Но столичные жители – люди особого сорта. Им предписано жить в просторных квартирах, не менее установленного размера. Это тоже закон. Поэтому уже несколько сотен лет город незаметно растёт вглубь. Никто не знает, сколько этажей можно обнаружить под тем или иным симпатичным домиком, построенным около тысячи лет назад.

– Интересная у вас жизнь, – покачала головой Наташа. – А зачем в твоём бункере чуть ли не в каждой комнате тахта? Это тоже такое правило?

– Нет, это я сам. Если захочется прилечь и подумать, я прилягу там, где настигла меня мысль.

– Слушай, а у тебя есть специальная комната для занятий любовью?

Рыба прищурился, потом сделал знак следовать за собой.

– Какая поэтическая формулировка, – сказал он. – У нас так говорили, кажется, во времена императора Пино.

Они спустились ещё ниже. Прошли комнату для созерцания растений (почти всё помещение занимал зимний садик, в центре которого стояла одинокая каменная скамья), комнату для возлияний (стеклянный шкаф, наполненный бутылями и кувшинами причудливых форм, не оставлял сомнений в её назначении), комнату воспоминаний (по стенам висели портреты, прикрытые полупрозрачными занавесями), – и вдруг полетели вниз, в темноту, и упали на что-то мягкое, вроде перины.

Рыба подобрался к стене, провёл по ней рукой, и в помещении сделалось светло. Небольшую – примерно три на два метра – комнату полностью занимал матрас. Больше ничего не было: ни полок на стенах, ни картин, ни каких-либо других украшений.

– Я не поняла вообще намёк, – нахмурилась Наташа и сложила руки на груди, – Это что, кровать такая здоровенная?

– А что ещё, кроме кровати, должно быть в комнате, где делают любовь? – настороженно переспросил Рыба. – Или у вас это происходит не так? Или я неправильно тебя понял?

В стене темнел дверной проём – выйти можно было в любой момент. Наташа немного расслабилась. Расплела руки, прикоснулась к перине: такая нежная, наверное, набита перьями горного котёнка особо пушистой породы. Рыба сидел у стены, поджав под себя ноги, вцепившись в свою махровую тогу так, что побелели костяшки пальцев, и внимательно наблюдал за реакцией. «А ведь можно спокойно сказать, что он ошибся, и под “занятиями любовью” у нас подразумевается нечто иное», – подумала Наташа. Пауза затянулась. Рыба опустил глаза, сложил руки на груди и стал похож на задумчивого богомольца. Воздух накалился и готов был вспыхнуть.

– Это ведь твой сон. Но ты, наверное, и во сне должна соблюдать правила, предусмотренные в вашем мире, – нарушил молчание хозяин дома.

Всё было решено заранее, и оба знали ответ ещё до того, как оказались в этой комнате, но Наташа словно испытывала на прочность и себя, и его. В тревожно-сладком ожидании тоже заключено особое удовольствие.

«А ведь глупо упускать такой шанс, если последний роман закончился три… нет, уже четыре месяца назад. Даже не во сне это было бы глупо, – вдруг подумала она. – Чего ломаться, он же мне нравится. Он – мне, а я – ему».

Удивительно была устроена махровая тога хитроумного мастера Рыбы – стоило потянуть за незаметную верёвочку, и его одеяние упало на перину. Теперь он сидел в углу неподвижно, как античная статуя. Только у античных статуй не затуманивается взгляд, не учащается пульс (у них ведь нет сердца). Наташа дотронулась рукой до белоснежной кожи плеча, ожидая почувствовать мраморный холод или не ощутить ничего. Но, хоть всё и происходило во сне, перед ней было настоящее, живое, тёплое тело, и это тело вздрогнуло от её прикосновения. Рыба больше не мог сохранять монументальную неподвижность, его потянуло вперёд, и он не сопротивлялся. Наташа мельком взглянула на себя – кажется, на ней была нейлоновая ночная рубашка до пят, с глухим воротом, застёгнутым на крупные пластмассовые пуговицы. Долой нейлон! В сторону его!

Ткань растаяла в руках, пуговицы бабочками разлетелись в стороны, и двое стали одним, словно теперь у них была общая кожа.

Во сне отсутствует ощущение времени – есть только «сейчас» или «не сейчас».

После того как комната для занятий любовью и всё, что произошло в её стенах, из категории «сейчас» переместилось в «к сожалению, уже не сейчас», Наташа и Рыба сидели на тахте в одной из его кухонь и пили сок дерева Нур. У сока не было вкуса, и он совсем не освежал, но Рыба на этот счет имел иное мнение.

– Хорошо, что ты не художник! – вдруг засмеялась Наташа.

– Почему? Я мог стать художником, который видит смысл в том, чтобы делать любовь!

Он потянулся и медленно поднялся на ноги, чтобы дойти до стола и выжать ещё порцию сока. И вдруг начал рассеиваться, расплываться в воздухе, перемешиваться с предметами, наполнявшими кухню. Высокий медный шкаф, нечто среднее между самоваром и умывальником, сказал голосом Рыбы: «Теперь надо повторить в моём сне, потому…»

Что «потому» – было уже не разобрать. Самовар-умывальник затарахтел и превратился в будильник. Наташа открыла глаза. Приятное тепло разливалось по всему телу – так, словно они с Рыбой «делали любовь» наяву.

«Вот что такое свобода, о которой вечно твердит Снусмумра, – подумала она и, как в детстве, скатилась с кровати на мягкий ковёр. – Да, это хорошо. Но как-то слишком хорошо. Нет, не надо мне в жизни столько свободы. Свобода во сне – будет в самый раз. А наяву пусть будет порядок. Иначе как я смогу отличать сон от яви?»

Наташа немного посидела на ковре, прислушиваясь к своим ощущениям. Очень давно, а может быть, никогда мир не был таким понятным, ясным и доброжелательным. День будет солнечный. Впереди ждёт работа, на которой её любят и ценят. А вечером… нет, лучше ничего не представлять заранее. Вечером и ночью будет совсем хорошо. И даже ещё лучше, чем сегодня. И теперь так будет всегда.

Наташа быстро собралась, напевая под нос новые позывные своего телефона, выпорхнула на лестничную площадку и огляделась по сторонам. Как всё-таки изменился мир за одну только ночь! Каким светлым он стал!

Она подошла к лифту, принюхалась, потом снова огляделась. За весь мир сказать было нельзя, но подъезд определённо преобразился: его стены из бледно-обшарпанно-голубых стали цыплячье-желтыми. Наташа не стала вызывать лифт, решила спуститься вниз пешком. На втором этаже ещё кипела работа: маляры неторопливо, старательно водили по стенам валиками, а первый этаж ещё стыдливо кутался в голубые обноски. Наташа распахнула дверь подъезда, вышла на улицу.

Общественные наблюдатели уже сидели в своём гнезде.

– А старшая-то Ермолаевых нашла себе кого, что ли? Вон как сияет!

Нет, мир совсем не изменился. И вряд ли когда-нибудь изменится. Если, конечно, рабочие, разделавшись с подъездом, не перекрасят и его тоже.

Глава двенадцатая. К чему приводит профилактика

День действительно выдался солнечный. Наташа приоткрыла окно в кабинет, и тёплый ветер, пахнущий грибными дождями и ещё не опавшими желтыми листьями, легко пробежался по столам. Пошелестел портретами знаменитостей, которые Мара повесила на стенах. Сбросил на пол кипу бумажек со стола Кэт («О, вот же – идея на миллион, о которой я говорила! А я думала, она безвозвратно утеряна ещё в прошлом месяце!»). Когда вся эта куча макулатуры вновь была водворена на место в прежнем беспорядке, Мара обронила: «Не хочу сеять панику, но, кажется, у нас отключили Интернет». Она сказала это так тихо, что Наташа её не услышала. Зато услышала Кэт и сочла эту новость достаточным поводом немного поразмяться – всё равно ведь без Интернета работать невозможно.

– Что ж за жизнь такая в этой вашей Москве! Работу дали, а работать не дают! Ой, город мой родной, на кого ж я тебя покинула! – запричитала она и огляделась по сторонам в поисках то ли поддержки, то ли зрителей. Не обнаружила ни того, ни другого, набрала побольше воздуха в лёгкие, чтобы продолжать – но осеклась, поймав суровый взгляд начальства.

Наташа оторвалась от плана продвижения проекта на следующую неделю, который она составляла почти автоматически – просто меняя даты и некоторые фразы в плане продвижения проекта на эту неделю.

– Барыня, у нас Интернетик – ёк! И я вся в панике! – быстро сказала Кэт.

– Сейчас разберусь, что у них там! – Наташа и потянулась к телефонному аппарату. – Но вообще могла бы не вопить, а сама позвонить. Номера вон, все на стенке висят.

– Я не справлюсь. У меня совсем авторитета нет… – заюлила Кэт.

Как видно, Интернет отключили во всём офисе – номер службы поддержки был наглухо занят. Наташа поставила аппарат на автодозвон, включила громкую связь и вернулась к плану работы. Кэт продолжила свой плач, но хотя бы убавила звук:

– Горько мне на чужбине, и белый свет не мил! Родимая сторонушка, хоть бы краем глаза увидеть тебя! Хоть на фоточке в сеточке! Так нет же, завис Интернет этот вражеский! Люди добрые, люди всякие – никто мне Ярославль на два Архангельска не разобьёт?

Она достала из кармана бушлата тысячерублёвую купюру и призывно ею помахала.

– Разменять не могу, но дам посмотреть, – миролюбиво отозвалась Мара. Порылась в кошельке, поднялась с места и положила пятисотрублёвку на клавиатуру Кэт. – На, деточка, потошни на свой Арханжелес.

Кэт расправила бумажку, поднесла её близко-близко к глазам, как подслеповатая старушка, погладила пальцем изображение родного города, потом прижала купюру к груди и заголосила:

– Ах, вокзал наш речной, вокзал морской! Ах, речка наша Северная Двинушка! Ах, ночи наши белые, море наше Белое, горячка наша белая! Ах, на кого я всё это покинула, зачем в Москву уехала!

– Действительно, зачем ты всё покинула? Оставалась бы там – меньше шуму, – пробормотала себе под нос Наташа. Она старалась не обращать внимания на этот концерт: без Интернета невозможно работать, пусть сотрудники немного отдохнут, развеются. Может, пятиминутка безумия натолкнёт их на интересные мысли. А Интернет она им сейчас добудет!

Сначала были короткие гудки, потом они сменились гудками длинными, потом техническая поддержка лениво ответила, что она у телефона. Кэт замерла и примолкла, прижимая к сердцу пятисотрублёвку с изображением родного города.

– Что у нас с Интернетом? – строго спросила Наташа, не отключая громкую связь.

– Профилактику делаем. Для вашей же пользы. Чего нервные все такие?

– Нервные, да? Значит, многие уже позвонили? Это вам ни на что не намекает?

– Намекает. На то, что все нервные. Нельзя без профилактики. Это, как бы, не обсуждается.

– А профилактику нельзя делать по ночам? Ничего, что тут люди работают? Вы срываете график! Я на вас напишу докладную на имя Мамы!

– Пишите. А по ночам мы спим. Хотите – можете сами ночью работать.

Раздались короткие гудки. Наташа отключила громкую связь. Конечно, она не будет писать докладную. Конечно, ленивые айтишники, один из которых, кажется, приходится первой тёще Прямого двоюродным племянником, это отлично знают.

Кэт, словно кто-то невидимый нажал кнопку «пуск» у неё на затылке, затянула старую песню:

– Ах, москвичи бессердечные, злые, чёрствые, не любите вы меня, уйду я от вас! Ах, архангел Михаил, забери меня отсюда, поруби диавольские орды сверкающим мечом своим! Ах, реченька родимая Маймакса, укрой меня зелёными берегами, прозрачными струями. Ах… о, кажись, заработало. Я вот сейчас напишу про их профилактику!

Она отложила пятисотрублёвку, моментально затихла и деловито зашуршала клавиатурой.

– Что, приступ ностальгии сменился приступом интернет-зависимости? – поинтересовалась Мара, подходя к её столу, чтобы забрать купюру. – Очертания родного города больше не радуют глаз?

– Радуют, радуют. Только живьём всё равно иначе.

Кэт родилась в Архангельске, в семье храброго капитана, бороздившего Северный морской путь. Рождение ребёнка совпало с увеличением объёма перевозок, за несколько лет до того совсем было сошедших на нет. Отец почти не бывал дома. Приедет, примет душ, поспит, пообедает, поспит, поужинает, поспит, навестит родителей, там пообедает и поспит, встретится с друзьями, сходит в баню, выпьет чарочку, поспит – и снова в рейс.

Отец очень хотел сына, а родилась дочь. Чтобы не расстраивать его (работа и так нервная), мать несколько лет скрывала половую принадлежность ребёнка. Соседи, посвященные в эту историю, подыгрывали.

Кэт принесли из роддома в кулёчке, повязанном голубой лентой, а затем полгода возили в голубой коляске. Она носила голубую шапочку, синий брючный костюмчик, матроску. Когда папа-капитан возвращался из плаванья, ребёнка звали Котя. Даже не звали – призывали к порядку. «Котя, уйди с балкона и не барабань половником по водосточной трубе – папа спит!»

Обман раскрылся, когда пришла пора идти в школу. Чтобы записать Катю в престижный класс, отец должен был задействовать свои связи и знакомства. Мать созналась в подлоге. Отец пожал плечами: «Значит, у меня был сын, а теперь есть дочь». Сходил «куда нужно», договорился, «с кем следует», и уплыл по Северному морскому пути. И снова привозил Кэт мальчишеские подарки: книги про моря и океаны и модели судов. А однажды, когда Катя уже заканчивала школу, подарил ей ноутбук. К Интернету она подключилась сама. С кем-то списалась, что-то кому-то переслала – и поступила в московский институт. Потом, правда, выяснилось, что за обучение там надо платить, и немало, а диплом государственного образца в институте не выдают, потому что истекла лицензия. Но Кэт уже была в Москве, и забрать её оттуда не было никакой возможности. Северный морской путь не пролегал через этот город, иначе отец-капитан приплыл бы за ней на красивом белом корабле высотой в пятиэтажный дом.

Кэт обжилась в столице, пропиталась её бензином и гарью, слилась с городским пейзажем. Лишь изредка, рассматривая изображенный на пятисотрублёвой бумажке Архангельский морской-речной вокзал, она вслух спрашивала себя: «Зачем я оттуда уехала?» Но вопрос этот главным образом был рассчитан на публику. Чтоб знали наших, северных, морских.

Итак, Кэт перестала завывать и принялась за работу. В наступившей тишине было слышно, как кричит в коридоре Вундеркинд Маша. Ей кто-то отвечал, тоже на повышенных тонах, но опознать этого человека не удавалось – второй собеседник то и дело срывался на визг.

Приоткрылась дверь. В кабинет осторожно заглянул Гогога. Убедился, что тут всё тихо, вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

– Я посижу в вашем психологически комфортном убежище? – спросил он. – Там Митя и Вундеркинд Маша разом с ума сошли. И прямо под моей дверью.

– Нарисуй про них обличительный комикс, – посоветовала Мара.

– Нарисовал уже. Поэтесса Децибелла Ахмадулина читает на стадионе стихи без микрофона. Но это не про них получилось, они недостойны. К тому же орут такой отборной прозой!

– Что случилось-то? – спросила Наташа.

– Мите отдали какой-то проект, – охотно поведал Гогога, – который Маша год вела, ночей не спала. На ноги поставила, процесс наладила, оставалось только следить, чтобы всё работало. Но пришел серый волк Митя и сделал «Ам!»

– И стоит из-за этого надрываться? – удивилась Наташа. – У кого готовые проекты под Митю не забирали? Как маленькая, честное слово.

– Я пытался это объяснить, но мой слабый голос потонул в децибелах, – развёл руками Гогога. – А ещё у меня Интернет упал.

– Он у всех упал, потому что профилактика, – наябедничала Кэт. – Упал, отжался и снова бегает.

– Да? Тогда я скоро уйду, – пообещал Гогога. – Но сперва угадайте, что я принёс.

Он достал из-за спины твёрдую пластмассовую папку, из папки извлёк рисунок, сделанный цветными карандашами.

Мара и Кэт вопросительно посмотрели в сторону Наташи. Та кивнула – можно.

Гогогу окружили. На прямоугольном куске картона художник изобразил какие-то хибарки, круглую горку и изукрашенный гробик подле неё. Но всё это было где-то внизу. Большую часть полотна занимало небо, расцвеченное невиданными красками. По небу мчался сперматозоид в тюбетейке.

Наташа и Мара быстро сдались. Кэт азартно предлагала версии, но Гогога только качал головой.

– Ладно, всё, говори уже, что это! – не выдержала Наташа. – Умеешь ты публику заинтересовать.

Гогога посмотрел на Кэт. Та кивнула, признавая поражение.

– Перед вами, – голосом дипломированного экскурсовода произнёс Гогога, – первая часть моей новой серии! Лубочная картина «Вирус Алим летит в Иерусалим»!

Рисунок внимательно рассмотрели и нашли, что название подходит как нельзя лучше.

– Гогогочка, ты какой-то реактивный, – возвращаясь на своё место, сказала Наташа. – Только что с совещания – и уже размахиваешь тут своими художествами. Тебя бы упорядочить…

– Упорядочить меня никак нельзя. Я две жизни живу, одну в другую вписываю.

– Врисовываю, – подсказала Кэт.

– Вживляю, – подобрал нужное слово Гогога. – У меня, видите ли, други, был брат-близнец. Он, значит, умер совсем малюткой, а я – остался. Теперь живу за себя и за брата. За брата я – менеджер проектов. Это ведь хорошая работа для взрослого брата? Когда твой брат – менеджер, у него всегда водятся деньги, можно занять. Без отдачи – братья же. А за себя я – художник. Хочу рисовать – и рисую. И никто мне не запретит. И брату очень нравится.

Публика молчала, потрясённая таким откровением. Гогога прислушался: Вундеркинд Маша затихла. Он аккуратно положил картину обратно в папку и пошел показывать её другим.

– Как вы думаете, он шутит или ненормальный? – спросила Наташа, когда за менеджером-художником захлопнулась дверь кабинета.

– Брат шутит. А Гогога – всерьёз говорит, – уверенно сказала Кэт. – Бедный он бедный. В наше время две жизни жить – это совсем можно свихнуться. Тут в одной ничего не успеваешь!

– Многие живут две жизни, как он, – задумчиво сказала Мара, – только не осознают этого. Одну жизнь – втайне, для себя. Другую – явно, для общества. Или для родителей. Или для некоего стороннего наблюдателя, которого возвели на пьедестал. Наблюдателю, кстати, чаще всего наплевать и на пьедестал, и на то, что кто-то живёт ради него не своей жизнью.

– А как понять, своей я жизнью живу или нет? – поинтересовалась Кэт.

– Не знаю. Может быть – во сне. Если тебе настойчиво что-то снится – значит, это твоя настоящая жизнь стучится в дверь. А может быть, и нет.

– А тебе что снится?

– В последнее время – Лоуренс Оливье. Ну, потому что я перед сном смотрю фильмы с его участием.

– Но он же вроде умер!

– Во сне не заметно.

– Ты хоть понимаешь, что используешь продукт не по назначению? – вмешалась Наташа.

– Переведи с маркетингового на русский, – попросила Мара.

– Перевожу. Ты понимаешь, что смотришь шедевры мирового кино как… как порнографию?

– Конечно понимаю. Гораздо лучше, чем ты, поверь мне.

У Наташи больше не было аргументов. Она собиралась рассказать о том, что создатели фильмов вовсе не обрадуются, узнав, что ленты, в которые они вложили столько сил и мыслей, используются как возбуждающие картинки. И что артисты тоже, скорее всего, огорчатся – по крайней мере, те, которые ещё живы. Она хотела устыдить, открыть глаза, но… Но глаза Мары были открыты широко, и в них не было видно и тени смущения.

– Что-то ещё? – подчёркнуто вежливо поинтересовалась она.

– Как я уже говорила – пиши попроще! – распорядилась Наташа.

– О’кей. Сейчас напишу об истории порнографии.

– Только с акцентом на порнографию! А не на историю!

Последнее слово должно оставаться за боссом.

Снова наступила тишина. Шелестели клавиатуры. План работы на следующую неделю превращался в настоящий шедевр, достойный создателя Потёмкинских деревень.

– Как можно любить человека с экрана? – прервала молчание Кэт. – Ты же его совсем не знаешь! Это образ, созданный актёром! И актёр на самом деле не такой, и образа этого на самом деле нет! Ты любишь чужую выдумку! Загримированную и припудренную!

– А как можно любить того, кого видишь во сне? – спросила Наташа. Она думала об этом с самого утра – с перерывом на совещание.

– А это как раз очень просто! – воскликнула Кэт. – Во сне ты оказываешься наедине с собой. Значит, там нет места чужим выдумкам. Если видишь кого-то во сне, и кажется, что любишь его – наверняка ты встретила его днём и упустила свой шанс. И теперь подсознание даёт тебе утешительную конфетку. Не надо упускать, надо подходить и знакомиться. Встречи! Встречи и снова встречи! Так однажды найдёшь того, кто тебе подойдёт.

Наташа успокоилась: она же встречает Рыбу наяву. Вряд ли это галлюцинация от излишнего трудового усердия. Она вернулась к работе, теперь ей даже не мешала Мара, которая начала рассуждать вслух:

– Что такое любовь? Никто не знает. Но всем хочется любви. Для этого люди придумали кино и встречи. Два компонента, создающих иллюзию счастья. Взять для примера кино…

– Там бывают хэппи-энды! – догадалась Кэт.

– Бывают, но я сейчас не об этом, – мягко остановила её Мара. – Смотришь фильм и случайно видишь там подходящий объект. Отлично! Можно скачать этот фильм и смотреть по вечерам, перед сном. Перематывая от одной сцены с объектом к другой. Научиться ловко перемещаться между ними, с точностью до секунды. Зная наизусть, запомнив каждую мелочь. Жаль, что сцены так коротки, а новых нет как нет.

– А ты выбери в объекты главного героя, который постоянно по экрану бегает! – посоветовала Кэт.

– Главный герой не может быть объектом. На нём слишком много смысла. У него нет собственной воли – только воля сценариста и режиссёра. У героев второго плана, вроде меня, больше свободы – среди них и нужно искать.

– Можно ещё на улице поискать своего героя, – снова не удержалась Кэт.

– Можно. Люди ищут, и от этого между ними случаются встречи. В твой дом приходят не то чтобы подходящие объекты, но зато не записанные на плёнке, а настоящие, которых можно потрогать. Ты трогаешь их, они трогают тебя. Вы прикасаетесь друг к другу, лежите рядом, идёте в душ, прощаетесь. На ночь оставаться не принято. Перед сном можно ещё раз пересмотреть любимые, заученные наизусть кадры. Чем дальше и недоступнее объект с экрана – тем лучше. Идеально, если это вообще нарисованный двухмерный персонаж.

– Лучше вообще – одномерный! – щёлкнула пальцами Кэт. – Светящаяся точка на экране. Тогда полный простор для фантазии. В этой точке ты можешь увидеть кого угодно.

– Вы хоть записываете за собой? – не выдержала Наташа.

– А чего, бред несём, да? – бесхитростно спросила Кэт.

– Бред, конечно. Но целевой аудитории понравится. Записывайте срочно и выкладывайте в сеть. Надеюсь, вы помните, что здесь вам не клуб по интересам. Что у нас там с посещаемостью нашей суперсоциальной мегатурбосеточки? Я вот проверю вечером…

– Наталья Владимировна, – проникновенно сказала Мара, – когда-то вы учились в школе. Все мы учились в школе.

– Чему-нибудь и как-нибудь, – ввернула Кэт.

– Когда вы учились в школе, – продолжала Мара, – вам хотелось не только учиться, но и жить. Но учителя не понимали этого. «Учись!» – требовали они. А вы иногда отвлекались. Вам это было нужно, необходимо, чтобы не сойти с ума от бесконечной учебы. Это было безответственно. Но так важно. Нам тоже надо отвлекаться. Мы всё ещё учимся. А вам больше нечему учиться? Вы теперь в другом лагере, в лагере учителей? Тогда вспомните себя в восьмом классе. И будьте к нам снисходительнее.

Наташа посмотрела на Мару с уважением. Вот так припечатала!

Глава тринадцатая. Чёрные футболки и эльфийский плащ

За два месяца до окончания восьмого класса по школе прополз слух – в девятый возьмут не всех. Наташа и её подруга Светка перепугались. Теперь, сидя после школы у Светки дома (её родители работали за городом и возвращались поздно), они помогали друг другу с математикой и химией, биологией и немецким, вместо того, чтобы заниматься телефонным хулиганством, разучивать движения модных танцев или просто слушать музыку на Светкином двухкассетном магнитофоне Philips.

Оказалось, что слухи несколько преувеличены. В девятый взяли всех. А вот в 9 «Э» – только особенных, подающих надежды школьников. Какие именно надежды они подавали – никто так и не понял. Разбивались нерушимые компании, разлучались влюблённые, расставались друзья. Между двумя «обычными» классами и одним «элитным» воздвиглась стена наподобие недавно разрушенной Берлинской. Светку взяли в 9 «Э». Наташу – нет.

Казалось бы – кто мешает по-прежнему встречаться после уроков, бродить по Новодевичьему скверу вокруг прудов, придумывать себе невероятное, фантастическое будущее, гадать на любовь или, забравшись на крышу, орать что есть силы хит шведской группы Ace of Base – «Happynation». Только вот у Светки как-то сразу поменялись интересы. Они с Наташей погуляли в сентябре раза три или четыре, как раньше. Но потом дожди, снег, тысяча отговорок, и вот выясняется, что «эшки» едут по обмену в Германию.

Наташа не испытывала недостатка в общении: «не элитный» класс «Б» оказался самым дружным. Но не хватало единомышленника. Игорь, парень из десятого «А», с которым Наташа «гуляла» после школы – просто потому, что положено было иметь «парня» и «гулять» с ним, – вечно говорил и думал о чём-то своём: о каких-то художниках, холстах и красках, а с девятиклассницей «гулял» только ради имиджа. А ещё для того, чтобы уверенно подтягивать главному школьному запевале, который любил переиначивать Цоевскую «Восьмиклассницу» на свой манер. «О-о-о-о, девятиклассница!» – самозабвенно голосил Игорь. Пока другие пели: «О-о-о-о, одноклассница!», или «О-о-о-о, уже красится!», или «О-о-о-о, пэтэушница!», а то и «О-о-о-о, а сколько лет – забыл спросить!»

Наташу на эти «чисто пацанские спевки», конечно же, не приглашали. Чтобы как-то выделиться и из безликой «девятиклассницы» превратиться в «ту самую Наташку, которая…», она решила выучиться танцевать верхний брейк по взятому у соседей журналу «Наука и жизнь».

Тренировалась Наташа в гостиной – там было больше места. Но её постоянно отвлекали: то телефон, то вернувшиеся с работы родители, то младшая сестра, а чаще всего – телевизор. Однажды, когда Наташа твёрдо решила не прерывать занятия, даже если на балконе высадятся инопланетяне, к матери пришла соседка, хозяйка журнала, – «посекретничать по делу». Наташа обрадовалась: сейчас взрослые «посекретничают», а потом выйдет она, очень вежливо поблагодарит за «Науку и жизнь» и, может быть, выпросит ещё парочку номеров.

– Вы понимаете, мужу выдали зарплату… – интимно шептала в коридоре соседка, – как бы вам сказать… женским бельём. Ему неудобно. А у меня больные ноги. И вот мы подумали – может быть, ваша девочка поторгует? У нас место есть в Лужниках… Мы бы заплатили.

– Наша девочка не торгует! – отрезала мать. – Она в школе учится.

Когда за соседкой закрылась дверь, Наташа отложила журнал и вышла на кухню. Сняла с полки кувшин с холодной водой, сделала несколько жадных глотков. «Не пей из кувшина – слюней напускаешь!» – кричала обычно младшая сестра Аня.

– Ма, выбирай – торговать или курить? – лениво спросила Наташа, отрываясь от кувшина.

– В каком это смысле – выбирать?

– Ну, понимаешь, у нас в классе многие курят. А мне пока неохота. Я бы лучше трусы продавала. Что думаешь?

– Узнаю, что куришь – убью!

– Не убьёшь. Я ведь так просто сказала.

Повернулась на пятках и вернулась к верхнему брейку.

В следующие выходные Наташа уже дрожала от осознания серьёзности возложенного на неё предприятия – а может быть, и от холода – в брезентовой палатке на уличном рынке, раскинувшемся возле памятника Ленину в «Лужниках». Поначалу почти не торговала: больше наблюдала за людьми, высчитывая верные стратегии. «Так нельзя!» – отмечала она, когда неопытный продавец неловкой репликой отпугивал покупателя, уже было доставшего кошелёк. «Надо так!» – запоминала она, когда в довесок к нужной вещи человеку продавали ещё три ненужных.

Через месяц соседу выдали зарплату чёрными футболками. «Были бы хоть белые, люди детям бы брали, для уроков физкультуры! А это что – мрачно, траурно», – расстроилась соседка. Наташа пожалела наивную женщину – белые футболки давно уже никто не носил, на урок физкультуры надо было приходить в спортивном костюме. Желательно импортном – хотя бы из Прибалтики.

А чёрные футболки считаются шиком. Несколько лет назад разбился Виктор Цой, с тех пор ряды «киноманов» только растут и множатся. А настоящий «киноман» – всегда в чёрном. Да и не только он.

Надо прикопать на лето пару чёрных футболок. И сестре пригодится, если она, балбеска, вылезет из своих мультиков и пупсиков и наконец повзрослеет. Конечно, самым шиком была бы чёрная футболка с рисунком или надписью, но об этом не стоило и мечтать – у родителей «нет лишних денег на такие глупости».

Футболки продавались хуже, чем женское бельё. Но Наташа не расстраивалась: ей нравилось стоять за прилавком, рассматривать людей, держать в руках деньги, работать. «Если какие чего спросят – ты Валтузову подменяешь, я в туалет отошла!» – всякий раз напутствовала соседка. Но ни разу так никто и не спросил.

Вернулись из Германии «эшки». Расхаживали по школе в «заграничном», красовались как могли. Светка внезапно вспомнила о старой дружбе – в самом деле, не хвастаться же обновками и сувенирами перед своими, которые так же, как и она, побывали в волшебном мире всего иностранного.

Они вновь сидели у Светки дома, был обычный вечер, как будто не пролегла между ними граница «элитного класса». Наташа примерила «настоящий тамошний сарафан», попробовала солёные фисташки из жестяной банки наподобие консервной, нарисовала разноцветными фломастерами с упоительно тонкими стержнями разворошенную могилку и скелета, который вылез наружу, чтобы пописать.

Светка не замолкала, рассказывала, и даже почти не хвасталась. Она жила «в семье» – летом Эльза, девочка из этой семьи, приедет к ней в гости, а пока они будут переписываться. Эльза то, Эльза сё, ах, Эльза такая, Эльза сякая. У них есть компьютер, полон холодильник шоколадок и разных соков с трубочками, собственный дом и целых два автомобиля. «Представляешь, у одной семьи – две машины! И обе – иномарки!» «Дубина, за границей все машины – иномарки!»

На прощание Эльза набила своими ненужными вещами целый рюкзак – «на подарки». Было видно, что Светке жалко расставаться с каждой мелочью, привезённой «оттуда», но она взяла себя в руки и решительно положила перед Наташей маленький FM-радиоприёмник и куклу Барби – для сестры Ани.

Достали и послушали «импортные студийные кассеты» – не обнаружили никакой разницы с теми, которые записывали сами, и даже расстроились. Потом со дна рюкзака была извлечена плоская жестяная коробочка непонятного назначения. Со словарём кое-как перевели – внутри были краски для росписи по ткани. «Нафига они мне? Я не художник», – расстроилась Светка и с тоской посмотрела на FM-радиоприёмник.

Перед уходом пообещали друг другу встречаться почаще. А потом Наташа благородно обменяла радиоприёмник на жестянку с бесполезными красками.

Десятиклассник Игорь был приглашен в дом к Ермолаевым в следующую субботу. Видно было, что он робеет и не готов к тому, что от него, вероятно, потребуется, но отказаться не посмел. И как же он был счастлив, когда оказалось, что в квартире полно народу: и родители снуют, и младшая сестра на скакалке скачет, и к отцу друг пришел, и соседи то и дело заглядывают.

Игорь представить себе не мог, что девятиклассница, которая совсем его не понимает и гуляет с ним только потому, что надо с кем-то гулять, сделает ему такой подарок. Перед ним лежало десять чёрных футболок и жестянка с заграничными красками. И образцы для срисовывания – черепа и кости, розы в колючей проволоке, ну и всё в таком духе.

– Я подумала – вдруг у тебя получится? Возьми домой, попробуй, – великодушно сказала Наташа.

У Игоря задрожали руки. На прощание он хотел чмокнуть её в щёку, но промазал и поцеловал прямо в губы. Застеснялся. А потом рассказывал на «чисто пацанской спевке», что они сидели с Наташей вдвоём в пустой квартире, целовались «и всё такое, вы понимаете». Пацаны понимали его – каждый в меру собственных познаний в этом вопросе.

Наташа ничего не просчитывала заранее: она просто увидела возможность и воспользовалась ею. За футболки с рисунками она запросила в двадцать раз больше. И их покупали! Игорь ходил торговать вместе с ней. Для охраны – так он говорил. Но на самом деле ему просто хотелось быть рядом с девушкой, которая понимает его лучше, чем кто-либо в мире. Наташа честно делила заработанные деньги на три части: соседям – поставщикам футболок, Игорю – замечательному художнику, и себе – прекрасному организатору.

Светка звонила несколько раз, даже звала на закрытую вечеринку «элитного» класса, но было не до того.

Сначала отцу, потом матери перестали платить зарплату. Футболки два месяца кормили всю семью. Наташа не понимала всей серьёзности ситуации: для неё торговля была увлекательной азартной игрой, в которой она выигрывала. Родители не вмешивались, чтобы не спугнуть фортуну.

Мужу соседки выдали ещё две зарплаты чёрными футболками, потом снова было женское бельё, потом опять футболки. И тут иссякли краски.

Торговля пошла на спад, были дни, когда вообще ничего не продавалось. Отцу снова стали платить зарплату. Игорь всё реже приходил торговать, а однажды Наташе доложили, что он теперь гуляет со Светкой.

Наступило лето. Мать ушла в неоплачиваемый отпуск и увезла сестру Аню на дачу, «на подножный корм». Отец работал без выходных – у них намечался совместный проект с турками. Сосед сменил работу – теперь ему выплачивали зарплату деньгами. Наташа устроилась торговать мороженым в зоопарке. Рядом с её тележкой целый день прыгали на батуте малыши. Батутом заведовал парень, одетый во всё заграничное. Наташа никак не могла взять в толк, зачем он, такой модный, тратит свою жизнь на детский батут, когда ему надо нестись в «кадиллаке» по шоссе, навстречу ветру.

От батутного ковбоя Наташа узнала три вещи:

1. Если человек не читал Толкина, то не о чем с ним говорить.

2. С человеком, с которым не о чем говорить, можно долго и упоительно целоваться в тихих зелёных двориках Малой Грузинской.

3. Можно одеваться во всё импортное почти даром – если знаешь, где продают одежду «на вес».

Лето кончилось, совместный проект с турками не оправдал надежд, и отец тоже ушел в неоплачиваемый отпуск. Каждый вечер в гости приходила Светка и рассказывала, как они с Эльзой вдвоём почти всё лето жили на даче у её бабушки. Оказалось, что Светка не читала Толкина. На вопрос, целовалась ли она уже, она почему-то отвечать отказалась.

Ермолаевы всей семьёй съездили за вещами, которые продавались «на вес». В огромном, продуваемом всеми ветрами ангаре за городом, на разостланных прямо на полу плащ-палатках, высились горы одежды. Как будто тут решили снять рекламу стирального порошка. «А сможет ли ваш порошок справиться с таким количеством въевшейся грязи?» Глаза разбегались от всего этого пусть поношенного, но всё же импортного великолепия. За вещами в ангар приезжали на автомобилях и даже микроавтобусах.

Наташа углядела серебристую длинную юбку, которая завязывалась вокруг талии, и кинулась на неё коршуном. С другого конца ангара на юбку ястребом налетела какая-то коренастая хиппоза. «Я первая!» – рявкнула Наташа. «Давай примерим – кому будет лучше», – доброжелательно сказала хиппоза. Наташа расстегнула куртку, задрала свитер и футболку, обмотала юбку вокруг талии. Длинновата, но если подшить – будет идеально. Она окинула соперницу придирчивым взглядом: пониже ростом, пошире – неужели ей уже сейчас непонятно, кому достанется эта чудесная вещица? «Твоя очередь», – благородно сказала Наташа. Хиппоза расправила юбку, и вдруг накинула на плечи. Запахнулась в неё. «Настоящий элфийский плащ, скажи?» – ухмыльнулась она. «Толкина любишь?» – догадалась Наташа. «Люблю. Ты тоже, что ли, любишь? Тогда давай так. Мы сейчас купим плащ вскладчину, я на игру съезжу – и отдам его тебе навсегда. Сечешь фишку? Навсегда отдам. А платим поровну. Честное лориенское, не обману! Меня Снусмумра зовут, если что – меня все знают. У тебя есть какая-нибудь бумажка? О, отлично, рви пополам, я тебе телефон запишу. И ты мне свой напиши тоже». Через два года Наташа и Снусмумра были лучшими подругами. Несмотря на то что после ролевой игры в лесах Подмосковья эльфийский плащ уже не годился ни на что.

Набитый вещами ангар воодушевил Ермолаевых-старших. Они целый вечер сидели на кухне, закрыв дверь, и о чём-то совещались. Наконец позвали Наташу. Аня выла под дверью, стучала в пол шваброй, устраивала показательную истерику, но никто не вышел, чтобы её успокоить, и вскоре она затихла сама.

– Мы решили открыть своё дело, – сказали родители. – Арендуем на рынке место, будем торговать одеждой. Но без тебя не справимся. Решай.

– Я поддержу вас! – сказала Наташа и встряхнула волосами, как благородный Атос.

Был арендован павильон на крытом вещевом рынке. Покупали одежду на вес, стирали её, прикрепляли бирки, писали цены – от руки, шариковой ручкой. Самые модные вещи забирала себе Наташа. «Эшки», сносившие за год всю привезённую «оттуда» одежду, глядели на её обновки с завистью. Светке было позволено иногда заходить «прибарахляться». Но, вместо того чтобы рыться в вещах, она садилась на краешек дивана и говорила про свою Эльзу. Гораздо интереснее было в компании Снусмумры: она понимала с полуслова, она знала, как бесплатно проникать на концерты, и рассказывала увлекательные истории о хоббитских игрищах.

Закончился учебный год. Игорь одумался и пригласил Наташу на свой выпускной. Она не пошла – ей было неинтересно, да и некогда. В школу она ходила только для того, чтобы окончить её как следует и потом поступить в институт. Всё свободное время Наташа проводила за прилавком. Иногда – на концертах.

Когда она училась на третьем курсе, Ермолаевы сняли новое помещение, в только что отстроенном торговом центре. «Вещи на вес» давно канули в небытие. Теперь у магазина была своя идея: современная, чуть сумасшедшая молодёжная одежда. У входа, по совету Снусмумры, повесили вывеску – «Всегда в продаже свежие прикиды». Некоторые заходили только для того, чтобы спросить, что такое «прикиды», и часто становились постоянными покупателями. «Свежие прикиды» – так прозвали эту точку поклонники. Впоследствии название стало официальным.

Светка уехала в Германию. Оказывается, у них с Эльзой вспыхнула любовь с первого взгляда. Но вернее всего, Эльза была олицетворением волшебной страны Заграницы, которую Светка любила с самого детства. Снусмумра собрала группу и выступала в клубах. Игоря Наташа несколько раз встречала в супермаркете у метро. Один раз он встал за ней в очереди. Разговорились. Игорь продолжал жить с родителями и работал дизайнером в агентстве «Прямой и Весёлый».

– Дизайнер? – обрадовалась Наташа. – Одежду проектируешь?

– Не. Рекламу. Знаешь, я должен сказать…

– Реклама – это не ко мне. У нас и без рекламы всё пучком.

Игорь хотел объяснить, что без рекламы сейчас никак нельзя, но тут как раз подошла Наташина очередь.

– Вот что я сказать-то хотел… – уже у выхода догнал её Игорь.

– Рада была тебя увидеть, – улыбнулась Наташа и чмокнула его в щёку. – Пока!

Так он в тот раз и не сказал ей ничего важного.

Глава четырнадцатая. Хрупкий мир и жесткий мир

Наташа ждала вечера. Ждала и боялась. Рыба либо придёт, либо не придёт. Найдёт её или не найдёт. Может быть, он снится всем девушкам подряд и заманивает их к себе в подземный будуар; может быть, у него хобби такое – соблазнять жительниц других миров. Дон Жуан межгалактического масштаба. Их разыскивает Космопол. И уже не найдёшь его, если он просто забудет о ней и перестанет сниться.

Всё ближе и ближе полночь. Наташа читала журнал, не понимая ни слова, руки дрожали. Он может появиться в любой момент. Уже не может. Уже поздно. Обычно в это время он рядом. Ну что ж, спасибо ему за интересное приключение. А теперь можно спать по-настоящему: без сновидений.

Она уснула сразу, и тут же поняла, что приключение ещё не закончилось. На голове была подаренная Рыбой шляпка, над шляпкой – крыша, сложенная из прозрачных пятиугольных плиток. Там, наверху – небо, синее-синее, с белыми прядями облаков. Наташа стояла на карнизе шириной не более метра. Она оказалась на последнем этаже четырёхэтажного крытого пассажа. Как видно, четвёртый этаж был жилой, потому что все окна отражали небо. Должно быть, здесь живёт какой-нибудь потомственный аристократ с семейством. Как бы не прибежала охрана, не арестовала за незаконное проникновение на частную территорию. Интересно, как арестовывают во сне?

Невдалеке виднелся перекинутый от карниза к карнизу тонкий прозрачный мостик. Наташа осторожно взошла на него и посмотрела вниз. На третьем этаже, за широкими стеклянными витринами, в полумраке, освещенном лишь висящими в воздухе огненными шарами, виднелись столики – значит, там ресторан. Ещё ниже, на втором этаже – лавка, в которой продаются… нет, не разобрать.

Наташа перебралась на противоположную сторону, толкнула ближайшее окно (оно бесшумно открылось внутрь), шагнула через подоконник и попала в музейную залу, увешанную зеркалами и картинами. Прошла её насквозь, очутилась на кухне с высоким прокопченным потолком и даже почувствовала запах жареной картошки. Открыла дверцу массивного буфета и вышла сквозь неё на неширокую мраморную лестницу с крутыми узкими ступенями. Перила были сделаны из простого тёмного металла, стены облицованы деревянными плашками, уложенными ёлочкой, наподобие паркета. «Чёрный ход!» – догадалась Наташа.

Ступени пружинили под ногами. Она легко спустилась вниз, открыла дверь на улицу и сразу попала на шумный овощной базар: людей почти не было видно, лишь там и сям мелькали тени или кто-то вдруг появлялся из темноты, прижимая к груди кулёк со свежей клубникой, и тут же пропадал из виду. Кругом гомонили покупатели, звенели невидимыми колокольчиками хитроумные весы или кассовые аппараты, похожие с одного боку на часы с кукушкой, а с другого – на старинный телефонный аппарат. Пройдя базар насквозь, Наташа очутилась на противоположной стороне пассажа. Посмотрела вверх: ну, точно, вон там, вдалеке – знакомый мостик, с которого она пыталась рассмотреть второй и третий этажи. А вот и Рыба!

Он стоял, прижавшись спиной к непрозрачной стене своей мастерской, и на него наступал крючкообразный господин: спина колесом, нос закорючкой, руки как коряги.

Наташа подошла поближе, и часть прозрачной стены, словно узнав её, тут же отъехала в сторону, приглашая войти внутрь.

– А я говорю: что ни налей – теряет вкус, чтоб его ветром унесло! – взмахнул рукой-корягой крючкообразный.

– А я повторяю – это невозможно. Моя чашка тут ни при чём. Скорее всего, у вас онемение вкусовых рецепторов. Обратитесь к врачу.

– Я к своему брату обращусь. Он приближенный императора. Выкинуть тебя из столицы ему ничего не стоит.

Крючкообразный господин едва держался на ногах: видимо, он действительно не чувствовал вкуса того, что пьёт, и перепутал утренний кофе с какой-нибудь местной разновидностью особо крепкого напитка. Рыба пытался его успокоить, но каждая новая здравая мысль только раззадоривала обидчика. Его обвинения были несправедливы – он сам это знал, и оттого злился ещё сильнее. А Рыба ничего не мог с ним поделать – от этого крючкообразный чувствовал себя ещё более безнаказанно.

И тогда Наташа заорала. В этом сне не нужно было ничего доказывать, нужно было просто голосить. Громкий крик, на одной ноте, переходящий в визг, в ультразвук, заполнил собой всю столицу Просвещенной Империи, все окрестности, вплоть до границ, к которым в ужасе жались безродные жители окраин.

– Извините, – опустил голову обидчик. – Конечно, я был не прав.

И ушел, уменьшаясь с каждым шагом. Наташа проследила за ним взглядом – он совсем слился с землёй, не дойдя до конца пассажа.

– Спасибо, – сказал Рыба таким тоном, словно Наташа вовремя подала ему нужный инструмент.

Больше к этому не возвращались.

Рыба обнял Наташу и прижал к себе. У них снова была одна кожа на двоих – ничего не изменилось, и вряд ли изменится. Зря боялась.

Мгновение – и Рыба уже сидит за столом, руки пляшут над бесформенной массой, которая вскоре станет сверкающим шедевром с маленьким огоньком на дне, и говорит, говорит, говорит.

– Вчера перед работой я обошел трёх мастеров. Хотел заказать среднее покрывало, но за то время, пока мы не виделись, мастера стали ещё искуснее. Они делают такие покрывала, что невозможно отвести глаз. У меня просто не хватило денег.

– А сделать покрывало подешевле и попроще они не могут?

– Но кто согласится делать меньше того, на что он способен?

– Это же твои собратья. Могут войти в положение.

– Это же мои собратья. Я не могу предложить им такое. Слишком хорошо понимаю их. Вчера задержался в мастерской, сделал четыре чашки вместо трёх. И всю ночь маялся – не мог попасть к вам, в жесткий мир.

Наташе стало стыдно: она решила, что Рыба забыл её, а он устал на работе, как часто уставала она сама.

– Ты сказал – «жесткий мир»? – переспросила она.

– Не обиделась?

– Да нет. Наш мир действительно того… жестковат с непривычки.

– Так я называю его про себя. Всегда, прежде чем попасть к тебе, я оказываюсь в каком-то контейнере. Или гробу. Потом стены разъезжаются в разные стороны – и я выхожу. Сегодня я всю ночь провёл внутри этого… сооружения. К тому же, в нём было темно.

– Всё понятно! – объявила Наташа. – Тебе снится лифт. Лифт, курсирующий между нашими мирами. А сегодня там электричество вырубилось, и лифт застрял. И поэтому внутри было темно.

– Может быть.

Контуры чашки уже ясно проступали на фоне чуть оттенённой серым стеклянной стены. Рыба продолжал колдовать.

– А я сразу засыпаю к вам, без всякого лифта, – продолжала Наташа, – и в первые мгновения боюсь что-нибудь разбить. Потом проходит. Или привыкаю. Как будто и в самом деле из жесткого мира попадаю в хрупкий… Жесткий мир и хрупкий мир. Это ты здорово придумал.

Рыба ничего не ответил. Накрыл ладонями уже почти готовую чашку. Долго сидел так, совсем без движения. Потом уронил руки и откинулся на спинку кресла. На дне дорогой стеклянной игрушки загорелся мистический огонёк.

– Которая за день? – строго спросила Наташа, указывая на прозрачный цветок с пылающей сердцевиной.

– Два, – прошелестел Рыба и поднял вверх указательные пальцы, словно сдавался.

– Тогда – перерыв! – скомандовала Наташа. – Ту-ру-ру! Что там за звуки? Ту-ру-ру! Это трубит горн! Он трубит о том, что мастеру надо отдохнуть! Ту-ру-ру! Встать на ноги и пойти погулять! Ту-ру-ру! Я всё равно не отстану!

– Да, да… Погулять будет хорошо.

На свет появилась знакомая уже промасленная ткань, потом – жесткое полотенце. Рыба аккуратно вытер руки, собрал все инструменты, поставил новую чашку в особое углубление в стене – и только после этого позволил вывести себя на прогулку.

Снова прошли сквозь шумный овощной базар. Наташа не удержалась и сцапала с прилавка какое-то интенсивно-лиловое яблоко, откусила кусок – словно целлюлозы в рот набрала. Выплюнула, отшвырнула. Где-то сбоку раздался сдавленный писк, подбитая тень метнулась в сторону.

Базар кончился, и они оказались в старом-старом тенистом парке, должно быть, распланированном лет тысячу назад, и двести лет назад заброшенном. Однако вскоре Наташа поняла, что за парком тщательно ухаживают, а заброшенность старательно культивируется.

Цвет растений в хрупком мире варьировался от светло-серого до индиго. А вот форма не отличалась разнообразием: если трава – то осока, если листья на деревьях, то – большие сердечки, как у липы, если на кустах – то маленькие, похожие на берёзовые. Трава под деревьями красиво контрастировала с листвой.

Наташа пыталась выведать у Рыбы, каков теперь статус их отношений. Не то чтобы она на чём-то настаивала. Но ведь кое-что поменялось. После того как… Недогадливый измотанный мужчина не сразу сообразил, к чему она клонит, а когда понял – объявил, что во всём готов подчиниться правилам и законам жесткого мира. Потому что в хрупком мире секс не имеет сакрального или статусного значения. Есть брак – это серьёзное решение. Есть влечение, которому следуют. Никогда не было запретов, никогда не было культа. Ну, разве что культ плодородия в те времена, когда предки Рыбы-завоевателя ещё бродили по таким вот густым лесам, безъязыкие.

Наташу слегка задела столь беспечная, граничащая с равнодушием, готовность подчиниться ситуации, но она промолчала, чтобы не испортить прогулку.

Дорожка привела к болоту, в центре которого росли орхидеи величиной с кувшин. Цветы были отделены от прогуливающихся несколькими метрами жидкой грязи.

– Что же для вас имеет значение? Что важно? Чем вы гордитесь, чем хвастаетесь, чем дорожите? – спросила Наташа.

– Важно – принадлежать к своему лару, – подумав, сказал Рыба, – и доказывать всем своим существом, что твой лар – лучший. Мастерам, получается, нечем гордиться. Мы отошли от своего лара, в почтении к которому воспитывались в детстве. Но не стали художниками, танцующими в хороводе духов. Глядим на всю эту битву статусов со стороны.

– А что же дети мастеров? Куда их определяют? Они ведь могут родиться совсем бесталанными.

– Могут. Им дарована величайшая милость – выбирать лар себе по вкусу. Может быть, именно для этого и существуют мастера. Не для того, чтобы делать красивые дорогие вещицы. А для того, чтобы в нашем мире хоть иногда появлялись свободные люди, рождённые вне предрассудков.

– Кем же становятся эти свободные люди?

– Очень часто – примыкают к лару того, кого полюбят в юношеском возрасте. Разменивают свой выигрыш на сиюминутное счастье. Нередко становятся учеными. Но я слышал про таких, которые избрали участь окраинных жителей. Нам твердят, что нет ничего страшнее, чем оказаться одним из безродных. Кем бы ты ни родился, к какому бы лару ни принадлежал – ты всё-таки принадлежишь к нему. Ты не безродный. Но старший сын мастера, делающего резные чаши для фруктов, уверял меня, что безродные свободны в своей безродности. Не знаю. Я никогда не видел окраин. Отец мой посещал их. Но я был слишком мал, чтобы слушать его истории.

Из грязной жижи, окружавшей оазис с орхидеями, не отряхиваясь, вышла лошадь. Следом другая, третья. Они возникли словно из ниоткуда, не выбрались из грязи, не родились из неё – просто проявились в воздухе, и вскоре зацокали копытами по мощённой художественно растрескавшимися плитами дорожке.

– Это что за лошади такие? – справившись с удивлением, спросила Наташа.

– Бездомные, – покачал головой Рыба, – так их всегда жалко.

– А в дом взять?

– Да ты что!? У кого денег хватит на такое развлечение?

Пять сотен лет назад властителю столицы в подарок привезли дюжину таких лошадей. На воле они живут где-то в болотистой местности северного континента, и представляют собой помесь миража и обычной лошади. Им нужно много луж, чтоб перемещаться, и им нужны просторы, чтоб скакать. При этом им больше ничего не нужно – кажется, они даже не едят. Лошади стали любимым развлечением властителя. А потом его свергли, и лошади разбежались. Никто не вспоминал о них, пока было смутное время. А когда столица признала власть императора, и вновь воцарился порядок, лошади уже одичали. Их начали ловить и перевозить обратно на северный континент, но многие не выдерживали пути. Решили оставить их в столице, раз уж они прижились. Но лошади тоскуют по родным местам. И их жалко. Кто видел миражную лошадь в её родных болотах, всегда отличит эту от той.

Сквозь синюю листву пробился солнечный луч. Он посветил в глаза Рыбе, тот зажмурился, отвернулся, и они двинулись по дорожке в обратный путь.

– А что, если ты тоже – мираж пополам с моими ожиданиями, как эти несчастные лошадки? – вдруг спросила Наташа. – И тебя на самом деле нет? И ты, и весь твой мир – это только мой сон?

– Но я же был в твоём мире. Ты меня видела.

– А что, если кто-то подслушал мои сны? Подсмотрел? Или того хуже – наслал их на меня? Для того чтобы… чтобы завладеть моей квартирой!!!

– Разумные объяснения, – помолчав, сказал Рыба, – страшное оружие. Которое люди часто направляют против себя. Чем умнее человек, тем лучше он сможет объяснить, почему невозможна удача. Объяснить, а потом поверить в это. А удача была в двух шагах. Можно было поверить в то, что она – возможна. Умным людям легко даются доказательства как со знаком «плюс», так и со знаком «минус». Но они всегда выбирают «минус». Мой отец был ученым, он умел разумно объяснить всё, решительно всё. В его жизни не было радости. Он жил очень мало – даже по меркам своего лара.

В молчании они вышли из парка и оказались на площади. В центре бил фонтан, заключенный в медную чашу. Вокруг стояли каменные скамейки и столики. В центре каждого столика была сделана небольшая прорезь, как на почтовом ящике. Рыба присел на ближайшую скамейку и потянул Наташу за собой.

Из неприметного кармана своей куртки на множестве крючков он достал пачку расписной тонкой бумаги и мешочек с табаком.

Положил перед собой одну бумажку, на которой была нарисована какая-то картинка, показавшаяся Наташе смутно знакомой. Пока она напрягала память, Рыба насладился созерцанием, провёл по краю картинки языком, высыпал в центр листочка немного табака и одним плавным, долгим, не прерывающимся движением скатал самокрутку. Щёлкнул каким-то карманным фонариком, прикурил. Затянулся с наслаждением.

– Целый ритуал! – восхитилась Наташа. Запаха дыма она не почувствовала – так же, как не ощутила чуть ранее вкуса лилового яблока.

– Каждому виду отдыха соответствует свой порядок действий, – ответил Рыба. Наташа решила не мешать ему, дождалась, пока он не опустит окурок в щель в центре стола, и спросила:

– А что курят безродные жители окраин?

– Дешевый табак. Выращенный в искусственных оранжереях.

– Мне эти разрисованные бумажки для самокруток сразу напомнили детство, – призналась Наташа. – Когда я была маленькой, мы все собирали вкладыши от жвачек. Разворачиваешь фантик, жвачку кладёшь в рот, разжевываешь, а потом стараешься выдуть пузырь побольше. А вкладыш – себе, в коллекцию. А тут наоборот. Берёшь вкладыш, засыпаешь в него табак, поджигаешь – и нет вкладыша… Но получается, что это – штамповка? Никто же не будет рисовать картинки специально для такого.

– Почему – не будет? Есть целый квартал мастеров, которые рисуют на бумажках для самокруток. Можем туда прогуляться.

– Но это же ужасно! Рисовать, заранее зная, что твой рисунок сожгут! Ты варвар почище своего тёзки завоевателя!

Рыба резко провёл рукой по волосам и от обиды даже забыл заправить за ухо непослушную прядь.

– Ну ты чего? – тронула его за рукав Наташа.

– Если не хочешь смертельно оскорбить мужчину нашего мира – не называй его варваром.

– Извини. У нас это совсем не обидное слово. Но ведь ты – сам мастер – взял и только что погубил творение другого мастера!

– Я его не погубил, – удивлённо сказал Рыба, – я полностью его вкурил, и оно выполнило своё предназначение. Перед тем как свернуть самокрутку, надо обязательно рассмотреть рисунок. Я вижу его, понимаю, запоминаю. А когда курю – он входит в меня. Даже художники рисуют картинки для вкуривания.

– Даже художники? Но ведь они, если я правильно поняла, создают шедевры. И совсем не ради денег, а чтобы что-то принести в ваш мир. И что же, шедевры истлевают без следа?

Рыба пощёлкал пальцами в воздухе, будто припоминая что-то.

– Мой отец настаивал, чтобы я читал книги на том языке, на котором их написали – или не читал вовсе. Но мать не хотела тратить деньги на обучение языкам. Я должен был научиться торговым премудростям своего лара. «Твой сын очень талантлив. Наверняка он вырастет и будет торговать с северным континентом. А они доверяют только тем, кто умеет говорить на их языках», – однажды сказал отец. И я стал учить языки. Как видишь, ни с кем я не торгую, а иноземцы, которые добираются до нашей столицы и заходят ко мне, сами в состоянии объясниться по-нашему. Однако я не жалею. В молодости я читал одну книгу, очень популярную на северном континенте. В числе прочего, там было сказано… Ну, в грубом переводе это звучит примерно так: «То, что сделано художником, не исчезает бесследно». Это ответ на твой вопрос.

– А, это типа «рукописи не горят», – сообразила Наташа, – Так написано в одной книге, которую читают в нашем мире.

И тут она вспомнила, где видела картинку, которую только что «полностью вкурил» Рыба. Это был Вирус Алим, летящий в Иерусалим. Или его ближайший родственник, решивший наведаться в какой-нибудь овеянный легендами древний город хрупкого мира.

Глава пятнадцатая. Не телефон, а бергамот

Выходной – это день, когда можно спокойно поработать дома. Что-то не так в этом утверждении, вы не находите? Выходной – от слова «выход». Даже если всю неделю вас пережевывали, а в пятницу проглотили, – у вас есть два выхода. Выход в дверь и выход в окно. У Наташи есть ещё балконная дверь – запасной выход. Это как в окно, но понарошку. Погулять на свежем воздухе, но в домашних тапочках.

Спать до обеда, приготовить настоящую еду из настоящих продуктов, с аппетитом съесть, напиться кофе, накинуть куртку поверх домашнего платья, стоять на балконе, разглядывая осеннюю Москву – это хороший кадр для воображаемого фотоальбома «Мои счастливые мгновения». Только чего-то не хватает. Или кого-то? Подумать только – ещё неделю назад в её жизни не было Рыбы. Вообще не было. И даже ничто не предвещало. А сейчас? Сейчас получается так, что жизнь – это когда он рядом. А когда его нет – это как сон. И вся прежняя жизнь тоже кажется сном.

Постепенно привыкаешь к одиночеству. Одиночество не так плохо, если правильно им пользоваться. О каком одиночестве может идти речь, если ты целый день разговариваешь, переписываешься, планируешь, организовываешь – и всё это с людьми, с разными людьми, с очень разными, и не всегда приятными! При таком раскладе остаться наедине с собой хотя бы вечером – благословение, а не проклятие. Не надо ни под кого подстраиваться. Хочешь – смотри по двадцатому разу глупую комедию, хочешь – иди гуляй под дождём. Хочешь – ужинай. Не хочешь – никто не заставит. Спать? Пожалуйста. Пылесосить? Сколько угодно. И не услышишь откуда-нибудь с дивана недовольного нытья: «Я так устал за день, а теперь ещё ты с этим гудящим шлангом таскаешься!»

С каждым днём, всё глубже и глубже погружаясь в одиночество, забываешь о том, что бывает как-то по-другому. А по-другому, оказывается, бывает. Чего только в жизни не бывает!

И теперь надо переучиваться, привыкать к не-одиночеству.

Учиться иметь в виду кого-то ещё, но не переламывать себя, ни в коем случае не переламывать. Наташа всю неделю переламывает себя на работе: по веточке, по веточке, глядишь, весь веник сломала. Но дома – совсем другая жизнь, и совсем другая она.

Рабочее и свободное время. Как день и ночь. Как сон и явь. О, между работой и свободой гораздо больше различий, чем между сном и явью.

Работа – это не свобода. Сон – это свобода. Свобода – это свобода. Одиночество – это тоже свобода. Но свобода вдвоём – это как сон, который не сковывает по рукам и ногам; сон, лишенный условностей.

И всё же, есть в одиноком житье свои радости, как то – спать поперёк кровати.

Под балконом кучкуются посторонние, незнакомые дети. Уже не дети – подростки. А кто же тогда Наташа? Неужели – тётенька?

– Ну и кто, по-твоему, может любить эту вонючую Москву? – с вызовом спрашивает у своих друзей один из незнакомых подростков.

– Я могу! – кричит им сверху Наташа. Подростки неловко хихикают, переглядываются, подхватывают сумки и убегают в сторону набережной. Оттуда, из-за угла, раздаётся их запоздалый торжествующий гогот. Они придумали дерзкий ответ – но не рискнут вернуться, чтобы озвучить его. Значит, всё-таки тётенька.

Самонадеянные дурачки – что они знают об этом городе? Москве почти тысяча лет, им – самое большее по пятнадцать. Не сравнить её опыт с их представлениями о жизни. А ведь они, должно быть, здешние, московские. Кто родился в Москве, в кого она вошла с первым торжествующим криком «Слышишь ты, мир! Я родился!», тот не отделяет себя от города. Ему в городе плохо – город виноват. Хорошо ему в городе – город хорош. А город равнодушно наблюдает со стороны.

Только приезжие и любят Москву. Не понимают, но любят. Да нет, и они не любят тоже. Для них Москва – это просто стадион. Стадион, как «Лужники». Быстрее, выше, сильнее. И дальше. Взять очередной барьер – и подальше отсюда упрыгать.

Мысли о стадионе вытесняют все прочие, время катится назад, и вот из-за леса, из-за Воробьёвых (а тогда ещё – Ленинских) гор – вернее, из-за кромки деревьев, посаженных в сквере, – выглядывает огромная голова олимпийского мишки. Наташу, только-только появившуюся на свет, вынесли на балкон, чтобы она смогла увидеть талисман Олимпиады-80. И она его увидела – «серьёзно так посмотрела, как будто всё поняла». Во всяком случае, так гласит семейная легенда.

А может быть, это было чуть позже. Три года, ангина, высокая температура. Из-за леса, из-за гор – вернее, из-за деревянной решетки детской кроватки, – выглядывает маленький игрушечный олимпийский мишка (его держит в руках папа, который накрылся одеялом и как бы спрятался), но кажется, что мишка очень большой, и даже больше папы; он словно бы раздувается и заполняет всю комнату, его гигантская голова грозит раздвинуть и разрушить стены дома, он огромный, как весь мир, – и вот уже нет ничего, кроме исполинского игрушечного медведя, проглотившего Солнце и все планеты, мчащегося через Вселенную как символ мира, дружбы и добрососедства.

Наташа стоит на балконе и вертит в руках выцветшую пластмассовую игрушку. Олимпийский мишка давно уже стоит здесь, среди деревянных ящиков с землёй. Летом в ящиках распускаются цветы, и мишка охраняет их. Зимой он мечтает залечь в берлогу, но его мучает бессонница, и он, как бессменный часовой, бродит по балкону в надежде найти дорогу в свой сказочный лес.

– Бедненький, тебе тут холодно и одиноко стоять совсем одному, – сказала Наташа и поставила мишку на место.

– Мне не холодно, – раздался за спиной знакомый голос, – к тому же я только что уснул к тебе. Покажешь комнату, в которой у вас делают любовь?

Забыты и мёрзнущий на ветру мишка, и Москва, которую никто не любит, и воображаемый фотоальбом «Мои счастливые мгновения».

– Ты настоящий, – шепчет Наташа, обнимает и мягко выпроваживает Рыбу с балкона в квартиру, чтоб не улетел за леса и горы, как олимпийский ласковый мишка.

Фраза «Ты такая настоящая!» возглавляет её личный хит-парад самых фальшивых слов и выражений, которые мужчины произносят перед близостью. Но сейчас это даже больше, чем правда, это – факт. Рыба – настоящий. Не сон, не галлюцинация и не призрак. И он готов доказать это со всей отпущенной ему природой страстью.

Есть где-то на задворках Вселенной маленькая галактика. Крошечные звёзды зажигаются там, когда кто-то где-то «делает любовь». Потом гаснут. И снова зажигаются. С точки зрения Вселенной, это совсем бесполезная, никчёмная, безалаберная галактика. Но что если именно она питает энергией жизни все миры, сколько их ни есть?

Наташе хотелось подольше поваляться в постели, потому что нет ничего правильнее в этой жизни, чем лежать вот так, обнявшись, прижимаясь друг к другу. Но неугомонный Рыба вылез из-под одеяла, накинул свой костюм о тысяче тысяч крючков, небрежно застегнул и произнёс тоном избалованного пятилетнего принца:

– А теперь показывай мне свой дом.

– Да ты уже всё видел, – лениво отозвалась Наташа. – На кухне был. В гостиной был. Даже на балконе был. Это – спальня. Есть ещё совмещённый санузел, потом покажу. Там ничего интересного: ванна, душ, туалет и стиральная машина. Такая штуковина, которая одежду стирает.

Рыба от неожиданности обрушился на краешек кровати. С наскока ему было не постичь, как можно объединить в одном помещении такие разные функции.

– Наверное, этот совмещённый узел очень велик по площади? – осторожно спросил он, поднимаясь на ноги.

Наташа высунула из-под одеяла ступню, на глаз прикинула длину ванной комнаты, отмерила её ребром ладони.

– Вот отсюда, смотри, и дотуда, где нога моя торчит.

Но Рыба уже увидел под потолком связку металлических трубочек разной длины и, потянувшись к ним рукой, спросил:

– А это что такое?

– Музыка ветра. Ветер подует – она забренчит.

Рыба набрал в лёгкие побольше воздуха и, как волк, решивший разрушить кирпичный домик Наф-Нафа, изо всех сил принялся дуть на трубочки. Послышался нежный тонкий перезвон.

– Музыка… Чтоб её ветром унесло! – с восхищением произнёс он, когда затихли последние звуки.

«Дитя познаёт мир», – подумала Наташа и выбралась из постели.

Рыба уже рассматривал висящую на стене коллекцию современной каллиграфии в небольших металлических рамках.

– Это узоры? Или древний язык? – спросил он.

– Это подписи художников, – пояснила Наташа

– Художников? – Рыба с сомнением оглядел экспозицию и даже понюхал ближайшую картинку. – Этот уж точно не художник!

– Людей, которые рисуют картины. У нас их называют художниками. А у вас? Есть же какое-то специальное название для этой профессии?

– Рисовальщики, – тут же сказал Рыба. – Среди них есть мастера, а есть – художники. Но почему подписи такие большие? И где картины, к которым они сделаны? Обычно у нас…

– У нас тоже обычно рисовальщики подписывают картины. Иногда подписи получаются очень красивыми. А иногда выходят даже лучше, чем сами картины. Иной художник… мастер, я имею в виду, долго думает, как бы ему этак выделиться. Если он художник – ну, в вашем смысле художник, – он выделяется своим стилем. У нас на работе есть такой смешной чувак – Гогога. Вот уж точно художник! Что бы ни нарисовал – ни с кем не спутаешь. А у кого нет узнаваемого стиля, тот совершенствует подпись. Это заметил один галерист. С его лёгкой руки подписи некоторых художников… рисовальщиков… стали отдельным видом искусства. Мне больше всего нравятся вот эта и вот эта. И ещё последняя. А тебе?

Рыба внимательно рассмотрел все подписи. Потом указал на одну, ничем не приметную, и сказал:

– Это – художник.

И почтительно склонил голову.

– Надо же. А стоила так же, как и остальные. Надо бы купить пяток его работ, пока галерист не пронюхал и не взвинтил цены.

Рыба переместился к книжному шкафу и осторожно снял с полки пластмассовый шар с заключенным внутрь крошечным Кёльнским собором – ещё один старый Светкин подарок.

– Это для чего?

– Это ни для чего, просто украшение. Если потрясти его вот так – пойдёт снег.

Наташа осторожно забрала у Рыбы шарик и встряхнула.

– Но ведь так не бывает! – сказало познающее мир дитя. – Снег идёт в горах, а не в городе!

– Да что ты говоришь? – усмехнулась Наташа. – Месяца через два я тебе покажу, как снег изумительно может идти в городе, не спрашивая твоего разрешения.

– Снег? Настоящий, белый, холодный? – у Рыбы загорелись глаза.

– Белый, настоящий, холодный, – заверила Наташа. – Если бы я могла, я бы сейчас заказала снег на дом! Но, увы, у нас пока такой услуги не предусмотрено. Так что придётся тебе потерпеть.

– А это что висит? – спросил Рыба и снова подошел к кровати.

– Ловушка для снов.

– Для меня?

– Нет, для снов вообще. Ну, считается, что она ловит хорошие сны. И отгоняет плохие.

Рыба внимательно рассмотрел перья и камешки, привязанные к незнакомой игрушке, проверил на прочность суровые нити, натянутые на самый большой обод, и вдруг продел между ними пальцы.

– Рыба попала в сети, – сказала Наташа и замолчала. Рука была похожа на хищного паука, притаившегося в центре своей паутины, а не на беспомощную добычу. Тут же Наташино воображение нарисовало огромное – в два человеческих роста – колесо с натянутыми внутри тонкими прочными верёвками, и запутавшегося в них Рыбу, пришпиленного к этой конструкции на манер человека Леонардо.

Рыба высвободился из сетей и строго сказал:

– Это не ловушка. Просто так называется. Давай обойдёмся без ловушек.

Наташа пожала плечами.

Напротив кровати, в нише между стеной и книжным шкафом, висела пыльная гитара.

– Старинная база связи? – восхищённо спросил Рыба и осторожно дотронулся до лакированного корпуса.

– Это гитара. Смотри.

Наташа сняла инструмент со стены, сдула пыль. Взяла пару аккордов, подкрутила колки. Подстроила. Ударила по струнам и запела:

– «А я сажаю алюминиевые огурцы, о-о! На брезентовом поле! А три чукотских мудреца…» Тьфу, не помню уже ни хрена.

– Можно? – Рыба потянулся к гитаре, присел на кровать, осмотрел и ощупал струны и корпус. Наташа подумала, что он сейчас споёт ей серенаду, и непременно на испанском языке. Но Рыба не думал петь или хотя бы играть. Он, кажется, вообще не понимал, что держит в руках музыкальный инструмент.

– У вас такая штука есть? – спросила Наташа. – Умеешь ею пользоваться?

– Похоже на базу связи, – кивнул Рыба, – только я не помню, как она должна работать. Это такой старинный аппарат для того, чтобы разговаривать с человеком, который далеко от тебя. Струн было десять – по числу цифр. Кажется, надо было дотрагиваться до струн в определённом порядке, тогда импульс шел по проводам, и соединение устанавливалось. Это было лет двести назад. Мы давно пользуемся электронными устройствами связи. Нажимаешь на кнопки – и разговаривай. Но у каждого номера по-прежнему есть своя мелодия. Просто мы её не слышим.

– Так это же телефон! – догадалась Наташа. – Ваши древние телефоны были похожи на наши гитары! А у меня как раз есть наш старинный телефон. Ну, то есть, современная копия. Выглядит почти как настоящий. Только из пластмассы. Но это очень достоверная пластмасса!

Она схватила Рыбу за руку и потащила в гостиную – туда, где на специальной полочке стояла копия старинного телефонного аппарата.

Рыба с трепетом дотронулся до корпуса и спросил:

– Это… украшение?

– Да нет. Я же говорю, это телефон. По-вашему – база связи. Она работает! Хочешь, позвоним кому-нибудь?

– Позвоним? – Рыба осмотрел телефон со всех сторон, но, видимо, не обнаружил ничего, что могло бы звонить. – Не понимаю. Это тоже должен ветер подуть, чтобы оно звонило?

– Так говорят – позвоним. Мы тут наберём номер, а у кого-то в квартире зазвонит такой же телефон. Сейчас-то мы тоже нажимаем на кнопки, как и вы. Но раньше, вместо того, чтобы дёргать струны, надо было крутить диск. Смотри, – Наташа сняла трубку и показала, как крутится диск. – Куда бы позвонить? Ну, например, мы можем заказать пиццу… или суши… Ой, ты же голодный, наверное? Пойдём хоть чаю попьём, а?

Отправились на кухню, где Наташа тут же развела бурную деятельность. Достала заварочный чайник, обдала его кипятком, насыпала внутрь три ложки заварки, расставила на столе чашки и блюдца, а потом сделала два бутерброда с колбасой, сыром, майонезом, салатом и огурцом. И съела оба. Примостившись на краешке табурета, Рыба вежливо грыз сухое печенье – по всему было видно, что вкуса он не ощущает, так не всё ли равно, что в таком случае есть.

Вскипел чайник (Рыба отпустил какой-то непонятный комментарий относительно горячих источников), и Наташа заварила чай с бергамотом.

Рыба заёрзал на стуле, потом признался, что ощущает запах этого чая – хотя такое, наверное, невозможно во сне?

– Да это я пожадничала дойти до нормальной чайной лавки. Купила пойло копеечное в скупермаркете, а они туда очень сильный искусственный ароматизатор забабахали. Удивительно, как ты вообще не проснулся.

Услышав такое количество непонятных слов, Рыба моргнул, вцепился в многострадальную свою прядь и даже начал наматывать её на палец.

– А настоящий бергамот – это не ароматизатор, а фрукт! – продолжала Наташа. – Который много-много лет назад загадочные купцы привезли неизвестно откуда на южное побережье Италии. Такого фрукта нет нигде на земле – впервые его стали выращивать там, куда привезли его эти загадочные купцы. Может, он вообще из другого мира!

– Телефон! – вдруг сказал Рыба.

Наташа вздрогнула и прислушалась.

– Тебе показалось. Нечего меня пугать. С них ведь станется позвонить мне в выходной!

– Телефон, – повторил Рыба как загипнотизированный, – попал в один мир из другого. И помогли ему – торговцы.

– Не телефон, а бергамот. Не торговцы, а купцы.

– Телефон. Я вспомнил. Я видел точно такой же. В доме моей матери.

– Такой же – что?

– Базу связи. Телефон. С диском в середине.

– В вашем мире? – недоверчиво переспросила Наташа.

– Да. С самого детства, как себя помню. Он стоял в кабинете моей матери.

Загудели трубы где-то на пятом этаже. Им вторили нетерпеливые водители, попавшие в дежурную пробку на Бережковской набережной.

– Я буду говорить, а ты останови, когда я начну заговариваться, – распорядилась Наташа. – У твоей мамы в кабинете есть телефон. Такой же, как у меня. А вообще телефонов в вашем мире не водится. Твоя мама – работник торговли. Торгует со всем вашим миром. И, наверное, не только с вашим. И наш телефон оказался у неё. Что ты меня не останавливаешь? Я сейчас договорюсь до того, что мы можем ходить друг к другу в гости наяву, а не во сне.

Рыба поднялся с места, подошел к Наташе, положил руки ей на плечи и с расстановкой произнёс:

– Ты пока остановись. Давай не будем бежать впереди своих дней. Если есть какой-то путь – торговцы его знают. Как проснусь – запишусь на аудиенцию к матери.

– К родной матери?

– Ну, а что ты хочешь? Лар торговцев выше лара мастеров. А моя мать – выше многих торговцев. Но она, как только сможет, примет меня. А может быть, и тебя, если ты в это время будешь спать.

Рыба вернулся на свой табурет и снова принялся грызть безвкусное печенье. Наташа спохватилась и налила ему чаю.

– А ученые, к которым принадлежал твой отец, выше или ниже торговцев? – спросила она через некоторое время.

– По Генеральному уложению – выше. Но торговцы не желают это признавать. Говорят, что ученые сфальсифицировали древние манускрипты.

– А что думают об этом ученые?

– Они выше этого.

Глава шестнадцатая. Гений дозвона

Каждый человек (даже бренд-менеджер Митя) зачем-то нужен на этом свете. У каждого (даже у Мити) есть какой-то особый, неповторимый талант. Ну, возьмём для примера, собственно, Митю. Непостижимым и загадочным образом умеет он с первой попытки дозваниваться до собеседника любой степени недоступности.

Это свойство хорошо известно коллегам. Когда совсем не пробиться по какому-то важному номеру, они прибегают к помощи Мити. Но не злоупотребляют его талантом, потому что мгновенный дозвон осуществляется не даром, имеется особая, всем хорошо известная такса. Первый звонок – за спасибо. Второй – уже на счетчик. Третий – услуга за услугу. Митя разворачивает на весь экран таблицу, отмечает плюсиками звонки, точечками – услуги. У него очень чёткая бухгалтерия.

Наташа не любит быть обязанной: неизвестно, когда Мите понадобится ответная услуга – вдруг в это время у неё будет завал? Но ситуация сложилась безвыходная. «Комитет по молодёжным программам Москвы и Подмосковья» (сокращённо – КПМПМП) ещё месяц назад объявил о готовности обменять некоторую часть своего обширного административного ресурса на небольшой баннер «При поддержке Комитета и т. д» на главной странице вверенной Наташе социальной сети, ну и на всех рекламных материалах, разумеется. Рекламные материалы нужно запускать в печать завтра рано утром, чтобы использовать обрезки бумаги, которые останутся от других рекламных материалов, – тогда эта операция не будет стоить почти ничего. Но «Комитет и т. д.» медлит с ответом. А Наташе совсем не улыбается перспектива преждевременно похвастаться административной поддержкой, но в решающий момент эту самую поддержку не получить.

Вчера ещё в КПМПМП снимали трубку, сегодня – не подходят. Идёт время. Гудки, гудки. «Не дозвонилась – значит, не звонила!» – учит Мама. Значит, не звонила.

Прикрутив фитилёк своей гордости, Наташа отправилась на поклон к Мите.

У Мити работали самые длинноногие и самые весёлые девушки агентства, которых, с лёгкой руки Гогоги, все звали «Митины анимешки». Они всегда пили чай с печеньем, конфетами, вареньем и пирогами, сидя за круглым столом в центре большого кабинета. И почему-то не толстели при таком рационе.

– Привет, привет, привет, привет! – зачирикали анимешки, увидев Наташу, и повскакали с мест. – Вам чаю? Печенья? Кофе? Коньяк с Нового года остался! Вина не осталось уже, но можно сгонять в гастроном. Или просто водички принести? Есть яблоки, но они уже три дня как лежат в холодильнике…

– Только один звонок, – остановила их Наташа и успокаивающим жестом вернула в сидячее положение.

Митя музыкально хрустнул суставами, развернул свой гроссбух.

– Ты чиста как майский лебедь!

И сам удивился такой цветистой метафоре.

– Короче, на тебе нет долгов, – на всякий случай пояснил он.

– Я помню, – ответила Наташа. – Когда у меня есть долги, я не могу спокойно спать.

– Уважаю такую позицию, – кисло улыбнулся Митя. – Ну, садись, будем дозваниваться.

– Вот, – Наташа положила на стол визитку с номером КПМПМП и присела рядом с Митей, – там через секретаршу. Дозвон засчитывается, когда трубку снимет нужный человек.

– Видали, как со мной нужно? – спросил Митя у своих помощниц. – Учитесь у нашего лучшего работника!

– Мне бы побыстрее, Митенька, – Наташа поскребла ногтем край стола.

Митя пододвигает к себе аппарат и начинает священнодействовать. Включена громкая связь. Один гудок, другой. «Приёмная!» – отвечает заспанная секретарша, переключает на нужного человека. На

таша хватает трубку. Нужный человек – это не тот, кто ей нужен, а его заместитель. А нужный уехал. На Гоа, по обмену опытом с тамошней молодёжью. Нет, ну кто же против, тем более, если все бумаги уже поданы и заверены. Но надо посоветоваться.

– Вы советуйтесь, а я у телефона посижу! – наглеет Наташа.

– Нет, так не пойдёт. Вдруг кто позвонит, а у нас линия занята.

– Так она у вас и так занята!

– Ну, вы же дозвонились? Терпение, терпение. Сейчас схожу по вашему вопросу. Через пятнадцать минут звоните.

– Это было раз! – угрожающе говорит Митя, когда Наташа вешает трубку.

Ровно через пятнадцать минут она делает попытку дозвониться сама – Митя никогда не неволит коллег: хотите потерпеть поражение – терпите. Наташа терпит раз, другой, пятый…

– Мы – обедать, вам что-нибудь принести? – хором спрашивают длинноногие девочки. – Мы в японский ресторан! Но если хотите, зайдём в немецкий! Или в кондитерскую! Или в столовку! Или в гастроном! Или…

– Я вчера от острой тоски изготовил изумительный борщ. И взял с собой в термосе. Так что идите с миром! Если опять задержитесь на лишних полчаса – накладную на вас докладу. Эм-м-м…. Докладную накладу. Короче, кыш отсюда, – путается в сложных словах Митя. А потом, как бы играючи, с первой попытки дозванивается до нужного человека.

– Ваше дело мы утрясли, – воркует заместитель. Слышно, как он помешивает ложечкой чай в стакане. – А что ж, хорошее дело. Поддержим. Это же у вас спортивное мероприятие, типа городского ориентирования?

– Не совсем. Это социальная сеть.

– Да? А почему у меня написано… Так, подождите, выходит, я не там советовался. Уехал, ничего не оставил… это я не вам! Через пять минут перезвоните, и всё уладим.

– А можно я повишу на трубке? Чтобы не набирать вам в третий раз.

– Что значит – повишу? Висеть на турнике надо! Не валяйте дурака, а то я опять всё перепутаю.

– Это было два! – делает пометку Митя.

Через пять минут Наташа набирает нужный номер – гудки, гудки, гудки… Едва к телефону прикасается Митя – соединение мгновенно устанавливается.

– А что, Интернет и социальные сети – это сейчас приоритетное направление. Ваши документы рассмотрены, одобрены. Вот они, собственно, рядом со мной на столе. Оказывается, всё это время лежали. Главный их подписал, прежде как уехать. Присылайте курьера.

– Спасибо… Я так вам благодарна…

– Пустяки. Спорт – всему голова. В здоровом, как говорится, теле – здоровый дух!

– Это было три, – потирает руки Митя. – Теперь ты моя!

– Твоя, твоя.

– Но ты не думай. Я не изверг. Раз ты плохо спишь, когда долги на тебя давят, то давай так…

Словом, сговорились. Три звонка – в обмен на одну встречу следующим утром. Митя будет нежиться в кроватке, приедет на работу как обычно, к одиннадцати. А Наташа уже в девять должна сидеть в комнате переговоров и любезничать с одной злобной, спортивного вида мегерой, разъезжающей по городу на желтом «Ягуаре». Митя эту мегеру очень боится, потому что она всегда требует от него невозможного, а он не в силах отказать, когда видит такой напор. И вот Наташе выпала высокая честь – встретиться с этой наводящей на всех ужас заказчицей и отказать ей в самой категорической форме. При этом не потерять заказчицу – что особенно важно.

На следующее утро Наташа пришла на работу пораньше, сняла с крючка ключ от малой переговорной и спрятала его под пятку. Расписалась за Митю – якобы, это Митя взял ключ, ведь он же переговорную заказал. Без трепета поприветствовала повелительницу желтого «Ягуара».

Она, кстати, оказалась не такой уж мегерой – надо было просто аргументированно объяснять, почему технически невозможно заклеить все поручни в метро рекламой её маникюрного салона, и она тут же согласилась на обыкновенные световые щиты на эскалаторных сводах. Да ещё и вручила Наташе подарочный купон «Закажите на 10 000 рублей всяких разных маникюров – и получите в подарок крем для рук».

Уехала спортивная маникюрша, коридоры и кабинеты заполнились людьми, начался и закончился обеденный перерыв. После обеда младших сотрудников – а в их числе и Кэт с Марой – согнали на какой-то нелепый тренинг корпоративной солидарности. Пользуясь тишиной в кабинете, Наташа сделала всё, что было запланировано, и даже кое-что сверх того. Рабочий день перевалил за середину. Всё было хорошо. Но что-то было нехорошо. Наташа задумалась – что именно? Что она упустила, не сделала? И вдруг поняла. Она боится потерять Рыбу. Причём не того боится, чего стоило бы: что однажды они перестанут сниться друг другу и расстанутся навсегда. А боится она, что Рыба встретит Кэт Матроскину и влюбится в неё. Он обязательно увидит её, нет такого мужчины, который бы не заметил Кэт. Она такая живая, такая непосредственная. Да что там! Кэт – красавица, умница и человек неплохой. При виде таких, как она, все радуются, все улыбаются. Все хотят быть ей полезными.

Кэт и Рыба. Вот они идут, обнявшись, по улице, и все смотрят на них с восхищением. Вот она накручивает на палец его непослушную зелёную прядь. Вот он рассказывает о своих чашках, а она искренне восхищается им. Вот она расстёгивает крючок за крючком на его костюме…

Наташа вскочила с места. Прикинула, как можно передвинуть шкаф с документами, чтобы заслонить стол, за которым работает Кэт. Если стол развернуть боком, а шкаф поставить наискосок – можно скрыть её почти полностью.

Скорее! Скорее двигать шкаф! Позвать ребят-дизайнеров! Хватит троих: один будет двигать, а двое – следить за тем, чтобы это у него выходило максимально художественно.

Наташа выскочила в коридор, сделала несколько шагов, остановилась. Неприятное ощущение нарастало. Может быть, отправить Кэт к Мите, а на её место взять какого-нибудь прыщавого мальчика?

– Мало мне забот, теперь ещё мальчика какого-то искать! – подумала она. И вдруг поняла, что произнесла эту фразу вслух. То-то смеху было бы, если бы кто-нибудь услышал! Наташа резко свернула за угол – и чуть не сбила с ног Рыбу.

– А ты как… тут…– у неё уже не хватало слов!

– Сегодня лёг пораньше. И сразу сюда, – Рыба огляделся: стены без окон, очень много закрытых дверей. – Мы сейчас где-то под землёй, да?

– Мы сейчас в аду, – ответила Наташа, – и наш ад – режимный объект. Тебя могут увидеть черти с вилами!

– Кто меня увидит? Меня никто, кроме тебя, не видит.

– Ты не знаешь наших чертей! Ладно, иди пока в мой кабинет. Номер 712, за углом. Там никого нет. А я сейчас.

Шкаф, конечно, двигать уже бесполезно. Одно хорошо, что Кэт на корпоративном тренинге. Сейчас Наташа быстро добежит до туалета, потом скажется нездоровой, и они с Рыбой спокойно уйдут отсюда.

Туалеты на седьмом этаже выходили дверями как бы на центральную площадь: здесь сидел дежурный секретарь, здесь пересекались маршруты дизайнеров, бегающих к кофейному автомату, и менеджеров, возвращающихся от генералитета с намыленной шеей.

Здесь и настиг Наташу Прямой. Он тоже вышел из туалета.

– Ну, как дела продвигаются? – спросил он. – Читаю твои отчеты. Молодец, умеешь работать.

Наташа изобразила на лице смущение, потом сообщила об успехе с КПМПМП.

– Очень хорошо! – возвысил голос Прямой. – Ну а вообще как?

Он затеял этот разговор в воспитательных целях – не Наташу воспитывал, конечно, а тех, кто в этот момент проходил через «центральную площадь». Пусть знают, как надо работать, чтобы заслужить похвалу начальства.

– А напомни-ка мне, каков у нас прирост посещений, – Прямой рокотал уже, кажется, на всё здание.

«Это надолго», – поняла Наташа. В другой раз она с удовольствием подыграла бы ему, но сейчас все её мысли занимал Рыба.

Рыба тем временем не скучал. Буквально за пару минут до его появления Кэт и Мара вернулись к работе. Корпоративный тренинг ещё не закончился, просто они притворились «эгоистичными инфантильными тварями» (слова тренера) и были с позором изгнаны, на зависть прочему персоналу. «Эгоистичные инфантильные твари» старались наверстать упущенное – присутствие на тренинге не считалось достаточно уважительным поводом не выполнить дневную норму.

И тут дверь открылась. Кэт не заметила этого – она сочиняла обличительную статью о корпоративных тренингах. Рыба вошел, увидел Мару, но не сразу понял это – она слишком сливалась с интерьером. И Мара увидела его. Вскочила с места, уронила карандаши, скрепки, ещё какую-то мелкую офисную утварь.

– Вы артист? – спросила она. – Вы будете в рекламе маникюра сниматься? Вам тогда не сюда, не к нам.

– Мне сказали, чтобы я шел сюда, – растерялся Рыба. – Мне уйти?

– Нет-нет, если сказали, не уходите. Сейчас-сейчас. Как же, детектив такой, очень хороший, четырёхсерийный. Вы там снимались, да?

– Ты можешь в коридоре по телефону поговорить? – кротко спросила Кэт. Мара не слышала её. Рыба – не видел. И Кэт не видела Рыбу.

– Или нет, подождите. «Мастерская Петра Фоменко». Я вас запомнила в роли Фауста. Точно. У меня такой вопрос… даже не знаю. Лучше не надо, да?

Рыба затравленно огляделся, дёрнулся к выходу, потом внимательно посмотрел на Мару – и остался. Даже подошел к её столу, склонил голову и тихо сказал:

– Я не тот, за кого вы меня принимаете. Но если я – это он, то что я могу для вас сделать?

– Понимаете… – Мара набрала побольше воздуха в лёгкие и решилась:

– Несколько лет назад я написала пьесу.

– Ты пьесу написала? – подпрыгнула Кэт. – Дашь почитать?

Рыба молча ждал продолжения.

– Ну, ну, дай же почитать, не жадничай! – Кэт была уже рядом с Марой. Они с Рыбой, не видя друг друга, стояли возле её стола. И тут вошла Наташа.

– Та-ак, – сказала она и осела на пол, у стены. Все трое бросились к ней, позабыв про пьесу.

– Со мной всё в порядке! – объявила Наташа, подымаясь на ноги без посторонней помощи. – Почему вы не на тренинге?

Сообразив, что в помещении находится кто-то ещё, кого он не видит, Рыба осторожно отступил в тень.

– Тренинг закончился! – хором соврали Кэт и Мара.

– Да? А почему я слышала голоса в большой переговорной?

– А там остались двоечники. Которые плохо тренировались! – нашлась Кэт. – А Мара пьесу написала! Представляешь?

– Прямо на тренинге? – с сомнением спросила Наташа. – Дурное влияние Гогоги детектед. Значит так. Мне плохо. Все видели? Мне плохо. Я – домой. А вы – работайте!

Она выключила компьютер, одной рукой подхватила сумочку, другой – Рыбу, и буквально вытолкала его в коридор.

– Ну, как тебе мои девочки? – спросила она, глядя ему в глаза.

– А много их? Я только одну увидел.

– Ну, и как она тебе? Красивенькая, да?

– Ну… своеобразная, – дипломатично сказал Рыба. – Но художники всегда выглядят несколько особенно.

– Художники? Кэт – художник? Что-то я не заметила.

– Мастера всегда видят художников. Ещё до того, как она сказала о пьесе, я почувствовал эту призрачную границу.

– А, так ты Мару увидел? – успокоилась Наташа. – Не повезло. Вторая куда симпатичнее. И помоложе. Тебе бы понравилась. А Мара – так, недоразумение. Тётка нелепая, и неудачница полная.

– У вас ко всем художникам так относятся?

– Как – так?

– Ну, у вас принято делать вид, что человек не стоит на границе мира, в котором танцуют духи? Что он такой же, как вы? У вас принято требовать, чтобы он, несмотря на предназначение, принадлежал к своему лару? Зарабатывал деньги? Заводил семью?

– У нас нет ваших дурацких ларов. И суеверий про духов на границе – тоже нет! И ни от кого у нас ничего не требуют. Мара сама устроилась на эту работу, никто её не заставлял.

– У вас, наверное, переизбыток художников, если вы так безрассудно разбрасываетесь ими.

– Ничего не разбрасываемся. Если художник талантливый – он пробьётся, и ему будут платить нормальные деньги. А если никому не нужно то, что он делает, то пусть идёт и работает, как все.

– Значит, в вашем мире художниками считают мастеров, – резюмировал Рыба. – Тогда понятно, почему он такой жесткий. Границы мира, на которых танцуют духи, забраны решетками, залиты свинцом. Художник должен притвориться или умереть. Как же получилось, что ты живёшь в такой клетке, но видишь во сне наш мир? Наверное, благодаря тому, что рядом с тобой живёт художник.

– Запал на Мару? Надо же! Может быть, вернёмся? Она будет счастлива! Она …

– Нет, – Рыба выставил руки вперёд, – даже не думай. Даже не говори. Быть с художником возможно только другому художнику. Или очень любящему человеку. Это пропасть. Это бездна. Нет!

– Бедная Мара, вот никто и не хочет с ней быть. Раз она пропасть и бездна. Только и остаётся, что любить киноартистов.

– Видимо оттого, что киноартисты – единственные художники вашего мира, которым позволяют быть собой…

«Что же мы делаем, – подумала вдруг Наташа, – мы спорим о чём-то несущественном, а ведь у нас так мало времени на то, чтобы быть вместе».

– Ты извини, если я вижу кого-то ещё, кроме тебя, – глядя куда-то в сторону, тихо сказал Рыба. – Это не потому, что я хочу их видеть.

Наташа обняла его, словно пытаясь оградить от целого мира.

– Это ты извини. Я глупая, да. Но мне бы хотелось спрятать тебя от всех, от всех, от всех.

– От всех, кто в моих снах, или в твоих – тоже?

А ведь правда. Там, в хрупком мире, гораздо больше конкуренток. Все эти феи с розовыми волосами, в развевающихся одеждах, и многие из тех, кого Наташа просто не видит. Но выбрал-то он её. Значит…

– Не надо меня прятать, – вдруг серьёзно сказал Рыба, – потом сама не отыщешь.

– Ключ… – спохватилась Наташа. – Куда-то я спрятала ключ…

И тут только поняла, что так тяготило её весь день, что она даже придумала нелепую историю про Рыбу и Кэт. Ключ от комнаты переговоров у неё под пяткой, и он натирает ногу!

Она повесила ключ на место и отметилась в журнале регистрации. Утренние переговоры назначал Митя, с него и спрос. А Митю и без того достаточно чихвостят за мелкие и крупные пакости, которые он невзначай делает коллегам, так что проклятья людей, не попавших сегодня в малую переговорную, наверняка отскочили от него, как каучуковые мячики от железобетонной стены.

Глава семнадцатая. Мара и её пьеса

У директора премии был гипнотический голос. Бархат, пропитанный коньяком. Повергающий в транс и обращающий в слух. Этот голос хотелось слушать как музыку, не вдумываясь в смысл, который он пытается до вас донести.

Многие так и делали: слушали, а заслушавшись, улетали за облака. Голос стихал, облака рассеивались, но собеседники уже стыдились переспрашивать – чтобы обладатель чарующего колдовского голоса не подумал, будто они такие дураки, что с первого раза понять не могут.

В один прекрасный вечер на удочку этого голоса попались сразу двое: Марина Безъязыкова, она же Мара, и Пётр Тётушкин, он же Петя, молодой филолог из Санкт-Петербурга. Директор премии умолк, потом улыбнулся, как утомлённый добрыми делами волшебник, положил на стол договор, и рыбки угодили в сети.

По этому договору Мара и Петя должны были в течение полугода вычитывать рукописи, которые со всех концов страны придут на премию «Алло, мы ищем сценарий». Рыбки послушно расписались там, где заботливый волшебник, или кто-то из его помощников, поставил простым карандашом едва заметные галочки.

Обладатель голоса исчез. Наваждение рассеялось. Мара и Петя остались наедине с рукописями.

– Вот повезло мне! – сказал Петя. – Неделю назад приехал в Москву, и уже вляпался. Ты сумму прописью разглядела? Которую мы получим в случае выполнения и так далее?

Мара прочитала сумму прописью.

– Два раза сходить в Макдональдс, и потом ещё месяц с шиком ездить на метро! – ярился Петя. – Вот что на эти деньги в вашей Москве можно. А я квартиру хотел снять! Размечтался.

– А всю эту неделю ты где жил? Неужели на вокзале? – спросила Мара.

– Не, у друга. В Алтуфьево, знаешь, по серой ветке. А, ну да, знаешь. Но там однушка, а он с девушкой съехаться хочет. Так что я в их уютном гнёздышке буду уже лишний.

– Ты можешь какое-то время пожить у меня, – предложила Мара, – у меня две комнаты.

Так они стали читать рукописи – каждый в своей комнате. Очень быстро Петя нашел себе сразу несколько подработок. Он вёл колонку о книгах в глянцевом журнале для школьниц, рассказывал о книгах на радио в передаче для пенсионеров, писал о книгах на оппозиционном Интернет-сайте, проводил встречи с писателями в книжных магазинах. То и дело какая-нибудь подработка накрывалась – но ей на смену приходили две новые. Петя очень быстро обживался в столице.

Каждый день, помимо положенного количества рукописей, он прочитывал хотя бы одну книгу. То есть не прочитывал, конечно, а пролистывал, просматривал, находил, от чего оттолкнуться, а чаще – к чему прицепиться, и дело было готово.

Ещё он писал статьи, приуроченные к дням рождения или смерти известных писателей, и заранее предлагал разным журналам. Когда одну и ту же статью принимали сразу в двух изданиях, он просил дать ему время на доработку, менял местами слова и абзацы, добавлял цитат и отсылал готовый материал заказчику. Однажды Мара спросила, почему он так привязан к датам, и Петя ответил гордо: «Я мыслю информационными поводами!»

– Слушай, я понял, почему мы купились на голос нашего обворожительного директора, – сказал он как-то раз за ужином. – Булку передай мне, пожалуйста. И масло. Ага, спасибо. Так вот… слушай, фиговая булка у вас в Москве… так вот… что я хотел? Надо стиралку запустить, вот что. Нет, не то… Дай-ка ещё колбасы. А, вот. Я же провёл журналистское расследование. Он бывший актёр.

– Кто? – Мара не поспевала за причудливыми скачками Петиной мысли.

– Да директор наш. Колбаска, кстати – во! – Петя поднял вверх большой палец, слизнул с него масло. – Знаешь почему? Питерская потому что.

– А директор наш какое отношение к этой колбасе имеет?

– Никакого. Просто я же ем её сейчас. Не могу не реагировать. А что директор? А, да, директор. Ты «Театр у микрофона» помнишь? Наш красавчик там лет двадцать служил, пока лавочку не прикрыли. Так что его единственный инструмент – голос.

– Ну и в чём расследование? Я знаю, что он участвовал в радиопостановках, – ответила Мара. – Давай допивай чай, мой посуду, а я пока стиральную машинку запущу – и пора браться за дело. Потому что сейчас наш единственный инструмент – время.

– Нет, – возразил Петя, – время – наш единственный материал. Причём – расходный. Мы должны его экономить. И я придумал как!

По мысли Пети, читку рукописей надо было довести до автоматизма. Каждый день они по очереди будут читать вслух определённое количество работ. Десять процентов прочитанного будут переправлять на следующий уровень, режиссёрам и продюсерам – членам жюри премии.

– Нам, конечно, шлют одно только феерическое дерьмецо! – размахивая пустой кружкой, восклицал Петя. – Но это нас не касается. Будем выбирать то, что меньше пахнет и по цвету не такое противное.

Утром, днём или вечером – когда у Пети было свободное время – они вдвоём садились на кухне и читали. Читали пьесы, сценарии, рассказы, повести, романы, наброски, дневниковые записи. О бандитах читали, о работниках офиса, о том, как героя никто не понимает, и о том, как автор не понимает своего героя, о гибели мира и спасении мира, о нашествии инопланетян, о сытой, но скучной жизни пожилых эмигрантов, о французской жизни (глазами провинциалки, ни разу не выезжавшей за пределы родной области), и так далее, и так далее.

– А ну-ка, перечитай ещё раз, – говорил Петя (или Мара), услышав что-то выдающееся (со знаком плюс или минус).

– Изволь. «Алёша дёрнул за рычаг гранаты и спрятался в поросли дубняка».

– За рычаг гранату дёрнул? Ай, молодец, Алёшенька. Полный восторг. Теперь моя очередь читать.

Наступила весна, потом лето. Петя зарабатывал уже достаточно для того, чтобы снять где-нибудь комнату, но он как будто забыл о том, что Мара приютила его только на время. В его оправдание следует сказать, что дома он бывал редко, пол и посуду мыл по первому требованию, и с ним было легко и весело. Поэтому хозяйка всё откладывала и откладывала разговор о переезде. «Вот закончим вычитку, и он сам уедет», – говорила она себе.

С некоторых пор у Мары появилась тайна. Почти год назад она написала пьесу. Сопротивлялась этому, сколько могла – ведь ничего нового создать уже нельзя, ей ли, дипломированному филологу, не знать этого? Но, вопреки всем сомнениям, пьеса была написана, и было в ней что-то такое, что не давало покоя. Как на место преступления, возвращалась Мара к своей рукописи и перечитывала – целиком или частями.

Показать её друзьям она не могла. Все они тоже были дипломированными филологами и прекрасно знали, что ничего нового создать уже нельзя. И тайна зрела под спудом, ожидая возможности выйти наружу.

Однажды у Пети образовался свободный день, и он предложил за раз вычитать трёхдневную норму. «А потом отдохнём от этой муры, а то мне перед сном кажется, что на меня деревянный сюртук надели, и он мне жмёт во всех местах!» – признался он.

Запаслись едой, чаем, сигаретами. Работали споро, ловко отпуская комментарии по поводу прочитанного. Ненароком нашли совершеннейший бриллиант, читали и словно бы видели всё, что описывает автор. Посмотрели на подпись – узнали лауреата всех театральных премий. Сделали перерыв.

А потом какой-то чёрт дёрнул Мару за руку. И, когда настала её очередь, она стала читать свою пьесу.

Уже после первых двух реплик поняла, что всё не то, не так, и вслух звучит как-то жалко, неправдоподобно. Куда-то делось ощущение полёта.

– Путаница с двойниками! Какой креатив попёр! – прокомментировал Петя. – Слушай, но эту тему, кажется, исчерпали ещё в семнадцатом веке. Диагноз: очередное сомнительное дерьмецо второй свежести.

– Погоди диагноз ставить, – попросила Мара, – может быть, там другая идея. Я чувствую.

Она часто выступала в роли адвоката неизвестных ей конкурсантов, поэтому Петя не заподозрил её в личной заинтересованности.

– Всё может быть. Если ты так думаешь… Ну, почитай из середины, – разрешил он, – а я покурю пока.

Он открыл форточку и впустил в кухню детские голоса и скрип качелей. Мара бездумно перелистнула страницы, потом стала читать из середины. Как назло, попалась сцена, которую невозможно было понять, не зная всего, что было до того.

– Да не, ерунда какая-то, – сказал Петя, – образованный графоман. Слишком гладенько всё. Вышел на пенсию, дети выросли. Чего ещё делать?

– Точно не годится? – спросила Мара.

– Не, в отвал. Давай, моя очередь читать.

Снова читали, всё было как в дыму. Хотя Петя, когда курил, чуть не по пояс высовывался в форточку. Вечером ему позвонили, и он, сложив на груди руки в индийском приветствии намасте, сказал:

– Меня тут зовут на одну презентацию. Я буду вынужден тебя оставить.

– Тебе за это заплатят? – безучастно спросила Мара.

– Нет, но будет богатый фуршет. Я принесу оттуда что-нибудь вкусное, а ты пока в тишине почитаешь, поработаешь. Ничего ведь, если ты дочитаешь сама? Там осталось всего-то штук пять. А завтра-послезавтра – выходной.

Петя ушел. Мара достала с полки «Записки о Шерлоке Холмсе» и читала до самого возвращения Пети. Потом сказала, что те пять рукописей не подходят. От Пети приятно пахло свежевыпитым коньяком. Он поставил на стол початую бутылочку, которую умыкнул с фуршета. Мара выпила целый стакан. Потом Петя обнял её. А она обняла его. И, обнявшись, они шагнули в его комнату.

Прошли означенные в договоре шесть месяцев. В последнюю неделю на Мару и Петю обрушился целый вал рукописей, так что они снова разделились и читали каждый у себя. Соединялись только ночью.

Потом обладатель чудесного гипнотического голоса выплатил им указанную в договоре сумму и даже добавил от себя по двести долларов. И тут Петя вспомнил, что поселился у Мары только на время. А теперь пора и честь знать. Дело в том, что из Петербурга приехала его девушка. Она закончила учебу, и родители сняли ей квартиру в Москве. Она думает, что он у друга остановился – ну, это ведь так, мы же всегда будем друзьями, мы никогда не потеряемся и т. д.

Мара немножко поплакала, когда он уехал. Потом достала с полки «Гарри Поттера» и перечитала от начала до конца, прерываясь только на сон. А потом – потом переписала пьесу полностью. И, переписав, поняла – вот оно. Да, ничего нового создать уже нельзя. Но всё то, что создаётся – оно так или иначе новое. Человек ведь тоже берёт половину генов от папы, половину от мамы. А при этом почему-то считается, что родился совершенно отдельный, новый индивидуум.

На следующий день Мара совсем успокоилась и пошла на первое попавшееся собеседование, о котором прочитала на сайте job.ru – и так попала в агентство «Прямой и Весёлый».

– Вот козёл какой! – не удержалась Кэт.

Они сидели в кофейне напротив метро «Марксистская». Сначала Кэт выпросила почитать пьесу, потом предложила зайти куда-нибудь после работы, поболтать. Потом сама вызвалась оплатить заказ.

– Да, именно козёл! – повторила она. – Он, значит, тобой воспользовался, и ничего не дал взамен.

– Это я им воспользовалась, – ответила Мара, – Чтоб оживить персонажей пьесы. Им внутреннего огня не хватало, а у меня своего нет. И я позаимствовала огонь у Пети.

– У-у, повезло козлище, – с завистью протянула Кэт. – Я бы хотела, чтоб кто-то загорелся – от меня. И я бы точно знала, что пусть не я создала шедевр, но зато я дала для него искру… Докажешь, вкусный чизкейк? Жаль, у нас в Архангельске пока не научились такие делать … Погоди, так получается, что ты никому свою пьесу ещё не показывала? Кроме этого козла, но он не в счет. Я первым читателем буду?

– Показывала кое-кому. Помнишь, директор премии с чарующим голосом? Я позвонила ему, и он помог встретиться с одним режиссёром. Режиссёр прочитал пьесу. Или просмотрел. Не знаю. Потом пригласил меня и говорит: «Вы, барышня, наверное, Чехова очень любите?» «Ну да», – ответила я. «Это видно, – ухмыльнулся он. – Лучше почитайте мою монографию “Искусство создания сценической композиции”. Тогда поговорим». «Вы, наверное, себя очень любите, – не удержалась я. – Это видно. Почитайте лучше Чехова». После такого разговора о сотрудничестве не могло быть и речи.

Кэт засмеялась, живо представив ситуацию.

– Но это же не единственный режиссёр в мире, – сказала она. – Поискала бы другого. Отправила бы пьесу во все театры.

– Ты не представляешь, сколько в стране таких, как я, немолодых молодых авторов. Никому не известных, да и не нужных.

– И представлять не хочу. Я бы всё равно отправила. Если будешь сидеть и молчать – кто узнает, что у тебя есть гениальная пьеса?

– О да, гениальнее некуда. Мельпомена и Талия в четыре руки уже плетут мне лавровый венок. Классики древности в смятении. Призрак Мольера удалился на Меркурий, в кратер своего имени, и сказал, что никого не хочет видеть в ближайшие лет пятьсот. Призрак Шекспира от зависти помешался и велел назвать себя призраком отца Гамлета. Призрак Чехова пока сохраняет внешнее спокойствие, улыбается и пьёт шампанское, но и он уже на грани нервного срыва. Ну и так далее. Ты прочитай, прежде чем хвалить. И вообще – уже заполночь. По домам пора.

– Вот попандос! – вскочила с места Кэт. – Как оно быстро летит, наше время! Это ведь я домой уже не успеваю! Маршрутки в двенадцать перестают ходить.

– Это где у нас такой ужас? Ты где живёшь, бедное дитя? – участливо спросила Мара.

– В одном уютном, тёплом, тёмном местечке на букву «Ж».

– В Жулебино, что ли?

– В жопе! Но зато плачу за отдельную квартиру смехотворные копейки. Только если маршрутка всё – значит, всё. Значит, хрен доедешь. И машины там раз в час проезжают. Слушай, можно я у тебя сегодня переночую? Ты говоришь, у тебя две комнаты…

Сказала – и пожалела о своих словах. Только что Мара ещё была полна сострадания к человеку, которому так неудобно добираться до дома – и вдруг голос её стал холодно-официальным, взгляд чужим.

– Извини, не получится, – ответила она, – я пока не готова пускать в свой дом новых постояльцев. Сколько с меня?

– Да я угощаю же, – напомнила Кэт.

– Нет, зачем же. Тебе ещё такси вызывать. Тысячи будет достаточно? Спасибо за приятный вечер.

Мара расплатилась, поднялась с места и двинулась к выходу. Кэт посмотрела ей вслед, потом слямзила со стола и сунула в карман неиспользованный пакетик с сахаром. Попросила счет. Достала из рюкзака телефон, выбрала нужный номер.

– Вас приветствует служба приёма заказов «Такси Вперёд!», – ответил ласковый синтетический голос.

Глава восемнадцатая. Закат над Зелёным морем

Наташа ещё могла отличить явь от сна, но сон от яви – уже нет. Хрупкий мир стал продолжением реальности. Прозрачный пассаж, в котором располагалась мастерская Рыбы, затесался среди лофт-апартаментов Саввинской набережной. Шумный базар с разноцветными овощами и фруктами стал частью Усачевского рынка. А старинный парк, в котором иногда гуляют миражные лошади, наверняка был продолжением Новодевичьего кладбища. Там в стене обязательно есть потайная дверь, надо как-нибудь сходить и проверить.

Наташа свободно ориентировалась в пространстве сна: могла найти мастерскую Рыбы даже с закрытыми глазами. Хотя погодите. Если она спит – то глаза её закрыты даже тогда, когда они широко открыты. Но не будем придираться к словам, потому что уже появился вдали прозрачный пассаж, его стены и крыша сверкают на солнце так, что кажется, будто здание охвачено огнём.

Наташа подошла поближе. По стене второго этажа скользил, как на коньках, какой-то человек. Видно, это был мойщик окон, потому что его коньки больше напоминали широкие щётки. Но как он умудрялся удерживаться на стене параллельно земле? Наверное, в хрупком мире особый закон тяготения, который не распространяется на мойщиков окон. Отполированные стены сияли так, что было больно смотреть, но человек продолжал выписывать кренделя своей показательной программы.

Зеркальный шар у входа недовольно звенел хрустальными подвесками: его тревожили шаги отвесного конькобежца. Внутри пассажа как всегда было торжественно и пусто. Тени, звуки и шорохи наполняли его.

Прозрачная стена мастерской бесшумно отъехала в сторону. Рыба сидел за рабочим столом, прямо перед ним висел плазменный экран, на котором, вместо изображения очередного заказа, выделялись чёткие контуры развёртки сложной геометрической фигуры. Наташа подошла поближе: чуть склонив голову, Рыба собирал какой-то предмет из деталей, вырезанных из местной разновидности очень плотного картона.

Уговор был такой: тот, кто спит, не должен отвлекать того, кто бодрствует. Ведь бодрствующий находится в своей реальности, требующей иногда скучных, нелогичных глупостей. Как объяснить Рыбе, что вовремя сдать в бухгалтерию расходную ведомость за месяц Наташе важнее, чем ощутить на своей шее прикосновение его губ? Нет, не так – что важнее, тут даже объяснять не надо – конечно, она с радостью отшвырнёт скучные чеки и квитанции, и выберет его. Но потом он проснётся, а она останется там, среди разбросанных квитанций и чеков.

Так и сейчас. Может быть, Рыба собирает машинку или паровозик для маленького противного аристократика? Которому приспичило срочно получить игрушку из рук именно этого мастера. Скоро поделка будет готова, и в окошке загорится огонёк.

Почувствовав Наташино присутствие, Рыба молча притянул её к себе, обнял – и снова вернулся к своему занятию. Она безропотно отошла в сторону.

Рыба сопел, менял местами детали, бормотал под нос привычное «Чтоб тебя ветром унесло!» По променаду, освещенному солнцем, пробившимся сквозь прозрачную крышу, прогуливались тени и люди. Наташа хорошо различала целые группы нарядных граждан. Должно быть, некоторые здешние жители так хотят похвалиться своими прекрасными одеждами, что это желание делает их видимыми даже для гостя из другого мира.

– Всё, – отвлёк от размышлений голос Рыбы. – На сегодня – всё.

Наташа подошла поближе. На столе стояла… стояло… покоилось… Ну, вот если взять маленькую копию Египетской пирамиды, несимметрично срезать углы, а на каждую плоскость прилепить домики, наподобие ласточкиных гнёзд – вот оно и получится.

– Какое…. странное, – сказала Наташа. – Это что и зачем?

– Это моя учёба. Видишь?

Рыба дотронулся пальцем до монитора и сдвинул развёртку в сторону. Теперь перед ним было изображение точно такой же маленькой пирамидки с гнёздами.

– А для чего это надо вообще?

– Чтоб глаза не ленились. И ум. Я и так слишком долго возился.

Оказалось, что все мастера несколько раз в год собирают и разбирают подобные головоломки или выполняют ещё какие-нибудь задания, специально разработанные учеными. Оценок никто не ставит, каждый мастер сам оценивает свой результат.

– Но зачем тебе учиться? – удивилась Наташа. – Ты же и так всё умеешь.

– Мастера учатся всю жизнь. Сначала учатся для того, чтобы их допустили до работы с материалом. Потом учатся в процессе работы. Потом – в перерывах между работой. Чтобы удержаться в столице, надо постоянно учиться.

– А художники тоже учатся?

– Нет. Им нельзя учиться своему ремеслу у других людей. Они проходят путь во тьме и одиночестве с самого начала. Набивают шишки, пока не получат умение от духов, с которыми танцуют на границе видимого мира. Я слышал о художниках давних времён, которые дерзнули учиться. Некоторым повезло, они смогли стать мастерами. Остальные погибли – они сделались никем. После этого вышел указ, под страхом всех наказаний запрещающий учить художников.

– А если мастер перестанет учиться – что с ним будет?

– Он растеряет умения. Вряд ли погибнет – внутри мы достаточно прочные. Но с жизнью в столице он может распрощаться. Добро пожаловать на окраину.

Рыбу передёрнуло от этой мысли – видно, «окраина» для него была чем-то сродни ссылке в Сибирь на вечное поселение.

Наташа вспомнила истории, которые старожилы агентства рассказывали о юности Прямого и Весёлого. Должно быть, в те времена друзья-совладельцы были мастерами – и очень хорошими мастерами. Пока не перестали учиться. Теперь они – никто. Отправить бы их на окраину жизни!

– А у вас есть такие люди… такой специальный отдельный лар… Вот они живут, ничего не делают, а всё равно живут? – спросила Наташа.

– Вообще ничего? – уточнил Рыба. – Или ничего такого, что можно увидеть глазами?

– Вообще ничего! Ничегошеньки! Коптят небо, потребляют всё подряд, другие им завидуют. Наверное, аристократы, да?

– О нет, им есть что делать. Они должны подчиняться строгим законам, жить безупречно, чтобы не уронить свою честь. Даже если ты рождён художником в семье аристократов – ты не станешь художником. Будешь плохим аристократом, который тратит все силы на то, чтобы жить по правилам. И духи к тебе не пробьются.

– Зачем же нужны такие правила?

– Аристократы принимают законы, по которым живёт вся Просвещенная Империя. Тот, кто создаёт законы для других, сам должен соблюдать ещё более строгие законы.

– Ага, значит, аристократы всё же производят кое-что – законы. Не подходит. Неужели у вас совсем нет людей, которые живут в своё удовольствие? Чтобы всё у них было, и ничего им за это не было?

– Таких я не видел. Разве что на окраинах. Если твой род, твоя семья кормит тебя, а ты упиваешься бездельем. Не могу представить себе такой род, но на окраинах чего не случится.

Похоже, для Рыбы и ему подобных «окраина» – явление несколько иного порядка, нежели Сибирь. Это миф о загробной жизни. Может быть, нет никаких окраин. А может быть, они только снятся столице Просвещенной Империи. Они ей снятся, а она в них верит.

Рыба выключил монитор и сдвинул его к потолку. Потом огляделся по сторонам и поместил пирамидку с гнёздами на свободную полку.

– Вот ты собрал эту хреновину, а дальше что? – тоскливо спросила Наташа. – Теперь ещё чашки лепить будешь, да?

Нарядные люди праздно прогуливались за прозрачной стеной. Это только с виду они такие беззаботные, а на самом деле каждый соблюдает строгие правила.

Рыба неторопливо вытер руки специальным жестким полотенцем, как он делал всегда после работы, снял свои смешные нарукавники и только после этого сообщил, что сегодня у него – день учебы. Он трезво оценил свой уровень, немного ужаснулся и теперь свободен. К тому же он подготовил для Наташи сюрприз. Сегодня один художник будет представлять в Галерее на набережной свою новую картину.

Они вышли из мастерской и влились в поток горожан, мирно текущий по бульварам и проспектам столицы.

– А к маме твоей когда поедем? – напомнила Наташа. – Неужели ты не хочешь найти путь от тебя ко мне?

– Очень хочу. Я поговорил с секретарём матери. Удивительно, но она уже знает, что у меня появилась какая-то особенная подруга. И потому настаивает, чтобы я непременно привёз к ней тебя. Каждое утро секретарь сообщает мне о свободных часах и минутах. Как только они совпадут…

Рыба говорил что-то ещё, но упоминание о «свободных часах и минутах» встревожило Наташу – словно она не доделала важную работу и напрочь об этом забыла. Маленький смерч возник где-то на периферии сознания. На него, как на катушку, наматывалось изображение – скоро смерч сметёт, вернее, намотает на себя весь хрупкий мир, а Наташу унесёт за тридевять земель. Почувствовав, что ноги её отрываются от земли, она обхватила Рыбу за плечи, прижалась к нему, закрыла глаза. Но даже с закрытыми глазами Наташа видела материализовавшееся воплощение своей тревоги. Смертельная воронка приближалась, но вращалась всё медленнее, как будто в ней заканчивался завод. Потом замерла и рассыпалась на крошечные цветные квадратики, которые растаяли в воздухе без следа. Тревога мало-помалу отступила. Наташа разжала руки.

– Представляешь, – стараясь говорить насмешливо и легко, сказала она, – Стоило вспомнить про работу, и меня чуть ветром не унесло.

– Я так и не понял, что ты делаешь на своей работе? – спросил Рыба. – Почему она вытворяет с тобой такие фокусы?

– Это сложно объяснить. Я чувствую, как жернова постепенно перемалывают меня, делая мукой для корпоративного пирога. И, о ужас, я сама своей работой привожу в движение эти жернова. Я продаю воздух. Даже нет. Я продаю представление о том, что воздух, которым можно дышать бесплатно, надо покупать. Ты каждый день делаешь своими руками что-то материальное. А я ничего не произвожу. Я – офисный планктон. Я только суечусь и молочу кулачонками воздух. Который потом пытаюсь кому-то продать. Когда я умру – не останется ничего полезного. Ничего, что помнило бы обо мне. От этого я особенно устаю. Потому что зачем я тогда?

– Когда я умру, надо мной можно будет насыпать курган из чашек, которые я сделал. Но я живу не для того, чтобы делать чашки, поверь.

– А для чего?

– Чтобы жить. Есть, пить, гулять, дышать, курить. Чтобы сниться тебе. Чтобы ты снилась мне.

Они свернули на тихую улицу. Чуть закопченные деревянные избушки, похожие на печки-буржуйки, торчали по обе стороны. Они стояли на кривеньких изогнутых ножках, обвитых серебристо-серым плющом, и казались одинаковыми, если бы не резьба: все дома были украшены по-своему. Как если бы собрались народные умельцы с разных концов земли, и каждый вырезал на вверенном ему строении свои национальные узоры. Наташа поманила Рыбу в заросли плюща. Серебристо-серые плотные листья скрывали от посторонних глаз уютную беседку с широкой скамьёй, обитой мягким материалом. До показа картины оставалась ещё масса времени.

Так бывает в хрупком мире: Наташа оглядывается по сторонам, видит дверь, которую раньше не замечала, открывает её и обнаруживает комнату, или просто матрас, висящий в пустоте. Она найдёт такой матрас даже в пустыне, если рядом будет Рыба.

По улице, мимо резных закопченных домов, прогуливались ни о чём не подозревающие граждане в нарядных костюмах. А тем временем в тайнике, совсем рядом с ними, в гуще серебристо-серых зарослей, сон и явь сливались в одно.

– Ну вот, теперь я готова к встрече с искусством! – объявила Наташа, помогая Рыбе освободиться из объятий плюща. Застёгивая свои крючки, он основательно запутался и чуть не остался в беседке навсегда, в качестве детали интерьера.

Они миновали квартал избушек на курьих ножках и вышли на набережную. К воде сбегали ступени, у причала стояли яхты, чем-то похожие на двухэтажные колымаги, что двигались по улицам города. Но всё-таки средства водного транспорта больше отвечали требованиям безопасности. Хорошо, что здешние жители понимают хотя бы это: лучше прослыть владельцем не самого оригинального корыта, чем уйти на дно вместе с тремя тоннами завитушек. А может быть, все самые нелепые лодки утонули, и это – естественный отбор?

– Хотел бы я знать, в каком мире останется душа наших отношений. – задумчиво произнёс Рыба.

– Почему – «останется»? – удивилась Наташа. – Что за пессимизм?

– Но ведь однажды – может быть, очень нескоро – мы умрём. И душа наших отношений будет искать воплощения.

– Брр. У вас же, вроде бы, нет никакой религии, кроме той, что художники – суть шаманы.

– Шаманы?

– В нашем мире ваших художников иногда называют шаманами. То есть наших тех, кто как ваши художники. Неважно. Так значит, вы тоже верите в души? И у вас есть свои на этот счёт теории? Или это какая-нибудь эзотерика с другого континента? Что такое для вас – душа отношений? Может быть, у нас тоже такое есть, только называется иначе.

– Душа отношений – в любом мире душа отношений. Представь, что два человека начинают общаться как-то особенно ярко – любить, уважать, ненавидеть, поклоняться. Не важен градус, не имеет значения направление. Важна взаимная избранность. И в тот момент, когда двое выделяют друг друга из толпы – зарождается душа отношений. И пока отношения живы – душа растёт и наполняется силами. Даже у отношений двух государств может быть своя душа. И у отношений двух групп людей. Но любые отношения однажды заканчиваются.

– И душа умирает?

– Нет. Душа готова воплотиться. Воплотиться в младенца.

– Значит, сначала появляется душа, а когда умирают те, кто её породил – она рождается уже у других людей, в виде ребёнка?

– Ну, если грубо вырубать из камня – то да, именно так.

– А когда человек умирает, куда воплощается его душа? В нового человека?

– Этого никто не знает. Может быть, она уходит в другой мир. Или воплощается в дерево.

– А как же жизнь после смерти? В хрупком мире никто в неё не верит?

– Есть много сказок про оживших мертвецов. Это выдумки, созданные рассказчиками-мастерами для увеселения. Они развлекают, но не рассказывают о том, что есть на самом деле.

– Жутковато жить, если после смерти тебя ожидает неизвестность. Мне больше нравится верить в переселение душ.

– Во что бы ты ни верила – ты не можешь этого знать наверняка. А значит, тебя всё равно ожидает неизвестность, – ответил Рыба.

С залива налетел порыв ветра, вероломный и внезапный. Пронёсся, как сверхзвуковой самолёт, вырвал с корнем синие ромашки, разметал горку расписных подушек, сушившихся на солнце, сорвал с Наташи шляпу, зашвырнул её далеко от набережной – и снова всё стихло.

– Бежим за ней, скорее! – крикнула Наташа.

– Так ветром же унесло, – отвечал Рыба, не трогаясь с места.

– Ну так я и говорю – бежим!

– Забудь. То, что уносит ветер, надо забыть.

И про шляпу больше не вспоминали. При следующей встрече Рыба подарил Наташе новую.

Сильный ветер был в хрупком мире редкостью. Чуть позже Наташа заметит, что с ветром здесь не состязаются, не спорят, не мерятся силами. Если что-то сделал ветер – значит, такова его воля.

Теперь прояснился смысл выражения «Чтоб тебя ветром унесло». Всё, что уносил ветер – забывали. И когда ветер уносился прочь – забывали и о нём тоже.

Галерея, в которой был намечен показ картины, оказалась небольшим скромно украшенным зданием с высокими куполообразными потолками. Оно чем-то походило на католический храм – обнаружились даже деревянные скамеечки для прихожан. Наташа поискала глазами орган – но он был задёрнут занавесью из небеленого холста, не разукрашенного даже какими-нибудь дешевыми стразами.

Все, кому повезло достать билеты на премьеру, приехали заранее и, должно быть, расселись по своим местам. Наташа видела тени, слышала обрывки разговоров, даже различала некоторых людей – немногих. Наверное, большинство из тех, кто пришел сюда, думают о картине, а не о том, как показать свои наряды.

– С-садись, – прошептал Рыба. Он очень волновался. И все тоже очень волновались. Это был первый показ работы, которую художник создавал двадцать лет. Последняя его картина до сих пор остаётся непревзойдённым шедевром.

«Интересно, – подумала Наташа, – что в наше время можно рисовать двадцать лет? Это же не “Явление Христа народу”. И каково это – каждый день, двадцать лет подряд, вставать, идти делать что-то одно? Одно и то же? Какое же это творчество? Это рутина, станок почище любого другого. Ведь уже вписался в это, и нельзя уйти. И каким уверенным надо быть. А вдруг ты двадцать лет подряд делал не шедевр, а фуфло?»

– Простите, место занято, – сказал куда-то в пустоту Рыба и положил руку Наташе на колени.

Наташа постепенно постигала причинно-следственные связи, царившие в хрупком мире. Любая встреча с произведением, созданным художником, будь то музыка, живопись, литература, декламация, танец – да что угодно, – происходила в одной из специальных галерей. Искусство нельзя было снять с полки и поставить обратно, нельзя было включить его и отвлечься на приготовление пищи. Каждое свидание с творением художника обставлялось как праздник.

– А если мне очень хочется послушать музыку, когда я готовлю обед? – спросила Наташа. – Мне что, самой себе петь?

– Почему? – удивился Рыба. – Никто не запрещает слушать музыку, сделанную мастерами.

– Ой, нет, всё. На сегодня теории хватит. Давай уже сюда своё искусство!

Постепенно в галерее стихли все шорохи. Освещение сделалось как в пасмурный июльский полдень, когда все небо аккуратно и ровно затянуто тонкими белыми облаками.

– Картина называется «Закат над Зеленым морем», – шепнул Рыба на ухо Наташе.

Невидимая рука дёрнула занавесь, та поползла в сторону, но вместо ожидаемого органа за ней обнаружилось огромное – метров пять в ширину – видение, нарисованное масляными красками, и при этом подвижное, словно живое.

Травянисто-зеленые волны спокойно дышали во сне. Красное солнце опускалось за горизонт, даря небу и морю оттенки, которые невозможно передать с помощью самой совершенной видеокамеры.

Время застыло и при этом двигалось. Все собравшиеся в зале оказались разом и зрителями, и частью картины. Постепенно скрылась из вида солнечная рыжая макушка, по небу побежали изумрудные облака, море стало тёмно-зелёным и вдруг отхлынуло, обнажив песчаное дно. На небе, не вполне утратившем изумрудный оттенок, повисла зеленоватая луна. Прорисована была не только каждая песчинка, но и каждый лунный отблеск на этой песчинке. Нервы – а может быть, какие-то мышцы, отвечающие за восприятие прекрасного, – напряглись до предела. Хотелось закричать: «Пожалуйста, поставьте на паузу или сделайте чуть похуже, это слишком хорошо, я больше не могу смотреть!»

Но закричать Наташа не смогла, как не смогла оторвать глаз от чудесного видения. Картина, как торопливый разговор на иностранном языке, была понятна в общих чертах, но ускользала в нюансах и деталях. Сил на понимание уже почти не осталось – но откуда-то взялись силы на то, чтобы запоминать.

Море царственно вернулось в своё ложе. На тёмных волнах покачивалась лунная дорожка. По небу двигались прозрачные облака, но различить их можно было только в самой освещённой точке неба – когда они, как тени привидений, проплывали под зеленоватой луной. И вдруг всё замерло. Теперь на картину можно было смотреть без тоскливого ощущения собственной недолговечности на фоне головокружительной необъятности мира.

В зале включили свет, кто-то откашлялся, кто-то всхлипнул, и тут раздались аплодисменты. Наташа хлопала в ладоши вместе со всеми. Она не видела этих людей, но разделяла их восторг. Овация постепенно прекратилась, лампы чуть пригасили, и тени замелькали перед картиной, освещённой словно бы изнутри, своим собственным светом.

– Подойдём туда. Теперь уже можно, – шепнул Рыба. – А в соседнем зале, на специальных экранах, показано каждое мгновение.

– Не надо в соседний зал. Я не смогу это… Ещё раз… Видимо, слишком велико искусство – его нелегко перенести.

– Так ведь для того оно и нужно. Человек должен уметь стойко переносить не только тяготы жизни, но и величие искусства.

– Жалко, что я художника не вижу. Опиши, какой он. Где стоит или сидит. Принимает похвалы? Раздаёт автографы? Это мужчина или женщина? Какого цвета волосы?

– Художник? А его здесь нет. Художники не показываются на людях, если можно этого избежать.

– Так странно, – помолчав, сказала Наташа. – Я мало что поняла, но такое ощущение, что я ненадолго тоже стала художником. Хочется петь, летать, танцевать вместе с духами. Кажется, они не будут против. А ты? Что ты ощущаешь?

– Наверное, то же, что и ты. Отец говорил, что сталкиваясь с чем-то масштабным, с тем, что на порядок крупнее нас, мы сами невольно становимся больше, поднимаемся выше. И даже если ты пока ещё не можешь всё постичь – напитывайся впрок, наполняй закрома, делай запасы. Вспомнишь и поймёшь, когда придёт время. И поднимешься ещё выше. Не прилагая к этому никаких усилий.

Море на картине было неподвижным, но от него исходил какой-то особый свет, создававший в воздухе тонкую вибрацию. Следом за Рыбой Наташа подошла поближе. И так стояла, глядя на лунную дорожку, пока в её сон не ворвался будильник. Картина вновь ожила, волны с шумом отхлынули, обнажая песчаное дно. Наташа открыла глаза, но всё ещё слышала шум волн. Она окончательно проснулась, но шум не стихал. Это соседи, жившие этажом выше, с утра пораньше наполняли водой ванну.

Глава девятнадцатая. Круговорот грехов

Ушел один осенний месяц, пришел другой. В «Прямом и Весёлом» подбили результаты сентября, провели итоговое совещание, длившееся всего каких-то четыре часа. Гогога, неожиданно для всех, но в первую очередь – для себя, оказался лучшим сотрудником месяца. Его Вирус Алим стал главным героем рекламной кампании, посвящённой новому лекарству от гриппа, и это принесло агентству несметные прибыли.

«Вирус Алим – сегодня вечером на Первом! – обескуражено твердил Гогога. – То ли я опопсел, то ли они в консерватории что-то подправили».

– Да всё с тобой в порядке, – не выдержала Вундеркинд Маша. – Ты нарисовал доброго обаятельного вируса, так?

– Так.

– А лекарство в костюме супергероя что с ним делает?

– Убивает.

– Сегодня вечером на Первом. Супергерой с нечеловеческим лицом убивает обаятельного персонажа. Всё с тобой в порядке. И радуйся, что убивают не тебя.

Гогога – лучший сотрудник. Надо быть к нему поближе. Вундеркинд Маша всегда знает, как завоевать чью-то дружбу. Хотя бы и на месяц.

Наташа вернулась в свой кабинет, рухнула за стол, включила телефон и с тревогой спросила у Кэт и Мары:

– Меня никто не потерял тут? На мобильном куча неопознанных пропущенных звонков. И двенадцать штук от родителей. Они меня не искали?

Оказалось – искали, ещё как. Закрутили целую историю с привлечением иностранных разведок.

Маме Наташи иногда снились дурные сны. Просто – дурные сны. Она просыпалась, тянулась к соннику Нострадамуса под редакцией народной целительницы из Конотопа и убеждалась в том, что сон действительно предвещает беду. У народной целительницы не было хороших толкований. В конце каждой страницы был помещен адрес её сайта и телефон, по которому можно записаться на приём, чтобы изменить свою судьбу народными средствами. Целительница из Конотопа была вездесуща и лично вела приём в двенадцати городах и тридцати восьми районных центрах. Но Наташина мама не верила в её целительские способности. Она верила только соннику.

Первый тревожный звонок перехватила Мара. Городской телефон на столе руководителя проекта надрывался около минуты, и она решила снять трубку и спросить, не случилось ли чего.

Случилось! Ещё как случилось! Ермолаевой-старшей приснился дурной сон. Она тут же позвонила дочери, и что же – Наташа не отвечает. Всё сходится.

– Наташа на совещании и мобильный отключила, – робко сказала Мара.

– Да? Она сама вам это сказала?

– Все так делают.

– Значит, вы не знаете, а говорите. Так вот что я вам скажу. Моя дочь никогда не отключает телефон. Она выключает звук! И всегда перезванивает. Или пишет СМС!

– Вы подождите, она перезвонит вам.

– Ждать – это терять драгоценное время!

В последний раз родительница теряла Наташу в пятом классе. Когда та, начитавшись приключенческих романов, подбила Светку вдвоём отправиться на Ленинские горы, искать сокровища.

С тех пор номер Светки – на всякий случай – всегда был у Наташиной мамы в телефонной книжке. Вот и на этот раз она первым делом позвонила в Германию и убедилась, что Наташи там нет. Эльза и Светка всполошились: они недавно читали в газете о том, как в России всё неспокойно! И сами попробовали дозвониться до Наташи. Дозвонились с первого раза. Трубку снял незнакомый человек. «Телефон я нашел в канаве, – сказал он, – иду на базар, продавать».

Фрау Ермолаеву поставили перед фактом. Попытались ещё раз связаться с новым владельцем телефона, чтобы узнать, где именно находится злополучная канава. Но абонент, конечно, уже не отвечал.

Мать снова позвонила Наташе на работу. Мара и Кэт, выслушав по громкой связи трагическую историю о найденном в канаве телефоне, побежали к переговорной, чтобы выяснить, куда дели их Наташу.

По очереди заглядывая в замочную скважину, убедились, что руководитель проекта в полном порядке. Стоит, уперев руки в боки, и что-то выговаривает Мите, который в ответ только мило улыбается.

Мара и Кэт вернулись на место и перезвонили Наташиным родителям. Но к этому моменту всё уже разъяснилось: оказалось, что Светка от волнения набрала не тот код и с обладателем телефона из канавы связалась по чистой случайности.

По всему миру протрубили отбой тревоги. Наташа не в канаве лежит убитая неизвестно кем, она на совещании. И телефон отключила, чтобы никто не мешал ей встать посреди кабинета во весь свой прекрасный рост, уперев руки в боки, и кричать на Митю, который опять завалил или вот-вот завалит всю службу.

В промежутках между переговорами с фрау Ермолаевой Мара собирала материалы для научно-познавательного сообщения в социальную сеть и выяснила, что аккурат на том самом месте, где находится сейчас агентство «Прямой и Веселый», только шестью этажами ниже и парой метров глубже, некогда располагалось чумное кладбище.

– То-то Снусмумра сказала, что у нас тут зачумлённая обстановка, – припомнила Наташа, – а Гогога даже вирусы начал рисовать. Но это ведь не опасно?

– Это было очень давно, – успокоила Мара.

– К слову о чуме! – оторвалась от работы Кэт. – Мне сегодня такой сон приснился! Вообще чума! Я даже во сне делала скриншоты и выкладывала их в Фейсбук, чтоб похвастаться. Только теперь найти не могу.

– Ты должна была выложить их не в Фейсбук, а в нашу сеть! – строго сказала Наташа.

– Ну так во сне же! – растерялась Кэт. – Я что, и во сне должна работать? А ты работаешь во сне?

Тему замяли.

На следующий день Кэт объявила, что этой ночью она снов не видела, скриншотов не делала и вообще не спала, потому что читала и перечитывала пьесу Мары. Пыталась всем её пересказать, но поскольку не выспалась, то путалась в сюжетных поворотах и добавляла от себя персонажей, так что слушатели решили, будто она пересказывает им последнюю серию «Шерлока». Потерпев поражение в устном жанре, Кэт потребовала, чтобы Мара и Наташа позволили ей выложить пьесу в социальную сеть «Trendy Brand».

– Это порвёт всех в лоскуты и размажет в сопли! – объявила она. – Клянусь вампиром семи богов!

– Чем-чем клянёшься? – переспросила Наташа.

– Вампиром. Семи богов.

– Это ещё что за чудище?

– Это страшная клятва. Уже не помню, где я её слышала.

– Пиром, – поправила Мара. – Клянусь пиром семи богов. Вам. Вам клянусь пиром. Вам пиром клянусь я.

– Да какая разница, чем я клянусь? Главное, что клянусь!

Но клятва не подействовала. Наверное, все семь богов разом сели на диету, и пир их оскудел.

Сначала – где-то с неделю – пьесу как будто не замечали вовсе, хотя статистика прочтений увеличивалась день ото дня. Мара заранее настроилась на неудачу и, видя, что прогнозы её сбываются, только мрачно посмеивалась. Наташа хмурилась – работать надо, а не глупостями заниматься. Кэт не сдавалась. Она разместила прямую ссылку на главной странице. Статистика посещений стала увеличиваться интенсивнее. Комментариев всё не было. А когда они появились, Кэт объявила их недействительными. Потому что такое могут написать только роботы-инопланетяне.

Наташа полистала эти отзывы: интересно знать, какие мысли посещают искусственный инопланетный разум. Но мысли были вполне обычные, земные.

«Привет всем ценителям прекрасного! У меня можно купить билеты в “Театр антрепризы у Кузнецкого моста” за полцены. Пишите в личку».

«а чего так много букв янипоняла? а почему нет картинок? кто-то осилил до конца? и как? стоит читать?»

«Респект, камрады! Долой копирайт!!! Вот здесь можно скачать все современные пьесы одним файлом (ссылка заблокирована как потенциально вредоносная)»

«А чо, мне понравилось. Только не понял, где смеяться».

«Пишет учительница из Самары. Хорошие люди, подскажите простую пьесу, которую можно поставить с шестиклассниками в драмкружке. Пожалуйста!!!»

«Автору необходимо добавить в сюжет зомби, секса и наркотиков. Диалоги – ОК».

«Насчёт билетов в “Театр у Кузнецкого” – если лень писать в личку, то вот моя почта и телефон (почта и телефон)»

Эти комментарии никак не отражали суть пьесы, и Наташа решила ознакомиться с нею сама. «Двойник двойника» – что за название? Действующих лиц всего трое: мужчина, женщина и проводник поезда. Наташа заранее заскучала и без особого интереса начала читать.

Очень скоро ей показалось, будто она вернулась в свой сон, в Галерею на набережной, и снова видит «Закат над Зелёным морем», и желает, чтобы зрелище это поскорее закончилось, и чтобы оно не заканчивалось никогда. Мужчина и женщина оказались не теми, за кого себя выдавали. Да и проводник неожиданно перевернул всю историю с ног на голову.

Пьеса, конечно, закончилась. Прошло два часа, рабочий день перевалил за середину. Наташа сидела за столом и чувствовала необыкновенный прилив сил. Ей казалось, что концерт она организует идеально. Да что концерт! Вот дайте ей парашют – прыгнет с парашютом, дайте крылья – на крыльях полетит.

– Ну, ну? – не выдержала Кэт.

– Я, конечно, не специалист… – помолчав, ответила Наташа. – Но, по-моему, это очень сильно!

– Ещё как очень! – уверенно заявила Кэт. – А если понятно только специалистам – то это сильно, но не очень.

– Как приятно внезапно оказаться в обществе знатоков искусства, – ни к кому не обращаясь, сказала Мара.

– Мы – твой первый худсовет! – объявила Кэт.

– Очень уж худ ваш совет, – отрезала Мара.

– Знатоки искусства нужны мёртвым художникам, – неожиданно для себя сформулировала Наташа, – а живым важнее поддержка. Поддержка – это мы.

– Ну, ну, ты ведь тоже почувствовала, как это гениально, правда, правда? – от переизбытка эмоций Кэт запрыгала на стуле.

– Почувствовала, но ты поосторожнее там с акробатикой. Сломаешь дорогостоящую мебель – будешь сидеть на коробках с полиграфией, – предупредила Наташа и, повернувшись к Маре, осторожно спросила:

– Слушай, но тогда зачем тебе наше чумное кладбище? Тут же это никому не нужно.

– Никому вообще ничего не нужно. Нужно только уметь расписываться в общем журнале в графе «Правила техники безопасности на рабочем месте – прослушал». И непременно синей ручкой, а если чёрной, карандашом, или какой-нибудь зелёной – это значит, что ты не соблюдаешь безопасность. Но когда начинаешь расписывать ручку, сперва непонятно, синяя она или чёрная. Я думала, меня здесь распишут, и я стану, как все, синяя. Но я – чёрная. Без вариантов.

– Так, кто будет приставать к тебе с правилами – отсылай ко мне! – распорядилась Наташа. Силы переполняли её, и сейчас она была готова воевать даже с Мамой.

– Или ко мне! – высунулась Кэт.

После этого разговора Кэт и Мара быстро спелись. Они блестяще справлялись с поставленной перед ними задачей, и социальная сеть набирала обороты.

Однажды Наташе на стол легла служебная записка с приложением нескольких чеков, списком ссылок и обоснованием трат. На казённые деньги Кэт и Мара купили пачку сигарет, бутылку водки, упаковку презервативов и сделали фотоколлаж.

Коллаж назывался «Круговорот грехов» и прилагался к записке и чекам.

На первом кадре была изображена пачка сигарет. Вместо предупреждения «Курение приводит к различным заболеваниям» к ней была прикреплена сходным образом оформленная табличка «Курение приводит к выпиванию». От этого кадра к следующему этапу грехопадения вела стрелка. На втором кадре красовалась бутылка водки, снабженная надписью «Выпивание приводит к спонтанному сексу». Неумолимая стрелка не останавливалась на этом, а указывала на третий кадр с изображением упаковки презервативов, информировавшей, что «Спонтанный секс приводит к курению». Таким образом, круг замыкался. И стрелка, выходящая из третьего кадра, вновь приводила к первому – с сигаретами.

К картинке было приколото несколько страниц с указанием ссылок на этот материал (а значит, на социальную сеть) в различных источниках.

– Налицо проблемы с логикой, – внимательно рассмотрев коллаж, сказала Наташа. – Вообще-то курение к выпиванию не приводит. Скорее – наоборот. И нет такого слова – «выпивание». А к курению приводит любой секс, не только спонтанный. Но приводит только тех, кто курит.

– Безупречная логика приводит к тоске и скуке, – ответила Кэт. – А наш коллаж приводит к веселью и перепостам!

– Допустим. А зачем было распечатывать все эти ссылки? На бумаге они не имеют смысла – на них ведь не кликнуть.

– Так бухгалтерия требует, – кротко пояснила Кэт. – Для отчета.

– Понятно. Ну, а что вы планируете делать с… хм… фотомоделями?

– Как большие – поделим по-братски! Босс выбирает первым, – подмигнула Кэт, указывая на полку, где отдыхали после утомительной фотосессии бутылка, презервативы и пачка сигарет.

– Нет-нет, это вы уж как-нибудь сами.

– Наш босс – безгрешный ангел! – сказала Кэт, обращаясь к Маре.

Можно было провести беседу об уважении к руководству, соблюдении субординации и прочих скучных вещах. Но на это ушло бы полчаса, а при невероятном умении Кэт уводить в сторону даже самый линейный разговор – и все сорок минут. Увеличить рабочий день на сорок минут ради нотаций, от которых вряд ли будет какая-то польза? На сорок минут позже встретиться с Рыбой? Ищите другую дуру! Наташа больше не из таких.

– Да, и прежде чем приступите к близкому знакомству с нашими фотомоделями, придумайте конкурс, чтоб взбудоражить публику, – вспомнила она. – Заказчик сказал, что у всех бывают конкурсы. И нам тоже нужен, чтоб он видел, как мы прислушиваемся к его советам.

– Не вопрос, – козырнула Кэт. – Призы в студию – и будет конкурс.

– Так… – Наташа окинула кабинет безумным взглядом: канцелярские принадлежности? Не то, и мало их, Мама удавится за каждую скрепку. Скидочные купоны? Это не призы никакие вовсе. Бутылка, сигареты? Пожалуй, не стоит. Всё-таки молодёжная сеть при поддержке КПМПМП, могут возникнут неприятности. – А в коробке там у нас дисков не остались?

– Мы их уже вернули на радио, – отрапортовала Кэт, – как было предписано!

– Поспешили… Э-э-э… тогда пиши. Победители получат стильные майки… Эксклюзив. Хенд мейд.

– А бюджет на этот хенд мейд у нас есть? – с сомнением спросила Мара. – А то нам же потом придётся раскошеливаться. Гогога мне жаловался…

– Есть сами майки. И будет здорово, если их действительно кто-то выиграет и станет с удовольствием носить.

Глава двадцатая. Краткая история «Свежих прикидов»

Итак, в начале двухтысячных Ермолаевы распрощались с вещевым рынком и арендовали помещение в торговом центре. От прежних владельцев им осталось наследство: бывалый лысый манекен с отломанной и подклеенной липкой лентой левой рукой, да три мешка разноцветных футболок и топов. Манекену подобрали новый парик, подрисовали расплывшиеся глазки и оставили на службе. Что делать с остальным богатством, было непонятно. Футболки и топы выглядели слишком просто, а Наташа настаивала на том, чтобы «Свежие прикиды» никогда не опускались до стандартов вещевого рынка. Потом она вспомнила школьные годы, купила на первом этаже того же торгового центра краски для росписи по ткани и усадила за работу сестру Аню.

На каждом предмете появился уникальный рисунок или надпись. Сначала Ане понравилась затея, и она перерисовала на футболки десяток любимых персонажей из диснеевских мультиков. Потом бессердечная Наташа потребовала рисовать что-нибудь посерьёзнее, и несколько маек было испорчено старательно выведенными надписями «Наташка дура дурацкая», «Жопа с ручкой», «Моя сестра злая ведьма» и так далее. К слову сказать, эти вещи, так же, как и «диснеевская серия», продались мгновенно. Но потом у Ани начался период творческого поиска, и она ударилась в абстракцию. Странные линии и фигуры разных цветов, разбрызганная, размазанная краска – всё это было для покупателей в диковинку. И они растерялись. «Мне нужна ещё одна футболка с Русалочкой. Что это за каляка-маляка?» – гневно вопрошала какая-то мадам, разглядывая футболку на просвет, словно ожидая увидеть разъясняющие замысел художника водяные знаки. «Это не маляка, а эксклюзивный хенд мейд! – отбивалась Наташа. – У нас продаётся интересная, уникальная одежда! А русалочек на любом вещевом рынке полно!» «Это точная информация? Пойду тогда на вещевой рынок, а то ребёнок без Русалочки на порог не пустит».

Анины художества немного повисели в самом дальнем углу магазина. Каждую неделю на них снижали цену, но это не помогало. Наконец, отец предложил просто дарить расписные майки каждому, кто купит более трёх вещей. Но некоторые покупатели отказывались брать эксклюзивный хенд мейд даже в подарок. Не доросли.

Чтобы «каляки-маляки» не занимали место, их вернули в те же мешки, в которых они лежали раньше (один мешок всё-таки удалось распродать, это окупило затраты на краску для росписи по ткани), и увезли домой, где сложили на антресолях.

Больше таких проколов у «Свежих прикидов» не было. Наташа сама выбирала, что будут носить в этом сезоне их завсегдатаи. Вещи заказывали по каталогам. Весь дом был завален журналами, почтовыми извещениями, рекламными буклетами. Вскоре отец освоил заказы через Интернет, и магазин начал активно торговать одеждой и обувью для представителей разных субкультур.

Наташа кое-как закончила институт, положила диплом на полку и забыла о нём, как чуть раньше забыла про «эксклюзивный хенд мейд».

Тучные годы, когда магазин процветал – о, что это было за время! Чистое счастье, каждый день – как целая неделя. Сколько всего происходило, какие люди приходили, какие истории рассказывали! Проснуться – и скорее туда, нырнуть в этот мир, где красивые необычные вещи находят идеально подходящих им людей. Здесь одевались молодые артисты и музыканты, и даже один пожилой контркультурный фрик. «Душенька, вы просто самородок, – говаривал он. – Вам непременно надо почитать что-нибудь по истории моды. Передайте-ка мне вон то кимоно и эти чудесные римские сандалии. А кардиганы в клеточку не годятся, нет. Прошлый век, дурновкусие и американщина». Он приносил журналы со своими интервью и рисовал автограф во всю страницу. За это Наташа делала ему скидку чуть не в половину стоимости. В благодарность контркультурный фрик рассказывал о «Свежих прикидах» на всех тусовках и вечеринках.

Разные люди бывали, некоторые бродили от полки к полке, как в музее, но ничего не брали и даже не трогали. Для них у выхода поставили стойку со всякой мелкой всячиной. Такие же точно серёжки, заколки, бусы, очки, значки и запонки можно было купить в любом подземном переходе. Это несколько противоречило общей идее эксклюзивности и оригинальности, зато никто не уходил из магазина с пустыми руками.

Каждый день до самого вечера Наташа носилась от кассы к примерочной, со склада в торговый зал. Какая она была стройная, какая красивая – и совсем без косметики! Некогда было краситься. Вперёд, вперёд! Глядя на неё, оживали наёмные работники, что-то менялось в их скучающих лицах уже через пару дней, и всё летело, искрилось, цвело, шумело и дышало. За час до закрытия в магазине чуть приглушали свет, включали медленную музыку, под потолком начинал вращаться шар, обклеенный осколками зеркала. Однажды на музыку прилетел местный охранник Саша, и они с Наташей танцевали в торговом зале, совсем одни. Вторая продавщица утирала слёзы умиления, спрятавшись в примерочной, чтобы не мешать.

С охранником Сашей было очень хорошо, но вскоре он купил автомобиль, бросил пить пиво и стал скучным. Потом хорошо было с кем-то ещё. Тратить время на флирт, ломаться и кокетничать было некогда – работа звала. «Ты – пойдёшь со мной!» – говорила Наташа. Парни посмеивались, но шли.

Родители занимались закупкой и логистикой, в идеологию магазина не вмешивались. Наташа подчинила всех – кроме Ани, у которой всё никак не заканчивался переходный возраст. Из чувства протеста она первой в классе влезла в школьную форму, которую снова решили ввести в обиход, потом записалась в районной библиотеке в кружок краеведения и на языковые курсы при шведском культурном центре. Она хотела изучать японский, но это стоило в три раза дороже, и Аню поставили перед выбором: либо шведский, либо не валяй дурака.

Вся жизнь Наташи протекала в торговом центре. На втором этаже – пять ресторанов на выбор. Есть кинотеатр, боулинг и игровые автоматы. Маникюр, парикмахерская, солярий. Тысячи огней, акции, скидки, суета, бесконечное пиршество потребления. Смену сезонов определяли по оформлению витрин. Если снег и ёлочки – значит, зима и скоро Новый год. Сердечки повсюду – Валентинов день и женско-мужские международные праздники, близится весна. Солнышки в зеркальных очках налеплены там и сям, манекены переоделись в купальники (все, кроме почётного инвалида труда из «Свежих прикидов», не подверженного сезонной моде) – лето. Оранжевые кленовые листочки и ребятишки с ранцами – это осень. А что на улице? Да какая разница. Утром – ещё темно. Вечером – уже темно. Раз в две недели Наташа устраивала себе выходной. Спала, ела, спала. Даже непокорная Аня ходила в такие дни на цыпочках, и получала за хорошее поведение до ста баксов «на карманные расходы».

Но однажды что-то щёлкнуло, переклинило, замкнуло в голове у владельца торгового центра. И в месяц январь, когда дела и так обстоят кисло, он без предупреждения повысил арендную плату.

Семейный бюджет пошатнулся, но выстоял. «Свежие прикиды» не сдавались. Наташа провела беседу с продавцами, но они и без того работали на износ. На помощь пришел текущий бой-френд Вадик. Он заманил в магазин весь свой офис (более пятисот человек), и благодаря этому беспримерному деянию задержался в Наташиной жизни на пару месяцев дольше, чем мог рассчитывать.

В феврале арендная плата возросла ещё немного. И потом ещё чуть-чуть в марте. В начале апреля пришла непонятная «Комиссия по трудовой гигиене» и наложила штраф. Отец кое с кем выпил, потом кое-кому «дал на лапу». Оказалось, что место, занятое «Свежими прикидами», приглянулось сети магазинов молодёжной одежды. Её владельцы уже подписали договор аренды на соседнее помещение, а заодно решили захватить и это, намоленное.

Ермолаевы собрались на семейный совет. Каждый выдвигал свои идеи спасения маленькой лодки. «Выслушайте сначала, не перебивая, – начала мать, – а потом кричите и топайте ногами. Нас приглашают поработать в магазине, который… ну, они всё равно займут наше место, нам с ними не тягаться». «Конечно, если мы заранее сдаёмся – то займут!» – не сдержалась Наташа. «Я же просила – сначала выслушайте. Всё будет как раньше. Как сейчас. Деньги – те же. Место – то же. Торговать будем молодёжной одеждой, а не брендовыми унитазами. Забот поубавится. Времени свободного – прибавится. Ты ведь буквально живёшь там! Подумай». «Всё не будет как раньше! – отрезала Наташа. – Мы не рабы!» Отец согласился, что работать на подлого захватчика как-то унизительно. Зато он нашел несколько павильонов на цивилизованных вещевых ярмарках – можно перебраться туда и начать всё заново. «Вешняки? Братеево? Покровское-Стрешнево? – нервно засмеялась Наташа. – А почему не Марс, Луна, Юпитер? Люди идут к нам именно сюда! Какой дурак попрётся за эксклюзивной одеждой на вещевой рынок? Мы затеряемся среди турецких абибасов и китайских луи виттонов!»

Аня, которой слова вообще-то не давали, тоже выступила с предложением. Она заявила, что умнее всего будет отказаться от помещения, но открыть Интернет-магазин. Тогда вопрос с арендой отпадёт сам собой, а «Свежие прикиды» с их культурой и идеями – останутся. Она сама готова побегать курьером, и одноклассников привлечёт к делу, недорого. «Какой Интернет? Кто там сидит, в твоём Интернете? Извращенцы и уроды, которым никто не даёт! – перебила старшая сестра. – Иди лучше учи уроки. Тоже мне, Чингачгук – вождь курьеров!» Наташа жила слишком насыщенной реальной жизнью – и потому о возможностях Интернета имела смутное представление.

Незваным гостем на семейный совет проник сосед – тот самый, который когда-то получал зарплату трусами и футболками. «Я слышал… это… у вас… ну, это…» – жадно поглядывая в сторону бара, промямлил он. Ему налили. Сосед ухнул стопку, другую, раздухарился, потом объявил, что готов оказать протекцию в субаренде ларька на Савёловском рынке. Около самого входа. Место бойкое, а мобильные телефоны нужны всем. «Какие телефоны? При чём тут телефоны? У нас эксклюзивная одежда!» – устало сказала Наташа, убрала со стола бутылку и закрыла бар на ключ. «Как хотите, – пожевал губами сосед. – Около самого входа ларёк. Бойкое место. Ну, не буду вам мешать. Поднимусь к Слонимским. Их тоже вроде увольняют». Захлопнулась за ним дверь, и Наташа сказала зло: «Видели, во что мы превратимся, если сдадим своё дело? Будем болтаться от двери к двери и по соседям побираться! Поэтому – никаких Савёловских рынков! Никаких новых точек или Интернет-магазинов! О работе на захватчика и речи быть не может! Всё обязательно наладится. Вот увидите. Не может не наладиться. Ведь правда – на нашей стороне! Будем стоять насмерть. Я спать там могу, в подсобках. С охраной вопрос решу».

Участники семейного совета разошлись в угрюмом недоумении. Зачем было собираться? Но командир ещё не исчерпал лимит доверия – ему поверили и на этот раз.

А что же командир? На самом деле, у Наташи просто не было сил на то, чтобы начинать всё заново – в том или ином виде. Принять один из предложенных вариантов – значило признать своё поражение. Предать «Свежие прикиды», постоянных покупателей, манекен с подклеенной рукой, пожилого контркультурного фрика. Поезд развил максимальную скорость и нёсся к пропасти в надежде перемахнуть её. Остановиться он уже не мог. Свернуть – тоже. За ним была правда. Впереди маячила надежда, кувыркалась в воздухе, корчила рожи, время от времени сдёргивала маску и оборачивалась безнадёгой.

Наташа боролась из последних сил, придумывала акции, генерировала идеи. Вадик не выдержал этой гонки и ушел – не к кому-то, а просто ушел. «Потому что тебе никто не нужен, кроме этого магазина!» – в сердцах сказал он на прощание. «Инфантильный эгоист, иди поплачь на плече у своей мамочки!» – ответила она. И добавила пару непечатных слов. Сейчас, когда жизнь висела на волоске, он не смел лезть с выяснением отношений! Слово за слово. Стало понятно, что после этого они уже не помирятся. Значит, не так были и важны друг для друга, и Вадик всё сделал правильно.

Прошло ещё две недели непрерывной горячки. Днём – стоять за прилавком и обдумывать стратегии выживания, ночью – обдумывать стратегии выживания и дремать вполглаза. Наташа стала похожа на ведьму и на сумасшедшую – глаза горят, не стриженные два месяца чёрные волосы с отросшими светлыми корнями торчат в разные стороны, на ввалившихся щеках – болезненный румянец.

Она и в самом деле заболела. Слегла в мае с ОРЗ, потом подскочила температура, следом пришла ангина, начались осложнения. На «Скорой» в больницу, там – отдельная палата, капельница, тишина и сон.

Несколько лет без отпуска. «Зачем мне отпуск, у меня каждый день – как карнавал на Кубе!» Полгода постоянного напряжения. «Они нас не закроют! Мы что-нибудь придумаем!» Вся усталость, всё, что накопилось, выходило с кровью, потом и мокротой.

После больницы – постельный режим дома. Аня превратилась в заботливую сиделку. Приехали на месяц Светка с Эльзой – одинаковые, как сёстры-близнецы: коротко стриженные, в дорогих очках, лёгкие, подвижные. Они-то и удержали Наташу от всех непоправимых шагов разом, когда Аня проболталась, что магазин сдали.

Как только Наташу увезли в больницу – отец ударил кулаком по столу и сказал: «Хватит! Наигрались в семейный бизнес! Надо ребёнка спасать, а не партизанить!»

Устроили прощальную распродажу. На торги выставили даже манекен с рукой, подклеенной липкой лентой, но администрация нового магазина в последний момент решила оставить его себе. Так он и наблюдал закат «Свежих прикидов», стоя на своём пьедестале, уже переодетый в какой-то неброский спортивный костюм.

Нераспроданные вещи привезли домой и отдавали по номинальной цене соседям и знакомым. Наташа не участвовала в этом. Она вообще ни в чём не участвовала.

Светка забежала перед отъездом. «Поправишься – и давай к нам, мы тебе приглашение вышлем. Отдохнёшь, забудешь. У Эльзы старший брат – холостой, владелец маленькой фармацевтической фирмы. А правда восторжествует. Правда, потом. Как завещал кто-то великий».

«Приеду, – пообещала Наташа, – как только восторжествует. Всё, иди, на самолёт опоздаешь!»

Ей было стыдно, что её видели больной, разбитой, раздавленной.

Правда и в самом деле восторжествовала, но эта правда имела довольно затейливый вид. Щука, слопавшая карася, недолго плавала в пруду этакой королевой. Пришло время, появилась акула – и нет больше щуки. Теперь весь этаж – и тот крохотный зальчик, где когда-то располагались маленькие несгибаемые «Свежие прикиды», и зал побольше, в котором до поры до времени царила молодёжная марка-захватчик, и ещё три помещения сверх того перекупил мировой бренд «Trendy Brand». Та самая суперсила, продвижению которой Наташа посвящает сейчас всё свободное ото сна время. Карася, конечно, уже не вернуть. Но щуке – поделом. Интересно, найдётся такой транснациональный кит, который однажды проглотит акулу и арендует весь торговый центр под собственные нужды?

После предательства родных – а Наташа восприняла это именно так – она отдалилась от них. Уходила из дома утром, возвращалась вечером. Шлялась без дела по улицам. Пробовала пить – невкусно. Курить – невкусно. Объедаться – тяжко. Шаг за шагом. До Кремля и назад. По Арбату и во дворы. По бульварам кругами. По набережной до Белого дома. Комнату они всё ещё делили с сестрой, но Аня заканчивала школу и собиралась уехать учиться в Стокгольм, по направлению от шведского культурного центра. Ну а что – зря она язык учила, что ли? Экзамены вступительные то ли сдавала, то ли уже сдала – и теперь дожидалась результатов.

Отец распределил остатки семейного бюджета по трём банкам. У одного внезапно отозвали лицензию. С тем, что удалось выбить, он втайне от семьи решил рискнуть на бирже. И оказалось, что это – его стихия.

Аня заявила, что никогда не сомневалась в родителях такого гениального ребёнка, как она, получила подзатыльник за наглость, кучу наставлений, деньги на первое время и уехала.

Сестру Наташа простила первой – что взять с ребёнка?

Аня регулярно пишет, звонит и приезжает на каникулы. У неё какая-то своя жизнь там, в городе, который стоит на островах. У неё есть парень, такой же длинноногий и худой, как она сама, и, если судить по фотографиям – они похожи друг на друга, как Светка с её Эльзой. Аня знает три языка и учит четвёртый – японский. Она – современный европейский подросток, человек мира. Уже даже не подросток. Ответственность и безответственность сочетаются в ней идеальным образом – так, чтобы она не пропала в жизни, и чтоб при этом окружающим не было с нею скучно.

– Ну, как там у вас? Кто сейчас президент? – спрашивает Аня по скайпу.

– Ты бы хоть погуглила для приличия.

– Погу – что?

– Тебя в Гугле забанили?

– Да ну что ты, я так. Просто поддержать разговор. Надо же о чём-то говорить.

Она так. Такая сестра. Другой нет. Надо любить её такой, не раздражаться. Ведь все черты, которые Наташу раздражают в Ане, она может с лёгкостью найти в себе. Или без лёгкости.

Хотя нет. В последнее время её раздражает в Ане то, чего нет у неё самой. И в первую очередь – именно лёгкость. Лёгкость, с которой та перескакивает с предмета на предмет, живёт, глядит на мир.

– Вспоминаешь там нашу лавку? – Наташа никогда не забывает об этом спросить.

– Какую лавку? Скамейку, на которой старушенции сидят? Как они там? Весь двор уже построили?

– Я не о скамейке. «Стильные прикиды» вспоминаешь?

– Да нет. Чего вспоминать о старом? Когда столько нового вокруг!

И это особенно раздражает. Для родителей и сестры магазин был просто вехой, занятием, способом заработать на жизнь. Они не видели в нём того смысла, той ценности, которые видела Наташа. Поэтому и сдали его так легко. И его, и Наташу.

Закипает злоба, медленно поднимается откуда-то изнутри, как лава по жерлу вулкана, сейчас выплеснется на голову маленькой дурочке…

– Эй, не обижайся, не люблю, когда ты такая! – кричит Аня. – Я всем рассказываю, какая у меня крутая сестра! У нас был лучший в мире магазин! А все, кто не согласен – дебилы умственно недоразвитые! Я тоже была немножко дебил. Ну правда. Смотри, как мне теперь стыдно!

Злоба затихает, змеёй уползает к себе в логово – до поры, до времени. Никто не смеет ставить под сомнение величие «Стильных прикидов»!

– Слушай, когда уже предки скайп заведут? – продолжает щебетать Аня, отметив, что опасность миновала. – Надоело звонить им по сотовому, как в каменном веке!

– Я им запретила ставить скайп. Сказала, что на мобильном Интернете он жрёт кучу трафика, тем более, что так оно и есть. А то будут целыми днями у монитора сидеть и следить за мной. И звонить: «Наташа, почему ты не в скайпе? Уж не убил ли тебя маньяк? Срочно выйди в скайп, маме сон дурной приснился!» А у Наташи, может, впервые за три месяца личная жизнь наклёвывается, и выйти в скайп она сейчас никак не может. Тебе хорошо, ты – далеко. А на мне за двоих отыгрываются.

– Да ладно, мне тоже звонят по триста раз в неделю. – улыбается Аня. – Но всё же ты зверь: скайп родным маме с папой взяла и запретила! Строгая госпожа – мечта унылого сабмиссива. Ну ладно, госпожа, мне пора в бассейн. Привет родакам!

– Беги…

И всё-таки она очень милая. Хорошо, если в будущем все люди будут такими. В Лондоне, Стокгольме и Москве. Живые, подвижные, без комплексов.

Взять ту же Кэт – она, должно быть, отлично уживётся в университете, где учится Аня. А вот Наташа – нет, не уживётся. Она – отсюда. Совсем здешний человек, и в других странах будет чужая. Как Мара. Но Мара – везде чужая.

Когда все вещи были распроданы и остались только «эксклюзивные майки», расписанные Аней, родители переехали на дачу, которую впоследствии превратили в загородный дом.

Наташа осталась одна, как и мечтала. Теперь у неё не было необходимости выходить на улицу, чтобы отдохнуть от домашних, и она очень быстро заскучала.

Опять столкнулась в супермаркете с Игорем. Он был обвешан детьми и покупками. Пока его жена выбирала бытовую химию, они с Наташей разговорились. Агентство «Прямой и Весёлый», из которого Игорь ушел в другую фирму, расширяет штат. Он может дать рекомендации. Пока его не забыли, к нему прислушаются.

Наташа не стала сопротивляться: рекламное агентство – пусть. Рекомендации – пусть. Что надо делать? Всё надо делать? О, это она умеет.

Её устроила зарплата, устроила полная занятость. Продавать своё время, получать хорошие деньги. Никаких отпусков на Бали, никаких автомобилей. Экономить. Отдавать деньги отцу – он знает, где их лучше хранить и как приращивать. Накопить огромную сумму, о которой невозможно думать без головокружения. Накопить, не думая о ней пока. И однажды – когда-нибудь, в далёком будущем, может быть, уже под старость – купить помещение и открыть в нём магазин. Из которого её уже никто не прогонит.

«Эксклюзивные майки» всё ещё лежат на антресолях.

– Где лежат? – переспросил Рыба.

Они сидели у Наташи в гостиной, вдвоём, в одном кресле.

– В таком специальном шкафчике над входом в кухню. Поможешь мне их достать?

Рыба оказался хорошим помощником – достал не только два мешка с футболками, но и позабытые на антресолях ботинки на высокой шнуровке, которые Наташа примерила и нашла ещё вполне годными.

Она не сразу смогла заглянуть в мешок с остатками прошлого – заварила чай, выпила его, открыла окно, закрыла. Но Рыба был рядом. И она решилась.

Наташа никогда не плакала из-за потери магазина. Она злилась, молчала, болела, ссорилась, ходила по улицам – но не плакала. И вот теперь, вдохнув знакомый запах, смесь нафталина и отдушки, она разрыдалась, уткнувшись в жилетку Рыбы, сотканную из самых сладких и крепких снов.

– Он был. Такой хороший! Совсем мой! Наш! А потом… Но он был! Знаешь, какой он был? Если бы ты видел, какой он был…

– Был, я верю, что был. Был, но теперь его нет. А ты – есть.

Он неловко, но крепко обнял её. Так они и сидели обнявшись – на полу, среди высыпавшихся из мешка разноцветных футболок.

Глава двадцать первая. Аудиенция в замке

Наташа плакала весь вечер на руках у Рыбы, потом сон, похожий на туман, успокоил её. Туман стал рассеиваться – но передумал. Она шла по незнакомой улице. Под ногами поблескивали металлические фигуры, напоминающие плотно пригнанные друг к другу детали тетриса. Из-за непрозрачной белой пелены было ничего не различить дальше двух метров. Очень неудобно – и совсем непонятно, где ты находишься.

«А какого, собственно? Это же сон!» – подумала Наташа. Пнула носком туфли металлические квадратики – они стали расползаться в стороны, из-под блестящего панциря показался знакомый тротуар, мощенный мокрыми камнями. Она дёрнула туман за краешек, потянула на себя, скатала в рулон и забросила в узкую щель между двумя домами. Так-то лучше. Теперь надо только подняться на верхнюю улицу, а дальше – дорога известная.

Но на этот раз что-то сломалось в Наташином внутреннем компасе. Она не нашла нужный поворот, зато обнаружила незнакомую арку, увитую синим плющом. Решила срезать дорогу – и попала в неизвестное место. Это, несомненно, был какой-то двор, хотя его дальняя граница скрывалась за горизонтом. Слева и справа стояли одинаковые одноэтажные домики с колоннами. На протянутой между колоннам верёвке сушилось бельё вперемешку с грибами. Где-то за домами шуршала метла. Звук её приближался. И казалось, что метла передвигается сама, без посторонней помощи, и вот-вот выберется на видное место и заметёт Наташу под колонны. Она обернулась – увитая плющом арка медленно отъезжала в тень, как будто отступала на цыпочках. Наташа крутанулась на пятке и побежала назад. Арка тоже побежала – прочь от неё. Двор растягивался то в ширину, то в длину, кривлялся, ухмылялся окнами, а она всё бежала, пока наконец не выбралась на знакомую улицу и не вернулась к начальной точке пути.

Она снова пошла в сторону прозрачного пассажа. На этот раз нужный поворот оказался на месте, посторонняя арка пропала. Зато, повернув там, где следовало, Наташа непостижимым образом вернулась на исходную позицию. Та же улица. Те же мокрые камни. И даже туман постепенно сгущается, и где-то по краям тротуара уже поблёскивает металл. Наташа снова попробовала потянуть туман за краешек – но пальцы словно угодили в миску с клейстером.

Пока видно хоть что-то – надо идти вперёд. Верхняя улица, нужный поворот. Следить за тем, чтобы дорога не дала фортеля – отлично, теперь широкий проспект… Наташа так обрадовалась проспекту, что не заметила то ли люк, то ли яму – шагнула вперёд и провалилась. Падение было недолгим. Наташа сидела на металлической мостовой, туман уже почти сомкнулся над её головой.

Верхняя улица… Поворот… Широкий проспект… Смотреть под ноги… Визг тормозов…

Она сидит в прозрачной капсуле, на расшитых подушках. Мимо проплывают окна, в которых отражается небо. Значит, её везут куда-то. Наташа ударила кулаком в потолок.

– Выпустите меня, гады! Я хочу видеть Рыбу!

– Хочешь видеть – спускайся ко мне, – отразился от стен голос Рыбы. – А я должен следить за дорогой.

«Куда спускаться-то?» – подумала Наташа. Но тут часть пола отъехала в сторону и открылся лаз.

Наташа безрассудно прыгнула вниз. Не успела она испугаться, как приземлилась на пружинящий диван. Рядом сидел Рыба. Он сжимал в руках шар из тёмного матового материала и медленно вращал его то влево, то вправо. В центре шара располагался медный штырь, с помощью подвижного шарнира прикреплённый к толстой трубе, уходящей в пол.

Сквозь частично прозрачные стены были видны диковинные многоколёсные велосипеды – по левую руку, и ряды двухэтажных автоколымаг – по правую. Ситуация прояснилась: Рыба и Наташа едут на прогулку в частном экипаже, и застряли в элегантной столичной пробке.

Первый этаж громоздкого транспортного средства напоминал сильно обезображенный тюнингом салон обыкновенного автомобиля. Узорчатые резные стены были сделаны из стекла и блестящего белого металла. На потолке завис литой стеклянный дракон, или змей, или какой-то дальний его родственник.

– Это кто у тебя? – спросила Наташа.

– Вымышленное чудовище. Покровитель путей и путешествующих. Кроме него, здесь нет ничего интересного. Лучше возвращайся наверх. Скоро выберемся из города, и вокруг будет много примечательного.

– А можно остаться?

– Можно. Просто оттуда лучше будет видно то, что вокруг.

– А отсюда лучше будет видно тебя. Куда мы едем и зачем?

– За город, в замок моей матери. Сегодня она нас примет.

Наташа впилась ногтями в обивку дивана. Значит, очень скоро они узнают, где пролегает дорога между хрупким и жестким миром.

Она попробовала представить эту дорогу – горный перевал. С одной стороны – Москва, с другой – столица Просвещенной Империи. А может быть, не перевал, а тоннель. Спускаешься под землю где-нибудь в районе Владыкино, а выходишь уже здесь, возле галереи на набережной. А может быть, им предстоит путь неблизкий. Где-то в джунглях Амазонки стоит древний храм. Храм – это портал. Портал ведёт в какие-нибудь дебри здешнего мира. Но это неважно. Важно, что скоро они узнают всё наверняка. И смогут встретиться наяву!

Нескладный четырёхколёсный автомонстр неторопливо полз по проспекту.

– Без второго этажа эта колымага могла бы развить большую скорость! – не выдержала Наташа.

– Мы спешим? – удивился Рыба. – Мать всё равно не сможет принять нас раньше назначенного времени. Кроме того, по столице не полагается ездить слишком быстро.

– И без украшений было бы лучше. У нас делают автомобили обтекаемой формы. Для автомобиля важна скорость!

– Я не собираюсь участвовать в соревнованиях. Мне надо просто доехать до места.

Свернули на широкую полупустую улицу, и сразу стали двигаться быстрее. Рыба предложил выбрать музыкальное и ароматическое сопровождение, чтобы поездка прошла приятнее. Наташа сказала, что ей приятно находиться рядом с ним без всякого сопровождения.

– Когда ты сегодня заснула ко мне, всё было как обычно? – спросил Рыба

– Я… как будто заблудилась. Всё было как во сне. Ну, как в обычном сне. Я искала тебя и не могла найти.

– Потому что меня не было здесь. Я сидел около твоей кровати, стерёг твой сон. Тебе нужно было крепко-крепко заснуть, чтобы не проснуться посреди дороги.

– Так смешно. Ты был там, а я была здесь.

– Ты была и там, и здесь. Там ты спала и во сне крепко держала меня за руку, чтобы я не исчез. И в то же время ты была здесь и искала меня. Но я всё-таки проснулся и покинул тебя: пришло сообщение от секретаря моей матери. Она нас очень ждёт.

– А вдруг она меня не увидит? – спохватилась Наташа.

– Не беспокойся. Мать – из древнего рода торговцев. Настоящий торговец не упустит из виду ни одной редкости.

– Ну, хорошо, а если я её не увижу?

– Такую женщину просто невозможно не заметить.

– А всё же? А вдруг?

– В таком случае я сам спрошу у неё про телефон и про то, как он у нас очутился. А ты будешь подсказывать нужные вопросы.

– Слушай, а как же твоя работа? Ты что же, прогуливаешь? А заказы кто делать будет?

– Вернёмся – и сделаю всё, что полагается. Я не знаю, что мы услышим. Вдруг…

– Лучше молчи, – Наташа запечатала его рот своей ладонью, – а то страхи материализуются!

– М-м-м… Я опасаюсь этого, – продолжал Рыба, – а работа – лучший способ упорядочить мысли.

Наконец они выбрались за пределы столицы. Нескладная повозка стала набирать ход.

Как на дне чаши, город покоился в долине, окруженной горами. Дорога медленно поднималась вверх, петляя и кувыркаясь. Казалось, что она сделана из разноцветных деталей детского конструктора. Арки, горки, трамплины – всё как будто сложено из кубиков.

– Это чтоб не заблудиться? – спросила Наташа.

– Чтоб не сойти с ума от однообразия.

– Многие сошли уже?

– Неизвестно. Никто не рискует делать одинаковые трассы.

Двухэтажная колымага уверенно карабкалась в горы, как крошечный фуникулёр, так что Наташа была вынуждена признать некоторые преимущества здешнего транспорта.

– А сколько лет твоей маме? – спросила она.

– Сто тридцать.

– Такая старушка?

Рыба ничего не ответил.

– Это же в каком возрасте она тебя родила?

Снова молчание.

– Тебе самому-то сколько?

– Семьдесят три.

– Что?! Да ты врёшь!

– У вас какая средняя продолжительность жизни?

– Ну, лет сто. А у вас?

– Лет двести.

– Тогда всё правильно, – успокоилась Наташа. – Вы же все долговязые как слоны. А слоны живут дольше. И дольше развиваются. Бывает год за два, а у вас – два года за один. Значит, тебе по нашим меркам… лет тридцать шесть с хвостиком.

– Почему это с хвостиком? – Рыба недовольно заёрзал на водительском месте.

– Это так говорится. Не в том смысле, что у тебя сейчас вырастет хвост! А выглядишь на все сорок.

– А ты – на все пятьдесят.

– Будем считать это попыткой сделать комплимент и замнём тему, – сказала Наташа.

Покорив самую высокую вершину, двухэтажный автомобиль начал спускаться в соседнюю долину.

– Слушай, а если у вас два года как у нас – один, то в каком возрасте у вас… Ну, можно друг с другом? Это самое… – Наташа замялась.

– Объединить две жизни в одну? – догадался Рыба.

– И это тоже…

Оказалось, что в хрупком мире никто не создаёт семей до пятидесяти лет. Есть, конечно, исключения, и запретов не существует: достигнув двадцатилетнего рубежа, каждый волен хоть на следующий день соединить свою жизнь с жизнью другого человека. Но это считается неприличным. А в хрупком мире свято соблюдают приличия. Создавший семью до вступления в возраст зрелости бросает тень на весь свой лар. Считается, что до пятидесяти лет человек хрупкого мира не способен полюбить по-настоящему. Но познавать других и себя ему не воспрещается, и даже настоятельно рекомендуется, так что молодые люди активно встречаются, проводят вместе время, заводят романы сразу с несколькими партнёрами.

По достижении возраста зрелости заканчивается сезон вечеринок, да все и так от них изрядно устают. Теперь уже люди осознанно разбиваются на пары.

– А у тебя была пара? – спросила Наташа.

Рыба кивнул.

– И что? Расскажи про неё. Почему вы расстались?

– Её зовут Мида. Она плетёт одежду из разноцветных ниток.

Наташа недовольно засопела. Мида ещё какая-то, её только не хватало!

– Мы расстались, потому что я слишком мало говорю, – продолжал Рыба.

– А ей надо, чтобы мужик тараторил как радио?

Рыба беспомощно взглянул на неё, как делал всякий раз, услышав подряд несколько непонятных слов.

– Ну, она хотела, чтобы ты не замолкал?

– Ей было со мной скучно.

Наташа задумалась. Как с Рыбой может быть скучно? Какое счастье быть рядом с ним, даже просто находиться в его мире и знать, что он где-то здесь, лепит очередную чашку, зажигает в ней огонь.

– Для того чтобы оказаться рядом со мной, ей не нужно было засыпать или ждать, чтобы заснул я. Я всегда был рядом. Мы даже сняли одну большую мастерскую на двоих, чтобы не расставаться. И, наверное, из-за этого расстались так скоро.

Двухэтажный автомобиль выбрался на прямую дорогу, напоминающую самое обыкновенное шоссе, и помчался вперёд с хорошей скоростью. Рыба замялся, потом смущённо сказал, что замки торговцев – кхм-кхм – не слишком эстетичны. Люди этого лара живут, как хотят, и у них свои представления о красоте. Так что он заранее извиняется за всё, что Наташа увидит внутри и снаружи.

Замок напоминал фабричное здание, построенное в начале ХХ века. Внушительная махина из красного кирпича, а вокруг – подстриженные зелёные газоны.

Наташа и Рыба оставили свою колымагу в подземном гараже примерно в двухстах метрах от краснокирпичной махины и дальше пошли пешком. По широкой, тоже кирпичной, лестнице поднялись на второй этаж. Здесь было пусто и гулко. Наташа огляделась по сторонам, задрала голову вверх. В самом центре сводчатого кирпичного потолка распустился каменный цветок, щедро выбеленный мелом. Из цветка торчал позеленевший от времени медный крюк. На крюке висела люстра, похожая на перевёрнутый экраном вниз чёрно-белый телевизор. Рыба с кем-то поздоровался, кому-то строго сказал: «Мне назначено!», шепотом добавил: «Чтоб тебя ветром унесло!», и они с Наташей пошли вперёд по длинному коридору. В коридоре не было окон и дверей, он был опутан зелёной ковровой дорожкой, которая извивалась не хуже, чем горный серпантин: то взбиралась на стену, то пересекала потолок, то спускалась под ноги посетителям, то снова, не усидев на месте, устремлялась вверх.

Открылась дверь – должно быть, вырубленная из какого-то тысячелетнего родственника нашего дуба.

– Это её кабинет, – тихо сказал Рыба.

Наташа вошла и в первый момент ощутила только простор и свободу. В помещении было множество произвольно прорубленных там и сям круглых окон, так что оно напоминало огромное решето. Потолок уходил вверх метров на двенадцать. Стены из голого кирпича кое-где были задрапированы бархатными портьерами. Светило солнце. Повсюду копошились разноцветные коты: карабкались по бархату вверх, сидели на подоконниках, умывались в углу, играли с солнечными лучами. Коты как коты. Только коротконогие, как таксы. Наташа даже вспомнила название породы – «манчкин». Год назад родители загорелись идеей завести коротколапого котика, но быстро остыли, сообразив, что он вряд ли уживётся с длинноногой охотничьей собакой.

Из-за обилия котов, солнца и пространства Наташа не сразу разглядела массивный стол из чёрного камня и сидящую за ним женщину. Но хозяйка заметила их сразу. Царственно поднялась с места и двинулась навстречу гостям – словно не ступая по полу, а плавно перетекая из формы в форму. Когда она подплыла поближе, Наташа вдруг отметила, что перед нею – улучшенная копия Мамы. Такая Мама версии 2.0. Эта высокая пышная дама с красными, под цвет кирпича, кудрями до плеч могла бы занять первое место на конкурсе «Миссис топ-менеджер». Если бы снизошла до него. Как и от Мамы, от неё исходил мощный поток энергии (Мара называет его «харизма»), но энергия эта не давила, не пригибала к земле. Она обволакивала уютом, в ней хотелось купаться, как в море, качаться, как на волнах.

Хозяйка ещё не сказала ни слова, а Наташа уже готова была на всё ради того, чтобы заслужить её благосклонную улыбку.

Поток энергии приблизился вплотную к посетителям. Наташа подумала, что «миссис топ-менеджер» непременно протянет руку для поцелуя. Но этого не произошло – последовало рукопожатие, мягкое, как прикосновение кошачьей лапы. Лапы, которая может и оцарапать.

– Нита, – просто сказала эта невероятная женщина.

– Наташа, – представилась Наташа и присела в неловком реверансе.

Нита сделала приглашающий жест, и гости проследовали за нею к каменному столу с узкой щелью-пепельницей и уселись в удобных, но слишком просторных креслах вокруг. Рыба тут же достал откуда-то из карманов бумагу с картинками и табак, полюбовался на рисунки, запомнил их и начал крутить самокрутки – сначала матери, потом себе.

– Вот как он умудряется это делать – совершенно не понимаю, – покачала головой Нита. – Одним движением. И ни крошки не просыпает. А я – знаешь, Наташа, как я кручу сигареты? Это просто стыдно себе представить.

Рыба горделиво вскинул голову. Наташа искоса взглянула на него: неужели он не понимает, что мама просто выдала ему небольшой аванс за то, что он, как послушный мальчик, привёл познакомиться свою девочку?

Миссис топ-менеджер вытащила из ящика стола длинный мундштук, прикурила сигарету, внимательно оглядела Наташу.

– Оригинальный стиль, – сказала она чуть погодя, – редкий товар. Бесценный. Не понимаю, что такая девушка нашла в столичном бездельнике.

– У Ниты все бездельники, кто спит больше трёх часов в сутки, – пояснил Рыба.

Наташа смущённо улыбнулась.

– Какая милая улыбка. Знаешь, у меня есть два младших сына. Сейчас они в пути – торгуют за границами Империи. Но скоро вернутся. Ты из какого лара? Я всё устрою. Неделя не закончится – ты уже будешь наша.

– Она из другого мира, – сказал Рыба. Ему на колени мягко прыгнул серебристый кот.

– Погладь лучше малыша за ушком. Видишь – он выбрал тебя. Что они только в тебе находят? Предатели, я же вас кормлю! Как ты сказал – «из другого мира»? С северного континента, что ли? Не бывает людей из другого мира, бывает мало денег для того, чтобы все об этом забыли.

– Я вообще не отсюда, – сказала Наташа. – Я сплю. И ваш мир вижу во сне. Там, у меня, тоже есть деньги, но сюда их не пронести.

– Спишь? – недоверчиво переспросила Нита и легонечко прикоснулась к Наташиному плечу.

– Сплю, – неуверенно отвечала та. А вдруг? А что, если…Трава – зелёная. Стены – кирпичные. Подход – деловой. В самый раз для жесткого мира. Разве что коты… Уж слишком они разноцветные, это чересчур даже для манчкинов.

– А если я прижгу тебе руку? – весело спросила Нита таким тоном, каким обычно спрашивают «А давай я налью тебе коньяка». – Раз ты – сон, значит, тебя нет. Тот, кого нет, не чувствует боли.

Она взяла мундштук за самый кончик, как волшебную палочку, и медленно потянулась к Наташе. Та ойкнула и отдёрнула руку раньше, чем закончился этот жестокий эксперимент.

У Рыбы на коленях сидело уже три кота, он по очереди чесал их за ушами и беспомощно вертел головой, но вмешиваться не смел.

Нита ловко кинула недокуренную сигарету в прорезь в центре стола, хлопнула в ладоши. Коты разбежались по углам.

– Не нравится мне ваш столичный табак, – сказала она, брезгливо поджав губы. – Пойди в приёмную, возьми в шкафчике мой любимый.

Рыба поднялся на ноги, отряхнул кошачью шерсть со своего костюма и безропотно побрёл к выходу.

Дверь закрылась. Нита поманила Наташу пальцем, и та послушно пересела поближе.

– Я тоже из другого мира, – тихо сказала хозяйка.

– Тогда понятно, – Наташа ещё раз огляделась по сторонам. Пожалуй, она бы и сама отгрохала себе такой замок – с высокими потолками, круглыми окнами и стадом котов.

– Мы похожи, – как бы отвечая её мыслям, сказала Нита, – я это сразу поняла, как только увидела тебя. Наш мир – мир женщин. Мужчины… в молодости они кажутся загадочными и интересными. Но ведь если вдуматься – они нужны только для продолжения и укрепления рода. У меня три сына. Двое продолжают моё дело. Выбирай любого из двух, и я помогу тебе подняться очень высоко.

«Она… ровесница моей прапрабабушки… Мать моего мужчины… Что происходит вообще?» – мелькнуло у Наташи в голове.

Где-то в недрах замка звякнул колокольчик. Другой отозвался этажом выше. В Наташином воображении пронеслись жуткие картины: Рыба с кинжалом в спине лежит в коридоре, молчаливые слуги закатывают его тело в зелёную ковровую дорожку. Какие-то люди хватают Наташу и волокут в золочёную клетку, пахнущую восточными благовониями. Вокруг ковры, розовое масло и рахат-лукум. И она уже больше не просыпается, потому что никакие законы не действуют на территории замка Ниты.

Открылась дверь, вернулся Рыба с кисетом в руке. Молча сел за стол и стал крутить новую самокрутку. Коты побежали к нему, быстро перебирая короткими лапками.

– Мы с тобой ещё поговорим, – сказала Наташе хозяйка и повернулась к сыну. – Ну, что тебе надо? Неужели пришел просить денег?

Рыба укоризненно взглянул на неё.

– Он гордый. Он никогда не просил у меня денег. Даже когда нуждался. Отказывался, когда я предлагала, – тут же поправилась Нита. – Так что тебе? Нашел невесту и решил заняться торговлей? Зов крови? Только скажи – мы вернём тебя, никто и вспомнить не посмеет, что ты был мастером. Сейчас у меня хватит на это и денег, и власти. И твой отец уже не вмешается. Жаль, что в твоём детстве у меня не было таких возможностей.

Рыба положил на стол готовую самокрутку, легонечко отпихнул особо настырных котов и сказал:

– Меня устраивает моё место. Я хочу поговорить про одну вещь, которая всегда была в твоём кабинете. Но сейчас я её здесь не вижу.

– Понимаю, про что ты хочешь поговорить, – лучезарно улыбнулась Нита и заложила самокрутку за ухо, как простая базарная торговка. Потом поднялась со своего места и подплыла к сыну. Протянула руку, чтобы погладить его по голове, но он отстранился. Рука замерла в воздухе, затем плавно опустилась. Скрестились взгляды. Наташа сидела в кресле, и чувствовала себя неуютно, как ребёнок, который никак не может понять, почему его родители стали вдруг такими чужими друг другу. Нита первой отвела взгляд, улыбнулась и погладила сына по плечу. Он тут же размяк, немного ссутулился.

– Всё личное я велела унести в комнату для праздничных снов. Вставайте, лентяи. За мной!

Нита отперла потайную дверь, скрытую под бархатной портьерой. В полутьме проступали контуры винтовой лестницы. Вслед за хозяйкой «лентяи» поднялись на третий этаж и оказались в коридоре с прозрачными стенами. Приглядевшись, Наташа поняла, что это огромные аквариумы, в которых среди бурлящих, мчащихся в разных направлениях струй воды перекатываются разноцветные мячики.

В конце коридора обнаружилась ещё одна массивная дверь. Нита толкнула её, и все трое оказались в полутёмной комнате, освещенной торшером, похожим на связку факелов. В глубине, за широкой кроватью – что это? Неужели – распятие?

Хрупкого мира не существует. Есть только колония людей, живущих по своим правилам, но не забывших полностью традиции предков. Чтобы не вырождаться, они заманивают к себе девушек из большого мира. Где эта колония? В Южной Америке? В Антарктиде? Мир так велик! Но сейчас всё откроется. Скоро жизнь изменится. Пусть на полюсе, пусть под землёй, пусть в батискафе капитана Немо, но вдвоём, рядом с Рыбой!

Нита провела рукой по стене, в помещении стало светлее. Нет, показалось. Просто мраморная Т-образная полка, что-то вроде высокого столика в изголовье кровати, в центре которого стоит длинная узкая коробка.

– За мной, не отставать, – скомандовала хозяйка.

Проходя по комнате, она задёрнула шторку, но Наташа успела заметить портрет Рыбы. На портрете волосы у него были коротко подстрижены, он сидел за столом в застёгнутом на все пуговицы мундире, задумчиво подперев голову рукой. Вокруг валялись исписанные и скомканные бумаги, но ему словно не было до них никакого дела.

Между портретом и торшером с факелами стояла сплетённая из золочёной (или даже золотой?) проволоки скамейка, над которой висела полка из того же материала.

– Вот, – сказала Нита, указывая на нескладную вазу, похожую на маленького светящегося снеговика. На дне вазы горел огонь.

– Да нет же, – вдруг засмеялся Рыба. – Не для того, чтобы похвастаться своим детским творением, я привёз её сюда. Думаешь, я совсем идиот?

– Боюсь, что да. Может быть, это я хотела похвастаться твоим детским творением? Об этом ты не подумал?

Рыба сник.

Телефон стоял на полке, чуть поодаль – Наташа сразу увидела его и протянула руку, чтобы снять трубку. Но трубка и телефон представляли собой единое целое. Наташа попробовала покрутить диск. Не вышло.

– А почему он не работает? – растерянно спросила она.

– Как он должен работать? – удивилась Нита. – Он стоит тут и украшает. Что ещё? Подпирать им кадки с овощами?

– Он ведь нужен для того, чтобы звонить!

– Для того чтобы звонить, нужен гонг. Ты с окраины своего мира, что ли?

– Мама, откуда у тебя это украшение? – спросил Рыба.

– Это подарок твоего отца. Он же был очень… совсем как ты, – Нита достала из-за уха самокрутку (почтительный и услужливый сын был тут как тут со своей зажигалкой, похожей на карманный фонарик) и закурила, позабыв про длинный мундштук, оставшийся в кабинете. – Однажды во сне он увидел предмет странной формы и непонятного назначения. Днём он никак не мог забыть этот предмет, а ночью сон повторился. Так продолжалось несколько дней и ночей. Твой отец нарисовал странный предмет в трёх проекциях, но всё равно не смог его забыть. Тогда он отнёс рисунок одному мастеру и заказал сделать этот предмет. И только после этого сон перестал его тревожить. Он подарил эту вещь из сна мне. Такого украшения нет больше ни у кого в нашем мире. После этого я согласилась быть с ним. Вскоре он подарил мне тебя.

И тут Наташа поняла, чей портрет скрывается за шторкой – это не Рыба в странном мундире. Это его отец, ученый.

Нита затушила недокуренную сигарету прямо о полку и положила её рядом с вазой-снеговиком. Потом сняла со стены щётку с красиво изогнутой резной ручкой и стала медленно смахивать пыль с телефона. Рыба осторожно взял Наташу за руку, указал подбородком на дверь, и они оставили хозяйку наедине с её воспоминаниями. Спустились на второй этаж по винтовой лестнице. Проскочили кабинет и даже умудрились не выпустить в коридор ни одного кота. Сбежали вниз по кирпичным ступеням и, не оглядываясь, поспешили в гараж, на поиски своего драндулета.

Двухэтажный автомобиль взбирался на гору в полной тишине.

– Значит, твой отец был в нашем мире, – нарушила молчание Наташа.

– Значит, был. Но тоже только во сне. Наши торговцы найдут дорогу куда угодно – если в этом есть смысл. Должно быть, с вами невыгодно торговать.

– Нас просто так не обманешь потому что! – заступилась за жесткий мир Наташа. И вдруг вспомнила:

– Слушай, а что ты мне втирал про дикарей с крашеными волосами? Это шутка такая? Или твоя мама – дикарь?

Рыба нервно встряхнул головой – он не мог выпустить из рук рулевой шар, чтобы поправить упавшую на глаза прядь.

– У твоей матери красные волосы, – с расстановкой сказала Наташа. – А ты уверял меня, что у вас красятся только дикари. Или красный – её настоящий цвет?

– Ненастоящий. Торговцы должны выделяться, чтобы люди сразу видели, кто перед ними. И не особенно доверяли. Закон велит торговцам красить волосы в цвет старого кирпича или носить особые остроконечные колпаки того же оттенка.

Оказалось, что почти тысячу лет назад к власти в Империи пришел большой аскет. Во имя благополучия народа он издал указ, направленный против торговцев. Отныне в города разрешалось завозить только жизненно необходимые предметы. Если мастер мог продавать свои товары без посредников, торговцы должны были забыть путь к его дому. Может быть, благодаря этому указу мастерам теперь и живётся так хорошо.

Торговцам запретили селиться в городах. Многие отказались от своего лара и бежали на окраины, предпочтя судьбу безродных жителей. Остались те, кто не мыслил свою жизнь без торговли.

Когда аскет умер, его наследник дал торговцам слабину, но полностью не отменил направленный против них закон. Они по-прежнему не могли селиться в городах, и сталкивались со многими ограничениями. По мелочам. Но это были неприятные, а порой и оскорбительные мелочи.

Закон имел неожиданные последствия, полезные для всех жителей Империи. Благодаря ему произошел огромный скачок в развитии транспорта. Поскольку торговцам выгодно продавать свой товар в городах, а жить в городах им запретили, они были заинтересованы в развитии быстроходных средств, позволяющих покрывать большие расстояния за пару часов.

Торговцы первыми обзавелись скоростными мобилями и летающими велосипедами. Это была штамповка, но штамповка быстроходная. Ни в столице, ни даже в срединных городах такого бы не допустили. Но торговцы живут в своих замках, по своим правилам, делая вид, что они всё ещё соблюдают древний закон и очень от него страдают. Именно торговцы следят за тем, чтобы этот закон не отменили окончательно – иначе они утратят все привилегии несправедливо притесняемого лара, с таким трудом завоёванные за последнюю тысячу лет.

– Какая странная неприязнь к людям, которые просто делают своё дело, – заметила Наташа.

– В древности верили, что торговля разрушает личность, – пояснил Рыба. – Постоянно обманывая, ища выгоду, человек перестаёт быть человеком. Торговцев даже хоронили вдали от других.

– Надо же. А у нас в средние века за оградой кладбища хоронили актёров.

– Художников?

– Не всех художников. Только тех, которые представляли на сцене разные выдуманные истории.

– Они сами сочиняли то, что представляли?

– Нет, наверное. Обычно сочиняли всё же драматурги.

– А где хоронили драматургов?

– Да кого где. Кого – как попало. Кого – с почестями.

– Но ведь актёры ничего не придумывают и не могут быть опасны. За что же их так?

– Я точно не знаю, – сказала Наташа. – Наверное, за то, что они делают придуманное – настоящим. Вдыхают в него частицу себя. Ведь написанная история оживает только в подготовленной голове. А хороший актёр любую историю может оживить так, что в неё поверит даже дикарь. Человек, имеющий власть над дикарями – опасен… И всё-таки объясни, зачем я ношу эту шляпу, раз красные волосы в вашем лучшем из миров – совсем не редкость?

Рыба немного помолчал, собираясь с мыслями. Наконец признался:

– Если кто-то увидит рядом со мной женщину из торговцев – могут подумать, что Нита победила и я возвращаюсь в свой прежний лар.

– Но ты же не возвращаешься? И кому какое дело? Всем наплевать.

– Не всем. Пересуды сильнее правды. Зародится тень мысли, пойдёт слух, возникнет сплетня. И под этим предлогом Нита найдёт способ прибрать меня к рукам. Товар, в который было вложено столько денег и надежд, проявил своеволие и убежал в столицу. Но я – не товар, и я сам по себе. Никогда к ним не вернусь. Уж лучше – окраина.

Дорога пошла вниз. Наташу немного укачало, она откинулась на удобную подушку и закрыла глаза. А когда открыла – увидела потолок своей комнаты.

Посмотрела на часы – полчаса до подъёма, но спать уже не хочется. Выглянула в окно. Монастырь, массивный, как замок Ниты, стоял словно по пояс в молоке. Со стороны реки на Новодевичий сквер наползал туман.

Глава двадцать вторая. Кладбище выходного дня

Дождь пунктиром намечает план будущего наступления штормового фронта. Тонкие иголочки-капли впиваются в лицо. Все кругом болеют, или заболевают, или боятся заболеть. Самые счастливые – ухаживают за больными. По Москве бродит какой-то новый вирус гриппа. К обычным симптомам прибавляется безнадёжное уныние.

Как здорово в такую пору субботним хмурым утром просыпаться вдвоём, идти на кухню, варить кофе или какао, неспешно строить планы на день.

Но Наташа просыпается одна. Одна варит кофе. Кофе убегает, к чёрту кофе, чтоб его ветром унесло. Тогда – какао. И побольше рассыпчатого песочного печенья. А планов никаких нет. Вот если бы Рыба… Но это невозможно. Сейчас, когда так его не хватает, ему даже позвонить нельзя.

Хорошо устроился, конечно. Уснул – и попал на всё готовенькое.

Наташа словно забыла о том, что и сама засыпает «на всё готовенькое». Видимо, кто-то чихнул на неё в метро, и вирус гриппа запустил в её организм свои ядовитые корни.

«Давай, поной! – одёрнула она себя. – Советую применить уловку номер ноль!»

Когда у Наташи случается кризис, когда решение не желает приходить, когда ситуация кажется безвыходной, она гуляет по Новодевичьему кладбищу – благо, от дома до него недалеко. И что-нибудь обязательно придумывается.

Главный подвиг – одеться и выйти без зонта под мелкий незначительный дождик. Всё остальное – чепуха.

Старая гвардия покинула скамейку запасных – на них это не похоже. Сиживали и под ливнем. А, нет, вот они, митингуют рядом с двухэтажным полуразвалившимся домиком. Раньше там было общежитие работников какого-то завода, потом завод переехал за пределы города, а кто остался в общежитии – непонятно. Старушки по очереди позируют перед камерой «Вестей». Поодаль стоят под парами полицейская машина и «скорая помощь». Что-то случилось. «А, потом прочитаю в Интернете», – подумала Наташа, ускоряя шаг.

Большой город учит не принимать близко к сердцу чужие беды – иначе сердца не хватит. Протянуть руку помощи утопающему – да. Но не толпиться вокруг тела, выловленного из реки – телу уже ничем не поможешь, и зрители ему не нужны. То же и с прогулкой по кладбищу: это не прикосновение к чужой скорби, а маленькое бегство в тихое, спокойное место, где не снуют туда-сюда кричащие дети, не носятся на роликах и велосипедах подростки, не орут нестройными голосами пьяные люди-овощи.

Старая гвардия лопочет, шумит, топает ногами; у них на всех – одно большое сердце, охотно переживающее, пережевывающее, перемалывающее чужие беды и радости.

«О, Ермолаевых-то старшая кудась намылилась по такой погоде. По кладбищу, что ли, гулять? Самое время!»

По случаю выходного дня на кладбище пришли туристы с экскурсоводом. Фотографируются на фоне могил. «Скоро, скоро все там будете!» – злорадно думает Наташа.

А нет, не будете. Там – будете, здесь – нет. Здесь хоронят только тех, кто чего-то стоит.

Раньше Наташа – одна, или со Светкой – нередко прогуливала здесь школу. Бродила от могилы к могиле. Гоголь, Чехов – портреты в кабинете литературы. Военачальники и герои – это уже из истории. Профессор Вернадский в стеклянной нише. Наверное, великий человек был, раз его именем метро назвали.

Сейчас всё изучено, всё известно, а тогда Наташа ходила по кладбищу и обнаруживала всё новые и новые имена. Было странно узнавать, что любимые киногерои тоже умирают. И этот умер. И этот тоже. Как-то раз, вернувшись после такой прогулки домой, она неожиданно для себя написала рассказ. О том, как некий человек гуляет по кладбищу, читает имена на памятниках. Удивляется тому, что его кумиры, которых он совсем недавно видел по телевизору, умерли несколько лет назад. А потом видит могилку, на которой стоит табличка с его собственным именем. Дата рождения совпадает. Дата смерти – два года назад. И он вспоминает, что да, именно тогда он совершил предательство. Даже так – Предательство с большой буквы. А значит – с тех пор не живёт. Не может считаться живым.

Эту историю Наташа сочинила в седьмом классе – и с тех пор не перечитывала. В седьмом к ним пришла новенькая. Катя её звали. Пока классная руководительница представляла её будущим соученикам, на задних партах шушукались, придумывая новенькой прозвища и испытания. Наташа и Светка даже внимания на эту Катю не обратили – делились летними впечатлениями, строили планы на ближайшие две недели.

– Ермолаева! – вдруг сорвалась на крик классная. – Ты этот год тоже с замечания хочешь начать?

Почему-то она недолюбливала Наташу, а Светке многое прощала. В прошлом году, например, эти неразлучные подружки, вместо того, чтобы идти на линейку, посвящённую первому сентября, наблюдали за ней из окна туалета, передавая друг другу театральный бинокль Светкиной мамаши. И что же? Их накрыла завуч, и вкатили тогда Наташе замечание – на всю первую страницу дневника. А Светка почему-то отделалась выговором в кабинете директора. Но она всё равно потом разрыдалась.

– А я ничего, – лучезарно улыбнулась Наташа и сложила руки на столе, как идеальный первоклассник с плаката.

– Я вижу, как ты «ничего». Пересядь на соседний ряд. За первую парту.

Первая парта в третьем от окна ряду считалась почему-то местом для дураков и изгоев. Она называлась «болото». Никто там не желал сидеть добровольно. Учителя это знали, и сажали в «болото» провинившихся.

А беспечная новенькая, которой никто, конечно, не объяснил про «болото», подошла к Наташе и села рядом с ней.

– Болотницы! – раздалось с последней парты.

– А ты, Кимчук, пойдёшь сразу к директору! – рявкнула классная.

Но Наташа уже стала «болотницей». На перемене Светка куда-то удрала вместе с другими девчонками, осталась одна новенькая. Пришлось Наташе рассказать ей о том, в какую ситуацию они попали.

– Ты можешь пересесть, – благородно сказала она. – Новенькая, да ещё и «болотница» – тяжелый случай.

Но Катя благородно согласилась разделить с Наташей её участь.

После уроков Светка снова куда-то исчезла, и Наташа с Катей пошли домой вдвоём. Катин отец был военным, и они довольно часто переезжали из города в город. Она успела повидать столько, и так интересно рассказывала об этом, что Наташа решила во что бы то ни стало чем-нибудь удивить её в ответ.

Вечером позвонила Светка и извинилась. Сказала, что ей после школы нужно было к какой-то левой тёте на какой-то несуществующий юбилей, а вообще она на стороне Наташи и не считает её «болотницей». Видно, мамаша сделала ей внушение: Светка дожила до седьмого класса, и по-прежнему делилась с мамочкой всеми своими секретами.

– А мы с новенькой очень шикарно погуляли без тебя, – ответила Наташа.

Осень выдалась тёплая, и Наташа показывала Кате Москву. Они гуляли по набережной, заходили в Лужники, углублялись в переплетение улиц.

Через неделю Кимчук попался за курением в туалете и под общий хохот был перемещён в «болото». Наташу помиловали, и разрешили ей пересесть обратно к Светке. Но они с Катей гордо заняли последнюю парту – ту, за которой раньше сидел сосланный ныне Кимчук.

Из «болотниц» они тут же превратились в «нормальных», и девчонки потянулись к Кате – слушать её истории. Но Наташа была при ней как бы на особом счету. И после уроков они по-прежнему гуляли только вдвоём.

Однажды, после совместной прогулки по Новодевичьему кладбищу, Наташа и написала историю о Предательстве с большой буквы.

На следующий день принесла тетрадь в школу и под большим секретом показала Кате. Та прочитала с интересом.

На большой перемене Наташа списывала у Светки домашку по алгебре, сидя в пустом классе (математик всегда забывал запереть его на ключ, за что часто получал нагоняй от директора). Почерк у Светки был разборчивый, и Наташа управилась с работой за пять минут до начала урока. Решила выйти, прогуляться. Убрала свою тетрадку в портфель, Светкину взяла подмышку и двинулась к выходу. Но возле неплотно прикрытой двери остановилась.

Из коридора доносился голос Кати и хохот одноклассников. Обидно перевирая содержание, новенькая пересказывала всем Наташину историю! Вышла какая-то стыдная глупость, а в конце оказалось, что рассказ посвящен Кимчуку, которого Наташа тайно любит аж со второго класса. Тут следовало бы поймать лгунью на слове: Кимчук остался на второй год в третьем классе, и во втором ещё не учился с Наташей и её одноклассниками, но кого интересует правда, когда всплывают такие подробности?

Наташа вернулась к своей парте, села, чтобы обдумать месть. Но мыслей никаких не было. И злости не было, и обиды. Стало как-то пусто – и внутри, и на всей земле, что ли. Как в песне поётся: «Опустела без тебя земля». Только это про другое песня.

С хохотом ввалились одноклассники в кабинет математики. Катя прошла мимо Наташи, не взглянув на неё, и села к вредной Инне, метившей в королевы класса. И тут Светка – которой Наташа так и не вернула тетрадь – собрала свои вещи и пересела к ней.

– У нас сегодня день перемещений, – рассеянно сказал математик. – Ну, давайте приступим к занятиям.

Светка и Наташа молча сидели весь урок, во все глаза пялились на доску, стараясь не глядеть друг на друга. На перемене, не обращая внимания на смешки и гримасы, Светка отвела Наташу в сторону и предложила мир. У Кати, мол, закончились байки о путешествиях, а внимание чем-то удерживать надо – вот она и рассказала всем о Наташиной истории. А можно почитать?

– Никому читать не дам!!! – выпалила Наташа.

Но со Светкой, конечно, помирилась.

Наташа очень быстро восстановила свой имидж в глазах одноклассников. Кате не удалось стать наперсницей Инны, зато последняя всё-таки выбилась в королевы класса. Наташа и Светка вновь были неразлучны, они смотрели сквозь Катю, как сквозь мутное, в разводах, стекло. История про кладбище отправилась то ли в кладовку, то ли в макулатуру. А через полгода Катиного отца отправили служить на Дальний Восток – и о ней тут же все забыли.

Все, да не все. Оказалось, что бедолага Кимчук успел в неё влюбиться. От тоски он совсем перестал учиться, курил, не скрываясь, и даже, говорят, его видели пьяным. Он, конечно, опять остался на второй год.

Наташа отмахнулась от воспоминаний, оторвалась от туристической группы, запутала следы.

Тихо вокруг, покойно. Пахнет толчёными листьями, на грязи замешанными, горьким дымом и почему-то – берёзовыми вениками. По чёрному камню медленно, торжественно вышагивает голубь. Вот он замер, прислушался, вздрогнул – и сорвался с места, полетел куда-то, хлопая крыльями. И снова – тишина. Ограда шершавая, калитка приветливо распахнута – заходите, гости дорогие. Нет уж, спасибо. И вы к нам – тоже не вылезайте. «Горьким словом моим посмеюся» – надпись с торца могильной плиты. Тишина такая, что ею, вместо ваты, можно перекладывать хрупкие ёлочные игрушки. На чёрном камне – букет каких-то сухих полевых цветов, высохший, почти прозрачный. Букет прикрывает часть надписи: «…Николая Васильевича Гоголя…», – и снова букет, теперь уже красных, сочных, свежих гвоздик.

На стене чуть поодаль – мраморные таблички, портреты, вазочки как ласточкины гнёзда, лампады. Кем были эти люди, как попали сюда, где теперь их родственники?

Прошел кладбищенский служитель с чёрной тележкой, полной листьев. И тишину будто выключили. Но покой (не вечный, а просто – покой) остался.

Кладбище было тихим и чистым. Светлым. Все, кто лежал здесь, оставили после себя нечто такое, что обессмертило их. Каждый надгробный камень, каждый постамент как будто говорил: «Смерти нет!»

Совсем иное впечатление производило кладбище, где были похоронены бабушка с дедушкой. Их участок теснили могилы молодых людей, не доживших до тридцати. Памятники на этих могилах были не в пример роскошнее не только скромного креста над могилой Ермолаевых, но и надгробных плит на Новодевичьем. Но что, кроме роскошных памятников, оставили после себя эти парни?

Это были герои своего времени, но не те безымянные герои, о которых соседка говорила Наташе: «Твои женихи погибли в Чечне». Наташа знала – её женихи остались в живых. Но стали женихами тех девушек, чьи женихи погибли в Чечне. Просто потому, что тем девушкам очень было нужно выйти замуж. А Наташе был нужен комфорт и взаимопонимание. Она слишком многого требовала.

Может быть, она и от Рыбы требует слишком многого? Ведь она получила, что хотела – комфорт и взаимопонимание.

Наташа смахнула листья с незнакомой могилы. Как по-разному сложилась судьба этих людей после смерти. Все они чем-нибудь прославились. Все заслужили право лежать на Новодевичьем кладбище. Но о ком-то будут помнить и через триста лет. А кто-то забыт уже теперь. Да и могилы: за одними ухаживает администрация кладбища, за другими – родственники, за иными вообще никто, и они поросли травой.

В Питере, рассказывала Мара, есть кладбище, на котором похоронена Арина Родионовна. Могила её не сохранилась. Но разве кто-то забыл няню Александра Сергеевича Пушкина? «Выпьем с горя; где же кружка?» – эта строка будет покрепче иного памятника.

Наташа дошла до границы кладбища, уперлась в стену. В этой стене обязательно должна быть калитка, ведущая в древний парк хрупкого мира. «Обязательно, – прошептала она детское заклинание, – или я так не играю!» Вот где-то здесь – непременно. Наташа даже вспоминает эту калитку – она видела её, и не раз. Такая чугунная, старая, иногда бывает на замке, амбарном ржавом замке, а иногда – нет. Там щеколда ещё есть, с обратной стороны, но её легко отодвинуть. Когда калитка не на замке и не на щеколде – она скрипит на ветру. Иногда к ней привязывают разноцветные ленточки. Такая совсем настоящая калитка, которую мало кто замечает, а за калиткой – деревья с синими листьями и миражные лошади. Наташа прошла вдоль всей стены, до самого конца. Калитки не было. Не было никогда. Как никогда не было наяву пути из одного мира в другой.

Откуда-то набежали туристы – три группы собрались, окружили Наташу, спутали со своими, стали хлопать по плечу, тянуть в кадр. Щёлкали фотокамерами немцы, громко переговаривались итальянцы, дисциплинированно слушали экскурсовода японцы. Голубь пролетел над землёй низко-низко и прежде, чем скрылся в кустарнике – угодил в пять или семь объективов.

Уже на выходе Наташе на глаза попалась вывеска «Сувениры». Это что-то новое. Или раньше она просто её не замечала? Но какие сувениры могут быть на кладбище? «Купи маленькие надгробные камешки знаменитостей, и собери у себя на столе воспоминания о тех, кого любишь»? Или даже так – «Купи маленькие надгробные камешки с наклеенными на них белыми бумажками, и впиши имена тех, кого не любишь». Пусть даже эти люди ещё живы. Особенно – если ещё живы.

А что, хорошая идея. Надо подкинуть Маре и Кэт, пусть разовьют.

Глава двадцать третья. Жить реальной жизнью

Вода переливалась через край ванны. Так буднично и просто. Наташа стояла рядом и смотрела на дело рук своих. Где же трагедия? Где спецэффекты? Где Годзилла, выходящий из бурных вод? Где, наконец, стоны утопающих? Молитвы крыс, не успевших покинуть корабль? Мудрый взгляд старого капитана, который навсегда остаётся на своём капитанском мостике?

Катастрофы не случилось. А если не удаётся устроить катастрофу даже в собственной ванной – то нечего воду расходовать. Тем более что год назад во всём подъезде поставили счетчики. Наташа закрыла краны, отчерпала излишки в раковину, вытерла пол. Выпустила воду и встала под душ.

«Подруга, живи реальной жизнью! – сказала она себе. – Невозможно так больше. Я обычная тётка, а не кисейная барышня. Во мне нет ничего возвышенного. Я хочу быт и уют, хочу семью, хочу ребенка. Но для этого мы с Рыбой должны оказаться в одном мире – в его, в моём, неважно. Но не спать. Невозможно зачать ребенка, когда одному из вас всё только снится. Да что ребёнка! Невозможно привести Рыбу в компанию, невозможно познакомить с друзьями, тем более что его никто не видит.

А если увидят? Знакомьтесь, ребята, это – мой мужчина из снов. Он мне снится, и мы с ним спим. А потом я ему снюсь, и мы с ним снова спим. Он живёт в другом мире, и я чуть ли не каждую ночь гощу у него. А он – у меня.

Такое кому скажешь – и не заметишь, как окажешься в светлой комнате с мягкими стенами.

А может быть, это всё выдумка? Моя очень хорошая, очень достоверная выдумка? От отчаяния выдумка, от одиночества? От замотанности, ответственности, нервной работы на износ? Люди часто приписывают окружающим несуществующие черты и верят в них. А если я придумала не какое-то отдельное качество, а целого несуществующего человека?

Я живу одна, не буяню, работаю как могу – и постепенно схожу с ума, только никто этого не замечает. Сейчас, вот именно сейчас – у меня момент просветления. Я могу рассуждать здраво. А если рассуждать здраво, то человек, которого не видит никто, кроме меня – это галлюцинация. И очень нехороший признак. Во сне – там что угодно может быть. Это нормально. Но не наяву. Хватит подкармливать иллюзию. Добро пожаловать в реальность!»

В реальности, как всегда, были нереальные перегрузки. Даже реактивный Гогога уже не бегал по кабинетам со своими рисунками, а медленно ходил, остальные и вовсе ползали по коридору бледными привидениями.

«Trendy Brand» решил открыть филиал не только в Москве, но и в Санкт-Петербурге. О том, что в ближайшее время её ждёт увлекательная деловая поездка, Наташа узнала в самый последний момент – когда на стол легли билеты.

Вечер, супермаркет. Наташа стоит перед полкой с йогуртами, покачиваясь из стороны в сторону. Можно подумать, что не решается сделать выбор. А на самом деле – провалилась куда-то за подкладку реальности, в некое подобие сна.

– Когда не знаешь, что выбрать – выбирай не глядя! – пришел совет со стороны. Наташа обернулась. За спиной стоял Игорь. На этот раз – один, без жены и детей, зато с тележкой, набитой всякой всячиной. Наташа перевела взгляд на свою полупустую корзину и решительно сняла с полки самый дорогой йогурт. А то ещё бывший парень подумает, что в «Прямом и Весёлом» дела обстоят плохо и Наташа голодает и нуждается, как полная неудачница. Но Игорь думал о чём-то другом и смотрел не на корзинку с продуктами, а на саму Наташу.

– Я ходил на одно занятие… – сказал он, – на один тренинг. Неважно, куда я ходил. Важно, что я там понял. Я понял, что всю жизнь ищу тебя.

– А чего меня искать? – удивилась Наташа и двинулась к кассам. – Телефон не изменился. И я никуда не переехала.

– Да. Но нет. Я искал тебя – в космическом смысле. Не тебя – ну, ты понимаешь, – а тебя.

– Пока не понимаю, – призналась Наташа и остановилась.

– Тебе надо сходить на тренинг – и всё поймёшь! – воодушевился Игорь. – Пиши скорее адрес сайта.

– Никуда я не пойду. Вернее, пойду домой спать.

– Вот! – обрадовался Игорь, как будто она подала ему нужную реплику. – Домой спать! И так каждый вечер! И так – вся жизнь! Подъём-работа-сон! Подъём-работа-сон!

– Ещё есть выходные. Можно спать целый день.

– Именно! Спать! Всю жизнь мы спим! Просыпаемся перед смертью, понимаем, что всё проспали – и в ужасе умираем.

– Надо же! – иронически протянула Наташа. – Какая душераздирающая история.

– Поэтому я приглашаю тебя.

– Куда?

– На свидание.

– Звучит заманчиво.

– Немедленно! Сейчас! Прямо сейчас садимся и едем в ресторан. Какой твой любимый ресторан?

– Игорь, Игорёк, опомнись. Уже восемь вечера. Я после работы, ты после работы. У тебя продуктов полная тележка, у меня – тоже корзинка…

– Такие мелочи не должны заставлять нас отказываться от глобальных решений!

Игорь высыпал содержимое Наташиной корзины в свою тележку и, двигаясь против течения, развёз продукты по местам. Извинился перед всеми, включая охранников. Вернул на место тележку и корзину. Послал кассирам воздушный поцелуй. И увлёк Наташу на улицу.

Она смотрела на него, как на душевнобольного: «Отлично – два психа встретились снова! Он – буйный, она – ещё пока нет. Смотри, смотри, как выглядят настоящие сумасшедшие. Хочешь быть такой? Не хочешь. А это значит – живи в реальности!»

Но всё-таки что-то в нём изменилось. Будь он таким бойким тогда, в школе – и вся их дальнейшая жизнь могла пойти совсем по иному сценарию.

– И ещё ничего не потеряно! – словно отвечая на её мысли, воскликнул Игорь. – Каждый день старой жизни может стать первым днём новой жизни!

– Это если не предохраняться, – кивнула Наташа.

– Я не об этом… Но ход ваших мыслей мне нравится.

«А какого, собственно, я ломаюсь?» – зло подумала Наташа.

– Мой любимый ресторан – «Пушкин», – объявила она.

Да, кажется, кто-то говорил, или она где-то читала, что дороже просто не придумаешь. Что если хочешь отделаться от навязчивого поклонника – скажи ему, чтобы пригласил тебя в «Пушкин». Но отделаться от Игоря было не так просто. Он бодро сверился с GPS-навигатором, но почему-то всё равно заблудился по дороге, и они приехали в «Гоголь». Тоже хороший клуб, может, даже получше «Пушкина» – и уж точно не такой дорогой. Разговорились, развеселились. Наташа выпила вина, Игорь – пива.

– Домой поедем пешком! На метро! – объявил он. – Я не могу подвергать твою жизнь опасности!

Было глупо, но смешно. Вспоминали прошлое. Светку. Игорь переписывается с ней в какой-то социальной сети. Ей так стыдно, что у неё всё хорошо сложилось, и она бы так хотела помочь школьным друзьям, но как, как? «Очень просто, – буркнула Наташа. – Переписывайтесь не в какой-то социальной сети, а в той, которую я сейчас раскручиваю. Очень поможете». Игорь потребовал адрес, объявил, что зарегистрируется сам, зарегистрирует весь свой отдел и вообще – прямо здесь, вот за этим самым столиком, берёт на себя повышенные обязательства. Так незаметно перешли к обсуждению агентства «Прямой и Весёлый», в котором Игорь работал почти с самого основания. «Очень тяжело думать, во что это всё превратилось сейчас», – признался он. И сквозь напускное веселье проступила тоска – подобная той, которая посещает Наташу, когда она вспоминает «Свежие прикиды».

У каждого, у каждого своя рана.

Выйдя на улицу, решили немного прогуляться. Осень покидала Москву, и на прощание подарила ей тёплый, тихий, прозрачный вечер. Чуть-чуть иллюминации, очень много воздуха, и все скрипачи, какие только есть в этом городе, высыпали на улицы и играют вальсы.

Маленький седой человек, прикрыв глаза, выводит смычком мелодию. Останавливается джип, из него вываливается жуткий тип с внешностью инопланетного гоблина, и вдруг садится прямо на асфальт, обхватывает колени огромными красными ручищами и следит за полётом смычка, как за волшебной палочкой, от которой зависит вся его дальнейшая судьба.

На Тверской площади, возле памятника Юрию Долгорукому катаются роллеры. На земле, чуть поодаль, среди сухих бурых листьев, лежат лепестки белой розы.

– О, смотри-ка, молодёжь невесту задавила! – скалит зубы Игорь.

– Ничего смешного.

– Какое там смешно! Молодая была женщина! Ещё могла родить детей и всю демографию нам тут улучшить.

Как будто фальшивая нота вкралась в осенний городской вальс – но Игорь притих, и до «Маяковской» шли молча. Потом налетел порыв ветра и словно унёс скрипачей в тёплые страны. Молчание стало тяготить.

– В метро? – спросила Наташа.

Игорь кивнул. В длинном переходе между «Театральной» и «Охотным рядом» стоял одинокий саксофонист и играл блюз.

– Я провожу тебя домой! – объявил Игорь.

– Спасибо, я уж как-нибудь сама.

– Нет, провожу! Не прощу себе, если из-за меня с тобой что-нибудь случится.

«Старшая Ермолаевых кого-то подцепила. Это не тот ли, который в школе за ней увивался?» – прилетел из темноты комментарий.

– Ну вот – ты меня проводил, – сказала Наташа, когда они были у дверей подъезда.

– Что-то я устал. Можно посидеть у тебя минут пятнадцать? Посижу и уйду. Даже чаю не выпью.

Не гнать же бедолагу метлой?

Наташа знает – к приходу гостей надо убирать из туалета все компрометирующие книги и журналы. А ведь всё, что мы читаем в туалете, способно нас скомпрометировать.

Наташа усадила Игоря в гостиной, сунула ему в руки пульт от аудиосистемы, а сама метнулась в туалет, чтобы спрятать бульварное дамское чтиво в шкафчик за унитазным бачком. Открыла дверцу шкафчика и обнаружила там целый склад компрометирующих книг и журналов, о которых уже успела забыть. Как давно у неё не было гостей!

Игорь тем временем нашел какой-то романтический музыкальный канал. Хозяйка вернулась – и он пригласил её на танец.

– Да что ты, ну зачем? – отмахивалась она. – Мы знакомы с тобой… Больше чем полжизни!

– Больше чем полжизни прожито впустую! – тяжело дыша, сказал Игорь. – Ну, пожалуйста, ну…

«А какого, собственно, я ломаюсь?» – снова подумала Наташа.

Медленную песню сменила быстрая, а они всё кружились по комнате, как два сорвавшихся с ветки желтых листка, никак не желающих падать на землю. Дотанцевали до спальни. Выключили свет. И наконец упали.

Наверное, школьная любовь – если она не получила дальнейшего развития сразу после школы – всё-таки должна оставаться светлым воспоминанием. Не надо тащить её за собой в «реальную жизнь».

Вернулись в гостиную, укутанные он в простыню, она в одеяло. Всё ещё играла музыка. За окном ветер поспешно срывал с деревьев последние листья – чтобы успеть к сдаче проекта «Московская осень». Игорь начал неловко собирать свои вещи.

– Да ладно, оставайся, – сказала Наташа, – я тебе халат сейчас найду.

– Я не могу. Жена не заснёт, пока меня нет дома.

Наташа закрыла за ним дверь, накинула домашнее платье и внезапно подумала: «Интересно, он действительно зарегистрирует в нашей социальной сети весь свой отдел, или забудет, что обещал?»

Она вышла на кухню, чтобы заварить чай. За столом сидел Рыба.

– Ты?

– Я.

Пауза. Как спросить, что он видел и что из этого понял?

– Не надо объяснять. Я пришел к этой мысли чуть раньше.

– К какой мысли?

– Я подумал, что нельзя так больше. Что надо жить в реальности, а не во сне. И решил найти кого-то, с кем можно делить реальность.

Это была аристократка, из старинного знатного рода. Она сама выбрала Рыбу – пришла в мастерскую, взяла его за руку и повела за собой. Она говорила, что он зажигает в ней огонь. Когда засыпал её муж, а Наташа просыпалась, они встречались. Скоро Рыба наскучил этой женщине. И теперь огонь в ней зажигает кто-то другой.

В этой истории была какая-то неувязка.

– Ты однажды сказал, что аристократы подчиняются строгим законам и должны быть образцом безупречности, – вспомнила Наташа. – Разве может безупречная жена изменять своему благородному супругу с молодым симпатичным мужчиной?

– На самой большой городской площади – нет, не может. На глазах у мужа… тоже, наверное, не может. Если только все трое не договорились заранее об этом приключении. Но в тайне – почему нет? Страсть не подчиняется законам. С этим утверждением согласны даже аристократы. Нет закона, запрещающего ветру проноситься через города, как нет закона, запрещающего человеку желать другого человека. Лучше не стоять у ветра на пути и не пытаться победить страсть. Но это была только её страсть. Это она зажигала огонь – и свой, и мой.

Наташа не почувствовала ни ревности, ни злости, ни обиды. Ей стало стыдно. Стыдно и за себя, и за него. За то, что они такие недоверчивые. За то, что готовы обменять свой главный выигрыш на что-то простое и понятное, и не своё к тому же.

Они очень старательно делали любовь: во сне и наяву. И вот наконец сделали. Она лежала между ними, как драгоценный камень. И сквозь этот камень они смотрели друг на друга.

Стрелка на кухонных часах с шуршанием переместилась на одно деление.

– Час ночи, – зевнула Наташа. – Сколько глупостей можно сделать за пять часов. Если жить реальной жизнью.

– Иди спать, – сказал Рыба, – я буду рядом. А когда ты уснёшь, я проснусь и снова буду рядом.

Глава двадцать четвёртая. Потому что вчера концерт был

Агентство «Прямой и Весёлый» старается отправлять сотрудников в командировки ночными поездами. Ночью от работника всё равно никакой пользы – он спит, так какая разница, где спать? В поезде или дома? А вот проснётся – и сразу начнёт трудиться на благо родной компании.

Проводница проверила билеты, выяснила, что пассажиры предпочитают на завтрак отсутствие завтрака, ушла – и через минуту в купе все уже спали.

Под перестук колёс из темноты проступают контуры сна. Где-то совсем рядом мастер-ювелир стучит крошечным молоточком по наковаленке. Прозрачные стены сперва ирреальны, затем обретают материальность. За одной из таких стен сидит Рыба и просматривает свежие заказы.

Наташа осторожно вошла. Рыба развернул экран так, чтобы ей тоже было видно, и продолжал просматривать заказы. Все они были одинаковые: изображение чашки, имя будущего владельца, дата. Наташа различала буквы, складывала их в слова, буквы разбегались, а то и вовсе исчезали. Она попыталась сконцентрировать всё внимание на чьём-то имени. Отлично, заглавная буква стоит ровно, теперь прибавить к ней вторую, хорошо, третья – нечитаемая, четвёртая – почти готово дело… Вагон подбрасывает на стыке, Наташа открывает глаза – черно в купе. Снова закрывает глаза – буквы разбежались, рассыпались по полю сна. Рыба отодвигает монитор, подходит к Наташе. Молча, долго обнимает её. Сколько бы глупостей они ни наделали – расстаться им не так-то просто.

Поезд останавливается на какой-то промежуточной станции. Громыхают колёса проносящегося мимо товарняка. Скрипит полка в соседнем купе. Над всем этим плывёт женский голос: «Скорый поезд “Москва-Санкт-Петербург” прибыл на вторую платформу. Остановка пять минут». Наташины соседки вздыхают, ворочаются. Потом все снова засыпают, и через пять минут поезд бесшумно трогается.

Хорошо, что обитатели хрупкого мира редко замечают Наташу, а то заподозрили бы неладное: мало того, что у мастера объявилась какая-то подозрительная ученица, которая ничего не делает, только сидит и смотрит, так теперь эта ученица взяла привычку растворяться в воздухе и появляться из ниоткуда.

Наташа сидит на скамейке. У Рыбы посетительница, совсем древняя старушка с такой тонкой талией, что кажется – вот-вот переломится. На голове у неё причёска, на изготовление которой, наверное, было истрачено немало времени и целая шкатулка драгоценных колец. Кольца вплетены в башню из волос то там, то сям, и поблёскивают величаво. Старушка держит спину прямо, голову прямо, улыбается искусственной улыбкой – по всему видать, аристократка.

Наташу она видит, но не замечает: должно быть, не царское это дело – обращать внимание на всякого мерцающего подмастерье.

– Что-нибудь ненужное, – видимо, повторила она свою просьбу. – Я скучаю. Пусть оно будет бесполезным, но красивым. И как можно быстрее.

– Ишь. Старая графиня, – сказала Наташа, когда дама ушла. – Ненужного ей подавай.

Но Рыба не слышал её и не видел, он смотрел куда-то сквозь прозрачную стену своей мастерской, и даже гораздо дальше.

В коридоре послышался шум, Наташа открыла глаза. Видно, вернулся из вагона-ресторана какой-то гуляка, и теперь не может найти своё место.

– Я тут вещи оставлял! Вы не имеете права! Я вещи! У меня место! Нижнее!

Бузотёру посулили встречу со службой охраны поезда. Он не унимался и продолжал стучать в закрытую дверь. Прибежала проводница, что-то тихо сказала.

– Десятый вагон! Четырнадца-цатое место! – протрубил дебошир.

Снова неразборчивые увещевания проводницы.

– Да? Ну, извините тогда, – стук в дверь многострадального купе. – Эй, слышите! Извините! Обмишурился я! Мой вагон по ту сторону от ресторана, а ваш – по эту. Счастливого пути!

Наташа закрыла глаза. Сон ушел совсем. Даже перестук колёс не убаюкивал. Она стала прокручивать в голове разные варианты завтрашних переговоров. И не заметила, как заснула опять.

Пока её не было, Рыба успел сделать маленький домик со светящимся окошком, заключенный в прозрачный шар.

– Похоже на тот, что у тебя? – спросил он. – Похоже?

Наташа подошла поближе.

– Лучше! – налюбовавшись, уверенно ответила она. – Там – просто снег, а тут окно как настоящее светится. Так ты не только чашки умеешь делать?

– Не только. Всё, что заказывают, и многое сверх того.

Рыба отложил в сторону жесткое полотенце, которым вытирал руки, и выдвинул монитор на середину помещения. Растянул его вверх и вниз, так что мастерскую словно бы перегородила дополнительная стена, и на этой стене замелькали предметы: чашки, вазы, салатницы, графины, подвески, плафоны.

– Ты правда можешь сделать всё, что тут изображено? – с сомнением спросила Наташа, благоразумно проглотив окончание фразы – «тогда почему не делаешь?»

– Правда. Могу. Но обычно мне заказывают чашки. Потому что у каждого должна быть модная чашка. Именная. Не хуже, чем у других.

Рыба свернул монитор до обычного размера и отодвинул его в сторону и вверх. Домик мерцал на его рабочем столе, освещённое окошко становилось всё больше, и больше, и больше… пока не превратилось в распахнутую дверь купе.

– Через час прибываем в Санкт-Петербург, – объявила проводница и пошла будить остальных пассажиров.

По коридору уже сновали умытые люди, пахнущие зубной пастой, кофе и одеколоном.

Поскольку Наташу отправили в командировку на сутки, гостиница ей не полагалась. К счастью, у Снусмумры в любом городе есть друзья, готовые приютить и её, и хороших людей, за которых она замолвит словечко. «Мне только душ принять и накраситься!» – предупредила её Наташа. И Снусмумра прислала адрес.

Наташа вышла из поезда, но не ощутила вокзальной суеты. К ней метнулся дядечка с предложением: «Такси, барышня, такси», но она отрицательно мотнула головой, и её больше не трогали.

Если верить карте – гостеприимный дом добрых друзей Снусмумры располагался недалеко от вокзала. Пройдя немного по Невскому, Наташа свернула на улицу Марата. Её приветствовал увитый цветочными гирляндами плакат «Мы открылись! Салон Inamorata – теперь и на Марата!»

Объявление на соседнем заведении гласило: «Мужской мастер. Бреем бороды боярам с 1703 года». Рядом было помещено изображение условного боярина до и после посещения салона. До – классический допетровский бородач в кафтане и высокой шапке. После – европейский модник в деловом костюме, с мобильным телефоном в одной руке и ключами от автомобиля – в другой.

«Санкт-Петербург – город простых решений», – подумала Наташа. Вскоре ей стало не до шуток: нужный дом обнаружился, но вход во двор перегораживала арка с кодовым замком. Код Наташе, конечно, никто не сказал. Звонить в такое время Снусмумре было бессмысленно: она спит, а когда спит – отключает телефон.

– Не можете попасть? – ласково спросила какая-то женщина. – А вы дворами обойдите. На углу направо, мимо трамвайных путей, там потом двор будет. У них калитка всегда открыта, я там дорогу до рынка срезаю. Пройдёте первый двор, второй, потом увидите зелёную дверь. Вы её сразу признаете. Все коричневые, а эта – зелёная. Она сквозная. Выведет куда нужно.

Наташа, без особой надежды на успех, послушно прошла мимо трамвайных путей, свернула во двор, нашла зелёную дверь. Дверь открылась – пахнуло вековой сыростью. Должно быть, подвалы в этом здании не осушали со времён последнего крупного наводнения. Подъезд действительно оказался проходным, и Наташа с удивлением обнаружила, что сделала круг, но попала-таки в нужный двор. Теперь уже совсем просто было найти гостеприимный дом. Если на дверях первого подъезда значится, что здесь расположены квартиры номер 1, 5 и 102, то ежу понятно, что квартиру номер 52 надо искать в четвёртом подъезде, как раз между квартирами 38 и 13-а.

Лифта не было, пришлось по крутой узкой лестнице подниматься на третий этаж. На площадке обнаружилась всего одна дверь, окруженная целым выводком звонков. Один звонок, по виду – ровесник здания, был вделан в стену, наружу торчала только жестяная ручка. Наташа не удержалась и дотронулась до этой ручки. Квартира отозвалась электрическим треском.

Через какое-то время дверь распахнулась.

– Тихо. Вчера концерт был! – сказал маленький мальчик, похожий на старичка, и, не задавая никаких вопросов, впустил Наташу внутрь.

Войдя в узкую прихожую, она наткнулась на стеллаж с обувью – не менее сорока ячеек, от пола до потолка, большая часть из них занята. К некоторым ячейкам, как к почтовым ящикам, были приклеены и даже привинчены таблички. «Дронт». «Здесь стоят Катечкины шузы». «Только для басистов». «Не уверен, что твои – не бери!» – прочитала Наташа. Стала выискивать свободный отсек, чтобы поставить свои ботильоны, но мальчик вернулся и сказал:

– Не надо разуваться. Проходите так. Вчера концерт был.

И Наташа прошла так.

Из тесной прихожей, сквозь узкий лаз между двумя шкафами, она попала на просторную кухню. Мальчик уже стоял у плиты и варил кофе.

Наташа осмотрелась. Стены, выкрашенные синей краской, были увешаны афишами, кое-где заляпанными жиром, украшенными автографами, подпалёнными, с оборванными краями. Под потолком висела голая электрическая лампочка. На широком окне, которое красили ещё при царе Петре Алексеевиче, не было занавесок, зато на подоконнике стояли в два ряда запылившиеся трёхлитровые банки с домашними заготовками. За окном виднелась крыша соседнего дома. Мебель, однако, была новая, стол – без скатерти, но чистый, и следов упадка в целом не наблюдалось.

– А почему ты не в школе? – спросила Наташа у мальчика.

– Так ведь вчера концерт был, – пожал он плечами.

Наташа решила воздержаться от дальнейших расспросов. Видимо, на всё будет один ответ.

Она выложила на стол сдобу, которую купила на вокзале, и они с мальчиком молча позавтракали.

– Спасибо. Кофе очень вкусный. А где тут у вас можно душ принять? – осторожно спросила Наташа. – Ну и всё такое…

– Туалет в конце коридора. Ванная рядом. Я сейчас посмотрю, не спит ли там кто. Вчера же концерт был.

Сантехника выглядела вполне удовлетворительно. В ванне никто не спал, по счастью. Мальчик достал из-под раковины невысокую табуреточку, встал на неё и зажег газовую колонку.

– Если кипяток пойдёт – выключайте воду и снова включайте. Если холодная вода – то надо подождать, – предупредил он. – Дверь не закрывается, но все спят, вам не помешают.

– Потому что вчера концерт был, – догадалась Наташа.

В ванной комнате обнаружилась окно. Наташа встала на цыпочки. За окном виднелся двор, узкий, как шахта лифта, с маленькими окнами-бойницами, неравномерно разбросанными по стенам. В таком же окне напротив, только этажом выше, курил мужчина. Он помахал Наташе рукой и дал понять, что будет рад видеть её у себя в гостях. Закрыл окно, подышал на стекло и вывел пальцем номер дома и квартиры. Снова распахнул окно и стал делать приглашающие жесты. Тут только Наташа сообразила, что на ней ничего нет, и поспешно задёрнула окно непрозрачной пластиковой шторкой в мелких динозавриках.

Когда она – чистая, накрашенная, нарядная и надушенная – вышла на кухню, мальчика там уже не было. Вместо него хозяйничал высокий худой мужчина с младенцем на руках. Мужчина варил кашу и суп, покачивал ребёнка, и в свободные мгновения умудрялся подходить к столу, чтобы отхлебнуть из чашки кофе и откусить от принесённой Наташей булочки.

– Спасибо, очень вкусно, – с набитым ртом сказал он. Потом, словно вспомнив о чём-то, отломил от булочки половину, раскрошил на мелкие кусочки, подошел к заставленному банками окну, открыл форточку, к которой снаружи был приколочен небольшой козырёк из фанеры, и высыпал на него крошки.

Всё это он ловко проделал одной рукой, потому что второй, как крупного кота, придерживал дремлющего младенца.

Вскоре за окном послышалось хлопанье крыльев. Эскадрилья чаек произвела несколько учебных полётов вдоль стены дома, а потом каждая птица схватила свою долю – и эскадрилья умчалась. Появился и кот – довольно поджарый и ободранный серый зверь. Посмотрел на Наташу, презрительно сказал «Мэ!» – и выпрыгнул в форточку. Через пару минут он уже сидел на крыше напротив и умывался.

– Мне кажется, что я во сне! – сказала Наташа.

– Правильно вам кажется, – охотно поддержал беседу мужчина, – наш город и есть сон. Сон, однажды приснившийся Петру Первому. Пётр был царь и очень верил в себя. Он решил воссоздать свой сон наяву, во всех подробностях. Погубил многих, но получилась лишь модель сна. Сон нельзя построить – никто не будет смотреть чужой сон против собственной воли. Людей интересуют только их собственные сны.

– Но почему мне всё-таки кажется, что это сон, а не его модель?

– Потому что в нашем языке нет слов, а у нас нет воспоминаний, данных нам в ощущениях, для того, чтобы почувствовать и описать этот город. Проще сказать «это сон», чем подбирать нужные слова.

– А вы часто видите сны? Такие, которые потом помните весь день? Вы можете описать их?

– Правильно описать сон можно, только находясь в пространстве этого сна. Живя его логикой. Отсюда, из нашей реальности, ты опишешь разве что макет сна. И получится как у Петра Алексеевича.

Кот, который ещё недавно сидел на крыше напротив, вновь зашел на кухню из коридора. Укоризненно поглядел на Наташу, потом забрался под стул, на котором она сидела, и вскоре вынырнул оттуда с огромной обглоданной костью в зубах.

– Давай её сюда, – скомандовал мужчина с младенцем. Кот легко запрыгнул на мойку и положил туда свою добычу. Кость была торжественно промыта под струёй холодной воды, после чего её поместили в суп.

– Вы ведь и обедать к нам придёте, я правильно понял? – спросил этот чудо-повар.

– Нет, наверное, нет. Спасибо вам за интересную лекцию, – поднялась с места Наташа, – но мне пора, меня ждут.

Натянула пальто, которое оставила на спинке стула. Подхватила сумку. И бочком-бочком вышла в прихожую. Входную дверь никто и не думал запирать, поэтому из гостеприимной квартиры удалось выбраться без помех. Звякнул лифт, которого утром здесь ещё не было. Наташа ущипнула себя за руку – нет, она точно не спит. Лифт звякнул снова. Двери медленно разъехались в стороны. Не дожидаясь встречи с неведомым пассажиром, который, возможно, прибыл на третий этаж прямиком из ада, Наташа побежала вниз по крутым ступенькам и, не сбавляя ходу, выскочила во двор. Калитка с кодовым замком была распахнута настежь. Зато пропала дверь, ведущая в проходной подъезд. Скорее всего, она затерялась среди прочих дверей, и опытным путём её вполне можно было бы найти. Но Наташа не стала этого делать.

Она вылетела на улицу Марата и опрометью кинулась прочь от странного дома. Перемахнула Невский – и только там, посидев на остановке и немного успокоившись, развернула карту города.

Тут же рядом с ней возник тихий дедуля с седыми кудрями до плеч и спросил вкрадчиво:

– Подсказать вам дорогу?

– Подскажите. Мне вот сюда нужно, – Наташа ткнула пальцем в карту.

– Это нет ничего проще, – улыбнулся дедуля, – вам нужно дождаться десятого троллейбуса, и он привезёт вас прямо в нужное место. Я тоже десятого жду, я подскажу вам, когда выходить.

Наташа собиралась поймать машину, но теперь ей стало неловко перед этим милым человеком. Он ей предлагает помощь, а она – вильнёт хвостом и умчится? Ладно, времени ещё достаточно – можно и на троллейбусе. Она убрала карту и стала разглядывать дома вокруг. Удивительно, что здесь, среди таких зданий, среди бродящих по улицам призраков великих исторических деятелей, в качестве средства передвижения используют обычный троллейбус или автомобиль. Кареты – пусть даже на электрической тяге – вот что было бы уместно тут.

Мимо прошли все троллейбусы и автобусы, номера которых значились на табличке возле остановки. И только нужного, десятого, всё не было. Старикан в кудряшках беспомощно разводил руками и продолжал ласково улыбаться.

Наташа рассмотрела все дома, что были поблизости, окинула взглядом площадь Восстания. И вдруг отчётливо увидела: там, где, миновав площадь, Невский проспект вновь обретает себя, в центре пешеходного перехода, между домами 120 и 87, стоит огромное невидимое зеркало, разделяющее пополам и проспект, и город, и, может быть, весь мир. Зеркало, должно быть, появилось здесь очень давно, возможно, в момент закладки первого камня в фундамент будущего города, и оттого отраженная половина живёт своей жизнью, отличной от оригинала. Город отражается сам в себе, а потом отражение отражения отражается в Неве. И что здесь отражение, а что – отражается, уже нельзя понять. Зато можно встать там, перед зеркалом, перешагнуть зеркальный меридиан, пройти немного, развернуться, снова миновать точку перехода, и так несколько раз перепрыгнуть из одного мира в другой. Здравствуй, зазеркалье. До свиданья, зазеркалье. По крайней мере, точно будешь знать, что туда или сюда через невидимую раму шагал не отраженный, а настоящий ты. А часто ли удаётся почувствовать себя настоящим?

Десятый троллейбус всё-таки пришел и действительно доставил Наташу к нужному дому. Добрый дедушка, прижавшись носом к стеклу, махал рукой, пока не скрылся из виду.

Здание, в котором располагался питерский офис компании «Trendy Brand», показалось дворцом. Но только снаружи. Внутри царили пластик, искусственная кожа и подвесные потолки. А также трёхступенчатая система контроля: бюро пропусков, охранники, турникеты. Посетители, ожидающие разрешения на вход, боязливо жались к стенам. К счастью, пропуск на Ермолаеву Н.В. был заказан ещё вчера из Москвы, и охранник вежливо объяснил, как попасть к Петру Петровичу.

Наташа поднялась по мраморной лестнице на второй этаж, и оказалась в коридоре, отделанном ламинатом и ковролином. Распахнула дверь нужного кабинета. И застыла на пороге огромной залы. Рабочие столы, за которыми сидели люди в серых костюмах, располагались у самых стен и почти не привлекали к себе внимания. Пространство – вот что бросалось в глаза в первую очередь. В центре залы было так много свободного места, что можно было танцевать вальс, и кружащиеся пары не задевали бы столы и не отвлекали работающих за ними серых людей. Возле резной, с позолотой, двухстворчатой двери, сохранившейся, верно, с тех времён, когда это здание и в самом деле было дворцом, стоял ксерокс. Около ксерокса несла стражу женщина-гренадёр в такой же серой, как и у остальных, рабочей униформе.

– Вы к кому? – тоном государственного обвинителя спросила она, когда Наташа замешкалась на пороге.

– Мне к Петру Петровичу, – заученно улыбнулась Наташа.

– Улыбайтесь-улыбайтесь! – посоветовала женщина-гренадёр. – Тогда обтяпаете делишки. Петру Петровичу всегда нравились такие… долговязенькие, глазастенькие, глуповатые фефы.

– Глуповатые фефы? – прищурилась Наташа. – Лет двадцать назад вы тоже были одной из нас?

– Пётр Петрович вышел покурить, подождите его – как ни в чём не бывало сообщила женщина-гренадёр и сделала приглашающий жест в сторону массивного стола, стоявшего в стороне от прочих.

Наташа присела на стул для посетителей. Напротив стола Петра Петровича располагался заброшенный камин. Внезапно камин застрекотал, и из него, как длинный язык, высунулся листок бумаги. Сидевший рядом клерк подбежал к камину, выдернул листок из скрытого в тени лепных завитушек факсового аппарата и сломя голову умчался прочь.

Распахнулась тяжелая балконная дверь, мелькнул, как видение, головокружительный вид на Неву. Наташа успела разглядеть мраморные перила, колонну, массивную пепельницу. Дверь закрылась.

Пётр Петрович, удовлетворивший потребность в никотине, радостно потирал руки.

– Бросил курить! – объявил он. – Теперь – не больше трёх в день. Это была вторая.

Лучшего момента для обсуждения деталей рекламной кампании было не найти. Но строптивый Пётр Петрович не захотел ничего обсуждать. Он даже не пожелал ознакомиться с предложениями, которые привезла ему Наташа. Вместо этого открыл на своём компьютере сверхсекретный план продвижения, подготовленный для московского филиала, выделил в нём три графы и сказал:

– Не надо выкрутасов там, где это не надо. Просто повторите у нас все пункты, кроме тех, что я отметил. Объясняю, почему не надо этих трёх. Концертов у нас хватает. Своих. Не надо каких-то незнакомых пижонов из Лондона привозить. Минус один. Брендирование станции метро. Это вообще ни в какие ворота. Ни в Нарвские. Ни в Московские. У нас не так много станций, как у вас. Всё на виду. Обалдели? Взять целую станцию и увешать только нашей рекламой? Это же неприлично. Что люди подумают? Что мы какие-то выскочки-однодневки. А мы – авторитетный мировой бренд с богатой историей. Минус два. И третье. Интернет. Почему я должен платить за Интернет, если за него уже в Москве заплатили? А? Вот я вас и подловил. Интернет-то у нас всеобщий. World Wide Web называется. Что в переводе означает Всемирная Сеть! Всемирная! Здесь написали, в Никарагуа прочитали. Короче, вычёркиваем. И таким образом сумма меняется… И становится…

Наташа уже представила, как она с позором возвращается в Москву… И зачем только она потратила полдня на составление пяти оригинальных планов продвижения с учётом специфики города Санкт-Петербурга, если заказчик на них даже и смотреть не стал?

– Вот какой она становится, – Пётр Петрович открыл отдельный документ, скопировал туда цифру и тут же стёр – в целях конспирации. – Понятно вам? И как раз столько нам и выделили!

Наташа внутренне возликовала: итоговая сумма почти втрое превышала ту, которую она надеялась выцарапать из директора питерского филиала, к тому же этот ангелоподобный мужчина невозможного не потребовал и пытку дополнительным концертом применять не стал.

– Не расстраивайтесь, что я раскусил ваш трюк с Интернетом, – сказал ангелоподобный. – Я вам лучше сейчас скажу, где можно вкусно и недорого пообедать. Записывайте, потому что объяснять буду долго. А концертов у нас хватает. Вот, вчера был один, например… Ну, записывайте, записывайте!

«Потому что вчера концерт был», – вспомнила Наташа. Камин застрекотал вновь. Новый клерк подбежал к нему и храбро сунул голову внутрь.

Глава двадцать пятая. Дремлет притихший

До Московского вокзала Наташа решила добраться пешком – карта была при ней, а стоило только засомневаться в правильности выбранного пути, как рядом появлялся какой-нибудь симпатичный тихий человек и указывал верное направление.

День клонился к вечеру, и небо из серого стало свинцовым. Пешеходы еле-еле передвигали ноги, как будто небесный свинец действовал на них отравляюще.

В поисках тихой кофейни Наташа свернула с Невского на Малую Конюшенную. На углу, на сваленных в кучу каменных плитах, непонятно как удерживая равновесие, стоял трубач и наигрывал какую-то почти забытую мелодию. Люди останавливались послушать, кидали деньги в его чемоданчик.

– Дремлет притихший… – вдруг запел мужчина в болоньевой куртке.

– Северный город! – вторили ему красивым дуэтом мать и дочь в одинаковых красных спортивных шапочках.

– Низкое не-е-е-бо над головой! – дребезжащим голоском подтянула старушка.

И уже хором, все вместе, обнявшись:

– Что тебе снится, крейсер Аврора, в час, когда утро встаёт над Невой?

Наташа обнаружила, что тоже поёт вместе со всеми, поёт, не помня ни слов, ни мелодии…

А через пару минут никого вокруг уже не было: ни музыканта, ни слушателей, только мелькнули вдалеке спортивные красные шапочки, и пропали.

Наташа быстро пошла вперёд по улице, притихшей и дремлющей под свинцовым небесным колпаком, но, почувствовав на себе чей-то тяжелый взгляд, резко обернулась. Прямо на неё пронзительно смотрел трёхметровый бронзовый Гоголь. Словно под гипнозом, она сделала несколько шагов к монументу. В ближайшем фонаре зашипело, пенясь и грозя выплеснуться наружу, масло – или, быть может, перегорая, забилась в агонии электрическая лампочка. Замерло движение на Невском проспекте. В наступившей тишине ударил колокол Казанского собора. Процокали по брусчатке – каблуки? копыта? Прошлое с настоящим перемешалось совершенно. Монумент дохнул на закоченевшие пальцы, поддёрнул половчее шинель, облизал губы тонким, маслянисто блеснувшим языком – и наваждение исчезло. Только в ограде, возле самого постамента, лежала теперь тушка голубя, аккуратно обезглавленная.

– Всё-таки откусил! – с уважением прошептала Наташа и посмотрела на памятник снизу вверх.

Памятник смотрел на неё сверху вниз.

– Стильный макинтош, – продолжала Наташа, оглядев спадающую складками бронзовую шинель, – и как раз для такой погоды.

– Да, интересный фасон, мне тоже нравится, – вместо Гоголя ответил Рыба. Он уже стоял рядом, и на нём было серое шерстяное пальто, клетчатый шарф через плечо и такая же кепка – не хватало только трубки, и получился бы типичный городской сумасшедший, возомнивший себя Шерлоком Холмсом.

– Я вот про него говорю, – Наташа указала на памятник. – Но ты тоже ничего себе прикинут.

На свет немедленно была извлечена телефонная гарнитура. Хотя – мельком подумала Наташа – на улицах этого города вряд ли кого-то удивит человек, разговаривающий сам с собой или с невидимым собеседником.

– Что вы сделали со своим небом? – оглядевшись, спросил Рыба.

– Это не наше небо, – весело ответила Наташа. – Ты что, не заметил – мы в другом городе! Ну-ка, давай, найди десять отличий.

Она схватила его за руку и потащила в сторону Невского. «Художник! – прошептал Рыба, когда перед ними возникла громада Казанского собора. – Только художник мог так…» Он остановился, замолчал, захлебнувшись впечатлениями, но Наташа уже толкала и тащила его дальше, вперёд, к новым восторгам и открытиям. Рыба щурился, замирал посреди тротуара, смотрел куда-то вверх или в сторону и произносил непонятные слова – то ли сложные архитектурные термины, то ли известные только в хрупком мире нецензурные слова, выражающие крайнюю степень восхищения.

Стоило выйти на набережную Фонтанки, как налетел ветер. Не ураган, срывающий крыши с домов – но Рыбе хватило и самой малости. Словно ребёнок, стоял он посреди моста, раскинув руки в стороны, и ловил сквозняк за волосы.

– Молодой человек! Сойдите с дороги и не мешайте циркуляции публики! – строго сказала ему какая-то дама.

– Извините, мэм, – ответил Рыба и отскочил к перилам. А потом, повернувшись к Наташе, восторженно добавил:

– Чтоб меня ветром унесло! Я её видел!

– И она тебя увидела. Но ты не волнуйся, тут все спят на ходу и видят сны. Иногда – чужие.

– Наверное, люди здесь живут добродушные и спокойные, – сказал Рыба, – ведь всё дурное тут же уносит ветер.

– Да ещё чего! Такие же психи, как везде, только тихие. Не город, а сумасшедший дом в период ремиссии.

– Тебе так кажется, потому что весь этот город – художник. С ним нелегко ужиться без любви.

– Я не собираюсь жить с целым городом. У меня есть ты, этого достаточно… Но спасибо, что напомнил о художниках. Мне же надо привезти отсюда всяких подарков. Дурацкая традиция: ищи тут, чего нет там.

Наташа, как незадолго до неё – Рыба, встала посреди Аничкова моста, раскинув руки в стороны, и обратилась к прохожим с просьбой указать путь к ближайшей сувенирной лавке. Но все, как на беду, были местными жителями и сувенирами не интересовались. Зато рассказали, кто может почти бесплатно наточить ножи и починить утюг любой степени сложности, в каком подвале ставят лучшие в городе набойки, где продаётся самый вкусный ржаной хлеб, и как найти Костю Моряка, который на своём катере за бутылку водки перевезёт вас с одного берега Невы на другой, если разведены мосты. Наташа было отчаялась, но тут в толпе мелькнул высокий чернокожий турист в розовой будёновке, зенитовском шарфе по колено, в распахнутой шубе, под которой виднелась футболка «Я сердечко Питер», и с расписной балалайкой за плечами. Он-то и указал путь к магазину, в котором умудрился так удачно затовариться.

Придерживаясь направления, заданного интуристом, Наташа и Рыба прошли немного по набережной, свернули во двор и нашли крошечную лавку с безделушками. На прилавке лежали сувениры с видами города, по стенам были развешаны картины, тарелки, футболки, какие-то украшения и просто изящные вещицы.

Рыба застыл перед стендом «Всё по 50». Наташа уже успела выбрать подарки и расплатиться, а он продолжал глазеть.

– Нравится, что ли? – с удивлением спросила она, подойдя поближе.

– Нет. Неподражаемо уродливо.

– Так правильно, ты посмотри на цену. Столько оно и стоит.

– Но ведь это – украшения.

– Ну да. Дешевые украшения.

– Они для красоты?

– Для неё.

– Разве уродливое может украшать?

– Слушай, а эти ваши безродные с окраин – они что, в колье с брюликами свиней доить ходят?

Рыба беспомощно моргнул, вскинул руку к голове, чтобы заправить за ухо непослушную прядь, но вместо этого поправил кепку.

– Невозможно умереть от того, что тебе нечем себя украсить, – осмыслив все незнакомые слова, ответил он. – Только то, без чего можно умереть, должно стоить мало. Или вообще ничего не стоить.

– Какой же ты рабовладелец и крепостник! По-твоему, если человек бедный – то он должен ходить урод-уродом, в дерюге и онучах?

Рыба снова заморгал и вцепился в кепку.

– Украшения красивы, – попробовал объяснить он, – но они не сделают урода ни на вот столько красивее. А такие украшения… Они вполне могут превратить привлекательного человека в менее симпатичного.

– Да я и не собираюсь это покупать, чего ты раскипятился. Смотри зато, что у меня теперь есть! – Наташа достала из кармана желтую стеклянную рыбку. – В компанию к синей. Чтоб не скучала! Ну, мы здесь ничего больше не забыли? Тогда вперёд!

Наташа и Рыба вышли на набережную и зашагали обратно в сторону Невского проспекта. Пока они изучали ассортимент сувенирной лавки, на город опустились сумерки. Дома стали светло-серыми, словно сотканными из тумана. Во всех окнах отражалось небо – совсем как в хрупком мире. Неожиданно словно лазерный луч прорезал свинцовый небесный колпак и привёл в действие невидимые механизмы: серый занавес разъехался в стороны, и люди увидели заходящее солнце.

Закат позолотил дома, небо, птиц и автомобили. Дворцовая площадь и прилегающие к ней улицы превратились в пылающий костёр. Из него, целые и невредимые, выезжали автобусы и автомобили. Словно рождённые в этом адском пламени. Райском пламени? От райского же семени. Совсем не ко времени.

Наташа, Рыба и все люди, которые были вокруг, моментально забыли о том, куда шли. Они развернулись и зашагали навстречу пылающему, неестественному, совсем не закатному закату, чтобы прыгнуть в этот плавильный котёл и выйти из него совершенно иными.

Рыба стянул с головы кепку и, кажется, готов был пасть ниц и лобзать тротуар, в знак особого почтения к этому зрелищу, но Наташа его удержала. Он стоял рядом с ней, обмякший, взъерошенный, по щеке слеза катилась, но он не замечал этого. Он увидел в городе собрата-мастера, умеющего зажигать огонь на дне огромной площади-чаши.

Представление закончилось так же внезапно, как и началось. Занавес из серых туч упал на город железобетонной плитой, прищемив последние солнечные лучи. Вскоре исчезли и они.

Невидимая рука включила фонари. Всё вокруг стало синим, таинственно мерцающим. Серый кот – тот же самый, который утром ловко выудил из-под стула кость для супа, или другой, но очень похожий, или памятник его славному предку, замер на карнизе на уровне второго этажа.

– Неужели для тебя этот сон – не сон? – справившись с волнением, спросил Рыба.

– Уже не уверена, – призналась Наташа.

Она как будто попала в декорации всех любимых детских фильмов-сказок разом. Но эти декорации оказались настоящими, и жизнь у них была своя, не сказочная, обычная. Магазин «24 часа» – стандартный набор продуктов, стандартная публика. Сейчас эти люди купят пиво, чипсы, выйдут в сказку, не заметят этого и отправятся домой смотреть телевизор.

– Это больше похоже на столицу, – заметил Рыба.

– Просто здесь я в гостях. Хоть и работа, а всё-таки отдых. Выбираю, что повкуснее и поинтереснее.

– А дома почему ты так не можешь?

– Не знаю. Там всё обыкновенное. Там я привыкла.

– Только небо, – вдруг тихо сказал Рыба, – небо здесь страшное очень. Как закрытые, запорошенные пеплом веки мертвеца.

– Это Пётр спит. И видит сон, – ещё тише ответила Наташа. – Тсс!

На цыпочках, чтобы не разбудить Петра и не разрушить город, сотканный из его грёз и кошмаров, они свернули на тихую улицу и спустились в первый попавшийся бар, носивший поэтическое название «Ниже плинтуса». Над входом болтался, привязанный бечевкой к невидимым скобам, собственной персоной плинтус. Чтобы войти внутрь, нужно было ему поклониться. Прокопчённый кирпичный потолок нависал над головой – Рыба несколько раз чиркнул по нему кепкой.

– Как много людей, – недовольно заметил он.

– Ты их всех видишь? – удивилась Наташа. – Интересно, а они тебя?

– Слышь, доктор Ватсон, с дороги отзынь! – рявкнул какой-то тип с четырьмя пивными кружками в руках. Наташа и Рыба отпрыгнули в сторону и врезались в чей-то круглый пивной живот.

– Ма-аладые люди! – раздался у них над головой густой бас. – А вот сейчас вас будут бить лицом о стойку!

– Не бейте! – пискнула Наташа и случайно толкнула кого-то, кому для падения не хватало лишь самой малости.

– Наших роняют! – раздался утробный вой откуда-то из преисподней.

Рыба развернул кепку козырьком назад, молодецки гикнул и попытался заслонить собой Наташу ото всех и сразу. Поймал кружку, которую метнули в него нападающие, отхлебнул остатки содержимого, сплюнул и швырнул снаряд обратно. Супостаты ахнули, ухнули и вырвали из пола барную стойку.

– На таран! – скомандовал главный заводила.

– На Берлин! – отозвались откуда-то с пола.

Дело принимало нешуточный оборот. Наташа схватила Рыбу за руку и потащила прочь, они заметались в прокуренной полутьме и, натыкаясь на сырые кирпичные стены, на посетителей, на какие-то фантомы и мороки, всё-таки выбрались на улицу. Пересекли проезжую часть, заскочили в подворотню, дворами перебежали на соседнюю улицу и, убедившись, что за ними нет погони, остановились отдышаться в крошечной безымянной кофейне.

– Видишь здесь кого-нибудь? – строго спросила Наташа. Рыба отрицательно покачал головой.

– Это хорошо. Потому что тут сидят всякие люди. Нормальные. Они тебя тоже не видят. Я уж не знаю, что в этом «плинтусе» в пиво добавляют, если у чуваков коллективные галлюцинации пошли. Но мы с тобой на всякий пожарный останемся здесь. Ты – пока не проснёшься. Я – пока буду поезда ждать.

Рыба посидел немного за столом, потом замерцал, как перегорающая лампа дневного света – и исчез. В воздухе повисла его клетчатая кепка, потом и она испарилась без следа. Наташа оплатила заказ и неторопливо побрела в сторону вокзала.

После прогулки по городу хотелось лечь и уснуть, и уснуть крепко, но Наташины соседи по купе были то ли клоунами, то ли гастролирующими аферистами.

Бывалый лётчик травил байки из своей жизни, путая Вьетнам с Афганистаном. Ближе к пяти утра (и к донышку бутылки) он стал рассказывать, как сбивал фашистов в небе под Москвой.

Вторая попутчица ехала в Москву, чтобы найти затерявшегося там мужа. Два года назад он уехал в командировку и не вернулся. Исправно звонит раз в неделю из телефона-автомата и рассказывает, что всё у него хорошо, беспокоиться не надо, чистое бельё есть, он накормлен, очень занят на работе и пока не знает, когда вернётся.

Третий попутчик был молчалив. Забрался на верхнюю полку, включил радиолу, выпущенную в конце семидесятых, и начал ловить «вражеские голоса».

– Сегодня мы захватим эту планету! – неожиданно прорвался через помехи механический баритон.

Лётчик и жена беглого мужа говорили всю ночь.

Наташа пыталась уснуть, проваливалась в сон, видела где-то вдалеке знакомую улицу, мощённую мокрыми камнями, бежала, спотыкалась, врезалась в стену, и вновь просыпалась в купе, и слышала про сбитых фашистов, про сбежавшего мужа, и всё это – под аккомпанемент шипящей радиолы.

«Теперь – только самолётом, – подумала она, умываясь утром ледяной водой в туалете, – и пусть попробует меня сбить этот ветеран Афгана, Вьетнама и Второй мировой!»

Безумные соседи по купе, как ни в чём не бывало, пили кофе, и выглядели выспавшимися и отдохнувшими.

Выйдя из поезда, Наташа первым делом взглянула на небо. Оно было пасмурным, но не серым, а скорее белёсым – как экран в кинотеатре. Экран, который стерпит всё.

Она с трудом передвигала внезапно ставшие свинцовыми ноги. Остальные пассажиры двигались легко, будто катились на роликах вслед за своими чемоданами.

Главное – пережить этот день и постараться хоть что-то сделать. Много кофе, и умываться почаще. Хорошо, что нет никаких встреч и можно обойтись без макияжа.

«Командный дух, командный дух, командный дух!» – кудахтал в коридоре Митя. Что такое командный дух? Его можно потрогать? Нет. Значит, Митя опять ничего не сделал и выдумывает себе оправдания.

– Командный дух по цене команды двух! – выпалила Наташа. Когда она начала произносить эту фразу, в ней явно был заложен какой-то сверхсмысл. Но к концу предложения он ускользнул.

– Давай-ка ложись на диван, мы дверь закроем, телефоны отключим и будем тихонько работать, – предложила Мара.

– Кино вы будете тихонько смотреть, – зевнула Наташа и потянулась к телефонной трубке. – Не спать, не спать. Дело не ждёт.

– Нельзя быть такой недоверчивой! – делано ужаснулась Кэт. – Неужели люди тебя так часто обманывают?

– Нет. Потому что я не даю им этой возможности.

– А ты дай, дай им эту возможность, – подзуживала Кэт, – и увидишь, что обманывать тебя будут только совсем гадкие подонки. А мы – честные. Мы и правда будем тихонько работать.

– Будем-будем, – подтвердила Мара и на всякий случай прикрыла ежедневником свеженький DVD-диск.

После обеда Наташа сдалась на уговоры и провалилась в темноту сна. Иногда из этой темноты вылетал на игрушечном детском самолётике лётчик-ас и говорил: «Пиф-паф, хэнде-хох!», или невидимая радиола ловила позывные с корабля космических захватчиков.

Небо окрасилось багровым, взметнулись в недосягаемую высь копыта бронзового коня, и Медный всадник прошептал: «Спи ко мне…» Пролетел голубь без головы, и небо сделалось свинцовым. Из небытия возникли зыбкие силуэты в лохмотьях. «Здесь не спят! Здесь – царствие чумы!»

«Мы, мы, мы», – эхом отозвались стены бара «Ниже плинтуса». Они начали сжиматься, и уже грозили превратиться в каменный мешок, силуэты в лохмотьях приближались… Но вот где-то вдалеке невидимый трубач протрубил: «Дремлет притихший северный город», и рухнули страшные стены, рассыпались орды мертвецкие, только мелькнули в сером мареве две спортивных красных шапочки. Наташа побежала за ними – и вырвалась из лап кошмара, и вскочила с дивана, стряхивая остатки сна.

В кабинете было полутемно и тихо, горела на полке свечка под ароматической лампой, плясали на стенах отблески голливудских спецэффектов. Кэт и Мара, прижавшись друг к другу, сидели перед монитором, по-братски поделив наушники, и трудились в поте лица – то есть смотрели какой-то новый фильм.

Глава двадцать шестая. Ночные голоса

Наташа вернулась домой, словно из дальнего похода. Посмотрела на своё жилище чужим, пристрастным взглядом. Как всё запущено!

Раньше, когда в её жизни ещё не было Рыбы, она перед сном, для релаксации, чистила или драила какой-нибудь кусочек квартиры. По выходным – пылесосила, выбивала ковры, вытирала пыль, устраивала грандиозную стирку. Теперь она даже вещи по местам забывает раскладывать: на столе в гостиной, помимо скатерти – целая гора каких-то жестянок, книг, листков с записями, бесплатных газет, пустых пакетов.

«Вот бы Рыба не спал ко мне всего только один вечер – и я бы живо всё здесь привела в порядок!» – подумала она.

Разобрала сумку, заварила чай. После дневного сна тело было ватным, но не слабым. Мысли двигались в голове медленно, но по прямой линии. Просто взять тряпку, просто намочить её под краном, просто протереть стол на кухне. Потом отчистить плиту… Полночь. Спать не хочется совсем, в стопах и кистях рук – как будто маленькие моторчики.

Не стоило спать днём, да ещё в этом здании, надо было перетерпеть – или уж честно ехать домой. Права Снусмумра – там какая-то зачумлённая атмосфера. Вон и скелеты приснились, которые чуть не заманили её в своё чумное царство.

Думая о скелетах, перегладила ворох постельного белья. В следующий раз Рыба не узнает эту квартиру. Час ночи. Тело стало лёгким, ловким и послушным, как после двух месяцев спортивных тренировок.

Повесила новые занавески, старые замочила. Открыла окно в гостиной – пусть проветрится комната. Отодвинула холодильник, нашла прошлогодний счёт за телефон, магнит, привезённый из Барселоны, и упаковку зубочисток. Вымыла пол, вымыла холодильник. Вымыла магнит. Пересчитала зубочистки.

Без четверти два. Хотела закрыть окно – услышала женский крик на улице. Накинула пальто, вышла на балкон. Может быть, она не спит сейчас для того, чтобы спасти чью-то жизнь?

Внизу, возле самого дома, начиналась возня. Женский крик повторился, его сменило совсем уж нечеловеческое мычание.

Наташа откашлялась и приготовилась грубым боцманским голосом гаркнуть: «В чём дело? Милицию вызвать?» Но тут бормотание стало более разборчивым: «Чего нажимать, ты говори, я нажму», и женщина закричала снова:

– Я тебе говорю! Восемь! Девять-ноль-три! Ноль, я тебе говорю! Потом – три!

На улице тихо. Кто-то неуверенно жмёт на кнопки телефона с тональным набором, кнопки послушно попискивают – «Пиу! Пиу-пиу!» – и снова тихо. Слышно, как где-то вдалеке, должно быть, в районе Киевского вокзала, проносится с воем пожарная машина.

– Ну… Чё ты спишь. Дальше диктуй, – пробасил тот, кто набирал номер.

Ветер пронёсся по скверу, зашелестели деревья. Опять тишина. Какая-то возня.

– Дай мне сюда, я сама наберу!

– Пиу! Пиу-пиу! Пиу! – послушно откликается тональный набор.

– Ой, нет, не могу, у меня цифры раздваиваются. Набирай давай ты!

– Э… диктуй.

– Я же говорю – восемь! Девять! Там чего-то ещё пять… А сам ты не помнишь?

– Откуда?

– Надо тебе записать. Ну, чё он так взял и разрядился? Набирай – восемь…

С третьей попытки барышне удалось побороть опьянение, и она вспомнила нужный номер. Зато её спутника, видимо, развезло окончательно.

– У… Угу… – ухал он.

– Не угу! Не угу, а набирай давай! Восемь! Ну! Жми восемь! Я сейчас тебя ударю!

– Пиу… – обречённо сказал аппарат. И затих. Затихли и полуночники под балконом.

Наташа тяжело вздохнула, сходила в комнату за своим телефоном. Набрала подслушанный номер. Тут же откликнулся встревоженный женский голос:

– Ну, где тебя носит, проститутка?

– Здравствуйте, вы только не волнуйтесь, – начала Наташа, – но под моим балконом…

– Убили? – ахнула женщина. – Изнасиловали? Шубу сняли?

– Да нет, там вроде живы пока все. Пытаются набрать ваш номер, но не попадают по кнопкам. Возможно, потому, что пьяные. С ними всё в порядке. Они, должно быть, заблудились.

– Я так и знала. Так я и знала, когда она мне ещё днём звонила. Мерзавка! Ну ничего, отец с ней поговорит. Где? Я сейчас на такси за ней приеду.

– Записывайте, – Наташа продиктовала адрес.

– Так это же наш дом! Мы недавно сюда переехали, она не запомнила ещё, где тут у вас подъезды. Крикните им, чтоб обошли, а то я в ночной рубашке сижу у окна, все глаза проглядела.

– Эй! – крикнула вниз Наташа. – Вы, двое, которые номер набирают! Обойдите дом! Подъезды во дворе!

– Чего эта дура орёт? – возмутилась девушка. – Ночь, а она орёт.

– Эй, дама! Спать надо! – гаркнул из темноты её спутник.

– Ага, слышу, жива, – отозвалась трубка. – Ну, хороша же. Сейчас я к ним выйду.

– Пиу… Пиу… Пиу… – печально откликнулся телефон.

– Не помню. Как вышибло, – сказала девушка. – Наверное, от «Текилы-бум». Бум – и всё вышибло.

– А была «Текила-бум»? Я только виски помню.

– А я не помню виски. А вместе мы помним всё!

– Да, – неожиданно внятным голосом сказал мужчина, – потому что вместе мы – сила. А пошли вон туда!

– Зачем?

– Пошли, говорю! Там метро! Мы до него дойдём. И пойдём обратно. И ты вспомнишь дорогу.

– Зачетно мыслишь! Пошли.

Пара отлепилась от стены и шагнула в темноту. Всё стихло.

Наташа вернулась в комнату. Два часа, десять минут. Через некоторое время раздался звонок телефона. Знакомый, чуть запыхавшийся женский голос строго спросил:

– Ну, где они? Я под балконами всё облазила!

– Да они ушли. Он её куда-то повёл, к метро вроде.

– А почему вы их не задержали?

– Как вы себе это представляете? Кинуть сеть с четвёртого этажа?

– А ну спускайтесь!

– С какой стати?

– Спускайтесь, я вам говорю. Я ваш телефон в милицию на прослушку сдам.

– Лучше дочь свою в вытрезвитель на просушку пошлите. Они тут так орали – полрайона перебудили.

– Спускайтесь по-хорошему! Все спят, а мне их надо как-то искать! А тут такой район, днём кошельки вырывают. Вот соседка шла вчера… Вы в каком подъезде? Давайте, спускайтесь, я вас подожду. Вместе поищем. Хотите я вам заплачу? К кому я в такое время пойду, я тут не знаю никого! Муж на дежурстве.

– Ладно, ждите. Платить не надо.

Наташа оделась, вышла на лестницу. Лампочки гудели как осы. Осы-кокосы. Днём этого не слышно. Днём вообще много чего не слышно, а ночью каждый звук заявляет о себе во весь голос.

Около подъезда стояла невысокая женщина в потрёпанном сером пальто, с усталым, ненакрашенным лицом.

– Ну, где вы там ходите? – резко спросила она. – Я уже вся испереживалась, пока тут стояла, столько всего передумала! Дети у вас есть? Нет? Тогда вам не понять. Вот будут свои…

– Вы ей звонить пробовали?

– Отключен мобильный! С восьми вечера звоню! Либо украли! Либо потеряла, лахудра! Либо батарейка села. Я думала – убили её, морги собиралась обзванивать. Давайте так – вы туда, я сюда! Встречаемся здесь.

– Нет. Я готова вас сопровождать, потому что страшно одной, я понимаю. Но разделяться не будем.

– Почему это?

– Потому что одной – страшно. Не только вам, но и мне. Если они пошли к метро – предлагаю идти к метро. Метро закрыто – там они наверняка и сидят. Потому что силы на то, чтобы идти назад, у них не будет.

– Ох, как я не подумала! Отец в ночную смену работает, а она вот… гуляет она!

– Я понимаю. Я сама такой была в её возрасте.

– Ой, нет! – испуганно отшатнулась женщина. – Не наговаривайте!

– И вы такой были.

– Никогда! Училась, работала. А у этой же всё есть. Всё, что ни захочет – ей покупают! Шубу – пожалуйста! Телефон последней модели – пожалуйста.

– Пиу… – раздалось из темноты.

– Уже весь ум за разум зашел с этой засранкой, нервы ни к чёрту…

– Пиу! – послышалось чуть увереннее.

– Тсс! – Наташа приложила палец к губам.

– Что вы мне циркаете?

– Пиу-пиу! – заявили о себе пропавшие детки.

– Там! – прошептала Наташа и пошла на звук.

Девушка в розовой шубке из искусственного меха и увалень в кожаной куртке, обтягивающей его упитанный животик, обессиленные бесплодными поисками нужного подъезда или хотя бы метро, сидели на скамейке запасных, которую днём занимает совет старейшин. Увалень то всхрапывал, то просыпался и последним усилием воли пытался набрать номер телефона. Девушка сопела, доверчиво привалившись к его надёжному округлому плечу.

«Ой, попали вы, ребята. Сейчас вам будет «пиу-пиу» по полной программе!» – с сочувствием подумала Наташа и поспешила скрыться в подъезде.

Дома она быстро разделась и плюхнулась на кровать: после прогулки на свежем воздухе сон должен был явиться незамедлительно. Усталость приятно убаюкивала, убаюкивала, убаюкивала… и отступила. Поплыла комната, всё смешалось и начало приходить в движение, чешуйки реальности отслаивались, под ними нарастали новые чешуйки иных реальностей. И снова Наташа лежит на спине и глядит в потолок. Сон если и приходил – то ненадолго, и уже ушел.

Наташа с завистью вспомнила девушку в розовой шубке: вот молодец! Подняла на ноги двух взрослых людей, а сама напилась пьяная и уснула прямо на улице. Напилась…

Наташа пошла на кухню, открыла шкафчик, в котором хранился стратегический запас алкоголя. Вытащила привезённую Аней бутылку с надписью «Läckö Slotts Aquavit». Налила, выпила, поморщилась. Водка-водкой. Так не пойдёт. Без закуски, одна, ночью – это уже совсем стыдобища.

Достала сухие хлебцы, нарезала сыр, огурец. Беззвучно включила телевизор. Шел какой-то фильм про самураев-мутантов.

– Ну, за самураев! – сказала Наташа и чокнулась с главным злодеем. Злодей упал и треснул ровно пополам. Из разлома полезли мутанты размером поменьше.

– Здравья желаю, граждане мутанты! – сказала им Наташа и потянулась к закуске.

Сон, тяжелый, плотный, без сновидений, дарующий расслабление мышцам, но не отдых нервам, накрыл её уже после третьей рюмки. Наташа задремала в кресле.

Уже через мгновение в этот сон ворвался будильник, хотя прошло не менее четырёх часов. Самураев-мутантов на экране сменили дикторы утренней программы.

В следующие несколько дней Наташа влила в себя больше алкоголя, чем за весь прошедший год. Но эффекта не было. Ни от пива, ни от портвейна, ни от водки. Вернее, кое-какой эффект всё-таки был. Наташа хотя бы засыпала вместо того, чтобы всю ночь ворочаться с боку на бок. Но не видела снов, разве что скакали где-то на периферии сознания самураи-мутанты, пробегала туда-сюда девушка в розовой шубке, за ней на четвереньках полз её упитанный кавалер с телефонной трубкой в зубах, да изредка возникало усталое, ненакрашенное женское лицо. «Работала, – грустно говорила женщина, – училась. В два ровно встреча по новому проекту. Утвердить у смишников список журналистов. Отчёты сдать до вечера. Дизайн пригласительных подогнать под общую концепцию, которой нет. Карамарабура! Мурамара! Шаравара!» «Пиу! Пиу-Пиу!» – вторил ей телефон с тональным набором. Потом, без предупреждения, наступало утро.

Глава двадцать седьмая. Бессонница

Каждый вечер Наташа ждала, что Рыба прорвёт блокаду бессонницы и вернётся. Она не понимала, что произошло: как будто хрупкий и жесткий миры встали под таким углом, под которым невозможны путешествия друг к другу – даже во сне. Может быть, переход появляется раз в сто лет, ненадолго? Как тогда, когда отец Рыбы увидел во сне этот дурацкий телефон.

Через сто лет Рыба, скорее всего, ещё будет жив. Однажды он заснёт и окажется здесь. Увидит Новодевичий монастырь, узнает его. Вспомнит свои старые сны. Подойдёт к знакомому дому. Но дома уже не будет. И Наташи не будет. А может быть, вообще ничего не будет. Рыба окажется на пустой дымящейся планете, не узнает её, не вспомнит Наташу – и больше никогда-никогда не заснёт в этот мир.

Бессонница – чепуха по сравнению с вечностью. Наташа швырнула на прилавок эзотерического магазина двенадцать ловушек для снов.

– Посчитайте и заверните! – приказала она.

Продавец посмотрел с интересом:

– В подарок партнёрам по бизнесу? Можем упаковать в экологичные, но праздничные пакеты. Бумага ручной работы, вторсырьё. С рисунками слепых детей-сирот из Мьянмы.

– Это всё мне.

– Вам? Насмотрелись ужастиков и видите кошмары? Просто перестаньте есть мясо и обливайтесь по утрам холодной водой. А перед сном – прогулка.

– И медитировать? – усмехнулась Наташа.

– Можно не медитировать. Для того чтобы искренне пребывать в состоянии медитации, надо…

– Спасибо. Положите мои покупки в обычный пакет из вредного полиэтилена, – перебила продавца Наташа, – и ещё вот это.

В последний момент она заметила на прилавке маленькую зелёную стеклянную рыбку.

Дома она натянула над изголовьем кровати три верёвки и прикрепила к ним двенадцать ловушек для снов. Самая первая, тринадцатая, из суеверных соображений перекочевала на работу. В итоге получилось очень красиво – Рыба оценил бы. Но сон не пришел даже под такой полог. И Рыба не пришел тоже.

Бессонница – это неоправданное ожидание сна. Лежишь в темноте и ждёшь, когда он придёт. Но его всё нет, и ты оказываешься в глупом положении. Иногда вздрагиваешь, просыпаешься – значит, сон всё-таки приходил? Приходил и ушел? Где он сейчас, пусть вернётся, я буду вести себя хорошо!

Сон, как солнце – может принадлежать всем сразу, никого не обделяя. Где-то сейчас полярная ночь. Спят медведи, спят тюлени, спят олени. Солнца нет, и они спят. А если нет ни солнца, ни сна – то что остаётся?

Под утро сон сжалился и принёс успокоение и отдых. Но в семь часов этажом выше начали сверлить стены. Наташу разбудил дребезжащий, дробящий звук. Как будто в огромную кофемолку одну за одной кидали паркетные доски.

Работа – тот же сон. Весёлый приехал из очередного духовного путешествия, привёз здоровенный мешок какао-бобов. Ходил по этажам, отмеривал каждому сотруднику в соответствии со своими представлениями о справедливости определённую дозу.

Вбежал в кабинет и, не глядя на Кэт и Мару, простёр над Наташей длани:

– Я чувствую! Твоё тело изнурено. Твой дух витает где-то. Здесь остался только твой пламенный ум!

Он без спроса начал рыться в шкафу, достал небольшую круглую вазочку для цветов. Дунул – в лицо ему вылетело облачко пыли. Тщательно протёр посудину краем футболки, обнажив загорелый живот. Полюбовался своей работой и насыпал в вазочку щедрую меру какао-бобов.

– Прими этот кубок, душа моя, – сказал он, водружая ёмкость с бобами на Наташин рабочий стол. – Мне рассказали, как ты всех сделала в Питере.

– Они сами себя сделали. Пётр Петрович не дал мне слова сказать.

– Это высшая форма влияния на людей! Получать своё, не прилагая к этому усилий. Отведай всё-таки бобов, золотце. В них заключены солнце, сила и мудрость древних майя. С ними ты не уснёшь даже на наших увлекательных совещаниях. Как приехал в Москву – жую их несколько раз в день, и видишь – бодрости духа не теряю.

– А от бессонницы у древних майя ничего нет?

– Бессонница – это крик о помощи. Знак того, что ты неправильно живёшь, – полуприкрыв веки, начал вещать Весёлый. – Твой дух не может соединиться с духом сна. А всё почему?

– Почему? – почти закричала Наташа.

– Что-то мешает ему сделать это! – торжественно произнёс Весёлый и открыл глаза. – Ты сама должна понять, что тебе мешает.

– Спасибо, – кисло ответила Наташа, – вы просто очень мне помогли.

Дома она попробовала проанализировать, что мешает ей заснуть. И даже немножко заснула. Ей приснилась, что она Рыба. Но она понимала, что на самом деле она Наташа, которой снится, что она – Рыба. Проснулась не в себе. Чтобы прийти в себя, долго ходила по квартире.

В кого – в себя? Кто она на самом деле? Наташа, которая немножко Рыба? Или Рыба, которому кажется, что он – Наташа? Скорей бы этому «кому-то» приснился хотя бы выходной, что ли.

– Я где-то прочитала, что режиссёром, по мнению Станиславского, надо становиться после сорока пяти, – вещала Кэт откуда-то с другой планеты, – и подумала, что у меня не всё потеряно. Не то чтобы я хотела стать режиссёром. Но это ведь впереди куча времени, и на подумать, и на поучиться, и на стать – если вдруг припрёт! А не то, что жизнь кончена и умениями, которыми не овладел – уже не овладеешь. А ещё вы заметили, что умные женщины с годами становятся всё красивее и красивее? А это что значит? Что лет через пятьдесят я вообще стану богиней.

– За эти пятьдесят лет ты вряд ли успеешь поумнеть, – механически отозвалась Наташа. – Умной надо было родиться.

– Барыня не в духе, – определила Кэт. – Ну, тогда мне терять нечего. Поделюсь очередным своим глупым открытием. Знаете, откуда берутся все эти левые люди с офигевшими лицами, которых мы встречаем в метро и на улице, а потом больше никогда не увидим?

– Ну? – подняла голову Наташа. Ей бы тоже хотелось узнать, откуда возникают толпы в час-пик.

– Им только снится, что они здесь.

– Что?

– Им снится, говорю, что они здесь. А на самом деле они инопланетяне какие-нибудь с Альдебарана. Уснул – и ему приснилось, что он прохожий на улицах Москвы.

– Ты откуда это знаешь? – строго спросила Наташа.

– Да так… Сама вот придумала. А что?

– Не пиши только нигде такую глупость, – сквозь зубы ответила Наташа.

Кэт пожала плечами:

– Ладно. Я всё равно записать не успела, так что не буду. Хотя, по-моему, смешно.

– Ничего смешного, – отрезала Наташа.

Каждый вечер она заходила в магазин эзотерических товаров и покупала рыбку, маленькую стеклянную рыбку. Так она отсчитывала дни от начала бессонницы.

Наташа не ела мяса, утром обливалась холодной водой, вечером принимала тёплый душ. Выходила на «Парке Культуры» и две остановки шла до дома пешком. Не смотрела телевизор, не включала домашний компьютер. Проветривала комнату, пила ромашковый чай с мёдом. Все эти усилия помогали ей уснуть на два, на три часа – но это был всего лишь сон-отдых, сон-избавление. Иногда ей снились сны. Бессвязные – как когда-то давно, до встречи с Рыбой.

Например, приснилось, что она слон, которому на ногу упало яйцо. Яйцо дракона, должно быть – такое оно было большое и тяжелое. Ох и отдавило же оно ногу слону-Наташе. А ещё верёвка, наброшенная на бивень, очень тяготила и унижала. Как будто привязали нитку к правому верхнему клыку и тянут за неё, ведут по улице на потеху толпе.

На работе какао-бобы помогали собраться с силами. Отчёты, совещания, переговоры. Вот только Кэт и Мара, почувствовав слабину, совсем распустились.

Наташа без предупреждения решила проверить их работу. Придраться было не к чему. Но хороший начальник всегда знает, как улучшить вверенное ему дело. Даже если сам не очень разбирается в сути вопроса.

– Я только одного не понимаю, – драматическим шепотом произнесла Наташа, – почему на главную страницу нашей сети вынесены такие персонажи, как Ничейная Чаинка, Полоумный Архидьякон и Фрекен Фрик? Одни только имена говорят об одиночестве и психической неадекватности. Нельзя ли предложить нашим читателям более позитивную модель? Клубничка, Карамелька какая-нибудь. Я не знаю, Василиса Премудрая. Молодец, Победитель, Супермачо. Ну, придумайте сами и рекламируйте их.

– Мы никого не рекламируем, – ответила Мара, – это честный список самых популярных пользователей. Их читают особенно активно.

– Но имена-то вы им придумали! Ничейная Чаинка! Вообще безысходность какая-то! И что, её больше всего читают?

– Представь себе, – кивнула Мара. – Более того. Эта Чаинка – живой человек. Не мы её придумали. Она сама пришла в сеть, назвалась Чаинкой и пишет.

– Да? Тогда объясните мне, почему человек, который пишет бесплатно, оказался популярнее ваших полоумных фриков и архидьяконов?

– Потому что она пишет только от имени Чаинки, – попыталась объяснить Мара, – а мы за целую сотню персонажей отдуваемся.

– А мне кажется, что вы просто халтурите. Вот я не пожалею времени вечером и прочитаю всё, что вы понаписали!

Но вечером Наташа не пожалела времени на поход в парикмахерскую: решила осветлить свою красную шевелюру, а если не получится – то побриться наголо. Как говорила бабушка: «Выкрасить и выбросить».

Несмотря на все усилия мастера, блондинки из Наташи не вышло. Цвет волос стал светло-розовым. Это было нормально для хрупкого мира и даже для рекламного агентства «Прямой и Весёлый». Но на улице и в метро на Наташу теперь смотрели с подозрением – как на фрекен Фрик. И только юные поклонницы аниме видели в ней свою в доску тётку – слегка престарелую, но нашенскую.

Наташа навела в квартире идеальный порядок. Хотела получить немного времени на хозяйственные нужды? Получила. Теперь-то дом блестит и сияет. Только принимать в этом доме некого. Уж лучше жить в свинарнике, но каждый день видеть Рыбу.

Наташа задремала, и ей приснилось, что она – свинка. Хорошенькая мохнатая домашняя карликовая свинка, живущая в персональном свинарнике. Напротив её загончика – аквариум с рыбами. Она видит их каждый день.

Какао-бобы. Кофе. Ненависть ко всем, кто может спать больше трёх часов в сутки. Мара. Сидит довольная, попивает чай, сочиняет очередную пургу.

Наташа неслышно подошла к ней, резко заглянула через плечо, чтобы уличить в разгильдяйстве. Нет, похоже, она в самом деле работает.

Мара вопросительно посмотрела на руководителя проекта.

– Ты не оправдываешь моих ожиданий! – резко сказала Наташа.

– Надеюсь, ты понимаешь, что это твоя, а не моя ошибка… – возвращаясь к работе, спокойно произнесла Мара.

– Что?!

– Ты ожидала от меня чего-то. Чего именно – я, увы, не знаю. Меня никто не поставил об этом в известность. Иными словами, ты неверно спрогнозировала ситуацию. Виновата ли в этом ситуация – то есть я?

– Я просто сказала, что я тобой недовольна, – растерялась Наташа, – не надо меня сейчас грузить!

– Нет, – вмешалась Кэт, – я свидетель. Разговор был о неоправданных ожиданиях. Очень грубая манипуляция. С нами надо тоньше.

– А ты-то что выступаешь? – зло спросила Наташа. – К тебе у меня пока что претензий нет. Радуйся и молчи.

– Ещё одна грубая манипуляция и попытка посеять раздор в рядах рабочего класса, – как бы в сторону сказала Кэт.

Прибежал Гогога и словно нарочно подставился – приволок очередную картинку и потребовал угадать, что на ней изображено. Наташа накричала на него, и ей стало легче. Гогога с сочувствием посмотрел на Кэт и Мару, подмигнул им – и умчался.

Метро, вечер. Пересадка с Таганско-Краснопресненской на Сокольническую линию. Станция «Кузнецкий мост», Наташе надо выходить. Сколько раз она слышала эту запись, но сегодня там что-то щёлкнуло, перемкнуло, пропал первый слог и диктор объявил: «Станция “Невский мост”. Переход на станцию “Лубянка”». На какое-то мгновение Наташа вернулась обратно в Питер. Невский мост. А на мосту стоит, раскинув руки, Рыба и ловит ветер. Хоть мост это никакой не Невский, а Фонтанский. Но Рыба там был. Он был, он настоящий – его даже какая-то тётенька увидела.

Наташа вышла из метро и увидела на тёмной стене дома серовато-бурый плакат с ослепительно-белой надписью «Рыба ждёт!». Это было так внезапно, так нелепо и неожиданно, что она с надеждой огляделась по сторонам – может быть, пришел долгожданный сон? Но вокруг было слишком много людей. Их вид не оставлял сомнений в том, что дело происходит в нашем мире.

Наташа снова перевела взгляд на плакат, и под крупной яркой надписью «Рыба ждёт!» разобрала комментарий, написанный мелким серым шрифтом. Он гласил: «Поддержи отечественного производителя!» Наташе очень захотелось поддержать отечественного производителя рекламы и рассказать ему о том, как лучше делать подобные плакаты, но вместо этого она зашла в ближайший магазин и на две тысячи четыреста восемьдесят три рубля поддержала отечественного производителя продуктов. Дома положила купленное в холодильник и поскорее легла в кровать. Но Рыба не пришел и не приснился. Видимо он, так же, как и она, лежал без сна, глядел в потолок и ждал.

Бессонница. Можно ходить, а можно лечь. Когда ты ходишь – ты сдался. Когда лежишь – ты делаешь всё возможное, чтобы уснуть. Ты выполнил свои обязательства: расслабился, лёг, закрыл глаза, а до того – проветрил комнату, принял тёплый душ, выпил успокаивающий чай и настойку пиона уклоняющегося. Теперь Морфей должен сделать ответный ход и утащить тебя в мир грёз.

«Бессонница, Морфей. Мор фей. Феи вымирают от бессонницы. Как нейроны головного мозга – от алкоголя. Выпиваешь литр бессонницы, и феи падают замертво в густую траву. И когда-нибудь у тебя вовсе не останется собственных фей. Но пока что их много. И хорошо бы иметь под рукой список их имён, и читать его хотя бы до середины…»

Наташа уснула, не додумав эту мысль. Она сидела на скамейке, склёпанной из стальных пластин. Всё вокруг – стены, стол, дверные проёмы – было в заклёпках, как Крымский мост. Мир вокруг готовился к войне. И одновременно с этим ждал наступления праздника – вроде новогоднего.

Туда-сюда сновали девушки в ситцевых платьях с заклёпками вместо цветочков и юноши в деловых костюмах, тоже крепко проклёпанных.

Внезапно праздник, которого все ждали, наступил. Никто не открывал бутылок с шампанским, не включал телевизор, не слушал бой курантов. Все кинулись к мобильным телефонам – а телефонов почему-то было меньше, чем людей. Это были самые обыкновенные, дешевые телефоны, без прикрас. И каждый, кому удавалось дорваться до трубки, звонил, писал, рассылал поздравления, а другие – те, которым не хватило телефонов – торопили везунчиков, подсказывали удачные фразы, шутили, смеялись. Наташе было некого поздравлять, и она стояла в стороне.

– У меня мама на другой планете, у них уже два дня назад Новый год наступил! Пустите меня, собаки, дайте ей написать, она обидится! – кричал юноша с серебряными кудрями.

Наташа присмотрелась – его волосы были не седыми, не белыми, не платиновыми. Действительно серебряными, как парик, сделанный из тонкой металлической проволоки.

Обладатель серебряных кудряшек дорвался до трубки, отправил сообщение маме и, довольный, отошел в сторону.

– А что, с этого телефона можно написать и на другую планету? – спросила у него Наташа.

– Конечно. В этом весь смысл. Ты не забыла, что мы на военной базе на астероиде? Много спишь очень.

Наташа встала в очередь. Просто так, чтобы вопросов не задавали.

Очередь двигалась. Молодые люди заигрывали с девушками – невинно, как в советских фильмах пятидесятых годов. Девушки в ответ смеялись мелодично. Все они были крепкие, спортивные, красивые.

Подошла Наташина очередь. Как глупо. Она даже не подумала о том, что будет ему писать. И поймёт ли он кириллицу? Наверное, поймёт – она же понимает надписи в хрупком мире. Должно быть, любой алфавит, оказавшись в реальности сна, адаптируется к ней. Наташа вертела в руках трубку.

– Ну, пиши, звони, чего стоишь? – поторапливали её.

Наташа вздохнула и, ощущая полную абсурдность ситуации, набрала сообщение:

«Дорогой Рыба. Я скучаю по тебе и по твоим чашкам. Не забывай меня, пожалуйста. Я верю, что мы встретимся. Наташа».

Теперь осталось только набрать номер. Она помнила комбинацию цифр, начертанную над входом в его мастерскую: так часто смотрела на них, пока он был занят работой, что они отпечатались в голове. Но нужен ли какой-то код для того, чтобы сообщение ушло в хрупкий мир, а не на другую планету?

Наташа ещё раз внимательно рассмотрела телефон и увидела на клавиатуре, под рядами цифр, дополнительные кнопки с непонятными знаками. Какие-то литеры, каббалистические символы, изображение солнца и полумесяца. Наташа выбрала полумесяц. А что ещё ассоциируется со сном?

Она нажала на кнопку с полумесяцем. На экране телефона появилась надпись: «Введите номер абонента». Она набрала. «Номер верный. Нажмите кнопку “0”, чтобы отправить сообщение», – подсказала трубка. Наташа нажала «ноль». «Сообщение доставлено», – отчитался телефон.

Что ж, если кто-то другой получил её послание – пусть не удивляется. Предпраздничная суета. Так бывает.

Наконец все поздравили своих далёких близких и стали спокойнее. Сели на пол, принесли какую-то настольную игру, раздали кубики, фишки и карты. Юноша с серебряными кудрями сгрёб все телефоны себе и время от времени выкрикивал: «Юки, где Юки? Тебе пишет брат!» И Юки подходила, читала сообщение от брата, улыбалась, что-то ему отвечала и возвращалась на своё место.

– Наташа! Кто тут Наташа? – крикнул серебрянокудрый.

– Я.

– Тебе пишут.

Наташа отложила карты и фишки. Подошла и взяла трубку – ту самую, с которой писала Рыбе. И прочитала ответ. «Наташа. Я стараюсь. Жди. Р.»

Сердце забилось часто-часто, кровь прилила к лицу.

За окном светало. Наташа потянулась за телефоном, чтобы посмотреть, сколько времени можно ещё поваляться в постели, и обнаружила одно непрочитанное сообщение. Откуда? Из сна?

Дрожали руки, и не с первого раза она открыла послание. Нет. Это всего лишь «Такси Вперёд!» с утра пораньше сообщает постоянным клиентам о появлении новой услуги «Пьяный водитель».

Зато Наташа, кажется, выспалась. Мир стал реальным, потом – сносным, потом – уютным. Кофе – вкусным. Завтрак – питательным. Люди в метро – симпатичными. Совещания… нет, совещания в агентстве «Прямой и Весёлый» всегда были и останутся скучной и бессмысленной тратой времени.

Невзирая даже на бессонницу, Наташа регулярно заглядывала в социальную сеть и любовалась приростом пользователей. Но на этот раз её встретила табличка «Часть контента доступна только после авторизации. Чтобы зарегистрироваться, получите пригласительный код у кого-либо из своих друзей и присоединяйтесь к нашему клубу».

– Та-а-ак. Это ещё что за новости? – строго спросила Наташа. – Какая такая авторизация? Мы должны привлекать людей, а не отталкивать!

– Мы их так привлекаем, – пояснила Мара. – Потом, по просьбе трудящихся, отменим приглашения. А сейчас эти приглашения работают на нас.

– Не понимаю. Как они на нас работают, если я ничего не могу прочитать?

– Ну, смотри, – вмешалась Кэт, – просто так никому не нужно заводить ещё один аккаунт в ещё одной сети. А если там вход только по приглашениям – совсем другое дело. Элитный клуб! Кого попало с улицы не пустят. Иллюзия собственной избранности. Сейчас как раз ЖЖ упал, хомячки в панике. А мы им – раз! – и инвайты в новую, свободную от рекламы сеть.

– Что вы им – раз? – не поняла Наташа.

– Приглашения мы им. Код доступа для создания собственной странички. Все скорее спешат застолбить место. А вдруг здесь лучше? Ну и вообще. А ЖЖ лежит. А к нам можно импортировать весь контент.

– Всё! – остановила её Наташа. – Мне не важно, как это работает. Мне важно, что это звучит солидно. Для отчёта мне эти слова напишите, ну и продолжайте свою партизанщину.

Потом она собралась с силами и перечитала письмо от Игоря, которое пришло ещё неделю назад. Оказалось, что он не умоляет о новой встрече, не пытается запоздало выяснять отношения и ничего не требует. В письме он сообщал, что сдержал слово и зарегистрировал в сети всех, до кого дотянулся. К письму прилагался список почти из трёхсот душ. Всё сплошь имена и фамилии, никакой выдумки. Выделялись на этом фоне трое вольнодумцев: Эффективный Лидер (должно быть, сам Игорь), Манюнька76 и Lich – по всей видимости, Светка.

«Надо написать ей», – подумала Наташа.

Открыла почтовую программу. О чём писать?

«Я работаю там-то и там-то» – это понятно и так.

«У меня бессонница» – это пройдёт.

«Живу всё там же» – а зачем тогда писать об этом?

«У нас осень» – а у них что, другое полушарие?

«Я люблю человека, которого вижу во сне. Но теперь он мне даже не снится» – а вот это никого не касается.

Она закрыла файл, так ничего и не написав. Вот если бы они просто посидели рядом, помолчали. Слишком многое надо объяснять – а что-то объяснять не надо вовсе. Но понять это можно только при личном общении, глядя друг другу в глаза.

В ящик упало письмо от Снусмумры. «Специально к вашему концерту я написала новую песню. Надбавку, заметь, за это просить не собираюсь. Насчёт бессонницы поспрашивала народ. Мне такое наговорили – сама теперь засыпаю с трудом. Шла бы ты лучше к врачу».

«Спасибо. Надбавку выбью. Вместо двух тысяч получишь три. Не за песню – а чтоб спалось лучше. А к врачу мне пока некогда – каждый день забит под завязку».

Чтобы перебрасываться такими письмами, надо находиться на одной волне. И, по возможности, в одном городе.

Вечером, всё ещё думая о том, что написать Светке, Наташа вновь смогла заснуть. На этот раз она оказалась в коридоре своей школы. Сны о школе – кажется, единственные связные истории, которые она видела до встречи с Рыбой.

Во всех классах шли уроки, а Наташа, должно быть, прогуливала. Прогуливать было сладко и упоительно, особенно одной. Напротив кабинета литературы лежали листы самоклеящейся плёнки с огромными – в натуральную величину – дорожными знаками. Большая часть знаков уже была кем-то отклеена. Оставался только белый круг, обведённый красной чертой – какой-то из младших запрещающих арканов, и знак «Ведутся дорожные работы».

«Дорожные работы» пытался отклеить какой-то человек. Он придерживал носком ботинка кусок плёнки и бормотал себе по нос.

«Чтоб тебя ветром унесло!» – услышала Наташа, подойдя поближе.

И поняла, что этот человек – Рыба. Хотя внешне он совсем не был на него похож, но во сне такие вещи не имеют значения.

– Привет, – сказал Рыба, – сейчас отлеплю и на стенку наклею.

– А можно?

– Нет, конечно. Иначе какой смысл?

Наташе тоже захотелось сделать то, что нельзя. В школе она нечасто позволяла себе это. «Будь как все, не высовывайся, потихоньку делай то, что надо тебе, и не верь никому на слово. Тогда сможешь жить, как хочешь, и никто к тебе не полезет», – учил её дед. Так она и старалась поступать.

Но сейчас – сейчас было можно!

Наташа легко отклеила запрещающий знак и решила приладить его на дверь мужского туалета. То-то парни обломаются! Выбегут на перемене из классов – а в туалет-то нельзя!

Когда она вернулась к кабинету литературы, её уже ждал физрук.

В следующее мгновение они с Рыбой, прижавшись друг к другу и дрожа от страха, сидели за первой партой на педсовете (хотя за партами обычно сидят преподаватели, а нарушитель стоит у доски).

Но на этот раз у доски царил физкультурник и грозно вещал:

– Если бы она так не хваталась за свой сон, то давно уже была бы у него! Он это понял! Но без её помощи не справится.

Наташа повернулась к Рыбе, но рядом с нею никого не было. И педсовет растаял вместе с доской и всеми партами, остался только пустой, освещённый солнцем класс, по которому скакал то ли каучуковый мячик, то ли солнечный зайчик. Наташа стала ловить его, но он ускользал из рук, даже когда она хватала его и прижимала к себе крепко-крепко…

Глава двадцать восьмая. Кое-что о способах открывать двери

Если будешь вести себя хорошо, получишь в награду то-то и то-то – учат всех девочек с самого детства. И даже некоторых мальчиков. Но мальчикам проще. Им говорят – если ты не способен вести себя хорошо, но очень хочешь получить эту прекрасную награду, пойди и набей морду тем, кто стоит на твоём пути. В последнее время девочки берут пример с мальчиков. Но и те, и другие нередко терпят поражение. Ведь есть такие преграды, которым морду не набьёшь – бессонница, например.

Конечно, существуют на свете девочки, которые в награду за прогулку перед сном, ромашковый чай с мёдом и тёплый душ с лавандовым гелем получают превосходный крепкий сон. Но дело всё в том, что эти гипотетические девочки гуляют, пьют чай и принимают душ не ради того, чтобы уснуть, а исключительно для собственного удовольствия.

Да, ты получишь награду, если будешь вести себя хорошо. Но только если «вести себя хорошо» само по себе будет для тебя наградой, ну или хотя бы естественным образом жизни.

Наташа плюнула на все советы, приметы и народные средства. Она любит кофе, она не желает после работы бродить по тёмным улицам. Душ приятнее принимать утром. А перед сном так здорово разложить компьютерный пасьянс.

Оставался, впрочем, один неиспользованный метод борьбы с бессонницей, от которого Наташа, как правило, получала удовольствие. Можно было позвать в гости Игоря – да и не обязательно Игоря. Но инстинктивно она понимала, что вся эта мучительная история приключилась из-за того торопливого, никому особо не нужного свидания.

Квартира сияла, как фотография в интерьерном журнале и наводить порядок дальше было уже некуда. Наташа подумала было переклеить обои, но вовремя вспомнила, что для начала можно разобрать шкафы, стеллажи, антресоли и ящики, которых рука человека не касалась уже более пяти лет. В этой квартире жили три поколения. И все что-то копили на чёрный день, складывали, упаковывали, припрятывали.

И вот чёрный день настал. Вернее, чёрная ночь. За дело!

Снусмумра без сожалений раздавала или выкидывала вещи, которыми не пользовалась больше года. Прошел год. Лыжи, купленные прошлой зимой, не пригодились. Потому что была слякоть, а снега не было. Ничего не знаю. Долой лыжи! Жизненное пространство человека слишком невелико, чтобы делить его с ненужными вещами.

Наташе была чужда такая философия. Она знала, что каждой вещи – своё время. Вот и расписные футболки, оставшиеся на память о «Свежих прикидах», пригодились для конкурса – словно магазин протянул ей из прошлого руку помощи.

Но для того, чтобы воспользоваться нужной вещью в нужное время, о ней надо помнить.

Археологические раскопки в области личной и семейной истории решено было начать с кладовки, напоминавшей маленькую комнатку без окон, заставленную, завешанную, заполненную предметами, которые выбросить жалко, а применить негде. Попасть в неё можно было из детской (теперь – Наташиной спальни). Наташа играла в кладовке в «узника замка Иф», в «кругосветное плаванье “Наутилуса”», в «пещеру Робинзона». Эти игры всегда заканчивались одинаково: граф Монте-Кристо, капитан Немо или Робинзон побеждал всех врагов, накапливал на своём острове, корабле или в пещере несметные богатства (пуговицы, значки, фишки, мелкие иностранные монеты), после чего довольный шел обедать на кухню.

Сестра Аня приводила в кладовку подруг, и они до икоты пугали друг друга страшными историями. Иногда Наташа подкрадывалась к двери и завывала жутким голосом, а один раз накинула на себя пододеяльник, приготовленный «на тряпки», и изобразила привидение. Неудачно. Малышня смеялась как в цирке, и с тех пор Наташа больше никого не пугала.

Она перебирала воспоминания, газеты, платки, галстуки, шляпы… Корзины, картонки… А вот и тот самый пододеяльник – лежит в пакете.

Альбомы с фотографиями – чёрно-белыми, любительскими.

Интересно, почему Наташа ни разу не догадалась сфотографировать Рыбу, когда он был рядом? Сейчас бы хоть рассматривала его портрет, глядела в глаза. Погладила бы пальцем монитор.

А вдруг его не поймать в объектив фотоаппарата? Интересно, а в зеркалах он отражается? Ну, если она отражается в витринах хрупкого мира, то почему бы Рыбе, в таком случае, не отражаться в здешних зеркалах и не ловиться здешними зеркалками?

«Если ещё хоть раз, хоть когда-нибудь, я увижу его здесь – сфотографирую!» – пообещала себе Наташа.

А вот и её старый школьный ранец, в котором лежат избранные тетрадки, букварь, пропись… Какие-то записочки, которые стыдно перечитывать, девчоночья анкета, разукрашенная цветочками и бабочками. Тетрадка с рассказом про человека, нашедшего свою могилу на Новодевичьем кладбище.

Наташа села на корточки возле стены, открыла тетрадь и стала читать. Написано прямолинейно и трогательно, без всякого знания жизни. Неужели она была такой? Или просто думала, что писать надо серьёзно и с пафосом, как будто ты умудрённый опытом, всему миру известный великий писатель Лев Толстой.

Может, зря она так уж на новенькую обиделась? Слов нет – поступила Катя подловато, и Кимчука напрасно приплела, и влюблённой дурой Наташу зря выставила. Но рассказ был и вправду нелогичный, глупый и смешной. В каждой строчке – слово «Предательство» с заглавной буквы, и вообще, слишком много прописных букв и многоточий. Как вам такой пример: «Это Предательство было Тем Что Забывать Нельзя… Он будет Помнить… Вечно…Встреча с своей Смертью изменит его Жизнь… Навсегда…» Она ведь плакала от восторга, когда выписывала эту фразу – то была истина, открывшаяся ей внезапно, истина, которую надо было донести до всего человечества.

Наташа закрыла тетрадку, отложила в сторону.

Как она любит это слово – «предательство с большой буквы». А то, как она поступила с Рыбой – как расценивать? Тянет её поступок на большую букву, или всё же на маленькую? Малюсенькую такую буковку. А то, что делал он? Ведь он встречался с той женщиной не раз и не два. Да и встречался ли? Может быть, он наскоро придумал эту историю, чтобы … ну, например, чтобы было, чем ответить. Или – чтобы Наташа не чувствовала себя такой уж дрянью? А если встречался, и не с одной, и сейчас, вот прямо в этот самый момент, «зажигает огонь» в очередной томной феечке?

Зато он есть. И они обязательно снова встретятся – кто-то пробьёт эту стену – и они будут вместе. Потому что живы. Пока жив – можно исправить очень многое.

А «предательства с большой буквы» – да были ли они в её жизни? История с магазином, который – будем смотреть правде в глаза – всё равно разорился бы, не сразу, так постепенно. Он умирал бы у неё на руках, а она ничего не могла бы сделать, чтобы его спасти. Три месяца, полгода агонии – а потом всё равно крах. Так было предначертано, так и случилось. И родители просто воспользовались случаем, чтобы не продлевать всеобщие мучения. Это разве предательство? Это смелое решение, очень мудрое и очень непростое. Дура, дура, дура.

Как хорошо, что они живы. Как хорошо.

Наташа не стала дожидаться утра и отправила родителям – каждому отдельно – одинаковые СМС: «Простите меня, я была такой дурой!»

Она сидела на полу и глупо улыбалась – словно быть дурой оказалось очень приятно.

Раздался звонок городского телефона. Наташа нехотя поднялась на ноги – кто может звонить в такое время, наверняка ошиблись – и добрела до полочки с аппаратом.

– Ермолаева, – хмуро сказала она в трубку.

– Наташа! С тобой всё в порядке?! – послышался взволнованный голос матери.

– Да. Только у меня бессонница. А тебе опять что-то приснилось?

– Слушай меня внимательно. Всё в жизни можно исправить! Ты ещё очень молода. Жизнь только начинается. Хочешь, мы сейчас приедем к тебе? Только ничего не предпринимай! Все проблемы можно решить, пока ты жива.

– Да что случилось-то?

– Не валяй дурака! – выхватил трубку отец. – Ты нам что за предсмертную записку прислала?

Наташа засмеялась. В самом деле, а как ещё можно понять сообщение «Простите меня, я была дурой», присланное среди ночи? Стоило больших усилий убедить родителей в том, что вот сейчас-то она точно не станет сводить счеты с жизнью. И ещё больших – чтобы вслух сказать то, что она поняла.

– Так ты больше не обижаешься? – успокоилась мать. – Ну, мы так и знали, что когда-нибудь ты поумнеешь и всё поймёшь. Только не думали, что это случится в три часа ночи.

Наташа убрала тетрадку в ранец, закрыла кладовку и прилегла на диван.

Звонок будильника. Здравствуй, ад.

Рабочий день начался особенно мучительно. Традиционное совещание проходило при участии совладельцев – Прямого и Весёлого, под присмотром Мамы. Получилось как в басне «Лебедь, Рак и Щука», только ещё более наглядно. Лебедь рвался в облака, в Тибет, Рак пятился назад, к традиционным ценностям, а Щука тянула время, потому что следующая встреча у неё была назначена только через три часа.

Кое-как утвердили общую концепцию продвижения торговой марки «Лапширак». Наташа отчиталась по своим проектам. На сладкое Весёлый припас чудеса креатива неизвестной фирмы-конкурента и поставил на стол «Микс из экзотических фруктов “За Русь святую!”»

Для плановой встречи с клиентом потребовалась красочная презентация. Наташа бездумно меняла местами картинки и надписи. Сквозь туман полудрёмы раздавались причитания Кэт:

– Ах, ночи мои белые, море моё белое, на кого я вас покинула, зачем уехала! Ах, речка моя, реченька, речка моя Маймакса!

– Заело? – беззлобно спросила Мара. – Интернет-то ведь работает.

– За-за-заело! – обрадовалась Кэт. – Ах, речка моя Маймакса пш-ш-ш чпок… Маймакса пш-ш-ш чпок… Маймакса пш-ш-ш чпок…

Наташа швырнула в неё пластиковой папкой. Кэт увернулась, но затихла. Они с Марой дружно застучали по клавишам – должно быть, обсуждали в ICQ, не пора ли сдать бешеного руководителя в амбулаторию, на опыты.

Наташа прижала руки к вискам, уставилась на дверь кабинета. Вид этой плоскости, ещё не обклеенной фотографиями знаменитостей, успокаивал её. «Я не здесь, это не я, я не сойду с ума».

Дверь вздрогнула и медленно начала открываться – но не наружу, как обычно, а внутрь. «Если опять Гогога со своими выкрутасами – ударю по голове вазочкой! Я его убью, меня посадят. Но сперва я убью его», – отрешенно подумала Наташа. Дверь поддалась и распахнулась.

Удивлённый взгляд. Взмах руки, привычно поправляющей светло-зеленую прядь.

– Я тебя нашел! – просто сказал Рыба, как будто они играли в прятки.

«Это не сон, – подумала Наташа. – Вернее, для него это – сон. Да неважно, что это. Это – он. Это – главное».

Мара и Кэт так увлеклись перепиской, что перестали замечать даже Наташу.

Рыба стоял в проёме, подпирая дверь плечом. Наташа поднялась с места и шагнула навстречу. Потом схватила его за руку, и они побежали, быстро-быстро, чтоб никто не остановил, в сторону лестницы и вниз, на третий этаж – туда, где среди сейфов непонятной какой-то фирмы, железных сейфов, выстроившихся в ряд у стены, стояла одинокая садовая скамейка под искусственным фикусом.

Они сидели на этой скамейке. Молча прикасались друг к другу, словно боялись, что вот-вот растает видение.

Как будто вспомнив о чём-то важном, Наташа достала из кармана телефон. Отключила звук. Потом сфотографировала Рыбу – как и обещала себе сегодня ночью.

– Я не могла уснуть всё это время. Ты тоже? – спросила она.

– Я – мог. Я только и делал, что спал. Засыпал даже на работе. Засыпал, и всякий раз оказывался в том железном ящике, который ты называешь лифтом. Открывались двери, и я попадал в длинный пустой коридор, такой белый и светлый. Очень длинный. Иногда он ветвился. Иногда в конце коридора меня поджидал знакомый лифт. А дальше – снова коридоры, бесконечные. Я пробовал остановиться, сесть на пол, но ничего не получалось. Надо было идти, идти и идти. И я шел. После такого сна кажется, что не спал вовсе, а в самом деле ходил. Сегодня я снова оказался в знакомом коридоре и пошел вперёд. И вдруг услышал голос: «Рыба, в путь!» Или что-то похожее. Он звал меня по имени, и я пошел на этот голос. Хоть что-то новое. И вдруг я увидел дверь. В том коридоре никогда не было дверей. Дверь было очень трудно открыть, она словно сопротивлялась. Зовущий голос стих, но дверь не исчезла. Я всё же открыл её и увидел тебя.

– Я знаю, почему тебе трудно было открыть нашу дверь. Ты её внутрь толкал, а надо было тянуть на себя. Но теперь – моя очередь открывать, – сказала Наташа и огляделась. Сейфы, сейфы, сейфы – нет, вроде бы виднеется какой-то просвет. И точно – дверь. Наташа дёрнула за ручку. Не заперто. В полутьме чужого кабинета, пахнущего пылью и плесенью, виднелся продавленный кожаный диван, за ним – полированный письменный стол, чисто прибранный. На голом окне – ни жалюзи, ни занавесок. В углу вешалка, на ней измятая шляпа и зонтик-трость. Под вешалкой – растоптанные сандалии.

По всему видно, хозяин решил пораньше смыться домой и не стал запирать помещение. А может, никогда не закрывал – поживиться здесь было нечем.

Наташа поманила Рыбу за собой и задвинула внутреннюю щеколду.

На окне, одна за одной, загорелись семь крошечных плавающих свечек. А может быть, это включили свет в своих квартирах жильцы дома напротив.

Глава двадцать девятая. Сезон листопада

В хрупком мире наступила осень. Листья на деревьях поседели и стали падать на землю. Движение на столичных улицах почти остановилось: белые сухие вороха лежали на проезжей части и на тротуарах, их было не так просто объехать. Ну, обойти – ещё можно. Перепрыгнуть. Или пройти прямо по ним, проваливаясь по колено.

–У вас что, забастовка дворников? – спросила Наташа, поддевая мыском туфельки кучу листьев. И остановилась – залюбовалась. Как белые мотыльки, размером с ладонь, они плавно взлетели вверх, а потом стали опускаться на землю – медленно и торжественно.

– У нас – что? – переспросил Рыба.

– Не убирают вот, – пояснила Наташа. – Красиво, конечно. Но ни пройти, ни проехать.

– Красиво. Потому и не убирают. Когда наступает осень – все становятся немного поэтами. Любуются увяданием природы и сочиняют грустные стихи. Потом записывают их на обороте.

– На обороте чего?

– Сухих листьев. Записывают и тут же выбрасывают. Ближе к сезону дождей рядом со всеми ресторанами лежат горы исписанных листьев.

– И что потом с ними сделают? Издадут полным собранием сочинений прошедшей осени?

– Нет. Их сожгут в день уборки листьев. Это очень старый обычай. Никто не работает в этот день. Император вместе со всеми сгребает листья в каменные жаровни. А вечером мы зажигаем костры, и город наполняется сладковатым запахом. Грустные стихи сгорают, но остаётся этот вечер, когда во всех городах все жители, вне зависимости от лара, сидят рядом, глядят на огонь и мысленно выбрасывают в него всё плохое, что накопилось за год. Слегка одурманенные, мы возвращаемся домой под утро. И просыпаемся где-то в середине дня, под перестук дождя.

– Как красиво! – воскликнула Наташа. – Я бы так хотела увидеть эти ночные костры. Ну, или хоть какой-нибудь праздник, мне так не хватает праздника!

– Тогда радуйся. Между первым днём листопада и началом сезона дождей по всей империи гремит праздник безродных жителей. Именно сегодня и гремит. Прислушайся.

– Мы, значит, поедем на вашу знаменитую окраину? – обрадовалась Наташа. – А нас там самих на костре не зажарят?

– Мы никуда не поедем. Безродные сами добираются до столицы. И первым делом навещают всех знаменитых столичных мастеров – так уж заведено. Скоро ты сама увидишь пару выдающихся безродных экземпляров.

– Я же мало кого у вас вижу! – напомнила Наташа.

– Этих – увидишь, – заверил Рыба. – А теперь мне пора на работу.

Белые листья лежали даже на полу мастерской. Были среди них и исписанные, но Наташа не стала поднимать и читать: Рыба (если это писал он, а не какой-нибудь скучающий аристократ) доверил свою грусть этим листьям. Если бы он хотел доверить эту грусть любимой девушке – так бы и сделал.

Сначала праздник бесновался за прозрачной стеной: яркие люди, похожие на завсегдатаев Сорочинской ярмарки, неведомой чудной властью угодивших на распродажу в ГУМ, заполнили весь променад. Потом прозрачные стены дрогнули, там и сям запели, пустились в пляс, и понеслись хороводы и карусели, и полилось рекою пиво: в чопорную столицу, утирающую нарисованные слёзки сухими белыми листьями, пришла настоящая жизнь.

Жизнь вежливо, но настойчиво постучала кулаком в дверь мастерской, и Рыба впустил первых заказчиков. Наташа различала их очень хорошо, и они тоже сразу увидели её – и нестройным хором пожелали долго здравствовать хозяину и его хозяюшке.

Рыба даже не потрудился ответить на приветствие, ограничился кивком. Наташа скопировала это движение. Посетители с трудом втиснулись в мастерскую и деликатно встали вдоль стеночки, чтобы ничего не испортить.

Это была одна семья: первым вошел старик, за ним – два зрелых мужчины и три юноши, следом – женщины. Их возраст определить на глаз было невозможно: как и остальные обитательницы хрупкого мира, которых довелось увидеть Наташе, они были высокие и стройные, но их лица, пусть не идеальные, были молодыми и настоящими, и ничуть не напоминали застывшие маски столичных аристократок. И у всех – у женщин, у юношей, даже у старика – волосы были нежно-розовые, совсем как у Наташи.

– Вот оно как, ага, – тихо сказал старик, указывая на полку с готовыми чашками. – Ну а я что говорил?

– Вы, наверное, хотите сделать заказ, – подсказал Рыба. – Могу показать каталог. Кроме того, вы можете проявить фантазию и заказывать всё, что вам заблагорассудится.

– Зачем фантазию? – как будто даже испугалась одна из женщин. – Не надо фантазию. Надо как у людей.

– Значит, чашка. Я угадал? Превосходно. Для кого? Как его имя? – Рыба поднялся с места и подошел к контейнеру, в котором хранился материал для лепки, потом повернулся к нему спиной и, не скрывая недовольного нетерпения, повторил:

– Для кого?

– Что значит – для кого? – заволновались посетители. – Для всех. Для семьи.

– Вы по очереди из одной чашки будете пить? – удивилась Наташа.

– Как пить? Что пить? – рассердился старик. – Думай, что говоришь-то. Как из такого можно пить? На полку поставим, любоваться будем, людям показывать будем.

– Весь смысл в том, чтобы пить из этих чашек, – высокомерно ответил Рыба. – Они поддерживают нужную температуру напитка. Хотите поставить на полку столичный сувенир – идите на набережную, найдите камень, закажите подставку, вам красиво выгравируют на ней дату и всё, что пожелаете.

– Ну, это… Это некрасиво так, – сказал один из зрелых мужчин, – мы же вас не хотели обидеть.

Наташа мельком взглянула на Рыбу – а он и не обиделся вовсе. Стоял, прижавшись спиной к контейнеру с материалом, сложив на груди руки, и, должно быть, воображал себя каким-нибудь лордом Байроном хрупкого мира.

– Я бы тоже хотела поставить дома в сервант такую чашку, – сказала Наташа, – но у меня никогда её не будет.

Посетители посмотрели на неё с сочувствием, но и с некоторой надеждой.

– Сделать чашку для тебя и отдать им? Невозможно, – резко ответил Рыба.

– Тебе ведь только имя нужно, да? – тихо спросила Наташа. Рыба кивнул.

– Вы поставите чашку в сервант и будете любоваться, верно? – подходя к старику, спросила Наташа.

– Сервант? – переспросила одна из женщин. – Что такое сервант? Где его достать?

– Это такое новое столичное слово. Куда вы поставите чашку?

– В зале, в горку.

– Ну вот, я и говорю – в сервант, в горку в зале. А кто купил эту горку? Или заказал?

– Моя прабабка! – с гордостью ответил старик. – Её звали Люкар! Она прожила двести шестьдесят лет, и у неё было пять мужей!

– Люар, – поправил Рыба. – «К» в этом имени не читается.

– Ещё чего! – сжал кулаки один из юношей. – Мы уважаем прабабку нашего деда! Мы произносим все буквы, которые написаны в её великом имени!

– Ну вот. Теперь мы знаем, кому делаем чашку, – констатировала Наташа. Юноша разжал кулаки. Остальные тоже оттаяли и заулыбались.

Рыба скептически прищурился, но всё же достал материал и инструменты, и принялся за работу.

Безродные жители окраин, как дети, следи за каждым его движением. Вскоре Наташа заметила и других зрителей – они прижались носами к прозрачной стене снаружи. Но Рыба как будто никого не видел, а может быть, и в самом деле целиком ушел в работу: после всех его выкрутасов будет неловко слепить подарок великой бабке кое-как.

В мастерской стало тихо-тихо. Только слышно было, как где-то на третьем этаже, в ресторане, отплясывают под весёлую музыку гости столицы.

Рыба накрыл руками уже почти прозрачную чашку и долго сидел, глядя куда-то перед собой, по-прежнему не замечая зрителей. Те затихли, готовые в любой момент разразиться либо аплодисментами, либо презрительным свистом. Либо – качать, либо – разорвать.

«Только бы у него получилось! – повторяла про себя Наташа. – Пожалуйста, пусть у него получится! Зачем я только вмешалась? Кто меня просил?»

Рыба вздрогнул, как будто очнулся, и медленно убрал руки. На дне чашки загорелся призрачный язычок пламени, похожий на голубоватый огонь газовой горелки.

Зрители вздохнули, ахнули и зааплодировали.

– Ай да мастер! Ай да молодец! – твердили мужчины.

– Побольше, побольше заплати ему, дед, не скупись, – вторили женщины.

– Нельзя побольше, – остановил их Рыба. – Увеличится сумма отчислений в казну, и в итоге я получу не больше, а меньше. Давайте как положено.

Чашку упаковали в три расписных коробочки, каждую обложили тряпьём. Старик расплатился. Потом достал из кармана переливающийся всеми цветами минерал и положил на стол перед Рыбой.

– Это просто от нас. Закажи подставку. Дату выгравируй.

– Вы цену знаете этому камню? – вздохнул Рыба, отодвигая подарок.

– Конечно, знаю, – ответил старик и снова положил камень перед Рыбой, – сам и добыл. Сделай мне одолжение, а своей хозяюшке – колечко.

Тем временем женщины окружили Наташу и твердили на все лады:

– Как же тебя угораздило, подруга, с таким связаться? Наши-то парни и побойчее, и посвежее. Ишь, сапог столичный, чтоб его ветром унесло. Ну, суждено так суждено. Береги его – вон какой сердитый, небось, больной весь. Тут любой заболеет – такие штуки каждый день выделывать. А когда он тебе надоест – возвращайся. Окраина примет всех.

Рыба приложил ладонь к стене и выпустил безродных жителей – в мастерскую ворвались лихие песни и перестук каблуков. Приплясывая и напевая удалую песню, старик вместе со своим семейством отправился к следующему мастеру – по списку.

– Надо же – они меня увидели, и я их тоже. Неужели я и правда из этих, безродных? – Наташа даже расстроилась.

– У них же праздник, – напомнил Рыба, – а когда у них праздник, они пьют своё пиво, сваренное из зёрен, запрещённых в столице и срединных городах. Но безродным можно пить это пиво там, где застал их праздник. Говорят, что стоит им выпить слишком много – и они начинают видеть то, чего нет.

– Значит, меня нет?

– Значит, то, что они видят – существует. А меня, наверное, в детстве по ошибке искупали в этом пиве.

– Зато теперь наверняка известно, к какому лару у вас принадлежала бы я, – со смехом сказала Наташа. – Ваши безродные признали во мне «своего парня»!

– Ты не их парень. Ты мой парень. Моя! И только моя. И ни слова больше о том, что ты, якобы, из безродных. Даже в шутку. Никому, не исключая императора и его семью, не позволено выбирать себе пару из другого лара.

– А как же твои родители? Отец-ученый, мать из торговцев?

– Они никогда не были законной парой. Я принадлежу торговцам, они выкупили меня у семьи отца. На эти деньги ученые построили лабораторию. Я бывал в ней. Отец усаживал меня на высокий стол, обводил рукой непонятные, диковинные предметы и говорил с восторгом: «Всё это появилось благодаря тебе. Открытия, которые совершатся в этих стенах – будут и твоими открытиями тоже!» Мне всегда было неловко в такие моменты и хотелось поскорее уйти. Но отец словно не понимал, что мне неприятно чувствовать себя товаром или разменной монетой. Он думал – я буду гордиться, что меня обменяли на «галерею науки», как ученые называют свои лаборатории. Наверное, он сам бы гордился. Я – нет. Мне кажется, что ученые – не все, но такие, как мой отец – из-за того, что часто решают сложные задачи, перестают понимать какие-то очень простые вещи. Отец связывался только с женщинами из лара торговцев. Так поступают многие ученые. Им всегда нужны новые лаборатории. А дети им не так нужны.

– Тогда я не понимаю, зачем тебя надо было выкупать, если твой папаша такой безответственный пофигист? Ведь ты же – сын своей матери, она тебя родила… Или у вас мужчины детей рожают?

– Наши гости точно не угостили тебя своим пивом, пока я разговаривал со стариком? Как ты себе такое представляешь? Да, я сын своей матери – но и отца тоже. Он отказался от всех прав на меня – и взамен получил лабораторию. Потом семья матери заплатила за то, чтобы в книге рождений моим отцом значился один беспутный торговец, совсем никудышный представитель нашего лара. Он погиб через несколько лет где-то в горах. А если бы у семьи моей матери не хватило денег, я стал бы безродным жителем, меня отправили бы воспитываться на окраины империи.

– Тогда чего ты снобишь? – удивилась Наташа.

– Кто я есть? – переспросил Рыба.

– Не кто есть, а что делаешь. Эти, у которых праздник, – Наташа сделала широкий жест в сторону прозрачной стены, – такие же люди, как ты. А ты выделываешься, как французский посол на приёме у английской королевы.

– Они – другие люди. Не такие, как я.

– Да ладно! Сам-то кто? Полукровка! Если бы твоя мама не дала взятку кому следует, был бы ты среди них.

– Но я – не среди них. И деньги Ниты здесь ни при чём. Любого из безродных можно заменить другим безродным. А таких, как я – больше нет.

– «Ах, я весь такой из себя знаменитый мастер драгоценных чашек! – закатив глаза и картинно отведя в сторону левую руку, пробасила Наташа, – Ко мне все записываются в очередь на три года вперёд». Сноб ты столичный!

– Планктон офисный, – невозмутимо парировал Рыба.

– Что? Я? Я не планктон! Я знаешь, кто?

– Ты? Ну? – прищурился Рыба.

– Да! Я…

– Ну, ну…

– Я – большая офисная рыба!

– Это я – Рыба!

И не выдержал, рассмеялся.

– Надо же. Я думала, у тебя вообще нет чувства юмора, – улыбнулась в ответ Наташа.

– У меня есть все чувства, которые положены, – насупился Рыба, – просто я ими не разбрасываюсь.

– А почему для безродных ты зажег синий огонь? Из презрения к ним?

– Я вообще не думал о них, когда делал чашку. Она не для них. А для старухи, которая купила горку. Я никогда не делал чашки для мёртвых. Попробую сделать чашку для отца.

Но в мастерскую уже снова стучал праздник. На этот раз, впрочем, всё было проще: молодой красавец с окраины пришел заказать чашку для молодой красавицы, которая иначе не соглашалась на него и смотреть.

Затихали лихие песни, гасли одни огни, загорались другие. Наташа никогда прежде не видела, как в хрупком мире наступает вечер. Ну да, где-то там, у них, сегодня суббота. Должно быть, она будет спать до самого обеда. И пускай! Потом пообедает – и снова ляжет спать. А бессонница не вернётся. Она не вернётся, нет.

Рыба уже собирался уходить: убрал в ящички все лишнее, выключил монитор и поднял его к потолку. Наташа любовалась его спокойными, уверенными движениями. И тут прозрачная стена мастерской дрогнула, сдвинулась, поползла в сторону, хотя за ней никого не было. А, нет, мелькнула какая-то тень.

Тень вошла внутрь, и Наташа разглядела нового посетителя. Он был похож на слепого безумца: глядел не перед собой и не по сторонам, а словно в далёкое, неведомое будущее.

Рыба, которого, казалось, ничто не могло отвлечь от уборки рабочего места, склонил голову перед незнакомцем, выдвинул из стенки дополнительную скамеечку, но гость не спешил садиться.

Он подошел к полке с готовыми чашками, провёл пальцем по краю тонкой драгоценной вещицы. Послышался невиданной чистоты звук.

При этом пальцы у гостя были не очень чистые, какие-то пыльные, да и сам человек выглядел не особенно ухоженным. Одежда на нём была свежая, но не глаженая, и висела, как на вешалке, хотя он не выглядел исхудавшим или измождённым. Сальные волосы были заплетены в неровные косицы: три слева, две справа.

«Может, и правда – слепой, – подумала Наташа. – Хочет себе чашку от знаменитого мастера, но зачем ему такая чашка, если он, бедный, не увидит огонь на дне?»

А потом в лавке наступила тишина. Гость повернулся к хозяину, вздохнул, сделал рукой движение, словно хотел что-то произнести и на что-то указать, но передумал, и переместился к рабочему столу Рыбы. Сел в его кресло – даже Наташе это не позволялось, но сейчас она понимала, что незнакомец – в своём праве и действует единственно возможным способом.

Было в нём что-то совсем нелюдское – настолько нелюдское, что в этом даже не чувствовалось опасности, только холодное присутствие духа или материи, знающих вкус вечности. Как будто Луна опустилась низко-низко над Землёй, случайно заметила людей и заговорила с ними.

Загадочный посетитель снова вздохнул, тишина совсем истончилась, стала такой сладко-болезненной, словно оленёнок на острых хрустальных копытцах танцевал по проволоке нервов.

И вдруг незнакомец заговорил. Помещение наполнил глухой низкий голос. Странный гость замер, голова его вздрагивала, как будто каждое слово давалось ему с большим трудом.

– Когда ты спишь – ты один из нас. Но ты не наш. Таких вообще нет. Только ты и она. Потому и встретились.

Голова его опустилась на грудь – казалось, он сам заснул. Тишина уже не была такой мучительной, но в мастерской явственно ощущалось её присутствие. Вдруг гость словно очнулся, встал со стула, взглянул на Рыбу, как на досадную помеху, и вышел.

Тишина вздохнула с облегчением и отступила вслед за ним. Мастерская снова наполнилась привычными звуками. Где-то наверху, в ресторане, высокий женский голос выводил печальную мелодию.

Рыба взял со стола губку и с интересом рассматривал её, словно не понимал, почему она тут и зачем нужна.

– Что это за волхв приходил? – спросила Наташа. – Как таких только в столицу пускают. Тоже безродный, да?

– Художник, – благоговейно выдохнул Рыба.

– Этот?! И что он умеет?

– Он музыку чувствует. И ещё он чувствует… мелодии людей. Должно быть, кто-то пустил слух, будто во мне есть что-то, кроме умения. И тогда пришел он. Проверить.

– Очень тяжелый человек. Мне было рядом с ним тревожно и неприятно.

– А ему так всегда. Тревожно и неприятно. Он так живёт. Избавляется от этого чувства, только когда вытаскивает в мир свою музыку. И другие художники так.

– Ужас. А что он сказал, ты понял? Я как услышала этот замогильный голос, чуть не провалилась сквозь землю. Ни слова не разобрала.

– Если я правильно его понял, то мы с тобой немного художники. Когда спим друг к другу. Но таких, как мы, больше нет. Нет такого лара – спящие друг к другу. Поэтому я нашел тебя, а ты – меня.

– Слушай, а эти безродные, они ведь пресмыкались перед тобой, совсем как ты – перед этим художником.

– Я не…

– Ну, они уважали тебя. Может, ты всё же художник? Просто скромничаешь?

– Люди не видят различий между мастером и художником, если им не сказать. Они просто не чувствуют этого, им как будто всё равно. Надо самому быть мастером, чтобы увидеть: перед тобой художник. И то, не всегда удаётся поверить в это. Особенно в молодости. Я как-то раз увидел художника и почувствовал – вот же, вот он – но передо мной стоял человек в затрапезной рубашке, с нечесаными волосами. «И это – художник? Это его книга в тридцать лет объяснила мне то, что я так отчаянно пытался понять? – разочарованно подумал я. – Нет, наверное, тут что-то не так, я ошибся». Но это действительно был тот самый художник.

– А художники что?

– Для них нет ларов – что аристократ, что безродный житель окраин, что мастер, что ученый. Они выделяют только своих. Видят их как-то особенно. Разговаривают друг с другом, не раскрывая рта.

– Неужели у вас тут все такие бесчувственные, что не видят разницы между… Я не знаю, как назвать, но это же два совсем разных состояния. Как будто один просто живой, а другой – помилованный перед самой казнью.

– Как точно и как просто… Говорят, очень давно в одном из городов помиловали мастера перед смертью – и он стал художником.

– У нас такое тоже было, – припомнила Наташа, – и не очень давно – по вашим меркам.

– Ты спрашиваешь, все ли у нас такие бесчувственные. Нет, не все. Я всё время забываю торговцев. Они видят разницу. Не чувствуют – а просто видят. И бегут художников как огня. Связываются только с мастерами. Потому что для мастера покой, уют, удобная тихая жизнь – это аргумент. Мастера можно купить. Художника – никогда. Однако у вас странный мир. У вас ведь есть лары, просто всё слишком запутано. Неужели же ваши мастера настолько слепы, а торговцы – настолько беспечны? Или это знание держит в тайне какой-то невидимый совет древних?

– Я никогда не задумывалась… Может быть, наши мастера всё понимают. И художники всё понимают. И торговцы. Может быть, между собой они и говорят. Но я-то – «спящая друг к другу». Как мне разобраться в таких тонких материях? Но вообще, ты прав, похоже на заговор. У нас даже был художник, который сочинил трагедию о том, как один мастер отравил художника.

– Ты что-то путаешь. Я же сказал, что художник не видит разницы между мастером и кем-то ещё.

– Он не писал прямым текстом про художника и мастера. Он писал о человеке, который хочет быть гением, и о настоящем гении. А для того, который гений, для него все были гении – «как ты да я».

– У вас странный мир, – повторил Рыба. – Люди готовы променять спокойную счастливую жизнь на постоянное страдание ради того, чтобы стать художниками? Но художником нельзя стать, если ты – не один из них. Жизнь мастера, который страдает, как художник, но так ни разу и не танцевал с духами на границе миров, просто бессмысленная мука. Уж лучше бы тот мастер отравил сам себя.

Рыба словно очнулся, и вернулся к уборке рабочего места. И наткнулся на драгоценный камень, о котором успел забыть.

– А с этим что делать? Ему – совершенно буквально – нет цены. Глупо мужчине незнатного рода щеголять таким. К тому же старик дал это мне – для тебя. Но ты…

Рыба подошел к Наташе. Камень переливался на его ладони, как капля росы размером с садовую улитку.

– Отошли его своей маме. В счет той суммы, которую она заплатила за тебя. Ты ведь до сих пор думаешь, что должен ей?

– Правда. До сих пор. С самого детства я боялся, что однажды она подойдёт ко мне, нежно проведёт рукой по волосам и скажет: «Рыба, мальчик мой. Извини, но за тобой должок. У меня не было свободных денег, и я продала тебя на другой континент. Выкупишься – возвращайся. Мы будем тебя очень ждать, детка». Совсем глупо?

– Нет, не совсем. Я видела Ниту. Она – может.

– Да-да, я отошлю, – вдруг засуетился Рыба. – Ни этот старик, который добыл камень, ни я не знаем его настоящей цены. А торговцы – они знают.

Он стал торопливо открывать ящик за ящиком, видимо, чтобы найти достойную упаковку для бесценного камня.

Наташа подняла с пола чистый белый листок, вытащила из головы заколку, которая тут же обернулась авторучкой, и написала… По-видимому, что-то очень грустное. Но это стихотворение осталось там, на полу, в хрупком мире.

Наташа открыла глаза. Лучи заходящего солнца отражались в камешке, привязанном к ловцу снов. Камешек переливался всеми цветами, совсем как тот, драгоценный, которым Рыба решил откупиться от страхов своего детства.

Глава тридцатая. Спасение манекена

Найденная в кладовке тетрадь не давала покоя. Улучив момент, когда Кэт умчалась обедать с Митиными анимэшками, Наташа положила свой ранний рассказ перед Марой и сказала небрежно: «Вот, сестра моя написала. Посмотри, пожалуйста, и скажи – стоит ли ей дальше этим заниматься?» Текст был короткий, Мара читала быстро, но Наташе показалось, что ожидание приговора растянулось на три или даже четыре вечности. Так, наверное, замирают Кэт и Мара, когда Наташа вчитывается в их записи в социальной сети. А может – привыкли уже?

Мара закрыла тетрадь и словно задумалась.

– Это совсем ужасно? – не выдержала Наташа.

– Ты про рассказ? По-моему, мило. Надо ей писать, не надо ей писать – я не знаю. Если хочет – пусть пишет. Но вот что могу сказать точно – я бы такой сестре доверяла. Сколько ей лет?

– Ну… это она в седьмом классе сочинила, просто долго стеснялась, показывать не хотела.

– А, понятно. То-то я смотрю: от руки, в старой тетрадке. Тогда тем более поздравляю. В седьмом классе – и такая… ответственная, что ли. Наверное, это у вас семейное.

– Не знаю, может быть, – почему-то засмущалась Наташа и забрала тетрадь, – давай-ка к делу. Я утром глянула – у нас случилось значительное прибавление поголовья хомячков. Вы что-то придумали?

– Да, что-то мы придумали, – весело сказала Мара, – пользователи сегодня ликуют. Они нас победили.

– Как это понимать – они нас? – насторожилась Наташа.

– Мы сами себя, конечно же, победили. Сами ввели регистрацию только по приглашениям. Сами устроили шум по поводу этой регистрации. А теперь сами же вернули всё как было. Извинились даже. Юзеры радуются, заводят ещё больше аккаунтов, пляшут на баррикадах весёлые танцы и грозят администрации ресурса пальцем, мол – ужо вам!

– А зачем же пальцем грозить, если администрация всё для них сделала: предоставила бесплатное место для общения, удобное и красивое. Свободное от рекламы. Пока что.

– Потому что она – то есть мы – администрация! – ухмыльнулась Мара. – Администрация ресурса – это всегда враг для пользователя. Она всё только портит. Любые перемены – к худшему. Так принято думать. Раз в наших руках оказалась хоть какая-то крупица власти, значит, мы – гады. Нарочно, назло простым людям ввели приглашения. Мы, конечно, гады. И через несколько месяцев эту сеть исподволь заполнит реклама торговой марки «Trendy Brand». Но об этом не подозревают наши пользователи. И вряд ли полезут на баррикады, когда мы начнём промывать им мозги. То есть полезут, конечно – но по другому поводу. Этот повод мы с Кэт обязательно придумаем. А пока – надо подстраховаться. Поэтому, покуда все они там радуются своей победе над нами, мы вынесли на первую страницу то, что нам нужно: темы, посвященные моде, стилю и потреблению.

– Не рано? – с сомнением спросила Наташа.

– В самый раз. У нас уже достаточно народу для того, чтобы начался эффект «сарафанного радио». Теперь нужно заявить о своей специализации. Иначе мы так и останемся одним из тысяч заштатных дискуссионных клубов, не имеющих своего лица.

– Всё-таки ты меня убила, – вздохнула Наташа, – Какие неблагодарные люди! Для них так хорошо всё сделали, придумали. Чтоб им было интересно! А они – ругаться.

– А о чём ещё писать в социальной сети, если писать не о чем? Только о самой сети. Хвалить – глупо. Сочтут за наёмного писаку. Значит – ругать.

– Ругать сеть, в которую пишешь – это как пилить сук, на котором сидишь.

– Не-а. Чтобы пилить – нужно иметь пилу. И уметь ею пользоваться. У кого есть пила и умения – тот с большей пользой проводит время.

Наташа снова вздохнула и взялась за составление плана работы на ближайшие две недели. План, конечно, поменяется вдоль и поперёк, но канцелярия Мамы требует повысить качество отчётности. А ведь кто-то в этот момент пилит в тайге деревья. И проводит время с большей пользой.

Неслышно приоткрылась дверь – это вернулась Кэт.

– Ну, опросила Митиных сейлормунов? – вполголоса спросила у неё Мара.

Кэт неуверенно кивнула.

– Опросила? – подняла голову Наташа. – Их? О чём их можно спрашивать? У них же на всех одна голова, и та – Митина.

– О моде, – отвечала Кэт. – Но голова у них и вправду – Митина. И истории какие-то – на одно лицо. Ни зацепки, ни изюминки. Зато благодаря им я вспомнила самое важное событие своей жизни, связанное с модой. Вот только не понимаю, как его описать.

– Расскажи вслух, а потом запиши, – посоветовала Мара. – Вот прямо сейчас и рассказывай. Без подготовки. Наталья Владимировна, мы же можем отвлечься и послушать её – для пользы дела?

– Да-да, для пользы – послушать, – эхом откликнулась Наташа.

– Ну. Кхм. Попрошу тогда не смеяться, – сказала Кэт и маленькими шажками вышла на середину комнаты. – С чего бы начать, чтоб не очень издалека? Это… Ну, вы знаете, что я поступила в какой-то левый ВУЗ и с попутным тресковым обозом приехала в Москву. Вот, приехала, значит. Одевалась я тогда не так, как сейчас. Просто брала и покупала какую-нибудь одежду. Само по себе ведь здорово: взять и купить что-то за деньги. В Москве. Деньги быстро кончились почему-то. Надо было ждать следующего месяца. Я ждала. Ну и ходила везде. Интересно же. Москва ведь. Однокурсница – которая была самая местная и самая модная, притащила нас с другими понаехавшими дурами в один торговый центр. Центры мы уже видели, поэтому в обморок не попадали и такие с понтом говорим: «И чё? Чем удивить пытаешься?». А она: «Дальше, дальше, сейчас увидите, чего никогда не видели!» И тут мы, натурально, пришли в какой-то маленький рай. Знаете, там всё было… продуманно. Все вещи такие особенные, каждую хотелось купить. Ну и цены, конечно, особенные. Не как я привыкла. Но было понятно, за что платишь. Я, наверное, впервые увидела одежду с характером. Денег не было ни у кого – даже у самой местной не хватило. Она с горя купила какие-то серёжки, там у входа висели. А я подумала: «Вот пришлют мне родители бабло, а я приду сюда и сразу всё потрачу! Куплю это платье, и вон то, и ещё брюки и пиджак! А потом буду есть пшенку, подумаешь. А может, меня в таком платье кто-нибудь в ресторан каждый день станет водить». Примерно в таком духе. Семнадцать лет – ума нет.

Через месяц я туда пришла. Деньги, все, какие были, взяла с собой. Пришла одна. И магазин найти не смогла! Ходила по этажам и ругала себя: «Ты всё же какая-то дура, дорогая Катя! Надо было в прошлый раз дорогу запоминать, а не трындеть!» Но я ведь точно запомнила, я даже записала. Обошла весь торговый центр – даже наверх, в кинотеатр заглянула. Нет магазина! Провалился! Я ещё подумала – а вдруг это не тот торговый центр? Они же все тут одинаковые! А я перепутала станцию метро. Но нет. И станция та же – у меня и это записано. Я уже собралась визжать и топать ногами, и тут почувствовала взгляд. Такой укоризненный, тяжелый взгляд. Обернулась. А он стоит, смотрит на меня – и едва не плачет.

– Кто? – хором спросили Наташа и Мара.

Кэт перевела дыхание и продолжала:

– В том магазине, который я искала, был манекен в пилотском шлеме. И морда у него была такая… смышлёная. Я, значит, стою на перепутье, среди стеклянных витрин, а он на меня из одной такой витрины глядит. И на нём – тот самый шлем, и спортивный костюм, самый обычный. И ему стыдно! И за себя, что он в костюме, но ещё больше – за меня. Потому что на мне тогда был какой-то адский трэш. Я же подумала: куплю новое платье и пойду такая гордая в нём, а старьё прямо там в мусорку выкину. А нету нового платья! И магазина нет! Остался один манекен. И мне так жалко его стало. Прямо как живой человек стоит и кручинится! Я тогда посмотрела ему прямо в глаза и говорю: «Обещаю: тебе больше не будет за меня стыдно!» И он такой обрадовался… Ну, не обрадовался, хорошо – может, солнце в этот момент выглянуло и по-другому его осветило. Не смейтесь, пожалуйста, это правда! А, вы не смеётесь. Ну, слушайте дальше.

Короче, пошла я, и потом… Деньги-то потратить не удалось, и они жгли мне карман. Тогда я взяла и купила в том же торговом центре швейную машинку. Хотя до этого шила только в школе, на уроках труда. У квартирной хозяйки в шкафу, в туалете, валялась целая пачка журналов «Бурда» с выкройками. Я ещё раньше их нашла, перед сном картинки рассматривала, а теперь решила – пора шить! Купила на оставшиеся деньги обрезки разных тканей около метро «Ботанический сад». И начала шить сама. Чтобы было так, как я видела в том магазине. С характером. С моим характером. Сначала получалось стрёмно. Даже дерьмово. Первое платье было как старушечья ночная сорочка, вывернутая задом наперёд. Но я сама его сделала! Сама придумала, раскроила, наметала – всё сама! Нацепила я эту сорочку – и пошла в гости к моему манекену. Встала напротив его витрины, покрутилась так, этак. Он на меня посмотрел – и офигел по-доброму. Ну, в смысле, лицо у него такое сделалось. Он как бы говорил: «Молодец, Катя. Но в следующий раз в этом ко мне не приходи». В следующий раз я была уже в нормальном. Ещё через раз – в интересном. И у него всегда менялось выражение лица. Правда, вы не смейтесь. Он под конец прямо улыбался весь!

Вот, мы уже приближаемся к развязке. Ещё чуть-чуть осталось, и я вас перестану грузить. Короче, пришла я один раз уже прямо как надо упакованная. И думаю такая: а чего мы с ним через витрину общаемся, как чужие? Вошла в магазин. Там пусто, продавцы спят на ходу. Ну, я подошла к моему манекену. Говорю: «Здорово, Шлем! А я – Катя». А дальше я не знаю, как получилось. Такой, знаете, секундный импульс. Я быстро по сторонам огляделась – и пожала ему руку. Манекену, то есть. Очень нежно и с уважением. А она… Короче, я ему эту руку оторвала. Стою с рукой в руке, и тупо перед собой смотрю. Тут продавцы сразу все проснулись, такие бодрые – о, движуха, хулиганство, лови её, вяжи! Охранник тоже примчался, боевой такой – сейчас в наручники и в карцер. Я испугалась – у меня регистрация была просрочена, как всегда. Я такая сразу няшу из себя сделала, глазки как у кота из «Шрека», мол, простите, дяденька, я сама приезжая из глухой провинции, мне вот костюм понравился, решила папе купить, поближе рассмотреть хотела, я не нарочно. Честно – получилось очень топорно. Я бы мне не поверила и обязательно заперла в карцер в наручниках. Но дяденька вдруг подобрел лицом и говорит продавцам: «Да у него рука сто лет как подклеена, я ещё бывшим владельцам помогал его в порядок приводить. Выкинуть давно пора это пугало и не позориться. Дождётесь, что голова у него отвалится и кого-нибудь зашибёт! А хозяин сам штраф платить не будет – из вашей зарплаты вычтет». А на меня уже ноль внимания. Можно было триста раз смыться, но я не смылась. Хоть и регистрация просрочена, и вообще страшно. Но понимаете, он сказал – «выкинуть». Это значит, я своего друга подставила. Пусть он манекен, пусть не настоящий. Но руку-то я ему оторвала. Так бы он стоял ещё и стоял.

Охранник, короче, построил продавцов, напугал их штрафами и пошел к себе. А я – за ним. Догнала и говорю: «Вы меня извините. Но я виновата. Я манекен за руку очень сильно дёрнула. Потому что я чемпион курса по армреслингу». Он даже не остановился, только процедил сквозь зубы: «Чё надо?» Я продолжаю: «Понимаете, мне стыдно, что из-за меня…» «Надо тебе что?» «Не выбрасывайте, пожалуйста, этот манекен. Давайте лучше я его куплю». Он остановился, посмотрел на меня, головой покачал. Подумал. «Обещать не буду. Но бабки готовь на всякий случай». Потом записал телефон, и пошел дальше, насвистывая.

Завтра же перезвонил: «Срочно приезжай, пока моё дежурство не кончилось!» Я сорвалась, прискакала туда. Мой манекен уже лежит на полу. Беззащитный, голенький – правда, в шлеме. И уборщица его заматывает в чёрный полиэтилен, как заложника. Охранник увидел меня, подмигнул и говорит: «Ну-ка, взяли! На помойку шагом-марш, чтоб духу его здесь не было». И мы взяли. Дотащили эту мумию до выхода из торгового центра. «С тебя – три тысячи», – сказал охранник. Взял деньги и ушел. А я машину стала ловить.

Привезла моего зайку домой, распеленала, а он чуть живой – буквально. Как будто они его били: там и сям царапины, рука отдельно лежит, ну, это уж я постаралась. Волосы под шлемом в колтун сбились. Я его обмыла, ранки замазала, руку приделала на место так, что теперь незаметно. Причёску потом в порядок привела. А шлем, кстати, себе забрала – ему и так неплохо.

Он теперь у меня стоит, красивый и очень довольный. Переезжаем с квартиры на квартиру: я, мой манекен и моя швейная машинка. Один раз даже на крыше его пришлось везти… Вот такая история.

– А что с магазином, который то был, то пропал? – спросила Мара. – Я этот момент не очень поняла.

– Я сама не поняла. Может, показалось – я потом у всех спрашивала, никто его не помнит.

– А название у него какое-нибудь было? Если было название – значит, не показалось.

– Название… Щас. Точно, было. «Стильные приколы» вроде бы, – припомнила Кэт.

Мара развела руками – она никогда о таком не слышала.

– «Свежие прикиды», – охрипшим голосом поправила Наташа. – Такой вот магазин.

Она сложила ладони лодочкой и прикрыла лицо. Для неё это был целый мир. Для Кэт – столичная диковинка, которая поманила и пропала. А для Мары такого магазина вообще не существовало. Как быстро сочная реальность засыхает, падает с ветки и превращается в сухие воспоминания. Если бы Кэт не спасла манекен – что бы осталось? Какие доказательства? Да и манекен ничего не докажет. Даже если бы он умел говорить – кто поверит манекену?

Кэт и Мара спрятались каждая за своим монитором. Послышался мышиный шелест клавиатур.

Рыба был прав – монотонная деятельность успокаивает. Когда никому не нужный план работы на две недели был готов, Наташа позвонила в типографию и уточнила сроки изготовления материалов к грядущему концерту. Потом откинулась на спинку стула.

Любопытная Кэт высунулась из укрытия, внимательно посмотрела на руководителя проекта, взяла со своего стола пластиковую папку и отправилась на разведку. Подкралась к Наташиному столу. Положила папку на угол.

– В пятницу барыня изволила швырнуть в меня этим предметом, – угодливым голоском сказала она.

– Да, прости, – машинально кивнула Наташа, не отвлекаясь от своих мыслей.

– Барыне не нравится речка Маймакса?

– Мне не нравится слово «барыня». Перестань меня так называть!

Кэт мягко отступила назад – гроза ещё не прошла стороной.

– А как такой вариант – госпожа титулярный советник? – спросила она.

– Скорее коллежский асессор, – поправила Мара, – он рангом повыше. Но вообще…

Наташа сурово посмотрела на своих подчинённых, и потому не узнала, что «вообще».

– Коллежский агрессор! – тихо сказала Кэт. Наташа потянулась к папке.

– Слушай, а эта твоя… Макса – она на человеческий язык как-нибудь переводится? – быстро спросила Мара, чтобы разрядить обстановку.

– А то! – радостно откликнулась Кэт. – В переводе с аборигенского на русский «Маймакса» означает то ли «Рыбья протока», то ли «Рыбный путь».

– Рыба, в путь, – повторила Наташа. И улыбнулась.

Почувствовав перемены в атмосфере, Кэт уселась на подоконник, откашлялась и начала воспевать родной город.

Подумать только. Какой-то вещий голос повторял «Рыба в путь» – а это просто Кэт юродствовала. Неужели именно она вытащила Рыбу из бесконечных коридоров его сна? А Наташа-то ещё хотела задвинуть её шкафом или даже разжаловать в Митины анимешки. Интересно, на каком месте в табели о рангах находится эта должность?

– Короче, если соберёшься к нам – я тебя первым делом на набережную отведу, со всеми познакомлю… А потом на Сульфат, извини. Кто Сульфатом не дышал – тот жизни не знает. А тем, у кого заложен нос – посаны с Варавино всё объяснят… – продолжала тарахтеть Кэт. Но это было уже неважно.

Глава тридцать первая. Иноземец

До чего здорово было уснуть пораньше и увидеть Рыбу – закутанного в трёхслойный халат, какому позавидовал бы любой арабский шейх, взъерошенного спросонок, попивающего из тонкой резной чашки утренний зелёный кофе.

– Ты уже побрился? – спросила Наташа и провела рукой по его щеке.

Рыба в ответ осторожно прикусил её палец. Потом признался, что бреется вечером, перед сном. С тех пор как они начали видеть друг друга.

– Но там, у меня, ты же во сне! – засмеялась Наташа. – А значит, можешь представить себя каким захочешь! Хоть с бородой до пола – только, пожалуй, все же не надо с бородой. Вспомни, как во сне меняется одежда! Лёг в пижаме – проснулся в пальто. Жалко, что другой цвет волос не удаётся приснить. Я пробовала.

Рыба покивал, потом пробормотал себе под нос, что хотел бы иметь такую возможность и в реальном мире: заснуть в пижаме, проснуться уже в костюме. Но поскольку нет у него такой возможности, то сейчас он вынужден на какое-то время покинуть Наташу, чтобы привести себя в порядок.

Он проводил её в комнату для размышлений и удалился. Мебели вокруг было немного: мягкий пуф, жесткий стул, какая-то шведская стенка – видимо, на случай, если размышляющему захочется повисеть вверх ногами. Низенькая тахта – для размышлений в горизонтальном положении. Рядом с пуфом, на приземистом пятиугольном столике – не доигранная шахматная партия. Точнее, не совсем шахматная. Клетки были не двух, а пяти разных цветов, так, что доска напоминала скорее поле для игры в «Скраббл». Белые, коричневые, чёрные и красные фигуры стояли на ней кучно, но в совершенном беспорядке. От нечего делать Наташа пересчитала клетки: двенадцать по горизонтали, двенадцать по вертикали. Стало быть, всего сто сорок четыре.

Вернулся Рыба – в скромном шерстяном костюме с пряжками вместо крючков.

– Что значит число «сто сорок четыре»? – спросила у него Наташа.

– Говорят, это возраст мудрости. А что?

– Тут на доске ровно сто сорок четыре клетки.

– Простое совпадение. Это же «Завоеватель». У вас нет такой игры? Отец очень любил её и рано научил меня сначала основным правилам, а потом разным тонкостям и хитростям. Когда я приходил к нему, мы обязательно разыгрывали хотя бы одну партию. Смотри…

– Он же отказался от тебя ради денег! И по документам твоим отцом считался другой дядька, – перебила его Наташа. – Вот тебя бы спросили: мальчик, зачем ты ходишь к чужому человеку из другого лара – что бы ты ответил?

– Официально я ходил в его дом обучаться наукам. Я знал, что он мой отец. Он знал, что я его сын. Просто не нужно было говорить об этом при посторонних. Он и в самом деле учил меня. Бесплатно. Ните это особенно нравилось. Вот и «Завоевателю» заодно научил. Но мама не одобряла это, считала пустой тратой времени.

В «Завоевателя» играли вдвоём. Игроки получали на руки по два войска, укомплектованных князем, офицерами, колесницами, стрелками, шпионом и шутом. Пешек в этой игре не было. Чтобы обзавестись «пешими солдатами», следовало брать в плен фигуры противника. Можно было одним своим войском пленить другое, можно было с ним объединиться. Задача состояла в том, чтобы взять в плен как можно больше «пешек» и обездвижить или уничтожить вражеских князей. Князь был единственным, кого в этой игре «убивали». Но полная победа признавалась за тем игроком, который умудрялся захватить все фигуры на поле, не уничтожив при этом ни одного князя.

– Угадай, как называется такой победитель? – спросил Рыба.

– Завоеватель? По названию игры? – предположила Наташа.

– Почти. Рыба Завоеватель. Тот самый, в честь которого меня назвали.

– Так твой тёзка что же, совсем никого не убивал? – с сомнением протянула Наташа.

– Убивал, конечно. Но только в самой безвыходной ситуации. Вот как сейчас, – Рыба сделал ход белой колесницей и снял с доски коричневого «князя». Бережно выдвинул крошечный ящик в торце игрового поля, чтобы положить в него поверженную фигуру – и замер. В ящичке лежали… наушники. Наушники-капельки, с перепутанными проводами, такие, какие можно купить в любом ларьке за самые незначительные деньги.

– Опа! Сувенир из жесткого мира? – дёрнув за проводок, спросила Наташа.

Рыба тревожно огляделся по сторонам, поставил коричневого князя обратно на доску, и нервно закрыл ящичек.

– Тсс. Это контрабанда. Я их сам спрятал сюда два дня назад, и забыл, где они. Весь дом перевернул. Уже ждал приглашения в павильон правосудия.

– А это что-то опасное? Они позволяют слышать что-то… неподобающее?

– Да нет. Это просто крошечные коробочки с тишиной. Какой бы ни был шум вокруг – они сделают тихо. В них живёт спокойная тишина. Не мёртвая, глухая, а настоящая тишина цветущего луга, с лёгким шелестом трав, с тихим пением жуков-колокольчиков.

– Так чего же в этом опасного?

– Штамповка. В столице не место такому товару. Порядок есть порядок. Какие ни есть наши законы, но их необходимо соблюдать. Первые два раза нарушителя штрафуют, товар уничтожают. Меня один раз оштрафовали уже. На третий – ограничивают в правах. Делают особую татуировку на кончиках пальцев. Права, чтоб их ветром унесло, пусть, не жалко. Но татуировка может помешать чувствовать материал.

Наташа обняла его за плечи.

– Так выброси их. Зачем такой риск? – спросила она.

– Чтоб уснуть до того, как уснут все. И поскорее попасть к тебе. Такая тишина убаюкивает лучше всяких цветочных настоек.

– А для чего на самом деле нужна эта штука?

– Необходимая вещь! В городах-заводах шум стоит такой, что жители проводят в наушниках большую часть дня и всю ночь. Да и в срединных городах без них иной раз не уснёшь. Там существуют по принципу: сожри каждое мгновение! Днём работают, а ночью веселятся. Но спать им всё-таки тоже приходится.

– Рыба, милый, дорогой, ты понимаешь, что живёшь вот так, – Наташа обвела рукой комнату для размышлений, – вот так, как живёшь, благодаря тому, что где-то на окраинах день и ночь шумят города-заводы. И там выбиваются из сил эти… безродные космополиты…

– Безродные жители окраин. Я не могу судить об их жизни – я никогда там не был. А новости с окраин все одинаковые, словно их тоже штампуют, как там штампуют всё.

– А тебе не стыдно? Что ты за их счёт благоденствуешь? Пока они не спят – ты спишь.

– Мне стыдно, что я не догадался найти тебя раньше и потратил столько сна впустую.

– Выброси наушники. Сожги или утопи в реке, – попросила Наташа. – Ты скорее не уснёшь из страха, что тебя разоблачат, чем из-за постороннего шума.

Рыба смешал фигуры на доске, поднялся на ноги и объявил, что ему пора на работу.

Рабочий день любого мастера в хрупком мире начинался с приёма заказов. Рыба опустил монитор, развернул его так, чтобы и Наташе было видно, и неторопливо начал составлять план работы. И вдруг замер, словно какое-то воспоминание пригвоздило его к месту.

– Недавно, – заговорил он, – помнишь, когда мы не могли попасть друг к другу – я сидел здесь, засыпал, просыпался, путал день с ночью. Чтобы не пропустить в таком состоянии важный заказ, я настроил звуковое оповещение. Вообще-то я его не люблю, но тогда это было необходимо. И вот раздался звоночек. Я с трудом поднялся на ноги, подошел к экрану, – Рыба стал показывать, как это было: у него очень хорошо получилось изобразить человека, который спросонья не понимает, почему вместо кровати он оказался в своей мастерской. – Я подошел, но это был не заказ. На экране появилось сообщение – от тебя. Оно пришло с оплаченным ответом, и я написал ответ. Я потом подумал, что у меня помутился рассудок – с «Эмки» можно читать заказы, но не личные письма.

– «Эмка» – это что? – спросила Наташа.

– Да вот же, – Рыба провёл пальцем по краю монитора. – Модель «М-000 – знак почтения – 14». Мы зовём её «Эмка». Штамповка в законе. Позволяет… очень многое, по сравнению с предыдущей моделью. Но читать письма, а уж тем более – писать ответы – с неё нельзя.

Наташа задумалась.

– А я ведь действительно писала тебе. Из своего сна. И получила ответ. Скажи, а ты наяву это письмо видел? Или оно тебе приснилось?

– Уже ни в чём не уверен, – признался Рыба и вернулся к заказам.

В стену постучали – три раза, с равным интервалом. За стеной клубилась какая-то тень. Наташа испугалась, что сейчас в мастерскую ворвутся невидимые для неё стражники и начнут вязать Рыбу за то, что он пользуется контрабандной тишиной окраин, а она никак не сможет ему помочь. «Я вас, гадов, увижу!» – мысленно пообещала Наташа воображаемым служителям закона, протёрла глаза, сосредоточилась, сложила на груди руки и мрачно уставилась на дверь.

Не проявляя признаков беспокойства, Рыба приложил ладонь к прозрачной стене и впустил в мастерскую человека, который больше был похож на респектабельного дворецкого средних лет, чем на стражника. Наташу гость явно не заметил.

«А вот я тебя вижу, хоть ты и не гад!» – подумала она и немного расслабилась: незнакомец, определённо, не представлял для Рыбы никакой опасности.

Это был невысокий – по местным меркам – плотный мужчина средних лет, в скромном зелёном костюме, с рыжеватой густой шевелюрой и такой же бородой. В руках у него был миниатюрный саквояж.

– Приветствую мастера, – сказал он с расстановкой. Наташа отметила сильный акцент, вроде прибалтийского.

Рыба сдвинул монитор, скрестил на груди руки, как тогда, при встрече с семейством окраинных жителей, и очень вежливо поинтересовался, что угодно господину иноземцу.

Господин иноземец ничего не ответил, а вместо этого стал с интересом рассматривать помещение. Наташу он совершенно точно не видел: даже чуть не прошел сквозь неё, но она отстранилась. Воспитанные девушки не позволяют незнакомым иноземцам проходить себя насквозь.

– Неплохо, неплохо, – сказал гость чуть погодя, – и что вы умеете предложить?

Рыба молча подвинул к нему монитор и полностью утратил сходство с морской птицей, оправляющей перья. Теперь он был похож на ястреба, готового вот-вот вонзить когти в непутёвую полевую мышь.

Посетитель не обратил внимания на то, что он в тягость хозяину. Рассматривал каталог, цокал языком. Потом подошел к полке с готовым товаром, сцапал ближайшую чашку. Понюхал, пощёлкал ногтем по краю, засунул в неё нос.

– А огонь в нём горит всё время? – спросил он.

– Да. Всё время горит, – ответил Рыба.

– А когда ты помрёшь – будет гореть? – бесхитростно уточнил иноземец.

– Я не знаю.

Ястреб уже был готов атаковать! Но полёвка продолжала беспечно резвиться на лугу.

Незнакомец окинул хозяина критическим взглядом, словно курицу на базаре выбирал.

– Ну, ты долго ещё протянешь. У меня верный глаз. Я излечиваю людей. Очень хорошо умею. Ты мне сделай такой вот предмет… Длинную пеперетто… Комо сью… Такую, понимаешь, на подставке. И чтоб внутри светилось, – крепкие руки иноземного доктора нарисовали в воздухе нечто вроде настольной лампы. – Я дочке в комнате поставлю. Она темноты боится. А это не вредно и очень красиво. Хороший мастер.

Ястреб улетел, полёвка была в безопасности. Рыба перестал хмуриться и снова стал похож на морскую птицу. Ему редко доводилось делать что-то особенное. А он так любил лепить необычные вещи.

– Как зовут дочку? – спросил он.

– Это зачем? – насторожился доктор. – Я – заказчик, платить буду через нашу миссию. Дочка – дитя.

– С оплатой – потом, разберёмся с оплатой. Когда зажигаешь кому-то огонь – надо знать, кому зажигаешь. И повторять его имя.

– А, вот оно что. Ну-ка, иди сюда, я тебе его нашепчу. А потом ты мне нашепчи, сколько это будет стоить.

Доктор без спросу выдвинул из стены скамеечку, уселся на неё, достал из саквояжа потрёпанную книгу и стал читать. Видно, это был интересный приключенческий роман: на лице иноземца отражалась такая удивительная гамма эмоций, как будто он путешествовал вместе с героями. Он так увлёкся, что перестал замечать хозяина. Впрочем, и Рыбе было не до него – он старался сделать для девочки, которая боится темноты, самый лучший ночник.

«Может быть, – подумала Наташа, – он тоже когда-то боялся темноты. Сидел в своей комнате в замке Ниты, обхватив колени руками, на улице была ночь, все вокруг спали или тихонько считали деньги в своих покоях, по стенам плясали причудливые тени, а маленький мальчик, названный в честь великого завоевателя, думал, что это злые иноземцы пришли забирать его в рабство. А иноземцы – вот они какие. Вполне цивилизованные люди».

Ночник оказался непростой задачей: Рыба дважды доставал из шкафа что-то вроде сварочной лампы и охлаждал материал. Он творил и разрушал, и снова творил. Наконец, ему удалось сделать то, что он задумал: огненный цветок на длинном стебле, обвитый плющом. Вьющееся растение укрепляло тонкую ножку ночника и одновременно придавало ему какую-то дикую, вольную лёгкость. Огонь загорелся сразу: Рыбе даже не пришлось сидеть, накрыв работу руками и уставившись в пространство, он легко провёл ладонью над цветком – и тот озарился изнутри тёплым оранжевым светом.

Иноземец уронил книгу, забормотал восхищённо на своём языке, потом жестами изобразил, что ему боязно прикасаться к такому шедевру.

– У нас знают ты как настоящий умелец. В моём городе, в музее – твоя, – доктор снова перешел на язык жестов, изобразил нечто, что Наташе представилось магическим шаром, переливающимся всеми цветами.

– Чатница, – догадался Рыба. – Да, я понял, откуда вы. Этот человек из музея, он часто бывает здесь. Он… как художник. Он придумывает такие заказы, каких не придумает никто.

– Музейщик делает заказы. А ты делаешь красоту, – сказал иноземец и достал из внутреннего кармана маленькую книжицу в переливающейся обложке. Рыба что-то чиркнул в ней – видимо, цену, и доктор, закинув саквояж за плечи, как рюкзак, торжественно удалился. Он нёс огненный цветок перед собою на вытянутых руках, словно пышущий жаром самовар.

– Жаль, что ты не видела этого господина, – повернувшись к Наташе, сказал Рыба. – А нас всегда учили, что иноземцам не нужна красота, для них важно только богатство.

– Да видела я этого дядьку. Оказывается, ощущение опасности позволяет сконцентрировать внимание.

– Опасности?

– Я думала, это стражники за тобой пришли… неважно. Короче, выкини наушники! А то я буду за тебя переживать и не смогу уснуть.

– Выкину, выкину. Обещаю, – кивнул Рыба и задумчиво произнёс. – Я вот всё думаю, как письмо из твоего сна попало ко мне? И не могу понять. Что-то не сходится.

– Не пытайся понять – сломаешь чудо. Помнишь, что сказал художник с пятью косичками? Что мы с тобой, когда спим, тоже художники. Слушай… а давай тогда попробуем уснуть куда-нибудь вместе. Не к тебе, не ко мне – а ещё куда-то? Хоть на космическую станцию, с которой я прислала тебе письмо.

– И как ты себе это представляешь? – скептически поинтересовался Рыба. – Если мы будем спать в одно и то же время, то просто не встретим друг друга. Так уже было – когда ты уснула, а я оставался в вашем мире.

– Поэтому надо засыпать, предварительно оказавшись рядом. Например – я засыпаю к тебе. И мы тут же – вдвоём – засыпаем куда-то ещё.

– Я попаду в твой мир. А ты… останешься здесь или проснёшься.

– А вдруг – нет? Пожалуйста, ну давай хотя бы попробуем!

– Никто так никогда не делал.

– Мы – художники! Никто никогда не спал так, как мы спим! Ты никогда не делал ночников – потому что тебе их не заказывали! Но ты сделал его, и этот доктор от счастья чуть не описался. Мы просто попробуем. Ну? Ну, соглашайся! Я тебя очень прошу! Прямо сегодня. У нас разные часовые пояса. Но я лягу спать пораньше, а ты борись со сном как можно дольше. Борись и жди меня. Но сначала – выкини наушники.

– Я же сказал – выкину. Хватит об этом. Не ожидал от обитателей жесткого мира такого почтительного отношения к нашим законам.

– Это не почтение к закону. Это – страх наказания, – возразила Наташа.

Глава тридцать вторая. Сновидения с ловушками для сновидцев

Рыба сидел на постели в одной из своих спален и мужественно боролся со сном. Когда глаза начинали слипаться, он придерживал веки пальцами. Если голова клонилась на плечо, он обеими руками водружал её на место.

На кровати было в два раза больше подушек, простыней и покрывал – он хорошо подготовился к совместному путешествию.

Наташа очутилась рядом с ним, едва только закрыла глаза – не было обычного перехода от яви к сну, не было даже путешествия по улицам столицы Просвещенной Империи. Как резкая смена кадров. Она ложится спать. Затемнение. Она стоит около освещенной невидимыми светильниками стены и проводит пальцем по стеклянным трубочкам разной длины. Слышен тихий перезвон.

– Ты же говорил, что у вас нет такого? – удивлённо спросила Наташа.

– Я сделал несколько. Когда мы не могли пробиться друг к другу. Но ты не попалась.

– На что я не попалась?

– Когда я совсем отчаялся – вспомнил про ловушку для снов в твоём доме. И повесил по одной в каждой комнате для сна.

– Это – музыка ветра. Ловушка – такое колесо, обмотанное нитками и увешанное перьями. А я вот купила целую дюжину патентованных ловушек, как будто бы даже сделанных настоящими индейцами. Но ты в них тоже не попался.

Нужно было переходить к самому главному, но они отчего-то медлили. Такая хорошая идея – видеть общие сны! Сейчас, пока они не перешли к её воплощению, она кажется просто идеальной. Но что, если у них ничего не получится? Или попытка уснуть вместе нарушит какое-то хрупкое равновесие?

И страшно, и интересно, и кажется, что всё предопределено и будет так, как будет, что бы они ни предприняли.

– Поскольку мы засыпаем у меня, то правила устанавливаю я, – наконец решился Рыба.

– Это ещё почему?

– Потому что для тебя это – сон. Во сне реальным кажется всё. А мне нужно отбросить сомнения и поверить.

– Чего тебе верить? Ложись и спи. Это мне надо уснуть, а я и так уже сплю. Правда, ложись давай, ты уже и так клюешь носом.

Рыба с подозрением ощупал свой нос.

Ещё несколько ничего не значащих реплик. Пора решаться – отступать уже поздно.

Легли в «постель для сна», вместе закутались в одеяло, набитое перьями горного кота, потом Рыба обнял Наташу и накрыл ладонями её глаза. Уронил голову на подушку.

Довольно глупо лежать во сне с закрытыми глазами. Под веками начинают плясать огоньки. Сгущаются красные и синие облака, которые силятся принять какую-то узнаваемую форму, но у них ничего не выходит.

Наташа досчитала до десяти. Ладони, прикрывавшие её глаза, дарили разгоряченной голове приятную прохладу и слегка подрагивали во сне. Во сне? Так значит, он заснул, гад такой, а она осталась одна в его апартаментах?

Наташа резко села на асфальте. Мимо бежали и бежали встревоженные люди. Рыба неубедительно притворялся спящим, лёжа на какой-то жалкой соломенной циновке.

– Вставай, что-то случилось, – сказала Наташа.

– Всё случилось? – ошарашено спросил он, приподнимаясь на локте и оглядываясь по сторонам.

Людей становилось всё больше, одни толкали перед собой тележки, другие тащили на закорках детей. Проехала пара на трёхколёсном велосипеде с прицепом. В прицепе тряслась крошечная белая собачонка.

Постепенно до Наташи и Рыбы дошел смысл происходящего – они всё-таки уснули куда-то ещё, и в этом «ещё» явно происходит что-то нехорошее. Люди бежали и бежали, и было непонятно, сколько их промчится мимо – там, откуда они появлялись, всё было затянуто дымом.

– Похоже на извержение вулкана, – сказала Наташа. – Последний день Помпеи. А, ты не знаешь. Как тяжело иметь дело с таким необразованным человеком. Бежим, короче.

– Может быть, в городе праздник бега? – предположил Рыба, не двигаясь с места.

– Ага, праздник. И все с такими обалдевшими физиономиями несутся к финишу.

– Может быть, тех, кто приходит последними, тут принято казнить?

– Хороший какой праздник! Добрый! – воскликнула Наташа. – Сразу видно жителя Просвещенной Империи!

Люди бежали мимо, не обращая внимания на двух сумасшедших, сидящих на асфальте. Наташа внимательно осмотрела себя и Рыбу. На них были одинаковые широкие чёрные штаны, похожие на японские хакама, и короткие вязаные свитера с капюшонами, у Наташи – красный, ближе к малиновому, у Рыбы – изумрудно-зелёный, слегка выцветший.

Она огляделась по сторонам. В пятидесяти метрах, а может быть, чуть дальше, стояло полуразрушенное многоэтажное здание. Здание оплывало на глазах, как будто было сделано из воска. Треснув пополам, провалилась внутрь плоская крыша – и огромный факел взметнулся на месте полурасплавленной постройки. Кто-то упал на асфальт лицом вниз. Его подхватили и потащили за собой другие.

– Мне кажется, тут что-то серьёзное, – сказала Наташа. – Не нравится мне этот олимпийский огонь. Давай-ка и мы рванём вслед за остальными.

Рыба неторопливо встал на ноги, поднял с асфальта циновку, аккуратно свернул в трубочку и поместил в специальный карман на своих хакама. А потом они взялись за руки, как дети, и побежали вслед за остальными.

Постепенно пришло понимание, как будто оба они подключились к некоему общему сознанию. Этот мир горел. Весь мир или только город, в котором они оказались. Город убивало небесное светило – плавились крыши соборов, купола оплывали и рушились внутрь. Стекали на асфальт двери и окна. Загорались то тут, то там факелы небоскрёбов. Как гирлянды, пылали протянутые над улицами провода. Но среди жителей не было паники. Они организованно бежали по улицам, поддерживая друг друга, словно выполняя привычный порядок действий. Рыба и Наташа не чувствовали жара, но догадывались, что скоро под их ногами вспыхнет земля, и потому старались не отставать от местных.

Постепенно город остался позади, широкая асфальтовая дорога пошла под уклон, и беглецы оказались в прохладной искусственной пещере, устроенной под каким-то водоёмом. Сквозь стеклянный потолок можно было видеть густую толщу воды, на утоптанном земляном полу плясали, как русалки, зеленоватые блики. Люди останавливались, пытались отдышаться. Потом рассаживались по углам, стараясь занимать меньше места.

Рыба расстелил циновку, на ней поместились ещё пятеро погорельцев.

– Что-то долго в этом году стоит над нами светило, – сказал один из них.

– Два дня ещё – самый максимум, – успокоили его, – и начнём отстраиваться заново.

– А почему вы не уехали? – спросила Наташа у своей соседки.

– Потому же, почему и вы.

– Да мы только что приехали. Мы не знали.

– Не знали они. Лето в разгаре, а они не знали.

– Ну, мы дураки, это давно известно. А вы-то что?

– А мы-то не бросим наш город на растерзание светилу. Вещи, конечно, вывезла. Детей, стариков отправила в дальние пещеры.

– Да что вы можете против солнца, огня и жары?

– А во-он, смотри, что мы можем, – ответила женщина, указывая пальцем куда-то вдаль. Наташа и Рыба почему-то уставились на сам палец, и через мгновение обнаружили, что нет уже вокруг никакой пещеры, что они сделались совсем крошечными и стоят, взявшись за руки, на плоском широком ногте огромного указующего перста. Возникло ощущение полёта, потом – падения. Наташа и Рыба соскользнули, как с горки, на твёрдую землю, подняв столб пепла. Огляделись по сторонам. Оказалось, что гигантский палец перенёс их на окраину сгоревшего города.

Наступила ночь. Земля остыла, и люди вышли на поверхность. Где-то тушили огонь, подтаскивали багры и вёдра с водой.

– До полудня успеем разобрать завалы в центре. А завтра, может, и не загорится! – послышался из темноты уверенный властный голос.

Дотлевали огарки небоскрёбов. Бесформенными кучами лежали расплавленные здания пониже. Как побывавшие в огне ювелирные украшения.

– Зато зимы тёплые, бесснежные, ласковые, – рядом вновь появилась женщина, что сидела рядом с ними в подводном гроте. – Ну, приходится терпеть. Три-пять дней в году, иногда неделю горит наш город. Слабых отправляем в убежища, сами отсиживаемся в резервуарах – рядом океан, отец наш. Когда светило уходит – отстраиваем всё, что сгорело.

– И так – каждый год?

– Да. Три дня из трёх тысяч можно потерпеть.

– Ваш год длится три тысячи дней?

– Ну да. Три дня пожара – уж получше, чем тысяча дней зимы в ледяной пустыне.

– И что, после пожара всё заново?

– Заново. Зато мы не привязываемся к вещам и жилищам. Только к нашему городу и ещё вот к океану. Ну, хватит стоять, беритесь за дело. Проверьте, что уцелело в ближайшем подвале и можно ли там разместить людей.

Наташа и Рыба послушно шагнули в узкий оплавленный лаз, спустились вниз по щербатым ступеням (Наташа насчитала их десять), и оказались в коридоре, не сильно пострадавшем от огня. На стенах остались даже обои, кое-где виднелись надписи на непонятном языке.

– Как ты думаешь, здесь можно людей размещать? – спросила у Рыбы Наташа.

– Не уверен. Давай пройдём дальше.

Коридор становился всё уже и уже, вскоре пришлось пригнуться, а потом – передвигаться друг за другом на четвереньках. Синхронно, не сговариваясь, повернули назад – но тоннель, вместо того, чтобы расширяться, продолжил сужаться. Вот уже они ползут, извиваясь червями, ползут, чтоб только не останавливаться.

– С меня хватит! – крикнула Наташа и локтем толкнула стену. Непрочная кладка осыпалась, и путешественники выбрались на волю. С наслаждением разогнулись. И почувствовали, что переместились в новый сон.

– Ты заметил, что нам уже необязательно говорить, чтобы понимать друг друга? – спросила Наташа.

– Но говорят не только для того, чтобы понимать. Когда я говорю – мне кажется, что со мной всё в порядке.

«Это я понимаю», – поняла Наташа. И Рыба понял, что она это поняла.

На них осталась одежда из прошлого сна, но свитера вскоре пришлось снять и обмотать вокруг пояса. Под свитерами оказались свободные серые майки.

Становилось всё жарче и жарче, хотя ничего пока не горело. Каменистая дорога вилась среди иссушенных пустошей, поросших бурым мхом. Где-то вдалеке маячил то ли лес, то ли мираж.

– Интересно, во сне бывают миражи? – спросила Наташа.

– Мираж во сне – это лёгкий переход в другой сон, – ответил Рыба.

Чирикнув, вспорхнул с дороги испуганный маленький камень. Камень покрупнее поднялся на передних лапах и зарычал на путников, но они обошли его стороной.

Дорога пошла на подъём, солнце припекало. Вместо пота на лице и руках выступила звериная шерсть. Как ни странно, так стало легче переносить жару.

– Теперь ты совсем похож на кота! – сказала Наташа и погладила Рыбу по голове. – На зелёного кота!

– А ты – на женщину с южных островов, которую я видел в учебном фильме, – промурлыкал он в ответ.

Лес не был миражом. Влажный, прохладный, он принял их в свои объятия. Шерсть исчезла – словно втянулась через поры обратно под кожу. Тропинка была проложена на возвышении, в низинах блестела вода, квакали лягушки, стрекотали какие-то водные насекомые. Лес превращался в болото. После жаркой степи стало прохладно. Наташа наслаждалась этой прохладой, даже когда ощутимо похолодало и поверх удобных лёгких маек вновь пришлось натянуть тёплые свитера.

Тропинка спускалась вниз. И тут только Наташа обратила внимание на тишину вокруг. Никто больше не квакал и не стрекотал, да и пейзаж постепенно менялся.

Деревья становились прозрачными, трава тоже. Как будто всё вокруг было сделано из цветного стекла! Наташа сорвала, вернее, сломала цветок – он был не стеклянный, а ледяной, и растаял в руках.

Она пожалела, что не взяла с собой фотоаппарат – какие кадры вокруг! Луч солнца пробивается сквозь прозрачную крону, играет на алой чашечке цветка. Ледяное дерево, поваленное бурей или упавшее от старости, потеряло цвет и лежит, матовое, осыпающееся чешуйками, а на нём уже растут маслянистые, плотные и тоже ледяные грибы. А сосновые шишки – хоть сейчас в сервант выставляй! А мох из зеленовато-прозрачных тончайших трубочек, переплетающихся друг с другом! Наташа быстро поняла, что человеку с её фотографическими талантами не удастся запечатлеть этот вид в его первозданной красе. И только после этого спохватилась, что они – во сне, в сон фотоаппарат не принесёшь и обратно не вынесешь.

Рядом лязгнул зубами Рыба. Наташа посмотрела на него – он шагал, обхватив руками предплечья, и его пальцы стали совсем прозрачными, видны были тонкие кровеносные сосуды, суставы, кости.

– Ты похож на пособие по анатомии! – сказала Наташа.

– Я уничтожил наушники. Как ты и просила, – невпопад ответил он и присел на тропинку.

– Отлично. А сейчас – не смей замерзать! Говори! Говори хоть что-нибудь, я буду знать, что у тебя всё в порядке.

Он виновато улыбнулся, но не смог ничего ответить. Стекленел у неё на глазах.

Наташа почувствовала, как её собственные руки теряют гибкость. Колени перестали гнуться. Она рухнула в ледяную, но почему-то мягкую траву, которая не ранила и не резала, а даже как будто немного согревала. Но то было обманное тепло. Наташа подкатилась к Рыбе, стала растирать его грудь и плечи – и почувствовала, как кровь вновь наполняет её тело, как становятся гибкими члены, но из глубины леса дохнуло холодом, и Рыба закрыл глаза. Веки его стали совсем прозрачными, сквозь них, не видя, смотрели в небо тёмные глаза. Волосы покрылись инеем, как сединой.

– Я тебе остекленею! – в отчаянье крикнула Наташа и отвесила ему пощёчину. Раздался тончайший звон, словно прикоснулись друг к другу краями два хрустальных бокала. Но порозовевшая от удара щека вновь стала холодеть.

Рыба остывал, совсем прозрачным стало его лицо, скоро он станет стеклянным призраком этого леса. Не дождётесь же! Наташа стала глубоко дышать, разгоняя кровь, и хлопать в ладоши. Кое-как отогрев руки, она обняла Рыбу, поцеловала его, как спящую красавицу. Лицо потеплело, порозовело. Дрогнули прозрачные веки, глаза посмотрели осмысленно, но как-то беспомощно.

– Мы сейчас уснём отсюда! – скомандовала Наташа. Отогрела дыханием его прозрачные руки, прижалась к нему, прикрыла свои глаза его ладонями. И тут лес снова дохнул холодом, уже в полную силу…

Они очнулись в шезлонгах на крыше небоскрёба. По небу плыли разноцветные облака правильной геометрической формы. Всё вокруг было очень правильным, геометрическим и разноцветным, и это, конечно, был очередной общий сон. Предупредительный официант поднёс им ярко-красные кубические бокалы с безвкусным шипучим напитком, вроде снимающего похмелье аспирина, и это было очень кстати: и у Рыбы, и у Наташи головы болели так, будто они совсем недавно безуспешно пытались поставить мировой рекорд по литрболу.

Крыша была восьмиугольной и очень широкой, в центре помещалась трапеция бассейна, наполненного синей-синей водой. Из воды торчали разноцветные резиновые шапочки с упакованными в них людьми. Некоторые купальщики подходили к ярко-желтому прямоугольнику трамплина у края крыши и прыгали вниз. Возможно, где-то там протекала река. А может быть, эти люди, насытившись отдыхом, не желали возвращаться на работу и заканчивали свою жизнь на пике удовольствия.

– Отогревайся на солнце и не смей стекленеть! – приказала Наташа. – Я тебя чуть не потеряла!

– Не могли же мы умереть во сне.

– Но ты мог испариться и унестись в другие сны, далеко-далеко от меня. А я без тебя так бы и бродила по этому долбаному лесу, пока не проснулась. А потом – кто знает – нашли бы мы друг друга снова?

– Конечно, нашли бы. Спасибо, что не дала мне замёрзнуть. Знаешь, я на какое-то мгновение почувствовал себя уже почти вылепленной чашкой, которая застывает на столе у мастера. Ещё немного – и материя станет прозрачной, плотной. Из чашки можно будет пить. В ней будет гореть живой огонь. Но она уже не будет живая. Она живая – только пока прикасаешься к ней руками, что-то лепишь из неё.

– Значит, больше не будем рисковать? – спросила Наташа. Язык еле ворочался во рту, был каким-то отдельным, непослушным живым существом, которое, ей назло, не испытывало никаких проблем с самочувствием.

– Вот ещё. Только завтра засыпаем от тебя, – сказал Рыба и медленно перевернулся в своём шезлонге.

Глава тридцать третья. Героические боги и богические герои

Наташа жила теперь реальной жизнью. Как все, и даже лучше. Возвращалась с работы и дожидалась любимого человека. Они засыпали вместе и видели один сон на двоих. Правда, просыпалась Наташа всегда одна – но это оттого, что любимый человек вставал раньше и уходил на работу. Завидная доля – если не вдаваться в детали.

Для того чтобы видеть общие сны, обоим пришлось изменить режим. Рыба позже ложился и просыпался уже перед самым выходом на работу. Наташа засыпала в десять, и вставала в пять. Оказалось, что это и полезно, и удобно. Почему-то все важные деловые вопросы в этом мире решаются с утра. И выигрывает тот, кто уже несколько часов на ногах, сделал пару гимнастических упражнений, спокойно позавтракал, принял душ, не спеша собрался, ничего не забыл и заранее прокрутил в голове весь разговор.

После одного такого разговора, из которого Наташа вышла безусловным победителем – не потому, что была таким уж великим переговорщиком, а потому только, что собеседник оказался абсолютной совой, – её подкараулил Митя.

– Чемпион мира по убалтыванию должен помогать ближним! – заявил он. – Ну-ка, назови три самых главных продукта!

– Продукта чего?

– Питания! Когда идёшь в магазин, без чего нельзя обойтись? Три пункта.

– Масло подсолнечное. Бананы. И йогурт с шоколадной крошкой, – выпалила Наташа.

– Так, понятно, ещё одна очень особенно одарённая. Но пока что лидирует Гогога. Его список – коньяк, другой коньяк, подешевле, и желейные мишки со вкусом кока-колы.

– Да что тебе надо-то? – удивилась Наташа.

Митя огляделся по сторонам – никто не украдёт его гениальную идею? И, по-братски приобняв Наташу за плечо, поделился своими планами. Ей он доверял больше, чем самому себе: она не только никогда не позарится на его задумки, но ещё и обязательно подскажет что-нибудь дельное.

Итак, Митя выводит на рынок кетчуп с имбирём и васаби. Вернее, выводит его одна крупная компания, давний и верный партнёр «Прямого и Весёлого», а Мите выпала грандиозная честь обставить появление нового товара с шиком и блеском. Он уже пустил пыль в глаза заказчику, предложив ему несколько опробованных идей в блестящей упаковке. И тут его посетило вдохновение.

Митя три дня перекусывал на бегу, спал по пять часов вместо привычных девяти, весь измаялся – но это была приятная маята. Зато теперь он мог похвастаться оригинальным проектом, самостоятельно придуманным и реализованным. Он договорился с сетью продуктовых магазинов и одним гипермаркетом о совместной акции, суть которой заключалась вот в чём: каждое утро специально нанятый человек будет «забывать» на упаковочных столиках и в корзинках списки продуктов, якобы нацарапанные от руки какой-нибудь тётей Зиной. Помимо четырёх-пяти необходимых товаров, там будет значиться вышеупомянутый кетчуп с имбирём и васаби. По мысли Мити, люди, склонные повторять друг за другом, непременно заинтересуются новинкой, пойдут и совершат покупку. Нужно теперь только понять – какие продукты пользуются у людей особенной популярностью. Магазины делиться такой информацией отказались. И вот бедный Митя сам проводит опрос.

– Хорошая идея, – одобрила Наташа, – за кем ты её повторил?

– Да ни за кем! Нашел в тележке чей-то забытый список – и меня осенило!

– Ну, хорошо, ты его нашел один раз. А если я целую неделю буду ходить в супермаркет и каждый день находить в своей корзине бумажку с одним и тем же списком, написанную одним и тем же почерком – я пойму, что это реклама.

– Не волнуйся, тут всё просчитано. Я потому и хожу в народ, собираю мнения. Записки будут разные. И бумажки, и почерк, и порядок продуктов. Единственное сходство – везде будет наш кетчуп. Я своих девчонок посажу писать. Ну и людей попрошу помочь: на совещаниях всё равно делать нечего, не все же комиксы рисуют. Ещё мы будем менять торговые точки. А потом используем эти списки для щитовой рекламы. Понять бы, что нормальные люди покупают, а то у нас одни оригиналы кругом.

– Ты пойди лучше в универмаг и опроси народ там. Или знаешь – отправь своих девочек. Они симпатичные, люди с удовольствием обсудят с ними свои гастрономические пристрастия.

– Мысль, мысль! Я знал, что ты подскажешь что-нибудь дельное! – крикнул Митя, уже скрываясь за поворотом.

Вечером Наташа в лицах пересказала этот разговор Рыбе. Он предложил свой список необходимых продуктов, от которого бы Митя точно лишился разума. Потом рассказал, как делал сегодня чашку с двумя ручками – изнутри и снаружи. Некий отпрыск аристократической фамилии, с целью произвести впечатление на свою благородную избранницу, решил подарить ей нечто необычное. Но его фантазии хватило только на вторую, ненужную ручку – хотя перед ним был мастер, способный сделать всё, что угодно, и даже чуть больше. Впрочем, Рыбе удалось обыграть даже такую странную задумку: сделанная им сквозная ручка напоминает застрявшее в чашке метательное кольцо. Метание колец – любимая игра молодых аристократов. Теперь, видимо, следует ожидать лавины подобных заказов.

Разговор затихал, затихал большой город. Двое лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и ждали приближения сна. Как только дуновение дрёмы коснулось Наташиных век, она обняла Рыбу и закрыла ладонями его глаза.

Простой трюк сработал и на этот раз: видно, они и вправду были в чём-то художниками, творящими сны по своему усмотрению.

Чёрные камни, белый песочек. Дорога поднимается в горку, а что там, за горкой – надо поскорее придумать, пока снова не полезли из подсознания ужасы и кошмары.

– Опять на нас та же самая одежда, – недовольно сказал Рыба, рассматривая свой чуть выцветший изумрудный свитер. – И ладно бы что-то интересное.

– Правильно. Мы же только и думаем о том, чтобы миры посмотреть. А не о том, чтобы себя показать. У нас ещё мало опыта. Но всё же лучше так, чем совсем голышом, а?

– Ну… – Рыба задумчиво посмотрел на Наташу. В его взгляде читалось: «Лучше бы голышом».

– Вот же маньяк!

– Попросил бы выбирать выражения! Я – столичный мастер и сын ученого. И умею просто ценить красоту, – Рыба очертил руками в воздухе воображаемую женскую фигуру. – Это вам, торговцам, тут же всему нужно найти практическое применение.

– Замечательно, опять он меня в торговцы записал, вот спасибо.

Переговариваясь так, взошли на горку. Внизу раскинулся город: чёрные крыши, белые стены. Не сговариваясь, взялись за руки и побежали вниз. Остановились, когда тропинка превратилась в посыпанную чёрным гравием широкую дорогу.

Должно быть, они очутились на окраине – вдобавок, одной из самых бедных. Печально смотрели дома, сколоченные из кусков белой фанеры и черной жести. Покачивалось на чёрных верёвках белое залатанное бельё. Чёрные тощие кошки шипели на белых деревьях. Белые злые беспородные собаки гавкали из-за покосившихся чёрных заборов.

– Тебе не кажется, что этому пейзажу чего-то не хватает? – задумчиво спросил Рыба.

Мелькнула крыша, выложенная чуть розоватой черепицей. И снова – чёрное и белое, белое и чёрное.

– Мы с тобой очень выделяемся на общем фоне в наших разноцветных кофточках, – заметила Наташа. – Как бы не было беды. Может, в грязи изваляемся, пока не поздно?

Но было уже поздно. Из закоулка выскочила стайка босоногих чёрно-белых детей. При виде Рыбы и Наташи они перестали гомонить и замерли в восхищении. А потом долго шагали следом, видимо, просто наслаждаясь непривычными цветами.

Сновидцы приближались к центру города, и цветные пятна появлялись всё чаще. Синий флажок на крыше ухоженного белого домика. Красный цветок посреди черной клумбы. Монохромные прохожие кланялись разноцветным гостям, как будто те были очень важными персонами.

Появились двух– и трёхэтажные виллы, окрашенные в нежные пастельные тона, но черный и белый по-прежнему преобладали.

Центр города – широкая площадь, на ней раскинулась ярмарка. Белые ряды, чёрные товары. Чёрные ряды, белые товары. Белый мим ходит по чёрной проволоке. Вот его выступление закончилось, и полетели в белый колпак чёрные монеты. Публика стала оглядываться в поисках нового зрелища.

– Давай-ка встряхнём этот чёрно-белый рынок! – воскликнула Наташа, срывая с себя свитер. В предыдущих снах под ним была серая майка, но сейчас на её месте обнаружилась ярко-желтая футболка. Толпа перегруппировалась: теперь в центре внимания были разноцветные чужаки. Наташа ухнула, размахнулась – и свитер полетел в народ. Какой-то человек неуверенно поймал его, натянул на себя. И его бледное лицо приобрело более естественный, живой оттенок. Наташа развеселилась.

– По просьбам ценителей красоты! – крикнула она. Подмигнула Рыбе и стянула через голову желтую футболку. Под футболкой была ещё одна – зелёная, в мелкую оранжевую полоску.

Рыба решил не отставать, и кинул в толпу свой свитер, под которым, как и следовало ожидать, тоже оказалась цветная футболка, а под ней – ещё одна, и ещё, ещё, ещё…

– Благотворительный стриптиз! – выкрикивала Наташа. – Спешите, спешите, спешите!

Одежда всё не заканчивалась, словно Наташа и Рыба напрямую подключились к складу какого-нибудь магазина. После однотонных футболок появилось пёстрое разноцветье, так что вскоре чёрно-белая артхаусная ярмарка изменилась до неузнаваемости. Наливались цветом чёрные и белые товары. Белые облака, скрывавшие голубизну небес, треснули и расползались в стороны, как льдины. Но на площадь уже спешили люди в чёрных мундирах с белыми эполетами.

– А теперь пора драпать! – скомандовала Наташа. Кинула в народ последнюю майку в цветочек, и они побежали – в который уже раз, крепко держась за руки. Петляя по улицам старого чёрно-белого города, беглецы очень скоро угодили в тупик. Где-то вдалеке свистели свистки, трубили трубы, трещали барабаны. Погоня за нарушителями порядка была нешуточная.

На втором этаже захлопнулись ставни узкого окошка. Улица ощетинилась решетками, увитыми колючей проволокой. Никто не пожелал укрыть подрывателей чёрно-белых устоев.

Рыба подпрыгнул, пытаясь ухватиться за край стены, выросшей поперёк дороги, не дотянулся, подпрыгнул снова, но с каждым прыжком преграда становилась всё выше и выше.

На земле валялся кусочек угля. Наташа подняла его и не задумываясь нарисовала на стене прямоугольник в человеческий рост. Прямоугольник выгнулся внутрь, потом наружу, словно пытаясь понять, чем он является и в чём его предназначение – и вдруг распластался по стене какой-то неразумной биомассой, огромной амёбой, вытягивающей ложноножки в направлении живых и теплокровных.

Шум погони приближался. Уже слышны были отдельные выкрики. Рыба оставил попытки дотянуться до края стены и вышел на середину улицы, словно готовясь принять на себя все штыки и пули, предназначенные двоим. Распластавшаяся по стене биомасса, неосторожно вызванная из небытия, заурчала, предвкушая кровопролитие. Наташа отпрянула от жуткого создания. Прямоугольник – ну конечно, кто рисует прямоугольник, когда нужна дверь! Она перехватила уголь поудобнее и начертила на стене новый прямоугольник – на этот раз, как положено – с дверной ручкой и петлями, замочной скважиной и даже глазком. Дверь распахнулась – стальная дверь с остро отточенным краем. Подул с той стороны чёрный ветер. Дверь закрылась. И открылась вновь. И снова. И без конца. И всё быстрее. Мерный металлический стук раздавался в такт топоту приближающейся погони. Амёба потянулась к стальной двери любопытными щупальцами. Щёлк – и нету щупальцев. Не дверь – гильотина.

Преследователи уже совсем рядом. Вот они заворачивают за угол – чёрно-белые, решительные, вооруженные какими-то жуткими гарпунами.

Наташа со злости швырнула уголь о стену. Прочертив неровную линию, он упал на землю. Линия стала трещиной. Стена вздрогнула, заскрипела и разъехалась в стороны, унося в неведомое и хищную амёбу, и гильотину-дверь. Наташа схватила Рыбу за руку, и они шагнули в проём. Мимо просвистела и растаяла в воздухе трезубая стрела. Звуки погони стихли. Каменные створки за спиной вновь соединились, а потом исчезли.

– Спаслись, – констатировала Наташа.

– Неизвестно, что хуже, – рассудительно сказал Рыба, сжимая её руку, – эти нас явно уже ждут.

За их спиной теперь был вход в пещеру. А на утоптанной площадке чуть впереди, сколько хватало глаз, лежали ниц люди в пёстрых одеждах. По рядам пронёсся восторженный ропот.

Один из коленопреклонённых торжественно поднялся и, согнувшись в глубоком поклоне, засеменил к гостям.

– Вы появились, – сказал он. – Каждый год в это время мы ждём вашего возвращения. И вот вы вернулись, как и предсказывали.

– А мы, когда уходили, что предсказали? – строго спросила Наташа. – Это проверка. Мне просто интересно, хорошо ли вы ориентируетесь в вопросе, чтобы мы разговаривали именно с вами.

Рыба с удивлением посмотрел на неё. В хрупком мире веру в богов заменяет вера в художников, танцующих с духами на границе миров, и он, конечно, не понял, за кого их тут приняли.

Верховный жрец (как назвала его про себя Наташа) довольно складно пересказал местный миф о богах, сотворивших всё сущее. Они ушли, но обещали вернуться через пять тысяч лет и поговорить со своими детьми – с каждым в отдельности. Всё бы хорошо – но пять тысяч лет назад невежественные эти дети ещё не придумали летоисчисления, вот и не знали, когда точно вернутся Пресветлые. Каждый год собирались и все вместе верили в чудо. И чудо наконец случилось, назло скептикам.

– Ну, давайте поговорим, дорогие наши детишечки, – сказала Наташа, присаживаясь на валун у входа в пещеру.

Верховный жрец отошел в сторону и сделал знак. Толпа вздрогнула и качнулась вперёд. Люди шли бесконечной чередой. Каждый успевал сказать только одну фразу, как его уже сменял другой.

– Неурожай, жена ушла к молодому, сгорел сарай, в кармане дыра, старики из ума выжили, болит спина, в долг не наливают, сосед-бездельник богаче меня-трудяги, мужчины стали грубые и жадные, пропало уважение к старшим… – и так по кругу, по новой, с незначительными вариациями.

– Мы должны им всем помочь? – тихо спросил Рыба.

– Мы им и так помогаем. Боги выслушивают их жалобы лично и делают понимающие лица. Теперь боги – на их стороне, – так же тихо ответила Наташа и важно кивнула очередному просителю. Рыба скопировал этот жест. Проситель понял, что боги отметили его особым образом, и вприпрыжку побежал куда-то, выкрикивая: «Меня избрали! Меня!»

Солнце клонилось к закату. Наташа сделала знак Верховному жрецу, тот остановил нескончаемый поток жалобщиков и угодливо подбежал к самозваным богам.

– Эти невежественные люди вас утомили? – тоном профессионального придворного спросил он. – Понимаю. Чтобы не утруждать вас, я подготовил список.

Из пёстрого рукава показался краешек толстенного свитка:

– Записываю сюда всё, что противоречит данным вами законам. А до меня отец записывал. А до того – его отец…

– Похвальная работа, – сказала Наташа, – продолжайте в том же духе. Но мы здесь не за этим. Сейчас я открою тайну нашего возвращения.

Верховный жрец весь превратился в слушающую и понимающую статую.

– Мы вернулись, чтобы найти хотя бы одного человека, который полностью доволен тем миром, который мы для вас сотворили! – торжественно произнесла Наташа. – Того, кто не будет жаловаться, а просто скажет нам, как хорошо ему живётся.

– Полностью доволен? – повторил Верховный.

– Совершенно, то есть – абсолютно. Идите и приведите его к нам. И не пытайтесь обмануть Пресветлых!!!

Обескураженный жрец вернулся к людям. Слова богов передавали из уст в уста, от человека к человеку. Толпа недовольных таяла на глазах, и вот не осталось уже никого – все отправились в город, на поиски счастливчика, который, конечно, не пошел на встречу с богами, потому что жаловаться ему не на что, и вообще, есть, чем заняться.

Рыба поднялся с валуна, потянулся, огляделся по сторонам.

– Ты здорово придумала, – признал он.

– Чему вас только учат в ваших школах? У нас любому младенцу известно, что боги спускаются на Землю просто погулять. А людям велят, чтоб те доставили им то, чего нет: доброго человека какого-нибудь. Иначе от бесконечных жалоб можно сойти с ума – тут и божественного терпения не хватит, не то что человеческого.

Мир без людей был первозданно прекрасен. Опускался за горизонт алый диск солнца. Прямо на камнях расцветали крошечные вечерние цветы, похожие на сирень. Лёгкий ветер обдувал лица. Среди камней музыкально стрекотали цикады – словно кто-то постукивал костяными молоточками по деревянным трубкам разной длины. Боги сидели на пороге пещеры, прикрыв глаза и прижавшись друг к другу.

Наташа проснулась до звонка будильника и почувствовала абсолютное умиротворение, какого не испытывала уже очень давно. И даже предстоящий концерт лондонской группы, к которому она так тщательно готовилась всё это время, казался всего лишь очередным сном.

Глава тридцать четвёртая. Вторая буква, вторая цифра

Наташа стояла на пустой, ещё тёмной сцене. За её спиной рабочие собирали декорации. Уборщик, с трудом передвигая ноги, перемещался по танцполу и специальными щипцами складывал мусор в необъятный пластиковый пакет.

Через несколько часов в клуб начнут подтягиваться первые зрители. Но Наташа нарочно пришла заранее, чтобы всё проверить, осмотреть и предвосхитить.

Глядя в зал, она вдруг засомневалась – а придёт ли хоть кто-нибудь? А вдруг концерт провалится, лондонская звезда впадёт в депрессию, выпьет все напитки из мини-бара в гостиничном номере, разобьёт телевизор, подожжет кровать – а платить за это буйство придётся Наташе? Или – вдруг зрителей будет слишком много, им не хватит алкоголя, они устроят драку, всё здесь разнесут – а платить, опять-таки, будет Наташа? Или…

– Здорово! – отвлекла её от мрачных мыслей Снусмумра. – А я вот пораньше решила прийти.

– А как… да, привет… как ты вошла? Я же ещё списки на вход не отнесла. Тут режимный объект, тебя должны были задержать.

– Ха! Меня задержать! Два раза ха! Да я в любой клуб пройду, у меня на лице – пожизненная проходка. Видишь – написано – эта девочка артист, пропускайте её без вопросов, а за спиной у ней орудие труда – гитара.

Наташа вгляделась в лицо старой подруги, но никаких надписей не обнаружила.

– Ермолаева, расслабься. Эту надпись видят только охранники, сторожа и ОМОН. Раз ты не видишь – значит, рано тебе ещё в охранники идти. Это была моя тебе добрая весть. За добрую весть мне положен обед. Где мой обед?

– Обед будет. Но сначала мы с тобой ещё раз обойдём все ключевые места и ты свежим глазом посмотришь – всё ли в порядке.

– На сытый желудок и глаз свежеет.

– Я сказала – будет обед. Всё, за мной. Заодно отнесём список на вход.

Повторный осмотр стратегических точек показал, что придраться пока не к чему. Наташа достала из объёмистой кожаной папки «Главный план всего» и вычеркнула первый, второй и двенадцатый пункты: «Проверить заранее помещ.», «Список охране» и «Снусмумра на месте».

– Вот она я, на месте, чего ты меня вычёркиваешь? – заглядывая ей через плечо, обиженно сказала Снусмумра.

– Даю установку: «Пока не поем – я глух и нем». «Я» – в смысле ты.

Снусмумра прикрыла рот ладонью и замычала на все лады, изображая внезапную немоту:

– М-м-м-м!

Чрез пару минут до неё дошло, что можно таким манером слегка разогреть связки перед выступлением.

– Ми-ме-ма-мо-му-мы-мя! – послышалось её громогласное пение где-то в коридоре, возле гримёрок.

Вскоре явились Кэт и Мара. Наташа на всякий случай попросила их подойти за час до концерта. Они перестраховались и пришли за три часа. Хотя объективной необходимости в этом не было.

Кэт и Мара увидели, как много сделала их руководительница. Какая на ней висит огромная ответственность. И решили разделить с ней эту ответственность. Ходили по пятам и канючили:

– Мы тоже переживаем, как пройдёт концерт! Как же мы переживаем! Мы переживаем очень сильно! Поручи нам что-нибудь! Мы справимся! Дай нам задание, мы так хотим тебе помочь! Мы видим, как ты устала, давай мы тоже что-нибудь сделаем.

– А мне поручи, пожалуйста, съесть вкусный обед. – ввернула Снусмумра, – Ой! Я же глух и нем. М-м-м-м!

– Ладно, снимаю с тебя заклятье вечной немоты. Хорошо, когда человек сам говорит, что ему поручить! – ответила Наташа и дала ей пятьсот рублей из неподотчётного НЗ. – Сдачу потом принеси и постарайся успеть на бизнес-ланч. Он здесь уже закончился, но я в тебя верю.

Снусмумра козырнула и отчалила в сторону ресторана. Нейтрализовав главный раздражитель, Наташа напрягла измученный мозг и придумала для усердных подчинённых несколько несложных заданий, от выполнения которых ничего не зависело. Но Кэт и Мара продолжали донимать её: теперь уже отчётами о выполненной работе.

– Разложила рекламу на столиках в нижнем буфете, теперь иду наверх! – бодро рапортовала Кэт.

– Сходила, купила минералки трёх сортов, отнесла в гримёрку. Музыканты ещё не подъехали! – вторила Мара.

– Я тоже – музыканты, – вклинилась Снусмумра с тарелкой, – с меня вообще-то концерт начинается. А я хочу пива и чипсиков! Давайте-ка мне пиво и чипсики!

– А где ваша гримёрка? – невозмутимо спросила Мара.

– Моя гримёрка – весь мир!

Но даже этот неуправляемый хаос оказался бессилен против острого приступа услужливости, приключившегося с Кэт и Марой.

Наташа стояла за кулисами, прислонившись к бутафорской руке в два человеческих роста, и вносила коррективы в «Главный план всего»: сделанное вычёркивала, непредвиденное вписывала.

Прибежала довольная Кэт и отчиталась:

– Флаеры выложила ромашкой, чтоб красиво было! И ещё осталось, могу внизу пораскладывать.

– Иди…

Появилась Мара.

– На входе сказали, что им не нужна моя помощь! Тогда я, чтобы лишний раз тебя не отвлекать, пошла на выход. Но и там я не нужна.

– Вон, иди помоги ей флаеры раскладывать! Ромашкой! – сдерживаясь из последних сил, сказала Наташа, обняла Снусмумру за плечо и прошептала ей на ухо:

– Я их сейчас если не зарежу, то по домам разгоню!

– Обидятся, жалко, – так же шепотом отвечала Снусмумра. – И потом, может, сгодятся ещё на что. Пусть, правда, за пивом сгоняют!

Наташа не успела сказать, на что, по её мнению, могут сгодиться чокнутые помощницы, потому что в руках у неё завибрировал телефон.

– Ну вот, приехала наша звёзда из Лондона, – сказала она и вычеркнула ещё один пункт из своего списка. – Чётко по графику, молодцы какие. Пойдём, что ли, знакомиться с лицом марки «Trendy Brand»?

Лицо у модной молодёжной марки было бледное и осунувшееся. Юный миллионер сидел в гримуборной, уставившись в одну точку, и демонстративно ничего не хотел. Ни экзотической еды, ни затейливых наркотиков, ни изощрённых сексуальных утех. Умереть он, впрочем, тоже не хотел – хотя очень часто пел об этом со сцены. А хотел он сейчас, чтобы пришли и развлекли его какие-нибудь специальные люди, которым платят за это деньги. Но люди предпочитали платить деньги за то, чтобы он сам их развлекал.

При лице состояла переводчица. Вчера она целый день помогала лицу общаться с журналистами, а сегодня от усталости то и дело забывалась и говорила о нём «мы».

– Мы готовы идти на сцену. Если мы будем сидеть здесь без дела ещё час, у нас случится истерика, – надменным тоном сказала она.

– А если вы будете сидеть здесь не без дела, а осмысленно? Если я к вам журналистов пришлю? – осторожно спросила Наташа.

Переводчица сделала знак подождать, отошла к лицу, пошепталась с ним. Вернулась и сообщила: «Мы готовы дать ещё одно интервью. Если вопросы не будут скучными».

Кэт и Мара получили действительно ответственное задание: взять интервью у лица торговой марки и развлекать суперзвездного мальчика до того момента, пока не настанет его очередь выходить на сцену. Наташа внесла в свой список два пункта: «Кэт и Мара – помогать» и «Лицо марки – развлекать», и с наслаждением перечеркнула крест-накрест.

– Что это за Кощейка был? – поинтересовалась Снусмумра.

– Так я же сказала. Наша звезда из Лондона.

– Да ладно. Это – кумир визжащих девочек? Не верю.

– Разве при виде этого юноши в тебе не пробудились древние женские инстинкты?

– Только один. Материнский. Я бы даже сказала – инстинкт матери Терезы.

– В каком смысле?

– Хочется накормить его калорийной едой и антидепрессантами, а затем на три месяца отправить в деревню, где ему придётся познать тяжелый физический труд и простые сексуальные утехи на сеновале, с румяными ненасытными селянками. Непременно селянками, а не селянами. И без использования плетей, наручников и разных затейливых игрушек.

– Какая ты жестокая! – засмеялась Наташа и вернулась в своё убежище возле бутафорской руки. На ладони, как в кресле, сидел Рыба и с любопытством глядел по сторонам.

– Устал сегодня очень, – признался он, скатываясь вниз, – и уснул как подлец. Тебе помочь?

«Ещё один помощник на мою голову!» – подумала Наташа и вернулась к изучению списка.

– А вот, кстати, есть для тебя дело, – сказала она. – Надо смонтировать мобильные стенды. Все детали должны уже были привезти и поставить внизу, у сцены. Спустишься, значит, и сразу их увидишь – две такие сумки здоровущие. Чёрные, из неприятной на ощупь ткани. В сумках – железки, из них надо скрутить треножники. Ну, там двух вариантов быть не может, ты всё поймёшь сразу. Ещё в сумках лежат тубусы, а в них – свёрнутые в рулончик баннеры с адресом нашей социальной сети.

– Что? Где? А потом куда? – запутался Рыба.

– С какого момента перестал понимать?

– Скрутить треноги – понял. Но в сумках лежит что-то, что надо доставить по адресу. Вот я не понял, по какому адресу.

– Никуда доставлять ничего не надо. Достанешь плакаты. Понимаешь – плакаты! Вот типа как на стене висит. Это плакат. Там – такие же, только другие. С адресом. Адрес тебя не касается. Надо взять и тупо прикрепить плакаты к треножникам. За специальную висюльку. Чтоб из зала было видно. Прикрепить и поставить на сцене, слева и справа. Если что-то непонятно – ищи меня, объясню. Но лучше постарайся разобраться сам, мне очень некогда. Вот… – Наташа достала из своей папки рекламную листовку размером с почтовую открытку, – вот, возьми на всякий случай флаер. На плакатах – точно такая же картинка, только в десять больше.

Рыба взял листовку, ещё раз прокрутил в голове всю последовательность действий, кивнул и удалился. Наташа заглянула в гримуборную лондонской звезды. Звезда, переводчик, Кэт и Мара о чём-то оживлённо болтали на языке Шекспира и Джона Леннона.

Очередной телефонный звонок отвлёк от этого умиротворяющего зрелища. Фирма, с которой «Прямой и Весёлый» сотрудничает уже много лет, впервые за свою историю не успела вовремя изготовить мобильные стенды. И, естественно, не подвезла их в указанное место. Не катастрофа, но хорошего мало. Тяжело вздохнув и сделав в своём списке траурную пометку напротив соответствующего пункта, Наташа отправилась на поиски Рыбы.

Спустилась в зал, окинула взглядом сцену. Чепуха какая-то – в левом углу уже реял плакат с адресом продвигаемой социальной сети. В правом Рыба прикреплял к треножнику точно такой же.

Наташа перезвонила изготовителям и попросила больше не дезинформировать её. «Какой там дезинформировать! – был ответ. – Нам так стыдно, мы уже сами себе выписываем штраф за неустойку, чтоб вы простили нас и впредь делали заказы только в нашей фирме!»

Наташа ещё раз посмотрела на сцену. Слева – полный порядок. Справа – тоже уже почти порядок: Рыба неторопливо и основательно расправляет плакат, наводит последний лоск.

– Ох, ну куда же они их, трам-там-там-там, – прокатилась по залу крупная матерная дробь. – Эй, ты не видела тут два пакета с мусором?

Рядом с Наташей стоял пожилой уборщик с мутными глазами, в униформе клуба.

– Что случилось-то? – спросила Наташа.

– Чего случилось-то? Ничего не случилось-то! – с вызовом ответил тот. – Из-под носа два мешка мусора кто-то… спионерил. Юмор такой. Сейчас разбросают, мне опять собирать, трам-там-там-там!

Наташа сочувственно покивала. Уборщик посмотрел на неё волком – мол, в гробу я видал твоё сочувствие – и побрёл за кулисы.

Наташа поднялась на сцену, ощупала плакаты и подставки – всё настоящее, всё, как полагается. Рядом довольный Рыба комкал в руках что-то хрустящее. Вернее, не «что-то», а чёрные пластиковые пакеты из-под мусора.

– Ты где их взял?

– Две сумки, из неприятной на ощупь ткани, – повторил он условие задачи, – чёрные. Их не было там, где ты сказала, но я всё же нашел их. Изображение как на фланере.

– Флаере.

– Флаере. Только в десять раз больше.

«Гринпис скажет нам спасибо, – подумала Наташа. – При изготовлении мобильных стендов пострадал только уборщик. Наши рекламные материалы сделаны из вторсырья. Прямо из мусора сотворились. Потому что Рыба не хотел меня отвлекать и умудрился найти то, чего нет и быть не может».

До начала концерта оставалось полчаса, когда прибежал художественно взъерошенный молодой человек и сообщил, что он – конферансье.

– Мы же вроде с другим договаривались, – поглядев на него, сказала Наташа. – Вас я впервые вижу.

– Я вас тоже впервые вижу, – не растерялся молодой человек, – но у Коли сегодня съёмки. А у нас наоборот – спектакль заменили. Потому что Городничего вызвали, орден ему вручать. Вот я вместо него и прибежал-с.

– Текст ведущего ваш Коля, конечно, с собой на съёмки забрал? – полуутвердительно спросила Наташа.

– Конечно, – кивнул взъёрошенный: мол, а как ещё порядочные люди поступают?

– Это я тоже предусмотрела, – Наташа достала из папки копию сценария. – Вот, держите. У вас двадцать минут. Забирайтесь во-он туда – на ладонь, чтоб я вас видела, и учите свой текст. За десять минут до начала – проверю.

– Сердечно вам признателен, – поклонился художественно взъерошенный конферансье, – а то я один раз вместо Кольки пришел вести корпоратив…

Наташа приложила палец к губам. Артист понимающе кивнул и начал устраиваться на возвышении.

– Мужик, ты спишь на ходу, что ли? – послышался голос Снусмумры. – Мог бы покалечить!

Наташа резко обернулась, подобно матери-тигрице, готовой как следует разобраться с «мужиком», который подвергает опасности её тигрёнка. И увидела дикую картину: Снусмумра стоит напротив Рыбы, уперев руки в боки, а Рыба явно не видит её и даже не слышит, а только с интересом рассматривает висящий на стене огнетушитель.

Наташа бросилась на помощь.

– Что произошло? – спросила она у Снусмумры.

– Ничего не произошло. Иду, никого не трогаю. Вдруг этот дылдач выкатывается и чешет как сквозь меня.

– Понятно. Теперь к тебе, – Наташа повернулась к Рыбе и с нажимом произнесла:

– Ты в и д и ш ь, что тут человек стоит?

Рыба оторвался от созерцания огнетушителя и поглядел на Снусмумру как на пустое место.

– Тут человек стоит! А ты сквозь него пройти пытался! – повторила Наташа и сделала вид, что объясняется с ним при помощи жестов. Потом, повернувшись к Снусмумре, пояснила:

– Он глухонемой!

– «Пока не поем – я глух и нем?» – вспомнила Снусмумра. – Тоже не кормишь его? Зря.

– Он по-настоящему, – печально сказала Наташа, – ничего не слышит. И говорить не может. С детства.

Словно в доказательство её слов, Рыба неопределённо покрутил руками в воздухе.

– Он извиняется! – «перевела» Наташа. – Не выспался! Работал!

– А что глухонемому делать на концерте? – прищурилась Снусмумра.

– Он нам мобильные стенды скручивает. Это наш… разнорабочий. С работы.

– А…

– Это – наш музыкант, – глядя Рыбе прямо в глаза, вновь принялась жестикулировать Наташа, – она уже скоро выйдет на сцену и будет там петь. Но ты не услышишь, ведь ты глухонемой. Но она очень хорошо поёт! Я тебе потом перескажу. Жестами.

– А зачем ты говоришь, если он глухой? – удивилась Снусмумра.

– Он по губам читает. Одним глазом по губам, другим – по рукам.

– Ой, Наташечка, – задушевным тоном протянула Снусмумра, – я думала, это я накурилась. А похоже, что ты – накурилась.

– Что-что ты сделала?

– Ну, я дунула для здоровья, – объяснила Снусмумра. – Ладно, пойду настраиваться.

«Теперь понятно, почему она увидела Рыбу! – сообразила Наташа. – Это её глюк!»

– Я никого тут не обидел? – осторожно спросил «глюк».

– Пока нет. Но тебя надо спрятать. Сейчас я пойду конферансье экзаменовать. Видишь, сидит и зубрит, умничка такой?

– Не вижу.

– Понятно. Там сейчас человек, но я его сманю вниз. Когда я отойду вот сюда – это значит, сманила. Тут и полезай на его место и не отсвечивай. Мало ли, какие тут люди глазастые.

Концерт начался вовремя. Конферансье художественно приукрасил свою речь, но ни на миллиметр не отклонился от намеченного в сценарии курса. На сцену вышла Снусмумра и ударила по струнам.

Наташа прижалась спиной к бутафорской руке. На ладони сидел никем не замеченный Рыба и гладил её по голове.

Подошел давешний уборщик с огнетушителем в руках.

– Где пожар, трам-там-там-там его через там-там? – устало спросил он.

– Какой пожар? – на автомате ответила Наташа, сверяясь со своим списком. – Пожар мы в бюджет не закладывали.

– Ну, вы тут стояли полчаса назад и кричали: «Пожар! Пожар! Пожар!» У меня жена была глухонемая. Я немного разбираюсь.

– Молодец. Грамотный, – сказала Наташа. – Но вы вообще видели, кому я кричала? Это же артистка, знаменитая! Вон, на сцене стоит. Её всегда так готовят к выступлению. Кричат несколько раз «Пожар!» на языке глухонемых. Иначе она не сможет зажечь зал.

Уборщик выглянул на сцену. Снусмумра уже вошла в раж, ничего не видела и не слышала, только била по струнам и встряхивала головой, и уже почти кричала в микрофон, да и не нужен был ей этот микрофон – так, игрушка; а зрители, как морские волны, покачивались в такт музыке, и плакаты по левую и правую руку взлетали мерно, как крылья огромной птицы, хотя ветра никакого не было.

– Артисты, трам-там-там, тонкие, там-там, души! – расплылся в улыбке уборщик.

– Кстати, насчёт тех двух пакетов мусора, – вспомнила Наташа.

Уборщик снова помрачнел.

– Их наш разнорабочий чисто случайно вынес на помойку. По привычке. Он у нас в офисе всегда мусор выносит, вы уж простите его.

– Э, да чего уж. Пускай уж, если вот, – ответил уборщик, и закружился в танце в обнимку с огнетушителем.

Отыграла Снусмумра. На сцене появилась группа из Лондона. Всё шло по сценарию.

– Так… – Наташа сверилась с «Главным планом всего» и вычеркнула ещё с десяток пунктов. – Это да, это тоже да, это не надо… Стоп. Конкурс! Мы забыли про конкурс! Конкурс с призами. Ну, точно, я так и знала, что-то упущу в этом бардаке! Ведь хотели же позвать победителей на концерт и прямо тут вручить им футболки. Тьфу, балда склеротическая.

Она осела на пол.

– Мы не забыли про конкурс! – выдвинулись из темноты Кэт и Мара.

Они действительно не забыли, да к тому же так расстарались! Вместо скучной викторины придумали игру, которая состояла из трёх этапов, причём последний включал в себя ориентирование на местности. Всё утро две этих безумицы разбрасывали, расклеивали, развешивали подсказки в самых неожиданных местах. Последнюю ориентировку держали в руках чугунные Коровьев и Бегемот, установленные во дворе дома №10 по Большой Садовой. В подсказке значилось: «Вторая буква, вторая цифра. Сегодня, сейчас». У входа в клуб «Б2» прямо к стене ленточкой скотча был приклеен клетчатый листок, на котором значилось одно только слово – «скалолаз». Чужой не понял бы, а участники конкурса прекрасно знали, что это – пароль, и они у цели. На входе каждый назвал другой пароль – «водонос», – и цель была достигнута. Перед началом концерта, раскладывая флаеры ромашкой, звёздочкой и кометой, Кэт и Мара не забыли отнести на вход пачку приглашений для тех, кто назовёт это волшебное слово.

– Чего ж вы весь день молчали, как партизаны? – накинулась на них Наташа. – Хоть бы намекнули. Я даже не заметила, как вы у меня приглашения свистнули.

– Не хотели тебя грузить, – ответила Кэт, – Вон на тебе сколько всего. А конкурс ты ведь нам поручила.

Объявили перерыв – лондонской звезде потребовалось десять минут абсолютного покоя в тёмном пустом помещении, наедине с графином холодной воды.

Пока нежное это создание расслаблялось или медитировало, ведущий объявил, что сейчас – «внимание-внимание, всем затаить дыхание» – начнётся раздача призов.

Победители конкурса собрались у края сцены. Кэт пересчитала их, проверила по воображаемому списку – никакого списка, конечно, заготовить она не догадалась. На случай, если претендентов на футболки окажется слишком много, Мара придумала ещё один, четвёртый, решающий этап, но до него дело не дошло.

Людей действительно было немало, и они заполонили всю сцену. Но футболок всё равно оказалось больше. Поэтому каждый счастливчик получил по две. И ещё шесть штук осталось про запас.

Обладатели эксклюзивного хенд мейда спустились в зал. Кто-то натянул футболку поверх одежды. Некий мускулистый добрый молодец воспользовался случаем покрасоваться и переоделся при всех. Одна девушка намотала футболку на голову, наподобие банного полотенца и, довольная, залезла на плечи своему спутнику. Второй футболкой она размахивала, как флагом.

На сцену выскочили отдохнувшие музыканты. Ведущий вышел на левый фланг – туда, где стоял один из обретённых из ниоткуда мобильных стендов.

– Следующая песня будет очень весёлой и заводной, – выкрикнул он. Рискованное это было предположение – после медитации в пустом тёмном помещении печальное дитя туманного острова запросто могло запеть что-то тягучее и жалобное. – Поэтому объявляю призовой танец! Я буду стоять здесь и наблюдать. А вы старайтесь, как можете. Кто будет танцевать лучше всех – получит последнюю оставшуюся футболку!

Ведущий продемонстрировал футболку залу, как тореадор показывает быку красную тряпку, и едва удержался от выкрика «Торро!». Зал грянул «А-а-а-а-а!», и люди ринулись на танцпол. Заиграла музыка – действительно, довольно бодрая. Претенденты на футболку, грациозно отпихивая друг друга локтями и коленями, стали показывать, на что они способны. Увидев это, солист дождался проигрыша и тоже сделал несколько танцевальных движений, напоминавших робкие шаги первого позвоночного, выбравшегося на сушу.

Когда песня закончилась, ведущий заметался по краю сцены, словно он попал в безвыходное положение.

– Ах, что же делать, что же мне делать? – восклицал он, заламывая руки. – Мне так понравилось, как танцевали в том углу. И вот здесь, в центре. И слева вон там. И вы. И вот вы. Как мне быть? Меня, наверное, накажут. И больше никогда не позволят вести такие концерты. Но я награжу всех своих любимчиков.

Новое громовое «А-а-а-а-а!» потрясло стены клуба. Лондонский солист принял его на свой счет, раскланялся и срывающимся голосом крикнул в микрофон «I love you, Moscow!» «И-и-и-и! – завизжали две или три девочки. – We love you too!» Но в основном публику интересовал вопрос – кто получит оставшиеся футболки?

– Перед тем, как меня накажут, я всё-таки сделаю это! – ловко перехватил внимание ведущий. – Сейчас, сейчас, сейчас… Вот вы, девушка, вся в леопарде. Да, да, вы! Идите сюда, вот вам футболка. И вы – нет, не вы, молодой человек, а ваша подруга. А это вам – спасибо, приходите ещё. И вам – как раз под цвет глаз. И вам, позвольте телефончик? И… Собственно, а вот и всё. А теперь – похлопаем нашим замечательным артистам!

«А-а-а-а!» – снова закричали зрители и разразились аплодисментами.

«Уф!» – сказала Наташа, утёрла пот со лба.

– Я закрысил одну футболку, ничего? – подбежал к ней конферансье. – Есть такая примета: приходить на пробы в одежде, которая досталась бесплатно. Тогда возьмут. У меня как раз пробы на днях, вот я и подумал. Нет, если хотите, я вам верну…

– Забирай, конечно. Пусть тебе дадут самую главную роль.

– Так я на самую главную и буду пробоваться! – гордо отвечал молодой человек.

Дальше всё снова пошло по плану.

С двенадцатым ударом часов Рыба стал сначала прозрачным, а потом исчез – проснулся. А на месте сотворённых им мобильных стендов по левую и правую сторону сцены образовались кучи мусора. К счастью, трепетный лондонский певец не увидел этого безобразия. Его выступление закончилось раньше, и на танцполе уже крутил диски самозваный супердиджей Гогога.

– Вы уж простите, что после нас столько грязи, – сказала Наташа, наткнувшись за кулисами на уборщика.

– Это, трам-там-там, каждый раз так, – ответил он. – Кидают прямо, так сказать, на сцену всякое своё говно. А девочка хорошо пела. Я тоже пел раньше… Когда-то. Потом лабал в ресторане полгода. А потом заглох.

– Пел, говоришь? – легонько хлопнула его по плечу Снусмумра. – А сейчас можешь петь? И вообще – хочешь?

Уборщик укоризненно посмотрел на неё – мол, чего издеваешься? Мало ли, кто чего хочет.

– Наш хозяин, – пояснила для Наташи Снусмумра, – открывает второй кабак. Просил меня найти кого-нибудь. Но все же вокруг такие брезгливые, поют и играют только Вертинского и «Битлз». И непременно в собственной аранжировке. И не под заказ, а по велению души.

– Скажешь, ты в кабаке играешь? – не поверил уборщик.

– Играю. А это что – консерватория? Выгляни, посмотри, на танцполе ни одной трезвой рожи. Все упоротые.

Уборщик не первый день работал в клубе, и потому выглядывать не стал – и без того представлял картину общего разгуляя. Снусмумра отвела его в сторону, усадила на какие-то коробки и почти насильно сунула в руки гитару. Он нежно погладил гриф, провёл рукой по корпусу. Примерился и ударил по струнам. Воспроизвёл несколько простых аккордов. И, словно устыдившись, вернул гитару хозяйке.

– Это всё? – спросила Снусмумра.

– Всё, всё, проехали.

Он попытался подняться на ноги, но дорогу ему, как шлагбаум, преградила гитара.

– Не проехали. Дальше давай.

Уборщик снова взял инструмент в руки. Устроил на коленях поудобнее. Прикрыл глаза, как бы размышляя, что ему сыграть. И тут у кого-то запиликал телефон.

– А, ну вот, например, – кивнул музыкант и моментально воспроизвёл эту мелодию. Потом немного развил её и усовершенствовал. Он играл, и как будто уже не мог остановиться: сначала неуверенно, потом всё бойчее и бойчее, будто силы возвращались к нему. Морщины на его лице разгладились, глаза из мутных сделались ясными, и стало понятно, что это молодой ещё человек, просто он давным-давно махнул на себя рукой.

Вернулись Кэт и Мара. Отрапортовали, что лондонская звезда успешно загружена в такси и в сопровождении переводчицы уехала в гостиницу, что мусор по обеим сторонам сцены собран в пакеты, что Гогога держит зал и собирается диджействовать до утра и что все флаеры разобраны.

– Молодцы. Вы мне очень, очень помогли, – сказала Наташа. – С конкурсом как отлично всё придумали! Извините, что я на вас покрикивала. Теперь по домам. А завтра можете отдохнуть. И приходите не раньше, чем после обеда – я напишу в кадры служебную записку, что вы сегодня до полпервого тут куковали. И премии вам выбить постараюсь.

– До скольки мы куковали? – переспросила Кэт. – Ну вот. Это я опять не успеваю на маршрутку. Ну что за…

Наташа отошла в тень бутафорской руки. Кэт смотрела в пол и теребила рукав своего бушлата.

– Едем ко мне, – нарушила молчание Мара.

– Ты ведь не доверяешь приезжим, – неуверенно сказала Кэт.

– Для того чтобы тебя приютить, мне не обязательно тебе доверять. Пошли.

Не оборачиваясь, она двинулась в сторону чёрного хода.

– Ты не пожалеешь, – поспешая за ней, затараторила Кэт. – Марочка, клянусь, ты не пожалеешь! Знаешь, как я завтрак готовить умею? Хоть из ничего! Ещё я круто варю кофе. Умею делать селёдку печорского посола. Изумительно мою посуду! Даже детским мылом в холодной воде. Могу пол помыть. А хочешь – колыбельную тебе спою?

– Надеюсь, что среди твоих многочисленных талантов найдётся ещё один. Не такой впечатляющий. Талант неподражаемо, виртуозно молчать.

– Поняла! – с готовностью отозвалась Кэт. – Я умею молчать. Я знаешь, как умею молчать? Когда я молчу, все просто заслушиваются…

Они скрылись на лестнице, и голоса их затихли.

Снусмумра всё ещё экзаменовала уборщика.

– Надька-то моя, глухонемая – не слышала, а понимала. Вот здесь, – он ударил себя кулаком в грудь. – Вот здесь понимание.

– Я понимаю, – кивнула Снусмумра. – Своё-то пишешь?

– Ну.

– Играй.

– Да ну…

– Играй.

В этом повторённом дважды «играй» слышались интонации доктора, который пытается поставить на ноги человека, много лет прикованного к постели.

Уборщик прикрыл глаза и грянул. Бутафорская рука рухнула на пол, но, по счастью, никого не задела.

– Хорошо поёте, – сказала Наташа, подходя к ним, – аж декорация в обморок грохнулась.

– Это она аплодирует так! – уверенно отвечала Снусмумра. – Продолжай, чувак, продолжай. Очень круто получается. До мурашек по коже.

Уборщик заиграл снова. Где-то вдалеке упал со стены и выстрелил пеной огнетушитель.

Глава тридцать пятая. Сказки на ночь

Если быстро выключить свет и сразу закрыть глаза, то красная точка, как бабочка, какое-то время ещё будет биться под веками. Следуй за этой бабочкой – она приведёт в хрупкий мир. В нём есть давно открытый и завоёванный материк, на материке том покоится Просвещённая Империя, в центре её – столица, в столице – небольшое здание изящного вида. Сколько в нём подземных этажей – Бог весть, но на одном из этих этажей – теперь внимание, мы почти у цели – спальня, то есть две спальни, но Рыба один, он не может быть разом и в той, и в этой, а значит, с первой попытки надо попасть туда, где он сейчас. Наташа это умеет. И весь путь длиной в бесконечное количество световых лет на поверку оказывается не длиннее ресницы.

– Мне надоело смотреть сон, в котором нет тебя! – устало сказал Рыба.

– Это не сон. Это – твоя реальность, – отвечала Наташа.

– Мне надоело смотреть реальность, в которой нет тебя!

Язык у него уже заплетался, глаза стали как две щёлочки. Едва дойдя до постели, он рухнул плашмя, приведя в полный беспорядок сложную конструкцию из подушек, думок, одеял и покрывал разного назначения. Последним осмысленным движением прикрыл Наташины глаза своими ладонями – и заснул.

Через отрезок времени, показавшийся обоим сновидцам кратким мгновением, Рыба уже сидел верхом на ободранном деревянном сундуке, который помещался в стенной нише, устроенной примерно на уровне второго этажа. Наташа стояла рядом, прижавшись спиной к шершавой кирпичной стене.

На этот раз они оказались на складе, забитом подержанными вещами. Здание, в котором располагался склад, было похоже на заброшенный храм. Казалось, что покинули его не слишком давно, просто новый владелец постарался уничтожить все воспоминания о прошлой жизни этого места.

Обшарпанные кирпичные стены стремились ввысь и там смыкались, образуя купол. Вьющиеся растения оплетали новые стальные решетки, которыми были забраны узкие окна-бойницы. На вбитых в стену крючьях висели большие холщовые мешки.

Храм-склад заполняли вещи: в основном это была одежда, но в тряпичном море там и сям виднелись островки ларцов и тумбочек, архипелаги тарелок, россыпи бижутерии. Как на блошином рынке, среди мятого, рваного, вышедшего из строя старья попадались нежданные ценности. Из-под вытертой фуфайки с неаккуратно пришитыми на локтях заплатами таинственно поблескивала золотая диадема.

Разложенное по полу тряпьё глушило все звуки. Можно было кричать – но слышен был только негромкий шепот. Рыба спрыгнул в кучу мягкой рухляди и помог спуститься Наташе.

– Мне кажется, что все эти вещи сняли с мёртвых, – тихо произнёс он.

– Да склад это, склад наворованного, – уверенно сказала Наташа. – Ты когда-нибудь хотел поиграть в грабителя? Украсть что-нибудь и убегать от погони?

– Раньше – никогда. Но сейчас, кажется, хочу.

– Тогда давай играть в Бонни и Клайда.

Непонимающий взгляд. А рука уже потянулась к одному из пустых мешков.

– Бонни и Клайд, это имена такие, – пояснила Наташа, – они всех грабили и убивали, и очень долго умудрялись уходить от преследования. А ещё Бонни писала стихи про их подвиги. Они были не очень хорошими людьми. Но вот прославились. У вас было такое?

Рыба начал наполнять мешок.

– Пара? – задумчиво произнёс он. – Я знаю, что была пара художников… Двести лет назад. Два мужчины. Один убивал людей, резал их на части и говорил, что это не преступление, а искусство. Второй писал об этом песни.

– Их тоже долго не могли поймать? – спросила Наташа.

– Их не ловили. Ведь они художники, художникам можно нарушать правила. В этом смысл существования художников. Часто они указывают обществу на то, что давно пора менять.

– Так что если ты художник, то можешь позволить себе что угодно? Взять нож и резать невинных? А другие посмотрят на тебя и решат – о, отличная идея, давайте все друг друга резать?

– Такого никогда не было, чтобы художники убивали. Правительство оказалось в замешательстве. Был издан указ не обсуждать эту тему.

– Прекрасное решение проблемы!

– Несколько лет творились безнаказанные убийства. Под страхом заключения приказано было объявлять, что жертвы были унесены ветром в море. Ведь нельзя сгоряча судить художников. Может быть, должно пройти время, чтобы мы смогли их понять. Но однажды этих двоих увидел третий художник, очень уважаемый. Он посмотрел и понял, что они – не художники. Но не мог сказать об этом прямо. Тогда он за ночь написал картину, из которой всем стало всё ясно. Тех, двоих, тут же поймали, судили. Они оказались безродными жителями окраин, решившими вырваться из своей жизни.

– Как же так? – удивилась Наташа. – Ты ведь говорил, что мастера сразу видят художников. Неужели за несколько лет этих потрошителей не встретил ни один мастер? Или они перебили всех свидетелей?

– Думаю, не всех. И наверняка кто-то из наших видел их. Но когда все вокруг говорят: «это художники» – очень трудно сделать шаг вперёд и сказать: «это самозванцы». А вдруг ты ошибаешься? Кто будет доверять мастеру, который не смог разглядеть художника? Сегодня он не видит художника, завтра испортит материал. К тому же, указ. Лучше не вмешиваться и подождать, чем дело кончится.

– Ну, хорошо, убийца – с ним всё понятно, нет сомнений в том, что он не художник. Гений и злодейство – две вещи несовместные. А тот, который песни писал?

– Оказалось, не он их писал. На окраине, откуда прибыли эти двое, жил мастер. Он сочинял песни для бандитов и мошенников. Вот его-то песни второй и выдавал за свои. В столице, конечно, таких песен никто не слушает, поэтому поначалу их даже признали новым словом.

– И что же стало с мастером, который сочинял песни? Если он сказал новое слово?

– Потом выяснилось: ничего он нового не сказал. Там, на окраинах, только такие песни и сочиняют. Но нам их не понять.

– Не доросли вы в своей столице до нормального пацанского шансона! – констатировала Наташа.

Вещи были упакованы в четыре мешка – больше вдвоём не утащить, да больше и не надо, ведь это просто игра. Теперь следовало решить, стоит ли идти до конца: в стене, примерно на уровне пояса, виднелся неширокий пролом. Можно было выйти просто так, а можно – с награбленным добром.

– Мы во сне, – напомнил Рыба.

И тогда они схватили мешки и полезли вверх.

Снаружи бывший храм был похож на вентиляционную шахту метро. Он стоял в широком поле, заросшем некошеной травой. Прямо в траве припарковался автомобиль с сообщником новоявленных Бонни и Клайда. Чернокожий водитель занимал почти всё заднее сиденье, но рядом с ним оставалось немного свободного места – для Наташи. Она села, и он тут же вцепился в её коленку, как в рукоятку переключения скоростей. Рыба копошился впереди, размещая мешки.

Автомобиль оторвался от земли и стал подниматься всё выше и выше. Рыба продолжал удобно устраивать мешки, как будто они были беспомощными стариками.

Водитель крутил баранку, хотя не видел дороги – да и не было перед ними никакой дороги, знай вверх лети. Он перестал сжимать Наташину коленку и теперь смотрел куда-то внутрь себя. Рыба уже почти задремал в компании тюков. Наташа растолкала его – ещё чуть-чуть, и он уснёт без неё.

– Если мы упадём и разобьемся, мы, конечно, не разобьёмся, – сказала она, – но нас раскидает по разным снам. И всё же мне ужасно хочется прыгнуть с такой верхотуры! Ты не представляешь, как мне этого хочется! Когда ещё случай представится?

– Тогда – прыгаем! – и Рыба толкнул дверцу автомобиля.

Позабыв о награбленном, «Бонни и Клайд» дружно сиганули вниз. Но полёта не получилось. Сначала они почувствовали сопротивление воздуха, словно тот был сделан из твёрдого материала, потом покатились по наклонной плоскости, пока не упали на что-то мягкое. Они снова были на складе. На крюках висели пустые мешки, и все «украденные» вещи лежали на прежних местах.

– Фиговые из нас грабители, – констатировала Наташа. – Бонни и Клайд: сцена на складе, дубль два. Только давай не будем повторяться.

В стене, напротив лаза, обнаружилась дверь, не замеченная прежде. Она была сколочена из серого рассохшегося дерева, из какого обычно сделаны скамейки возле заброшенных могил. За дверью скрывался коридор. Не темный, не светлый, с кирпичными стенами, освещенными гирляндой тусклых электрических лампочек, заключенных в плафоны, похожие на литровые банки для домашнего консервирования. Коридор не расширялся и не сужался, и никуда не сворачивал, вёл всё прямо и прямо, пока Наташа и Рыба не вышли в другой сон.

Там даже указатель висел с надписью – «В другой сон». Они шагнули туда, и оказались в тесной каморке возле огромного чугунного котла. Котёл стоял на огне, и в нём что-то бурлило и пенилось. У Рыбы в руках оказалась большая деревянная ложка, напоминающая весло, и он стал помешивать варево. Наташа встала на цыпочки и заглянула в котёл. В кипящей прозрачной воде перекатывались незнакомые зёрна, покрупнее гороха, но чуть мельче грецкого ореха.

Рыба продолжал помешивать таинственное и явно колдовское зелье. И вдруг зёрна стали лопаться, и наружу полезли бабочки, жуки, ящерицы, цыплята, котята, и все они, невредимые, выпрыгивали из чана с кипятком и убегали, улетали кто куда, оставляя за собой мокрые следы.

– Мне кажется, мы попали в логово ведьмы и сорвали её коварные замыслы! – сказала Наташа.

– Или она нарочно нас сюда заманила. Может быть, для того, чтобы все эти твари вылупились, ложку должен держать мастер из другого мира. А теперь попробуй ты, – и Рыба передал ей «весло».

Наташа погрузила его в варево. Ещё не раскрывшиеся горошины затрещали, из них полетел пух, пепел, песок и прах. Пух мгновенно набился в нос, песок запорошил глаза, уже почти невозможно было дышать и даже видеть друг друга.

– Я не хочу знать, чем это всё закончится! Засыпаем отсюда прочь! – задыхаясь, закричала Наташа. Рыба прижался к ней и закрыл своими ладонями её глаза. А когда убрал руки – от ведьминой каморки не осталось и воспоминаний.

Наступило зябкое раннее утро. Широкая каменная лестница вела на вершину холма. Роса на ступенях была такой холодной, что пробирала до самого сердца. Наташа и Рыба прижались друг к другу и огляделись. По обе стороны от лестницы росли цветы, похожие на крупные разноцветные маки. Красные, синие, желтые, фиолетовые – как будто их кто-то нарочно раскрасил цветными фломастерами.

На вершине холма стоял страшноватого вида памятник: огромный валун, облепленный каменными головами разного размера. И у каждой головы был разинут рот, будто она хотела поймать брошенную издалека конфетку.

Наташа огляделась в поисках конфет, но ничего съедобного поблизости не было. Она обошла памятник. Под ногами хрустела галька. Наташа подняла с земли небольшой камешек и бросила в рот самой несимпатичной голове. Голова проглотила камень и стала как будто чуть-чуть больше размером.

– Ну-ка, давай ещё его покормим, – заинтересованно сказал Рыба.

Пяти камней хватило на то, чтобы убедиться: голова глотает камни и растёт. Попробовали покормить другую голову. То же самое – камни проглочены, голова стала значительно больше. При этом сам монумент нисколько не увеличился – видимо, съёжились другие головы.

– Давай выращивать самых симпатичных? – предложила Наташа.

Они выбрали пять наиболее привлекательных физиономий и до отвала накормили их питательной галькой. Избранные головы росли, как будто изнутри их кто-то надувал при помощи насоса. Прочие стремительно съёживались. Вскоре они стали всего лишь бусинками в ожерелье победителей.

– Ну и зачем это всё? – спросил Рыба, отходя в сторону, чтобы полюбоваться делом рук своих.

– Не знаю. Наверное, такой памятник всем святым. Или героям. Или просто памятник на общей могиле. А паломники… или родственники… приходят и кормят камнями своих, чтоб те стали крупнее других. А что? Простым голосованием выясняется, кого ценят больше всех. Наверное, если голову совсем не подкармливать, она однажды просто исчезнет.

– А откуда берутся новые камни? Их кто-то подвозит? И почему не увеличится сам памятник? – у Рыбы было много вопросов.

– Я думаю, они как-то вываливаются обратно, чтобы ими можно было воспользоваться снова и снова. Интересно, а что будет, если принести камни с собой? Или накормить этих чудищ чем-нибудь другим?

Она пошарила по карманам и нашла синий стеклянный шарик. Так вот куда он подевался! Во втором классе она выменяла его у Светки – отдала за него двух пупсов. Пупсы – чепуха, в любом магазине таких навалом. А вот шарик был один. Его можно было катать в ладонях, рассматривать сквозь него комнату – она тут же превращалась в таинственную лунную пещеру. А однажды шарик пропал. Просто исчез со стола. Наташа решила, что мама запылесосила его, когда убирала комнату. А шарик, оказывается, уснул – и проснулся здесь, в этом странном мире, где каменные головы едят гальку и растут.

Наташа бросила шарик в рот своему главному любимцу.

Монумент словно подёрнулся инеем – все головы разом стали стеклянными, синими, и даже галька под ногами превратилась в синие стеклянные шарики. Наташа набила шариками карманы. Рыба с профессиональным интересом принялся ощупывать монумент – и едва успел отдёрнуть руку, когда, увлекшись, положил палец в рот одной некрупной голове.

– Вот интересно. Если бы она всё же подшустрила и палец тебе отъела – стали бы все эти ребята похожи на тебя? – поинтересовалась Наташа.

– Давай не будем проверять, – быстро ответил Рыба и спрятал руки в карманы. – А что, интересно, будет, если накормить ненасытных тварей чем-то съедобным? Можно ли будет их потом есть?

– Ага. Откуси кусок сырной головы – и сам станешь сыром. Как знать, откуда здесь эти головы и кем они были раньше?

– Если бы твой камень был прозрачным – мы бы увидели, что там внутри, – сказал Рыба

– Может быть, туда, внутрь, нельзя смотреть.

– А мне кажется, что там просто ничего нет. То есть – пустота, и в ней желоба, по которым камни выкатываются обратно.

Наташе было всё равно, что у монумента внутри. Снаружи было значительно интереснее. Она наклонилась, чтобы набрать ещё шариков, но почему-то нелепо зависла в воздухе, и всё то богатство, которым она успела разжиться, выкатилось обратно. Наташа лишь бессильно барахталась, тело перестало её слушаться. Она вылетела из сна – и на четвереньках поползла на кухню. Кухня почему-то стала очень маленькой и узкой, только так и можно было в неё попасть. Кое-как Наташа открыла шкаф, достала корм, насыпала в кошачью миску, выбралась из кухни в коридор. Коридор был нормальных размеров, даже вроде бы чуть длиннее, чем обычно. Он уходил вдаль, и бесконечность клубилась в нём белёсым туманом. Пока Наташа вглядывалась в коридор, кухня стала ещё меньше. Кошка учуяла корм и по-пластунски ползла к нему. Хвост не поместился и остался в коридоре – такой маленькой сделалась кухня! Хвост беззащитно и доверчиво лежал на полу. Наташа протянула руку и дёрнула за него. Раздался звон и лязг, и она проснулась, сжимая в руке индийский платок, служивший скатертью на прикроватном столике. Всё, что лежало на ней, упало на пол – к счастью, ничего не разбилось, только разноцветные леденцы, похожие на стеклянные шарики, рассыпались по полу. Собирая леденцы, Наташа вздрогнула: откуда здесь леденцы? Это снова сон?

А, нет, леденцы кто-то подарил год назад, она даже не открыла жестянку, поставила её на столик, сверху положила крем для рук, которым никогда не пользуется, потому что мажет руки кремом для лица.

Наташа поднялась на ноги и побрела на кухню, оглядываясь по сторонам в поисках подозрительных намёков на то, что это всё ещё сон. Погладила кошку, насыпала корму в её миску.

Кошка? Откуда здесь кошка?

Прозвонил будильник. Краски словно потускнели, воздух стал более плотным.

Всё, теперь можно быть спокойной. Это не сон.

А кошку привезли вчера – и заберут уже через несколько дней.

Раньше эта кошка не покидала свой дом. Когда хозяйка уезжала, Наташа переезжала к ней. Вернее, она должна была заходить вечером, кормить кошку и проверять, всё ли у той есть. Но, покормив кошку, она оставалась на ночь. А на следующий день перевозила кое-какие вещи, потом звонила Снусмумре, та приводила с собой ещё кого-нибудь, они зависали в квартире на неделю, на две. Кошке такое положение вещей не нравилось, но её мнения не спрашивали. За день до того, как Наташа собиралась произнести волшебную фразу «Скоро приезжает хозяйка, давайте наводить порядок», компания распадалась, и люди исчезали незаметно и быстро, как будто они освоили групповую телепортацию. И если прочие гости удалялись молча, по-английски, то Снусмумра умудрялась сбежать не просто так, а по уважительной причине. Оставался кто-то один, обычно – случайный человек, прибившийся к компании в самый последний день. И вот Наташа вместе с этим неожиданным добровольцем (всякий раз новым) драила, чистила и скоблила чужую квартиру.

Наташа не чувствовала себя виноватой перед хозяйкой кошки. Та вспоминала о ней три раза в год. За два часа до отъезда в какую-нибудь экзотическую страну. Вспоминала, звонила, сбрасывала со своих плеч ответственность и улетала. Ей было наплевать на Наташу и её жизнь, на её планы и её мнение. В ежедневнике, напротив строчки «Найти того, кто покормит кошку», стояла галочка. Этой галочкой была Наташа. Тусовки на квартире с кошкой были чем-то вроде компенсации за то, что Наташа никак не решалась отказаться от почётного звания кошкиной хозяйки №2.

Она почти что отказалась – на этот раз. «Извини, я не смогу приезжать к тебе после работы. У меня дела!» – отрезала она. «Действительно, – согласилась хозяйка № 1, – зачем тебе таскаться в такую даль! Давай я перед отъездом закину к тебе кошку со всем приданым. Ну, до встречи!»

Наташа вспомнила развесёлые вечеринки, пьяные и голодные, вспомнила старых приятелей, и с тоской подумала: «Как я по ним соскучилась!» Кошка посмотрела на неё недоверчиво. «Нет, не так, – тут же поправилась Наташа. – Я соскучилась по себе. По себе семнадцатилетней». Кошка то ли кивнула утвердительно, то ли просто увидела на полу что-то интересное.

Теперь уже и Наташа не та, и кошка не та. Они сидят на кухне и смотрят друг на друга. Наташа пьёт чай. Медленно пьёт. У неё есть уважительная причина: чай обжигающе горяч. Его нельзя выпить залпом, а значит, можно посидеть, не вскакивать, не нестись к метро. Кошка сидит в углу напротив. У неё тоже есть уважительная причина не покидать наблюдательный пост. Скоро хозяйка №2 уйдёт, и кошка отправится на свою лежанку. И непременно встретит во сне хозяйку №1. Кошка никогда не видела их рядом: хозяйка №2 появляется в тот момент, когда хозяйка №1 надолго исчезает. Может быть, одна из них – всего лишь затянувшийся сон маленькой серой кошки?

Глава тридцать шестая. Какую траву ест ваша коза?

«Ну я сёдня приду за гонораром как договаривались», – написала Снусмумра в четыре часа ночи. И отправилась спать, довольная. С утра Наташа прочитала это письмо, заглянула в свой ежедневник – да, всё верно, сегодня бухгалтерия должна сделать вторую выплату по концертной смете. И она сделала бы её непременно, если бы в канцелярии Мамы не сменились правила. О том, что они сменились, всех предупредили. Да, всех. Повесили объявление в коридоре, на шестом этаже, между комнатой курьеров и бывшим женским туалетом, три года назад закрытым на ремонт.

Теперь любые платежные документы нужно было не только подписывать у начальства всех рангов, но ещё и особым образом регистрировать у специально нанятой для этого гражданки – координатора финансовых потоков. Новая сотрудница была похожа на главную злодейку из мультфильма «101 далматинец», только вместо дорогой шубы на ней была какая-то гуцульская кацавейка. По информации, полученной Митей из достоверных источников, финансовая координаторша была одноклассницей Мамы, в первом классе они даже сидели за одной партой. Есть доказательство в виде пожелтевшей и выцветшей фотокарточки. Одноклассницу по сокращению уволили из конторы, которой она отдала всю себя, зато теперь у неё есть персональный кабинет и масса времени на то, чтобы перечитать книги, купленные ещё в «макулатурную» эпоху.

Наташа смиренно отнесла бумагу на регистрацию. Оказалось, регистрировать подобные документы надо в день подачи, иначе они становятся недействительными. Наташа, всё ещё сохраняя внутреннее спокойствие, без приглашения втёрлась на приём к Прямому и попросила в виде исключения выдать ей совсем небольшую сумму в обход новых правил. Прямой воздел руки к потолку, вскочил со своего места и стал бегать по кабинету, выкрикивая нечленораздельно: «Все и каждый! Я один! По Тибетам шлындает! А потом анархия и хаос! Мама расстроится!»

Чтобы не расстраивать Маму, Наташа заново заполнила заявку и попросила одну из Митиных анимешек обойти все круги ада, получить нужные подписи, а потом – зарегистрировать бумагу у новой сотрудницы.

– Лучше завтра начать, с самого утра, я чувствую это всем телом! – объявил Митя. – Вот представь: моя умничка всё у всех подписала, бежит к этой новой грымзе – а та уже домой ушла! И что? Документ вновь становится недействительным, и всё по новой.

– Будет сделано завтра! – отрапортовала умничка и плюхнулась за столик – допивать чай с крендельками.

– А взамен пусть твоя Кэт сочинит мне коротенькую завлекательную статеечку. Я тебе скину задачу, – промурлыкал Митя. – Мы ведь должны помогать друг другу? Кстати, дорогая, я отметил для себя чудовищный факт нашей действительности! Ты больше не обедаешь с нами после совещаний. Это ещё не предательство. Но уже вызывает подозрения.

За обедом Митя вытягивает из коллег, измочаленных бессмысленной говорильней, разные подробности, которые потом можно использовать себе во благо. Да и просто интересно знать всё про всех. На Наташу у него нет совсем никакого компромата, и это чертовски обидно!

– Я обязательно пообедаю. В следующий раз, – пообещала она и поспешила откланяться.

– Как Новый год отмечать будешь? Придумала уже? – бросил ей в спину Митя.

– Придумала, – не оборачиваясь, ответила Наташа, – лягу в восемь вечера, заткну уши и постараюсь уснуть.

– Чего так скучно-то? Я вот в Турцию поеду. Неделю буду пить, есть и купаться в бассейне.

«Чего так скучно-то?» – подумала в ответ Наташа.

Снусмумра явилась за деньгами после обеда. Оглядела кабинет. Скопом поздоровалась со всеми. И, не спрашивая разрешения, закинула в рот несколько какао-бобов из позабытой на полке пыльной вазочки.

– Что-то у вас орехи горькие, – скривилась она.

– Потому что это не орехи, а козий помёт, – невозмутимо ответила Наташа. – Стоит тут для тестовых заданий. Когда приходит новичок – мы просим его придумать, как продавать этот неизвестный продукт. Если новичок сразу тянет продаваемое в рот – мы его не берём. Настоящий профи всегда спрашивает, что за говно ему подсунули. Ну и мы, конечно, объясняем, что кушать эти орешки не надо.

– Да? А какую траву ест ваша коза, что её помёт так дивно торкает? – прислушавшись к своим ощущениям, спросила Снусмумра. – Одна хохряшка эквивалентна чашке эспрессо по курсу «Шоколадницы».

– Да ладно, это какао-бобы! – раскололась Наташа. – Хочешь – забирай себе и жуй вместо кофе.

Снусмумра достала из кармана жилетки полиэтиленовый пакетик. Тщательно обнюхала его. Высыпала внутрь содержимое вазочки и убрала добычу в другой карман.

– И как ты только не побоялась к нам прийти? – покачала головой Наташа. – У нас же тут зачумлённая атмосфера.

– А ты злопамятная, оказывается. А раньше не была такой. Вот к чему приводит работа в зачумлённой атмосфере. Но ты знаешь – за бабосами можно и в Чернобыльскую зону смотаться. Давай-ка сюда мои миллионы.

Наташа вытащила из ящика чистый конверт, отсчитала оговоренную сумму (сразу после разговора с Митей она спустилась на первый этаж, к банкомату, и сняла деньги со своей карточки) и попросила Снусмумру написать расписку.

– Своими словами? – уточнила та. Наташа устало кивнула.

Снусмумра склонилась над её столом и бойко заскрипела шариковой ручкой. Потом подняла голову и сказала:

– Ну, вот, написала. Нормально так: «Я, Снусмумра, в скобках – “Татьяна Кушнарёва” – получила от Натальи Ермолаевой три тысячи рублей наличными, как и договаривались, за то, что выступала на разогреве у нетрадиционных меньшинств из Лондона, и так их разогрела, что они три раза выскакивали на бис. Подпись, число не помню». Сгодится?

– «Я, Манька Облигация», – передразнила Наташа. – Достаточно имени и фамилии. И паспортные данные укажи. И про меньшинства вычеркни. Число я сама впишу.

Снусмумра посмотрела сначала в пол, затем в потолок. Потом присела на подоконник и выудила из-за голенища паспорт.

– Неужели на такой гонорар можно прожить? – с удивлением спросила Кэт Матроскина, когда была готова новая расписка, и Снусмумра радостно хрустела свежими пятисотрублёвками, пересчитывая их снова и снова.

– Нельзя, – живо ответила та, – но между «прожить на такой гонорар» и «отказаться от гонораров совсем» есть ещё масса вариантов. Один из них – мой!

– А ты никогда не задумывалась о старости? – осторожно спросила Наташа. – Как ты будешь жить? На что?

Снусмумра заложила руки за спину, прошлась по кабинету походкой опытного лектора.

– Мне кажется, очень многие сейчас только и делают, что задумываются о старости, – произнесла она после недолгого молчания. – Живут ради того, чтобы обеспечить себя под конец жизни. Сегодня жертвуют многим – но знают, что в старости будут полностью укомплектованы. Старость – это одновременно и пугало, и желанное время. Пугало – потому что болезни и угасание всех инстинктов. Желанное – потому что не надо будет работать, можно зажить так, как хочется – ведь вся предыдущая жизнь сдана в банк в обмен на это. Но вот беда. Очень многое из того, чего хочется сейчас и от чего люди отказываются, чтобы не выйти из гонки, к старости уже потеряет смысл и не будет иметь значения.

– Если что-то потеряет смысл – так оно и не нужно, – робко заметила Наташа.

– Оно нужно именно сейчас. Всему своё время. От старости нельзя откупиться деньгами. Она всё равно наступит – готов ты или нет. И неважно, сколько у тебя в этот момент будет миллионов – ты не сможешь стать моложе. Разве что сделать вид.

– Люди бывают разные, – вступила в разговор Мара. – Друг моего деда второй раз женился в семьдесят. Третий – в семьдесят пять. А последний – когда ему было уже под девяносто.

– Люди разные бывают, да, – кивнула Снусмумра, – но почему-то только в старости люди прощают друг другу то, что они разные. Старикам позволены чудачества и всякие милые отклонения от нормы. Но чуть только эти отклонения начинают мешать – старика объявляют недееспособным и отправляют на принудительное лечение. И не откупится он от этого – разве что выторгует себе отдельную палату с индивидуальным обслуживанием.

– Ну и что ты предлагаешь? – резко спросила Наташа.

– Я? Ничего я не предлагаю. Просто не идеализируйте и не демонизируйте вы так эту старость. Она – неизбежная часть жизни. Но часть вашей жизни, а не чьей-то ещё. К старости вы не превратитесь волшебным образом в свою бабушку и не обретёте навык печь пирожки и вязать носки, если забивали на это всю жизнь. О’кей, и носки, и пирожки можно купить за деньги. Но вряд ли вы купите за деньги желание пройтись по бульварам именно в такой вечер, как сегодня. Потому что этого вечера уже не будет. И идти по бульварам надо прямо сейчас.

– Ага. Всё бросаем и бежим на бульвары, – кивнула Наташа. – Народ, сворачиваем лавочку, нам только что истина открылась!

– Да, босс, есть, босс! – гаркнула Кэт и вытянулась в струнку. – Так точно! Филонить мы всегда готовы!

Снусмумра посмотрела на них, как на бедных умственно отсталых детей, спрятала деньги в паспорт, паспорт положила обратно за голенище и собралась уходить.

– А, стой! – спохватилась Наташа. – Тебе ещё полагается почётный аккаунт в нашей сеточке. Все твои поклонники оптом и скопом в неё записались и устроили тебе виртуальную овацию. Я и не знала, что ты у нас такая популярная. По-моему, на тебя пришло больше народу, чем на этого задохлика из Лондона. И как это ты так умудрилась?

– Ну, послушай, – ухмыльнулась Снусмумра, – если человек пятнадцать лет занимается одним и тем же, он уже может взрастить и воспитать свою аудиторию. Главное – дудеть в одну дуду и не сходить со своего места. Сначала не замечают, потом прогоняют, потом ругают, потом привыкают, потом жить без тебя не могут. У лондонского задохлика всё впереди. Если, конечно, не сторчится. Плохо, когда большие деньги приходят в самом начале карьеры.

– Странно, – пробормотала Наташа, – почему тогда вокруг тебя нет такого ажиотажа, как вокруг него? Едва открою Интернет – натыкаюсь на баннер с его физиономией. И подпись – «Шок! Это заявление просто взорвало британские СМИ!»

– Ничего странного. Я делаю только песни, и совсем забила на биографию. И уж конечно, не заявляю для британских СМИ шокирующих заявлений. А у него одних имиджмейкеров – сорок штук.

– Несправедливо! – вмешалась Кэт. – Давай я хотя бы сошью тебе шокирующий кардиган.

– Ха, спасибо. Только на шокирующий у меня денег не хватит.

– Ты ткань купи, или вместе съездим, я знаю одно недорогое место. А сошью я за так. Ты будешь в нём выступать, а я – гордиться своей причастностью.

– Правда? – переспросила Снусмумра и внимательно на неё посмотрела. – Спасибо. Только я всё же наскребу монет и заплачу за работу. И ты не привыкай ничего бесплатно делать – даже если тебе очень это нравится. Любой труд должен быть оплачен.

– Кстати, – вспомнила Наташа, – а вы потом ещё долго за кулисами с бомжом этим сидели? Он тебя не утомил своим бренчанием? Зачем ты вообще в него вцепилась?

– Зачем вцепилась – не помню. Зато потом оказалось, что это – Энский Кот. Ну, вы вряд ли знаете.

– Я знаю, – тихо сказала Мара, – он был настоящий поэт и настоящий артист. Я его песнями заслушивалась. У меня только два альбома было, я их знала наизусть – до мельчайшей погрешности плёнки. Говорили, он уехал автостопом в Москву и пропал. Я думала, он умер.

– Говорили! А он и умер. Но воскрес. У вас на глазах воскрес. Господи, да если бы вы знали, что это за человек! Это как… Не знаю, как Пушкин. Как Боб Дилан. Мы потом поехали ко мне, и он всю ночь сидел на кухне и заново собирал себя по частям. Тут – куплет, тут – проигрыш. Я не выдержала – под утро спать пошла, да ему и не нужны были зрители. Проснулась – а он себя полностью собрал и совсем вернулся. Сидит, натурально, Энский Кот, какого я на концерте видела лет десять назад. И новую песню наигрывает.

– Бывает же такое, – покачала головой Наташа. – Ну, вот он возродился. И что ему теперь – по кабакам играть?

– А что? Я же играю! – огрызнулась Снусмумра. – Сейчас будем общую программу готовить. Летом поедем по стране с концертами. Что, по-твоему, не так?

– Да всё отлично! Я просто хотела сказать, что это удивительное совпадение, – примирительно сказала Наташа. – Ты ведь могла пройти мимо. Ведь все же проходили!

– Ладно, скажу, – махнула рукой Снусмумра. – Я сразу его узнала. Я так часто воображала встречу с ним. Представляла всякие варианты, и такой тоже. Говорили, что он не умер. Кто-то видел его в Москве. И я верила, что тоже увижу.

– А вдруг это не он? – осторожно спросила Мара. – Вдруг ты так часто представляла варианты, что представила наяву то, чего нет?

Снусмумра обернулась к ней.

– А ты приходи завтра в кабак, где он будет играть. Приходи, я адрес дам. Уже пошел слух, что Энский вернулся. Завтра аншлаг будет.

– А вдруг это коллективный самообман? – продолжала Мара. – Вдруг вам всем просто очень хотелось, чтобы он вернулся?

– А вдруг я – не я? А вдруг она – не она? И все люди в мире только притворяются, чтобы однажды превратиться в страшных инопланетных чудовищ и сожрать лично тебя, чавкая и урча? Думай об этом и бойся. А мне некогда. Я Кота пойду кормить.

Снусмумра ушла. Позвонили из бухгалтерии и сказали, что в порядке исключения готовы выплатить деньги по заявке, заполненной по старой форме, если расписка в получении денег будет датирована позавчерашним днём. Наташа взяла в руки расписку Снусмумры и вписала нужную дату. «За то, что выступала на разогреве» – перечитала она. Интересно, подаст ли кто-нибудь в небесную канцелярию записку следующего содержания: «За то, что вернула к жизни человека и художника»?

– Пока я буду ходить, – повернулась к своей команде Наташа, – сделайте по-быстрому почетный аккаунт Снусмумре и этому её Энскому другу. Я думаю, им будет полезно. Для рекламы концертов.

– И полезно, и приятно! – вставила Кэт. – Хорошая ведь сеть вышла, даже хочется пригласить друзей! Даже самой писать туда хочется! Уже не по работе, а так. Я всё искала, искала что-то подобное – и никак не могла найти. И вдруг оказалось, что мы сами сделали то, что надо. Ведь правда, правда, а?

Она вопросительно посмотрела на Мару.

– Правда, – ответила та. – Если не можешь найти мир себе по вкусу – создай свой.

Глава тридцать седьмая. Робинзон звонит четырнадцатому

Перед самым пробуждением Наташа и Рыба попали в некое подобие цирка. Крошечная арена была устлана протертым в нескольких местах зелёным ковром. Ряды складных деревянных стульев, покрытых тёмным лаком, уходили вверх, в темноту. В неярком свете софитов плясали мириады пылинок. Купол отсутствовал, где-то там, наверху, шумел дождь, но капли испарялись ещё в воздухе. Кроме двух нечаянных сновидцев, других зрителей в цирке не было.

На сцену вышел печальный человек с помятым лицом. На нём была чёрная шляпа, начищенные остроносые штиблеты и белое трико в красный горошек. Человек скомкал щёки, как кусок мягкого пластилина, и неестественно растянул их в стороны. Затем поколдовал над своей внешностью ещё немного – и лицо превратилось в башню с часами, потом – в восьмигранный фонарик, потом – в блюдо с фруктами. Откуда-то из-под ног у Наташи с Рыбой циркач достал кремовый торт. Вылепил такой же торт из своей нестабильной внешности. Упал тортом прямо в торт. Встал, поклонился, смахнул всё лишнее. Вылепил из себя Рыбу. Потом – Наташу. Потом – Гогогу. Потом – какого-то неимоверно царственного дядьку с признаками вырождения на холёном лице. «Император…» – прошептал Рыба, сложил кисти рук пирамидкой, поместил нос между средними и указательными пальцами и закрыл глаза. Но пластилиновый человек уже тормошил его, подставляя свои щёки для свободного творчества. Наташа с наслаждением раскатала императора в блин – Рыба наблюдал за её действиями с некоторым ужасом – и вылепила уточку для купания. Циркач зааплодировал, хотя он вряд ли мог видеть то, что приключилось с его лицом. Следующим был Рыба. Он решительно помотал головой, отказываясь участвовать в таких глупостях, но уточка заплакала настоящими слезами. Невозможно упорствовать, когда плачет уточка. Мастер из хрупкого мира зажмурился, прикусил нижнюю губу, потом тряхнул головой, и его руки заплясали вокруг пластилинового лица.

Постепенно из плена вязкой массы показался высокий лоб, прямой, правильной формы нос, тонкие губы. Раскрылись умные, чуть ироничные глаза. Рыба замер на мгновение, привычным жестом накрыл руками почти готовый шедевр – и на высоких скулах клоуна заиграл живой румянец. Артист ущипнул себя за щеку, попробовал оттянуть её в сторону – она не поддавалась. Он достал из шляпы маленькое зеркальце, посмотрел на себя. Залюбовался. Улыбнулся. Прошелся пальцами по зубам, как по клавишам – все на месте, и такие прямые да белые – хоть сейчас в рекламу зубной пасты!

Пластилиновый человек, в одно мгновение лишившийся своего диковинного дара, ничуть не расстроился – скорее наоборот. Принял величественную и при этом естественную позу. И страстно заговорил на незнакомом певучем языке, обращаясь к невидимому собеседнику. Его новое лицо играло и жило, откликаясь на слова, которые он произносил, так, что Наташа и Рыба поняли всё без перевода. «Выбирая между жизнью и смертью, – говорил он, – я бы без колебаний выбрал смерть, если бы точно знал, что меня там ждёт. Я в любой момент готов отказаться от этого света – если мне скажут, во имя чего я отказываюсь. Здесь слишком много лишнего, им я не дорожу. Но я дорожу собой. И если там ждёт меня распад – во имя бытия я предпочту терпеть всё то, что здесь кажется мне лишним».

Артист закончил монолог. Поклонился. Ещё раз потрогал своё лицо, отдельно поклонился Рыбе. И побежал наверх, перепрыгивая через ряды. Он поднимался всё выше и выше, выше купола, выше дождя и выше крупных звёзд, высыпавших на небе.

«Если здесь наступила ночь, то у нас, должно быть, уже утро», – подумала Наташа и резко вынырнула из сна. Закружилась голова, как от перепада давления. Наташа села на кровати, потянулась – и запуталась в собственных ловушках для снов. Она не сразу поняла, что надо приложить некоторые усилия для того, чтобы освободиться. Во сне достаточно было отдать мысленный приказ: «Этот предмет, этот человек или это явление, которое мне мешает – просто сон, значит, его не существует!» И явление, человек или предмет исчезали.

Наташа и реальную жизнь наблюдала теперь словно сквозь толщу воды. Как будто лежала на дне бассейна, а там, наверху, плавали документы, телефоны, совещания, коллеги. Последние пытались бросать ей спасательные круги, квадраты и треугольники, уложения и соглашения – но те никак не желали опускаться на дно, и покачивались на волнах.

Вероломные ловушки Наташа сложила в большой мешок, чтобы отнести на работу и раздать всем желающим. В последний момент в мешок отправилась и коллекция стеклянных рыбок. Их она, конечно, не отдаст никому – пусть лежат на рабочем столе, в вазочке, в которой раньше хранились какао-бобы. Они будут лежать, а она станет осторожно их гладить.

Утро в «Прямом и Весёлом» всегда встречает тысячей неотложных дел, поэтому Наташа решила провести раздачу ловушек после обеда, а до того положить их в пустующий шкаф для одежды. Отодвинула в сторону зеркальную дверцу и увидела… Рыбу? Одно мгновение она в самом деле думала, что это Рыба – спрятался и ждёт, когда она найдёт его.

Перед ней стоял, вальяжно опершись локтем о внутреннюю стенку шкафа, манекен из «Свежих прикидов». Тот самый, с отломанной ручкой, аккуратно подклеенной. Со светло-зелёными волосами до плеч. На нём был лихой матросский костюмчик, кое-где подколотый булавками.

– Привет, – сказала Наташа и осторожно пожала старому знакомцу здоровую руку. – Когда это ты успел сменить имидж?

На её памяти манекен был брюнетом, стриженым «под горшок». Эта причёска не очень-то нравилась Наташе, и вскоре она попыталась сделать её более модной и современной. Немного перестаралась. По счастью, кто-то из поклонников «Свежих прикидов» вскоре притащил настоящий шлем лётчика, которым всеобщего любимца торжественно короновали поверх куцего парика. Так и стоял этот раб моды и стиля – в костюмах и джинсах, в шортах и шубах, но непременно – в шлеме.

Манекен звали Эй Эль Эм Двадцать Два и он был родом из Китая.

Эта информация была указана на бирке, прикреплённой к пятке благородного дона.

Буквально там значилось так:

«Славный манекен мужчины.

Место происхождения: Китай.

Имя модели: ALM-22».

Наташа звали его Эй, Элем, а потом просто – Элем. Двадцать два – это был его возраст. Вечный и неизменный.

– Нравится? – спросила Кэт, моментально оказываясь рядом со шкафом.

– А почему у него волосы зелёные? – строго спросила Наташа.

– Я же говорила – эти садюги в магазе с ним плохо обращались. Роняли, царапали. На голове вообще забор какой-то выстригли. Как будто пьяные мужики с леспромхоза топором работали. А у меня как раз был парик. Я одной дуре костюм для косплея шила…

– Для чего?

– Ну, типа, для любительского показа мод. Из японских комиксов. Я, короче, уже всё сделала, даже заказала ей на e-bay парик, чтоб был полный комплект, как на картинке. А она такая в последний момент узнала, что в таком же костюме её соперница придёт, ну и быстро новый захотела. За работу заплатила, а парик мне остался. Тем более, что его на границе долго мариновали, где-то с месяц. Когда прислали – уже весь косплей закончился. А Шлёме он в самый раз пришелся.

– Шлёма?

– Уменьшительно-ласкательное от «Шлем». Я его про себя «Шлем» звала.

– Его звали Элем. Уменьшительно-ласкательное от Эй Эль Эм.

– Так это фамилия! Полностью будет – Шлёма Эелем.

В ногах у Шлёмы стояло несколько сумок, чемодан и швейная машинка.

– А это что? – спросила Наташа, указывая на них, – И вообще, что манекен делает в нашем кабинете?

– Так мы же со Шлёмой переезжаем! – как-то очень по-домашнему сказала Кэт.

– Поздравляю. Куда?

– Ко мне, – коротко ответила Мара.

– Журналисты и поклонники одолевают её день и ночь! – быстро пояснила Кэт. – Должен же рядом стоять кто-то, вооруженный базукой, и защищать бедного художника от лишнего внимания?

– А с чего вдруг к ней – и лишнее внимание? – недипломатично поинтересовалась Наташа.

– Ты это зря спросила. Сейчас начнётся, – покачала головой Мара и натянула наушники.

– Да, начнётся! Начнётся! – воскликнула Кэт и выбежала в центр кабинета. – А почему я должна молчать? Пусть вообще все знают. Значит, вот. Почти две недели назад тут у нас был Международный фестиваль университетских театров. Всякие театральные деятели, наши и заграничные, понаехали в Москву, и давай друг с другом фестивалиться. И мне удалось пробиться к ним на читку. В смысле, пьесу подсунуть. Короче, я сама её читала. Мне говорят: «Это вы автор?» Я им: «Нет, что вы, просто автор типа стесняется, не верит в себя и всякое такое». Они говорят: «Это хорошо, что не вы автор. Вы обязательно это скажите. И читайте помедленнее». Блин, я читала как магнитофон, у которого батарейки садятся. И думала – ну всё, сейчас начнут кидать гнилые помидоры. Ну, короче, прочитала такая, поклонилась и говорю: «Напоминаю, что я не автор и вообще не профессиональный артист, просто мы, типа, работаем вместе». А зал молчит. Ни помидоров, ни аплодисментов. Я уже прикидываю пути к отступлению. И тут вышел какой-то дядя. Он, правда, очень крутой режиссёр, просто я его фамилию не могу запомнить, она у него такая… Как у настоящего режиссёра должна быть. Не то, что у меня – Попова. Вышел он такой и говорит… Тут я тоже не совсем поняла, но ему, короче, очень понравилось, и он даже набросал рисунок каждой из трёх ролей в своём походном молескине. Он, получается, ещё немного художник. И тут до меня дошло, что пьесу-то он, по ходу, берёт! А я стою с распечаткой и думаю: «Уже уходить? Или ещё постоять?» Решила такая – надо поклониться и тихо уйти. Режиссёр в центре сцены говорит и говорит. Я в сторонке кланяюсь… И вдруг всякие театральные люди в зале как начнут мне хлопать! Режиссёр решил, что это ему. Тоже поклонился. Мы с ним кланялись, кланялись, потом он ко мне поворачивается и говорит: «А давайте мы уйдём со сцены, они ведь и без нас могут хлопать». Мы и ушли. Он меня в буфете коньяком угостил. А сейчас уже ставит пьесу и на всех углах рассказывает о ней. Так прикольно рассказывает. Как будто он вдруг – раз – и сам её нашел. Шел, шел по улице, видит – пьеса лежит. Ага, конечно. Нашел бы он, если бы не я. А ещё разные киношники от его речей активизировались, хотят фильм по этой пьесе сделать. Только, сказали, название другое будет. И надо дописать две эротические сцены и одну драку.

– Слушай, Кэт, тебе надо продюсером быть, – с восхищением, смешанным с лёгким недоверием, сказала Наташа, – если у тебя всё так легко получается.

– Не особо легко. Но и не так сложно, как кажется, – ответила Кэт, – надо только приготовиться выпить очень много кофе. Сначала идёшь и пьёшь его с кем попало. Хоть с четырнадцатым по порядку номером из своей записной книжки.

– А если в книжке номеров меньше четырнадцати?

– Не бывает так. Сейчас даже у Робинзона на необитаемом острове в телефоне больше четырнадцати номеров.

– Ну, допустим. Робинзон звонит четырнадцатому, пьёт с ним кофе – и?

– Пьёт себе и слушает. Сто пудов, разговор зайдёт о человеке, который находится ближе к моей заветной цели. Нахожу его и пью кофе уже с ним. Потом – с тем, кто знает кого-то, кто знает что-то. Потом – с тем, кто знает что-то. Потом – с тем, кто это «что-то» хочет узнать, и взамен готов свести меня с нужным человеком. Нужный человек оказывается не тем, кто нужен мне. Но он знает кого-то ещё. И так – по цепочке – выходишь к цели. Но от кофе в конце пути тошнит просто нечеловечески.

– Да ладно. – не поверила Наташа. – Если бы всё было так просто… Нет, тут что-то ещё.

– Это совсем не просто. Это – время. И силы. И кофе. И – что важно – время, силы и кофе человека, не имеющего личной заинтересованности в результате, – снимая наушники, ответила Мара. – Кроме того, у нас есть один козырь. К нашим услугам – самая модная в этом сезоне социальная сеть. И все авторитетные персонажи в этой сети – тоже мы. Копируем туда речи режиссёра, а уж потом они разлетаются по всему Интернету.

– Ты ещё один козырь забыла! – добавила Кэт. – Пьеса в самом деле блестящая! Я настаиваю на этом.

– Это как раз не козырь. Когда что-то долго-долго лежит в глубоком тёмном ящике стола, блестеть оно не может, – возразила Мара.

Кэт вскочила с места, надулась, как самец жабы в брачный период, и заголосила:

– Ой, море моё Белое, ночи мои белые, заберите меня отсюда, я больше не могу уже! Ну сколько же раз можно тебе повторять, что…

– Говорим в два раза тише – это раз. И о работе – это два. А лучше не говорим, а молча делаем – это три, – остановила её Наташа. Потом положила пакет с ловушками для снов к ногам Шлёмы Эелема и отправилась на очередное совещание.

Раздать ловушки не удалось и после обеда, поэтому Наташа просто выложила их на столик секретаря на седьмом этаже, а затем отправила всем коллегам письмо, озаглавленное «тай-тай-налетай». После чего донесла до своей команды новые планы, которые были озвучены на совещании. В целях повышения корпоративной солидарности все посторонние изображения со стен кабинетов было велено убрать. И повесить на их место одобренные руководством мотивирующие плакаты.

Плакаты по приказанию Мамы смастерил Прямой. Просто не верилось, что когда-то этот человек двигал вперёд визуальное искусство. Опустим комментарии, которых удостоились его новые творения. Вдоволь наиздевавшись, Кэт, Наташа и Мара сбросили обувь, залезли на стулья, а с них – на столы. Изображения артистов кино и прочих звёзд решено было оставить на местах, и только прикрыть мотивирующей белибердой. Когда очередная начальственная блажь отступит – плакаты отправятся в макулатуру, и портреты воссияют на стенах вновь.

Во время этого незапланированного субботника раздался телефонный звонок. Не отрываясь от работы, Наташа пальцем ноги включила громкую связь.

– Ермолаева! – гаркнула она.

– Марину Безъязыкову опять спрашивает какой-то журналист, – наябедничал в ответ голос дежурного секретаря. – Соединяю.

– Слушаю! – крикнула Мара. Она не могла покинуть свой пост. Она придерживала плакат, который Наташа и Кэт пытались приклеить к стене с помощью двустороннего скотча. Пока что плакат побеждал со счетом 6:0. Как опытный мастер пикапа, он два раза приклеился к Кэт, три раза – к Наташе. Один раз Мару приклеили к стенке – а вредному плакату хоть бы что!

– Здравствуйте, – угодливо зажурчал телефон, – так сказать, очень рад, что удалось связаться с вами лично. Во-первых, хочу высказать свои восторги по поводу пьесы. Она великолепна. Это новое слово! Свежее дыхание, если можно так выразиться, которого всем нам очень не хватало! Во-вторых, мне бы хотелось познакомиться с вами поближе и записаться на интервью.

Солидный кусок скотча выпал из Наташиных рук, спланировал на пол и приклеился там.

– Ну давайте. А когда вы хотите? – спросила Мара. – И кто вы? То есть, как к вам обращаться?

– Ах, да. Я сразу к делу, конечно. Я журналист… И обозреватель… Свободный журналист и такой же свободный обозреватель. Может быть, вы читали мои опусы. Меня зовут, – пауза, – Пётр Тётушкин.

– Да-да, мы знакомы, – торопливо сказала Мара.

– Что ж, я очень рад, что вы интересуетесь. Хотя постойте… Я же обычно творю под псевдонимами…

– Петя, мы лично знакомы. «Алё, мы ищем сценарий» – помнишь? Это я, Мара.

– Тогда я к тебе на днях заеду, – голос журналиста из угодливого сразу же стал панибратским. – Это вообще все проблемы решает.

– Давай назначим точное время. Абстрактно «на днях» я могу быть занята, – мягко сказала Мара.

– Вот так со старыми друзьями, да? Стоит только чуть-чуть прославиться – и на окружающих плевать? Уж извините, что я, человек простой, без связей в высших сферах, позволяю себе… – вдруг разозлился собеседник, но тут же сник:

– Ладно, назначай своё место и время. Только не слишком дорогое место. Я сейчас несколько стеснен в средствах. И очень, очень, очень одинок.

– Здрасьте, Пётр, – Кэт не выдержала, сняла трубку и отключила громкую связь. – Где, говорите, будет размещено интервью? Ладно, это нам подходит. Давайте договариваться о встрече. Вам вечером или утром удобно? Значит, завтра в семь вечера подгребайте в агентство «Прямой и Весёлый». Постарайтесь не очень опаздывать. Адрес найдёте в Интернете, у нас на сайте шикарная схема – даже слепоглухонемой инопланетянин не заблудится. Пропуск для вас будет выписан. Мы потом угостим вас чаем совершенно бесплатно. Кто говорит? Говорит Кэт Матроскина. Все вопросы подобного рода решаются теперь через меня… И знаете ещё что? Самые крутые белые ночи – в Архангельске!

«Кажется, Кэт нашла себе персонального гения», – подумала Наташа и только тут обратила внимание на то, что они с Марой уже давно не держат плакат, а он не падает – видно, сам собой приклеился к стене и повис.

Глава тридцать восьмая. У Мамы на крыше

В середине недели, сразу после обеда, вернулся из Непала Весёлый. И тут же призвал к себе Наташу.

«Доигралась, – мрачно думала она, шагая по коридору, как на расстрел, – этого стоило ждать. Если перестаёшь думать о работе день и ночь, начальство это обязательно чует. Внимательно следит за тобой – а потом наносит неожиданный удар».

В грядущей расправе ей виделся даже некий элемент справедливости: сейчас Весёлый отругает её, может быть, даже лишит премии – а у неё зато есть Рыба, и ночью они отправятся в очередное путешествие. Куда там Тибету и Непалу до тех высот и глубин, какие они уже видели, и какие им ещё только предстоит увидеть!

Кабинет Весёлого располагался в тупичке, за переговорной. Сквозь приоткрытую дверь в коридор пробивался запах сандаловых благовоний вперемешку со звоном буддийских бубнов и колокольчиков.

Наташа вошла без стука, чтобы не помешать медитации. Со стен на неё посмотрели Далай-Лама, Ошо и какой-то вымазанный маслом культурист в красных плавках.

Весёлый сидел за столом, скрестив ноги, и занимался важным делом: вырезал в корпоративном плакате, выданном ему для «мотивации», маленькие и большие дырочки. Сквозь одну такую дырочку он поглядел на Наташу, затем чуть убавил громкость бубнов и колокольчиков и, ловко оттолкнувшись от своего стола, подъехал на стуле к дивану. Наташа присела.

– Ну, звезда моя! – вкрадчиво заговорил начальник. – Ты, как всегда, превзошла себя. Как будто бы…

Весёлый расплёл ноги, вскочил со стула и приблизился к Наташе. Торжественно простёр над ней руку. Она сидела не шелохнувшись – не в первый раз у воина духа случался такой приход.

– Да-да, – заговорил он в волнении, – как будто высшие силы направляют тебя. Словно ты плывёшь по течению реки жизни в точном соответствии со своим предназначением… И поэтому мы решили передать проект «Trendy Brand» Мите.

– Что значит – передать Мите? – тоже вскочила Наташа. – Я что-то не так делаю? С какой стати вообще?

Весёлый приложил палец к её губам, изобразил на лице глубокое душевное переживание и красиво осыпался на свой стул. Стул, не ожидавший такой резвости, по инерции отъехал в сторону, так что седок едва не влетел головой в этажерку с пузатенькими керамическими буддами.

– Вот сейчас ты противишься течению реки своей жизни, – капризно сказал воин духа и, помогая себе ногами, подкатил обратно к дивану. – Ты всё просто волшебно сделала! Проект летит, как благодарственная песня над рисовыми полями! Теперь его надо только вести под уздцы по горной тропе.

Наташа попыталась представить благодарственную песню, которую ведут под уздцы.

– А почему я сама не могу вести своюпесню по горной тропе? – строптиво спросила она.

Весёлый опять вскочил со стула и протянул руки вперёд, будто сканируя собеседника ладонями.

– Ах, ну неужели ты не чувствуешь этого? – воскликнул он, закатывая глаза. – Твоя энергия… Она создана для того, чтобы двигаться, не останавливаться, открывать новое! Иначе – застой и злокачественные изменения на тонком плане! Всё же в твоих интересах! Вот Митя – он другой. Он может находиться в покое и бездействии без вреда для собственной кармы.

– А почему – Митя? Почему не Маша или не Гогога хотя бы? – зло спросила Наташа. И поняла, что это – не сон. Ведь во сне не переживаешь так сильно из-за подобных пустяков. – Моя энергия создала этот проект, моя будет вести его дальше! И как быть с Кэт и Марой? Опять отошлём их на шестой этаж?

Весёлый закрыл руками голову, оттолкнулся ногой от пола и отъехал подальше от разъярённой женщины. Покрутился на стуле вокруг своей оси и вернулся обратно.

– Я понимаю, – сказал он тихо, – враждебная аура этого города всех вас делает недоверчивыми и злыми. Вы не хотите выслушать до конца, вы ищете подвох с первого слова. Вы начинаете разговор, только если уверены, что извлечёте из него выгоду. Любую. Унизить собеседника и его идеи и возвыситься на его фоне – выгода. Получить что-то, пусть даже ненужное – выгода. Вы захламляете свою жизнь этими выгодами, и вам становится в ней тесно.

– Так как насчет моей команды? – не отступала Наташа.

– Отличная команда. Сеть остаётся за ними, пусть работают, как работали. Но было бы негуманно заставить их писать отчеты, верно? Пусть это делает Митя, у него отлично выходит. А для тебя это уже пройденный этап. Новая вершина ждёт там, за облаками! – Весёлый плавным жестом указал на облака за окном. – В начале следующей недели мы поедем к одному очень интересному клиенту. Никто с ним справиться не может – а мы сможем! С твоей креативностью, с моим духовным зрением мы живо обломаем ему рога. Ну? Видишь, я только и думаю о том, чтобы внести в твою жизнь свежую струю и позволить твоей энергии развиваться так, как ей предназначено свыше!

Понятно. Наташа будет поднимать с нуля новый проект. Кэт и Мара продолжат работать, как раньше. А Митя станет отчитываться на совещаниях и получать деньги ни за что. Ну, хоть мешать не будет, и на том спасибо. При всех своих недостатках, он как-то удивительно тонко чувствует, где нужно самоустраниться, не вмешиваться, чтобы потом появиться на самом последнем этапе и приписать все успехи себе.

– До конца недели, – ввернул Весёлый, – подготовь для Мити отчёт по проекту. Ну, как обычно, как для интеллектуально незрелого воина. Кому звонить, если то-то. Что делать, когда это. Ты знаешь. Это к тому же и для тебя полезно – осознаешь сделанное, чтобы было легче его отпустить.

Приговор был вынесен и обжалованию не подлежал.

Вечер опустился на город и принёс с собой первый снег. Закончился рабочий день. Ушли домой Кэт и Мара, в коридорах приглушили свет. Уборщица шаркала шваброй в соседнем кабинете. Наташа не глядела на часы – она осознавала сделанное. День за днём она снова выстраивала здание проекта – теперь уже на бумаге. И ей, в самом деле, становилось легче. Кто бы мог подумать, что вся эта история закрутилась из-за одной только оговорки, и социальная сеть, в которой люди знакомятся, находят единомышленников и любимых, возникла по чистой случайности.

Телефонный звонок прорезал ватную тишину позднего вечера.

– К Маме, – коротко произнесла Ириша, личный секретарь её величества.

Наташа никогда ещё не была в запретных апартаментах на восьмом этаже. Здесь уже всё дышало предвкушением Нового года. Из-под потолка струился синеватый свет. В углу стояла белая пушистая ёлка, украшенная шарами из матового стекла. По стенам змеились гирлянды. Мама сидела за своим столом, как Дед Мороз, и подписывала заявки на премии.

– Наталья Ермолаева, – торжественно объявила Ириша.

– Хорошо, моя птичка. Ты можешь идти домой, – улыбнулась ей Мама. – Я тут всё сама закрою.

Наташа подошла поближе. Как будто не замечая её, грозная владычица продолжала рассматривать челобитные: одни подписывала, другие перечеркивала крест-накрест.

Потом она поднялась со своего места, накинула на плечи шубу, открыла стеклянную дверь, ведущую на крышу, и впустила в свои покои немного холода и снега. Наташа поспешила следом: как и всем сотрудникам агентства, ей хотелось побывать у Мамы на крыше.

Снегу намело уже достаточно. Наташа обхватила плечи руками, но холода не почувствовала. Как будто тепло над крышей удерживал специальный невидимый колпак. В закутке, недоступном для снега, тоже стояла маленькая ёлочка. Город переливался огнями, мороз стелился по нему туманом.

– Опять пробки, – нарушила молчание Мама, – опять домой приеду заполночь. Или уже остаться здесь? А завтра в девять встреча на «Полежаевской». Как начала в шестнадцать лет спать по четыре часа в сутки, так, наверное, уже не высплюсь. Сначала училась и работала. Потом вышла замуж. Работала за двоих и училась за мужа. Потом – сын родился. Муж доучился, ушел. Вышла на работу, сына в ясли. Мать отправили на пенсию, пенсии не хватало. Нашла подработку, работала на двух работах. Сын пошел в школу – кружки, секции, репетиторы, за всё плати. Мать заболела – больницы, сиделки. Плати. Работай и плати. Сын вырос – покупай компьютер, плати. Женился, развёлся – плати. Думала, на старости лет он меня кормить будет, человеком станет. Открыл бизнес, немного поработал, а потом – надоело. Девки, рестораны, снова женился, плати. Чуть не разорился – вышла к нему на работу. А теперь уже как это всё оставить?

Специальной щёткой Мама стряхнула снег со стола и стульев, за которыми летом принимала на крыше почетных гостей. Потом вернулась в тепло и закрыла стеклянную дверь. Наташа еле успела проскочить следом.

Мама углубилась в разбор челобитных. Перед Наташей легла заявка на премию для Кэт и Мары – одобренная и подписанная.

Как странно – эту заявку писала Наташа, она точно помнит, вот и серая полоска по краю листа – в принтере заканчивалась краска. Но почему заявка подписана Весёлым? Там, где была её подпись – стоит его затейливый автограф, а на месте её фамилии – появилась его.

Мама продолжала работать как автомат, и Наташа молча покинула её покои.

На седьмом этаже, возле лифта, в тишине и безмолвии танцевали Митины анимешки в нездешних костюмах и диковинных головных уборах. В каждой руке – Наташина ловушка для снов. Они молча сходились и расходились в русалочьем своём хороводе. Наташа дождалась, пока рисунок танца позволит им освободить проход, и проскочила, как корабль аргонавтов между Симплегадами. Девушки даже не заметили её. Наташа обернулась. Они танцевали с закрытыми глазами, а то, что она поначалу приняла за диковинные головные уборы, было всего лишь наушниками. Возможно, у каждой была своя музыка.

Наташа вернулась в кабинет. Отчет дописан, пора идти домой – Рыба, должно быть, заждался её в хрупком мире. Как жаль, что нельзя ему позвонить, отправить СМС или хотя бы телеграмму: «Задержана работе дурацкими делами тчк ложись поспи зпт это надолго вскл». Обычно такое отсутствие связи между двумя мирами дисциплинирует обоих – но сейчас Наташе очень не хватало телефонного аппарата с военной базы, умевшего отсылать сообщения в другие сны.

Этажом выше уронили на пол какую-то массивную тяжесть. Вздрогнули стены из гипсокартона. Зазвенели тонко стеклянные рыбки в вазочке. Повинуясь непонятному порыву, Наташа вытащила их и поделила поровну – Кэт и Маре. Прибрала стол. Положила на него отчёт для Мити и заявку на премию. Не оставляло чувство завершенности не только проекта, но и целого этапа жизни. «Надеюсь, только этапа, а не жизни вообще», – нервно подумала она.

Оделась и вышла на улицу. Оглянулась на высокое здание из красного кирпича, в котором располагалось агентство «Прямой и Весёлый», рассмотрела его, словно в первый и последний раз. Вышла на Таганскую улицу. Андроньевский монастырь в морозном тумане был похож на именинный торт с электрическими лампочками вместо свечек.

В метро всё было, как всегда, и странное, тревожное чувство отступило. Люди сидели на скамейках, опустив головы, и со стороны не отличить было усталых от пьяных.

У выхода из «Спортивной» было безлюдно, ветер гнал по асфальту снежную позёмку. Развязно подмигивали фонари. Новодевичий монастырь мерцал во тьме, как подводный замок.

На скамейке запасных, чуть присыпанные снегом, сидели вечные бабушки.

– Что ж никого на улице-то, испугались мороза, что ли? – спросила одна, когда Наташа поравнялась с ними.

– Футбол они смотрят! – уверенно отвечала другая. – Сегодня греки против англичан.

– Да что ты говоришь, тот футбол кончился давно! – вступила третья.

– Когда?

– Да в сентябре ещё.

– И кто победил?

– Не помню. Должно быть, греки.

Наташа остановилась. Совет старейшин не обратил на неё никакого внимания – впервые в жизни. Закутавшись в меха и шали, старушки увлечённо обсуждали дела футбольные.

Глава тридцать девятая. Глаза в глаза

Рыба сидел за низеньким столиком в комнате для комфортного ожидания и передвигал фигурки «Завоевателя» то за одного игрока, то за другого.

– Я думал, ты сегодня решила не спать, – сказал он.

На полу Наташа заметила несколько сухих белых листьев, исписанных, исчирканных, непоправимо испорченных. Рыба проследил за её взглядом, наступил на листья ногой и растёр их в порошок.

– Что-то случилось? Ты почему на работу не собираешься? – осторожно спросила Наташа.

– А я не пойду на работу. Сегодня у меня ничего не получается. Не дождался тебя, заснул. Найти тебя не смог, проснулся. Встал, когда было ещё темно, вышел на улицу. Мне в руки упали последние листья. Вернулся, пытался написать что-то – не смог. Достал «Завоевателя» – и, кажется, сам себя в угол загнал. Ни победы, ни поражения.

– У нас это называется «Рыба». Когда игроки в домино заводят друг друга в тупик.

– У нас «Рыба» – это бескровная победа над всеми противниками. Я же рассказывал.

– Может, ты не выспался, и тебе надо ещё поспать? – предположила Наташа и подошла поближе. – Давай приляжем. Уснём куда-нибудь. Или просто полежим. Или не просто полежим.

Она обхватила его за плечи. Он резко высвободился из объятий и отошел в сторону.

– Так надоело – засыпать «куда-нибудь»! – похоже, на Рыбу напала нешуточная хандра. – Мы засыпаем и воображаем себя всемогущими!

– Но во сне мы и вправду всемогущи. Если не забываем об этом. Вспомни, как мы…

– Всемогущи, да? А почему тогда мы просыпаемся порознь? Всякий раз – ты в своём мире, я – в своём.

– Ну, есть всё-таки и у всемогущества границы, – пожала плечами Наташа. – Не можем же мы взять и вместе куда-нибудь проснуться!

– А если можем? Если мы действительно всемогущи – просто забываем об этом?

Рыба передвинул на доске пару фигур и возбужденно продолжал:

– Сейчас ты спишь! Так? А теперь представь, что тебе надо проснуться! Там, в твоём реальном мире, они ждут тебя… чтобы… подписать деловую записку! Что ты сделаешь, чтобы проснуться быстро?

– У тебя плохое настроение, я поняла. Такое настроение надо лелеять и пестовать в одиночестве, и ты хочешь от меня избавиться. Давай я просто пойду и погуляю по городу – я давно этого не делала. Я буду гулять, а ты успокоишься. И завтра снова заснём куда-нибудь вместе.

Рыба подошел к Наташе, молча обнял её и прижал к себе.

– Когда мы вдвоём, кажется, что никого больше нет и не надо. Это иллюзия. Для того чтобы заснуть, мы закрываем друг другу глаза! – сказал он. – Закрываем глаза, закрываемся от мира. А надо – открывать!

– Но у нас и так глаза открыты! – возразила Наташа.

– Именно! – Рыба торопливо подошел к доске, передвинул сразу четыре фигуры, затем достал последний уцелевший белый листок, некое подобие авторучки, и что-то быстро стал писать. – Твои глаза открыты, но ты в это время спишь. Спишь, и думаешь, что не спишь.

– Нет, ну я знаю отлично, что хрупкий мир мне только снится.

– А вдруг и мне он тоже снится? А всего-то и надо – открыть глаза, а не закрывать их.

– Мы сейчас спички в глаза друг другу будем вставлять, я угадала?

Рыба отшвырнул листок и ручку и вернулся к «Завоевателю». Обошел стол, как полководец обходит план сражения, сделал ход, ещё один. Наташа осторожно взяла в руки стихотворение – словно опасаясь, что сухой лист рассыплется от её прикосновения. Буквы незнакомого алфавита постепенно приобрели осмысленный вид и как бы нехотя сложились в строчки:

Когда вокруг незнакомцы,

То сам себя не знаешь.

Но я знаю тебя,

А ты знаешь меня.

Расскажи, как ты меня знаешь,

И, может быть, тогда я пойму

Себя.

Рыба снова обошел доску, нанёс противнику последний удар и удовлетворённо констатировал:

– Рыба. Полная победа, и при этом все живы.

Наташа выронила листок.

– Видишь, всё не так плохо, – сказала она. – Может быть, ты пойдёшь теперь на работу, а я буду сидеть рядом, тихо-тихо?

– Нет. Мы будем смотреть друг другу в глаза. А потом откроем их. И если не сможем проснуться, – Рыба смешал фигуры на доске, – то я сделаю всё, что ты скажешь: пойду на работу, зажгу три или четыре драгоценных, никому на самом деле не нужных чашки, потом ты проснёшься, а я усну, и так будет всегда, пока кто-то из нас не заснёт окончательно.

– Давай только не будем загадывать так надолго, – остановила его Наташа. – Сейчас мы вместе. А «потом» будет потом. Но если хочешь, то можно поиграть в гляделки. У тебя есть специальная комната для этой церемонии?

Рыба молча сел на пол.

– Глаза в глаза! – приказал он.

Наташа опустилась напротив. Что на него нашло? Какая неумная затея, какая нелепая трата времени – их общего, такого драгоценного времени! Одно дело – бродить вдвоём в одинаковых снах, другое – пытаться проснуться. Да вдобавок ещё и не там, где засыпал. А где? Она словно ощупывала в темноте пыльный угол под кроватью, пытаясь найти то, о чём не имеет понятия. Вот пальцы упёрлись в стенку. Это предел, граница, всё. Провал и поражение. Наташа не в состоянии вместить столько незнакомого смысла, она слишком обыкновенный человек.

Слишком обыкновенный… Знакомое ощущение бессилия перед лицом чего-то непостижимо-значительного. Такое же точно ощущение возникло у неё, когда она рассматривала «Закат над Зелёным морем». Смотрела и думала, что не сможет вместить в себя все детали этого невероятного видения. Воспоминание пришло на помощь в нужный момент. Невидимые руки чуть-чуть раздвинули воображаемые границы понимания. В голове прояснилось.

Это такая игра, просто такая игра. Забыть внешность, забыть лицо, забыть, что перед тобой – любимый человек. Глаза в глаза. Две планеты, две замочных скважины, две мишени. Глаза в глаза. Смотреть не отрываясь. Быстро и часто моргать от напряжения. Потом привыкнуть. Глаза в глаза. Нырнуть в их бездонную глубину – сперва в левый, потом в правый, или наоборот? Нет, надо разом – в оба. Смотри в оба. Глаза в глаза.

Веки дрогнули, поползли вверх, как занавес.

Затекли от неудобного сидения ноги. Наташа поменяла положение. Она покачивалась на качелях в старом запущенном саду. Скрипели верёвки, с помощью которых деревянное жесткое сиденье было прикреплено к толстой ветке старого каштана. Пахло копченой колбасой. Прохладный ветер обдувал лицо. За высоким деревянным забором раздавались голоса и звуки музыки. Музыка то появлялась, то исчезала, словно кто-то настраивал радиолу, пытаясь удержать нужную волну. Наташа встала – и тут же поджала левую ногу, которая затекла от долгого сидения в одной позе. Сорвала с ветки яблоко, откусила кусочек. Яблоко было кислым, очень кислым, так что свело скулы. К ноге постепенно приливала кровь и возвращалась чувствительность. Надкушенное яблоко полетело в высокую траву у забора.

Наташа подошла к старому сараю и по-хозяйски открыла рассохшуюся деревянную дверь. Внутри было сухо и пусто, никаких скелетов или чего-то в этом роде. Только на гвоздике у входа висели ключи от дома. Дом стоял чуть поодаль, на возвышении. Такой же заброшенный, как сад, но совсем не страшный. И тут Наташа поняла, что теперь можно уже ничего не бояться. Страх остался там, и быстро забывался. Даже во сне не было так спокойно, как сейчас. То, что случилось с ней – было естественно. Этот дом и этот сад подтвердят – они ждали её.

Незнакомое место постепенно обрастало несуществующими воспоминаниями. Очень скоро Наташа поняла, что вернулась к самому началу – должно быть, к детству. В её детстве не было такого сада, и уж тем более – такого дома, но воспоминания говорили: всё это было. И вот она вернулась, чтобы никогда не уезжать.

Воспоминания, которых не было, вытесняли воспоминания, которые были. Сцены в саду. Гамак. Какие-то высокие цветы. Таз с дождевой водой, в котором плавает одинокий белый лепесток. Мама варит варенье. Друзья отодвигают доску в заборе и зовут тайком сходить искупаться. И вот уже все бегут по мокрому песку, волны подкатывают к самым ногам, но дети отпрыгивают. А вдалеке маячит цель – заброшенный маяк. Маяк – громко сказано, одно основание осталось, кольцо из старых камней. Настоящий маяк – дальше, там, где порт.

Наташа отметила, что сад соскучился, устал ждать её и оттого выглядит заброшенным. Но она вернёт ему прежний уют, и соседские дети снова будут бегать среди деревьев. А сейчас нужно просто добраться до нового маяка. Если Рыба тоже здесь, то он обязательно рано или поздно дойдёт до маяка – ведь выше ничего вокруг нет, а где и встречаться, как не рядом с самым высоким строением?

К маяку лучше идти не по берегу, а через город – так и быстрее, и песка в туфли не наберёшь. Проходя мимо бочки с дождевой водой, Наташа заглянула в неё – и не узнала своё отражение. Кто эта женщина? Она красивая, её новая внешность гармонирует с этим домом и этим садом. Но она чужая. И как Рыба узнает её такую? А если и он изменился? Ну почему они так поспешно проснулись, почему не договорились ни о чём? Просто не верили в то, что у них что-то получится. Играли. Когда отдаёшь игре все силы, но не веришь, что это всерьёз – результат может превзойти ожидания.

Наташа вышла на тропинку, посыпанную гладкими розовыми камешками. По обе стороны высились заборы. Тогда, в детстве из новых воспоминаний, они казались высоченными и неприступными.

Тропинка вывела её на шоссе. Нужно было пройти совсем немного, чтобы оказаться на окраине города. Всё та же булочная с блестящим кренделем на вывеске. Пахнет свежим хлебом, на лужайке перед домом сидит сторожевой кот. А вот и остроконечная крыша школы. Сейчас идут уроки, и во дворе тихо – но скоро пропоёт дежурная флейта, и начнётся трёхчасовая перемена, во время которой дети должны успеть пообедать и как следует похулиганить.

Улица состарилась, дома стали чуть ниже. Вот и почта! На крыльце, как всегда, уперев руки в боки, стоит жена почтмейстера – она почти не изменилась – и кричит что-то своей подруге, жене молочника из дома напротив.

Заканчивается асфальтированная дорога, и начинается мощённая камнем улица. Здесь – никакого транспорта. Чайная лавка с чугунным балкончиком на втором этаже, и вечные чопорные старушки в круглых шляпках пьют на веранде цветочный отвар. А соседний дом пора подновить – чешуйки краски отваливаются, но хозяин – известный жмот – будет ждать до последнего. Пока квартальный надзиратель не принесёт ему официальное предписание отремонтироваться самому или встать в унизительную очередь на ремонт за счет городской казны. А вот и домик, выложенный маленькими цветными плитками, а в нём – ресторан «Ворота и сахар». Надо же, он остался таким, каким был! Из открытых окон ресторанной кухни пахнет густым мясным супом.

А вот узенькая кривая улица, которая идёт всё в горку, а потом, сделав невероятный поворот, выводит на Старую площадь. Интересно, площадь такая же большая, какой казалась в детстве?

Эх, а вот этот домик, похоже, совсем забросили – уже и деревья на крыше растут, и окна затянуты чёрным полиэтиленом. Скоро, скоро появятся здесь новые хозяева, а может быть, его и вовсе снесут, и на этом месте возникнет маленький сквер с круглым фонтаном посередине.

Улица вильнула без предупреждения – и, как обещала, вывела на Старую площадь.

Да что же это сегодня за праздник такой? Откуда столько людей? И все ждут чего-то. Смотрят на Наташу с надеждой и с ожиданием.

«Нет, богами мы уже были, я не ваш Мессия», – мысленно отмахнулась она. И тут же устыдилась: эти люди глядели так, потому что мечтали узнать в ней кого-то очень близкого. И тогда она тоже стала смотреть в ответ: ведь здесь, в этой толпе, может оказаться Рыба. Людей много, и он, скорее всего, уже не похож на себя, так же, как не похожа на себя Наташа. Да с чего вообще она взяла, что Рыба будет здесь? Может быть, он так и сидит у себя в комнате для комфортного ожидания и пытается открыть глаза. Или уже не пытается. Переоделся и поплёлся в мастерскую – делать модные, но никому по-настоящему не нужные чашки.

Старая площадь оказалась такой же большой, как в детстве – даже уши заложило. Но это уже не радовало.

И вдруг рядом словно огонёк загорелся. Женщина в красном платье неуверенно подошла к мужчине в сером костюме и посмотрела ему в глаза. Глаза в глаза. И вот они уже обнимают друг друга и шепчут: «Нашлись, нашлись».

Кто-то заглянул Наташе в глаза. Кто-то тронул её за руку. Площадь вмещала очень много народу, и все переходили с места на место. То тут, то там загорались огоньки – люди находили друг друга. «День встреч после долгой разлуки. Все, кому надо найти кого-то из прошлого, приезжают в наш город именно в этот день. Ходят и разыскивают своих», – выплыло несуществующее воспоминание.

Вот три человека стоят и подпирают стену старинной аптеки, в которой теперь располагается музей аптечного дела. Может быть, они ищут друг друга? Но каждый смотрит внутрь себя, вместо того, чтобы смотреть по сторонам. «Так вы, ребята, никого никогда не найдёте – зря приехали», – подумала Наташа.

И вдруг, словно в ответ на её мысли, один из троих оторвался от стены, и посмотрел куда-то вдаль сквозь толпу. Перевёл взгляд на Наташу. Удивлённый взгляд. Рука по привычке взлетает вверх – но волосы коротко острижены, нечего заправлять за ухо.

Глаза в глаза – хватило и одного мгновения для узнавания. А потом уже можно было уйти с этой площади, и смотреть друг на друга сколько угодно, сидя на веранде чайной лавки. Лица их были родные, роднее родного. То ли возвращалась прежняя внешность. То ли они всегда знали, как выглядят на самом деле – и теперь просто вспомнили это.

Глава сороковая. Пусть будет хорошо

Хозяйка чайной лавки принесла цветочный отвар, целую палитру джемов и вазочку с сухим печеньем. Удивительно вкусно было грызть эти пресные хрусткие квадратики – просто так, без всего. В них чувствовались тонкие, обычно неприметные оттенки – как после долгого воздержания от пищи.

Спустя две полных чашки первая радость узнавания сменилась смутной тревогой.

– А вдруг я – это он? – спросил Рыба и указал на человека в костюме слесаря. – А ты – вот она? – он повернул подбородок в сторону хозяйки чайной лавки, выглянувшей на веранду, чтобы проверить, не надо ли посетителям чего ещё.

– А может быть, я сейчас проснулась в своём мире и забыла тебя, а ты заблудился в том сне, где нас спутали с богами, помнишь?

– А вдруг я – это ты, а ты – это я? А если мы в любой момент можем исчезнуть?

– А если нам нечем будет заплатить за чай? – вдруг спохватилась Наташа и пошарила по платью в поисках карманов. Карманов не было, а значит – не было и денег. Рыба нашел карманы на своей одежде, но там было пусто.

– Предпримем наш патентованный маневр? – спросил он. – Уснём отсюда, не расплатившись? Как Бонни и Клайд? Словно распоследние варвары?

Они посмотрели друг на друга, как два заговорщика. Со стороны могло показаться, что эта парочка собирается грабануть чайную лавку. Глаза в глаза. «Это ты и я – нет никаких сомнений», – читалось во взглядах.

– Отбой тревоги, – выдохнула Наташа, – я вспомнила. Мы же после полудня сюда пришли.

– После, – подтвердил Рыба.

– А те, кто пьёт чай после полудня, всегда делают это на деньги тех, кто пил до полудня. Такое правило. Те старушки, что сидели здесь до нас, чаевничали с самого утра. Теперь мы можем потребовать хоть целиком зажаренного слона – и всё равно платить не нам.

– Слона давай пощадим, – попросил Рыба. – Но можно тогда заказать ещё чаю. Так вкусно, будто я несколько лет ничего не пил.

Хозяйка принесла новый чайник и новые чашки.

– Наконец-то я вижу твой настоящий цвет, – сказал Рыба и погладил Наташу по волосам, – светло-мышиный, благородный. Такой редкий в хрупком мире. И самый мой любимый.

– А у тебя… Ой! – Наташа присмотрелась повнимательнее. – Ты хоть и стриженый, но всё равно какой-то… зеленоватый.

– На солнце будет заметнее – вспомни. В ясный полдень кажется, что мои волосы – зеленее зелёного.

– Да, правда. Теперь вспоминаю. Кстати, почему ты проснулся не рядом со мной, как хотел?

– Я совершенно забыл, где твой дом. Поэтому проснулся на окраине города, возле Широкого шоссе. И знаешь где? В туалетной будке. Я словно заснул там, а проснулся, потому что в дверь барабанил водитель огромного фургона. Он страшно ругался на того, кто засел внутри – и, пока он ругался, я вспомнил, что означают все эти слова. И многое другое тоже. Когда водитель сделал свои дела и подобрел, он оказался хорошим парнем и даже подвёз меня немного. Вышло так, что я совсем забыл этот город, помнил только про площадь, ну, где встречаются. Я спрашивал у людей дорогу, и шел туда спокойно и уверенно. Пока не увидел своё отражение в витрине. Оно было незнакомым. И я испугался, что мы не узнаем друг друга.

– Я тоже испугалась. Но потом я вспомнила… Нет, я сейчас вспомнила – но кажется, будто я вспомнила это тогда… Да, пожалуй, всё-таки тогда – как мы узнали друг друга в первый раз.

– Просто подошли и заговорили, как будто всегда были знакомы, – подсказал Рыба.

– Ага. А потом сидели здесь, на веранде, только это было до полудня. И ты заплатил за всё очень шикарным жестом. Хотя это были твои последние деньги.

– А потом мы пошли к тебе и получили то, чего нам обоим хотелось тогда больше всего. Но получили слишком быстро. Сначала мы не успели, а потом не захотели узнать друг друга, и заснули. Заснули так крепко, что долго не могли проснуться.

– Может быть, всё было, как ты сказал. Да, почему не предположить, что всё было именно так? Кажется, я припоминаю это. Примем за основную версию – если не вспомнится объяснение получше.

Чай закончился, а оставшиеся кусочки печенья Рыба предусмотрительно завернул в бумажную салфетку и положил в карман рубашки. Наташа помогла хозяйке собрать чашки – так было принято, – и сама отнесла их на мойку. Рыба ждал её на улице.

Они вышли на мощёный тротуар и неторопливо пошли вперёд, доверившись городу. Переулок вросших в землю, чуть замшелых двухэтажных домиков сменился довольно широким проспектом, с нарядными четырёхэтажными зданиями. С виду они казались одинаковыми, но если приглядеться, можно было заметить у одного круглое окошко, у другого – эркер, у третьего – затейливый изгиб крыши или водосточную трубу, вокруг которой обвился декоративный сторожевой кот. Навстречу неторопливо шагали люди. Рабочий день у многих уже закончился, и они прогуливались, потому что ранний вечер выдался тёплым.

– Это Москва, – неожиданно сказала Наташа, – Москва, которой нет и не было. Но как мне всегда хотелось, чтобы она была такой – степенной, однородной, чуть сонной. Как будто не было всех этих войн, революций, бунтов. Как будто каждый год – урожайный. И самая главная проблема – чем удивить туристов, чем порадовать гостей, чтобы они не заскучали в этой вечной сытости.

– Это Мико, – вторил Рыба, – если бы он остался срединным городом. Два одинаковых дома рядом, простые крыши. Люди выходят на улицу, чтобы повидать друг друга, а не похвастаться новыми нарядами и украшениями. Город растёт сам по себе, по своей воле, и каждый хозяин сам выбирает форму окон и высоту ограды. В детстве мне снился такой Мико. Простой и радушный.

– Кто такой Мико? – переспросила Наташа.

– Столица Просвещённой Империи. Так звали мой город… несколько сотен лет назад. И это его настоящее имя.

– Впервые слышу.

– Это очень нежное, интимное имя. Раньше я осмеливался называть его Мико только про себя. Но теперь можно. Кажется, я больше никогда его не увижу.

Незаметно дошли до пляжа. Песчаный берег отлого спускался вниз, а наверху, у дороги, держали землю на своих корнях высокие деревья, напомнившие Наташе одновременно и дубы, и сосны. Рыбе показалось, что на солнце их листья-иглы отливают благородной синевой.

На песке, у самой воды, раскинув кружевные покрывала, загорали бледные красавицы. Храбрые купальщики ныряли в ещё холодные волны и широко загребали руками. Дети в разноцветных соломенных шляпках бесшумно, но весело лепили из песка замок. Слепой старичок безмятежно грелся на солнце, а у его ног почтительно сидел, обвив лапки пушистым хвостом, ученый кот-поводырь. Дородные матроны укрылись под зонтиками и пили освежающий лимонад.

– Так ноги устали, – призналась Наташа. – Давай присядем, вот хоть под этим деревом?

Они опустились на траву на самой границе пляжа и прижались спинами к шершавому стволу, нагретому солнцем. Плеск воды, тихие голоса и свежий воздух подействовали как хорошее снотворное.

Наташа открыла глаза – Рыба заново расставлял на доске фигурки «Завоевателя». Всё та же комната для комфортного ожидания. И даже исписанный сухой лист лежит на полу там, где она его уронила.

– Привет, – сказала Наташа. – А говорил, что больше никогда не увидишь Мико.

– Тсс, – Рыба покраснел, – это очень личное имя. Когда ты здесь, в столице Просвещенной Империи, его можно произносить только мысленно, и только когда ты один.

– Извини, не знала. Ну ладно. Мне, наверное, пора просыпаться. До встречи.

Рыба уже двигал вперёд первую фигурку. Он даже не попрощался – словно Наташа исчезла раньше, чем открыла глаза.

Вечером она забыла задёрнуть занавески, и в сером утреннем свете было видно, как ветер раскачивает во все стороны деревья, ещё не утратившие красно-желтый убор.

– Это в конце ноября-то? – вслух спросила Наташа и вскочила на ноги. На календаре был сентябрь. Ежедневник напомнил о том, что сегодня днём у неё встреча в клубе «Б2» – насчет концерта в поддержку социальной сети.

– Тогда я прямо сейчас позвоню в «Такси Вперёд!» и закажу машину! Ага? Ага! – сказала Наташа своему отражению в маленьком зеркальце на стене. – Надеюсь, удастся добраться без пробок и приключений.

Э, нет. Без пробок – и уж тем более без приключений – добраться не удастся. Постепенно воспоминания – или остатки сна – вернулись к ней. Так всё это был сон? Встреча с зеленоволосым незнакомцем, который вывел её из лабиринта строек? Хрупкий мир, чтоб его ветром унесло? Кэт и спасённый манекен из «Свежих прикидов»? Мара и успех её пьесы? Триумф Снусмумры на концерте? Забулдыга, превратившийся в Энского Кота? И Рыба, его руки, его губы, жар его разгоряченного тела? Множество миров, в которые они засыпали вдвоём? И тот, последний, совсем настоящий, в котором они проснулись? Зря проснулись.

Наташа с самого начала знала, что хрупкий мир ей только снится. Но получилось, что ей снилось всё – всё, что составляло смысл и радость её жизни в последние месяцы. Стоп – а этих месяцев что, не было?

Запоздало прозвенел будильник. Наташа схватила его и, размахнувшись, швырнула в стену, на которой висела ловушка для снов.

Метательный снаряд не успел достичь своей цели, а она уже открыла глаза. На щеках ещё не высохли слёзы. Было раннее утро. Тихое, немного зябкое. Рыба укрыл её своей курткой, а сам дрожал рядом.

То же дерево. Тот же пляж. Только пусто, никого нет, лишь вдалеке бегут по берегу упитанный папаша и четверо его толстеньких деток – мал мала меньше.

– Я так испугалась, что ты, и всё это – только сон, – чуть хриплым голосом сказала Наташа, – но теперь я вспомнила. Там, в этом сентябрьском кошмаре, в моей комнате на стене висело зеркало. Такое маленькое, в широкой деревянной рамке. У меня никогда не было такого зеркала. И занавесок. Таких – тоже не было. Так ведь не бывает, чтобы снова вернуться в день, который уже прожит? Скажи, не бывает?

– Во сне – бывает. Тебе это просто приснилось.

– А как же мои? Там, без меня? Допустим, для меня это был сон. Но у них – всё по-настоящему. Они так старались, они заслужили это! Пусть у моих всё будет хорошо, пожалуйста, пусть будет хорошо! Ну, скажи: «Пусть будет!»

– Пусть у твоих всё будет хорошо, – послушно повторил Рыба.

– Я должна увидеть. Я хочу точно знать.

Наташа закрыла глаза, прижалась затылком к стволу дерева, словно пытаясь слиться с ним в единое целое. Шелест волн, крик какой-то морской птицы, порывы холодного ветра – всё отвлекало, удерживало в здесь-и-сейчас, как будто не желая отпускать обратно в объятия кошмара. «Ну, пожалуйста! Мне надо знать. Я просто хочу увидеть их, хоть ненадолго!» – твердила про себя Наташа. Прохладная ладонь Рыбы прикоснулась к её горячему лбу, накрыла веки. И лёгкий утренний сон распахнул перед ней завесу того, что, казалось, навсегда осталось позади.

Знакомый – до чёрточки – кабинет. Никаких лишних деталей. Всё кажется таким чётким, как будто смотришь через очень хороший бинокль с очень дальнего расстояния. За окном кружит превосходная белая метель. Кэт и Мара с удивлением рассматривают стеклянных рыбок, приплывших к ним неведомо откуда. Чуть поодаль размахивает руками Митя: видно, говорит что-то командообразующее. Сквозь приоткрытую дверь в кабинет заглядывает глумливая физиономия Гогоги, который Митю очень похоже передразнивает.

Наташа наблюдала за происходящим со стороны, словно смотрела на своих бывших коллег глазами какой-нибудь знаменитости с фотографии, которую не успели ещё заклеить мотивирующим корпоративным плакатом. Она не слышала голосов, но понимала, что им, там – совсем не плохо. И то, что было – было. Во сне или наяву – но было. У неё – было, а у них – всё ещё есть.

Угол обзора сменился, сменилось изображение. Маленькая комнатка, обшитая вагонкой. Скошенная крыша. На окне – кружевные занавески. За окном – заснеженный сад. Родители всё-таки установили скайп и, сидя перед компьютером на деревянном диване, разговаривают с Аней. Там, у себя, она подносит к видеокамере авиабилет – видимо, в доказательство того, что на Новый год прилетит домой.

Ещё одна смена кадра и смена ракурса. Полупустая комната: матрас на полу, тумбочка в углу, через всю комнату протянута верёвка, на которой сушится одежда. На окне нет занавесок, виден пустой балкон и дом напротив. Прямо на полу, скрестив ноги, друг напротив друга сидят с гитарами Снусмумра и бывший уборщик из клуба «Б2», а теперь – снова Энский Кот. Оба ударяют по струнам, встряхивают волосами. Мелодии не слышно – но вся скудная обстановка словно озаряется каким-то тёплым светом. А может быть, это восходит солнце.

Наташа открыла глаза. Рыба сидел рядом и глядел на неё испытующе и тревожно.

– У них всё хорошо, – улыбнулась она, и тыльной стороной ладони вытерла слёзы. Как глупо, как смешно выглядят страхи, когда пересказываешь их внимательному и любящему человеку. Вскоре они вдвоём уже хохотали над Наташиным «возвращением в сентябрь».

– А знаешь, – отсмеявшись, призналась Наташа, – я всегда боялась, что где-то кто-то может обойтись без меня. Что меня где-то не будет – а ничего не рухнет, понимаешь? Потому что иначе – какой во мне смысл? Если можно и без меня. А теперь так хорошо, что они там справляются сами…

Она выдернула травинку и стала её покусывать. Потом продолжала:

– А вот как же, хотелось бы мне знать, все эти аристократики бедненькие жить будут теперь без твоих чашек?

– Найдут такого же другого, – отрезал Рыба.

– Правильно. А я другого такого не найду, – согласилась Наташа.

Рыба тоже сорвал травинку, попробовал укусить, но, видно, нашел её несъедобной и выплюнул. Провёл рукой по коротко остриженным волосам – причёска другая, а привычка никуда не исчезла, – и заговорил:

– А ведь и мне приснился кошмар с возвращением. Я даже успел добраться до своей мастерской и крушил уже готовые чашки. Был в ужасе от того, что делаю, но не мог остановиться. Крушил, понимаешь? Вообще-то они прочные, но в том сне разлетались вдребезги. И знаешь… По-моему, огня в них никакого не было. Как будто я никогда ничего не умел, и всё это мне только приснилось. Потом я проснулся здесь. Ты – рядом, и солнце восходит. Пока ты спала, я бродил туда-сюда, чтобы согреться. Там, у воды, нашел что-то похожее на материю. Ну и не удержался, стал лепить. Слепил.

Рыба усмехнулся невесело и достал из-за дерева дощечку, на которой расползалась беспомощная поделка из сырой глины, отдалённо похожая на чашку.

– Наверное, надо было обжечь, – подсказала Наташа.

– Раньше я обжигал их изнутри.

– Ты больше не знаменитый мастер драгоценных чашек?

– Получается, что нет.

Рыба посмотрел на свои руки – на руки, которые его предали, – и тихо произнёс:

– Мне всегда так важно было думать о себе: «Я принадлежу к почтенному лару. Я – не последний человек в этом ларе! Я – столичный мастер». И теперь я – как безродный житель окраин. Даже хуже. Теперь я никто. И я ничего не умею.

– И я ничего не умею. Мои московские контакты и наработки вряд ли пригодятся здесь. Но это не значит, что я – никто. Ты думаешь, что ты – это твоё умение лепить чашки с огоньками? Неправда! Ты – это ты! С чашками или без чашек. А я – это я. С красными волосами, розовыми волосами, с пепельными волосами или совсем без волос.

Рыба взял в руки предательский комок глины и начал нервно перекатывать его между ладонями. Потом спросил с тревогой:

– Но сейчас мы точно не спим, а? Я проснулся, потому что замёрз – здесь замёрз, под этим деревом. Накрыл тебя курткой, а сам бегал вокруг, как подстреленный в… э-э-э… спину варвар. Но вдруг мне приснилось, что я замёрз? А вдруг мы никогда не сможем окончательно проснуться? Что если окончательно проснуться – значит умереть? Или умереть – это окончательно уснуть?

– Всё это мы узнаем со временем, – беспечно ответила Наташа. – Но сейчас мы – живы! Мы проснулись. Мы проголодались. А нам ещё надо придумать или вспомнить, что тут едят на завтрак и чем за это платят. Как живут. Какие правила соблюдают. Поэтому давай просто условимся что ты – это ты. Я – это я. Сон – это сон. А сейчас – это сейчас. И если нам надоест, мы условимся как-нибудь по-другому.

Рыба всё ещё задумчиво мял в руках кусок глины, не пожелавший быть чашкой. Наконец отложил его в сторону, так ничего не добившись, и в сердцах произнёс:

– Да чтоб тебя ветром унесло!

Тяжелый маслянистый глиняный комочек вздрогнул. Потом медленно, словно его надували с помощью велосипедного насоса, стал раздаваться вширь. Наташа и Рыба молча наблюдали за этой трансформацией. Сравнявшись в размерах с крупным арбузом, глиняный шар поднялся над землёй и, неуверенно покачиваясь, как лодка без вёсел, попавшая в сильное течение, поплыл по воздуху. Налетел порыв ветра и подтолкнул его. Воздушный шар, слепленный из сырой глины, летел навстречу неизвестности, не подчиняясь законам физики.

– И стало по слову его, – прошептала Наташа, провожая взглядом глиняный дирижабль, – Поздравляю с переходом на новый уровень. Но чего-нибудь погрызть всё равно хочется.

Рыба достал из кармана рубашки печенье, прихваченное в чайной лавке – оно сохраняло прежний тонкий аромат, разве что немного раскрошилось. Потом легко встал на ноги и помог подняться Наташе.

Грызя печенье и вдыхая утренний, ещё прохладный воздух, они шагали по берегу в сторону чего-то, что было похоже на город. Очень скоро показалась крытая веранда чего-то, что было похоже на ресторан. Хотя, может быть, это была палуба двухмачтового корабля. Или арена цирка. Или терпящий бедствие магазинчик, нуждающийся в их помощи. Или площадка для выгула декоративных цветов. Всё зависело от того, как они условятся, когда подойдут поближе.

Content

Ольга Лукас
Спи ко мне

Глава первая. «Такси Вперёд!»

Глава вторая. Синие листья и зелёные волосы

Глава третья. Пстри-бздри!

Глава четвёртая. Агентство «Прямой и Весёлый»

Глава пятая. Гоголь откусил голову голубю

Глава шестая. Воин духа на деловых переговорах

Глава седьмая. Рыба зажигает огонь

Глава восьмая. Наташа и её команда

Глава девятая. Гора по имени Оруэлл

Глава десятая. Пять правил Натальи Ермолаевой

Глава одиннадцатая. Мир изменился за ночь

Глава двенадцатая. К чему приводит профилактика

Глава тринадцатая. Чёрные футболки и эльфийский плащ

Глава четырнадцатая. Хрупкий мир и жесткий мир

Глава пятнадцатая. Не телефон, а бергамот

Глава шестнадцатая. Гений дозвона

Глава семнадцатая. Мара и её пьеса

Глава восемнадцатая. Закат над Зелёным морем

Глава девятнадцатая. Круговорот грехов

Глава двадцатая. Краткая история «Свежих прикидов»

Глава двадцать первая. Аудиенция в замке

Глава двадцать вторая. Кладбище выходного дня

Глава двадцать третья. Жить реальной жизнью

Глава двадцать четвёртая. Потому что вчера концерт был

Глава двадцать пятая. Дремлет притихший

Глава двадцать шестая. Ночные голоса

Глава двадцать седьмая. Бессонница

Глава двадцать восьмая. Кое-что о способах открывать двери

Глава двадцать девятая. Сезон листопада

Глава тридцатая. Спасение манекена

Глава тридцать первая. Иноземец

Глава тридцать вторая. Сновидения с ловушками для сновидцев

Глава тридцать третья. Героические боги и богические герои

Глава тридцать четвёртая. Вторая буква, вторая цифра

Глава тридцать пятая. Сказки на ночь

Глава тридцать шестая. Какую траву ест ваша коза?

Глава тридцать седьмая. Робинзон звонит четырнадцатому

Глава тридцать восьмая. У Мамы на крыше

Глава тридцать девятая. Глаза в глаза

Глава сороковая. Пусть будет хорошо