Прем Шуньо

Алмазные дни с Ошо. Новая алмазная сутра

Посвящается десяти тысячам будд

OSHO является зарегистрированной торговой маркой и используются с разрешения Osho International Foundation.

Все права защищены.

Публикуется на основе Соглашения c Osho International Foundation, Banhofstr/52, 8001 Zurich, Switzerland, www.osho.com.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Предисловие

Думаю, это правильно, что мне выпала честь написать предисловие к книге Шуньо. Ведь она сама сказала, что именно я подвиг ее на путешествие в Индию семнадцать лет назад. И это я махал ей рукой у трапа отлетающего самолета. Ей предстояло стать ученицей и ближайшим последователем индийского мистика Ошо, покинувшего этот мир в 1990 году.

Перед вами история о пути посвящения, пути бхакти, в который отправился западный человек. Эта история о том, что на самом деле для западного человека означает искать, найти, последовать за истинным Учителем и с его помощью узреть врата просветления. Возможно, Ошо не станет мастером ни для вас, ни для меня, но, как не раз говорила сама Шуньо, истина заключена в одной старой поговорке: все пути сердца ведут к вершине одной и той же горы, и чем ближе к вершине, тем больше и больше тропы похожи одна на другую.

В течение пятнадцати лет Шуньо шла по пути, который предложил ей Ошо, – по пути просветления. В это же время она стирала его одежду и работала в ашраме. Она всегда была «тихоней», «Марией Магдалиной» – так иногда называли ее самые близкие друзья.

Темноволосая кельтская красавица, выросшая среди диких вересковых зарослей Корнуолла, в юности она переехала в Лондон, пытаясь как-то заработать на жизнь. Уже тогда она танцевала, искала любовь и смысл жизни. В 1975 году, бросив все, она уехала в Пуну, в Индию. Ей хотелось самой убедиться в том, что Ошо соответствует тому, о чем пишет. Она убедилась: Ошо соответствовал.

Он назвал ее Четаной. А позже, почти перед самой смертью, дал ей новое имя – Шуньо. Она с гордостью говорит, что оно означает «ноль».

Эта книга – искренний дневник человека, который отважился на путешествие по «американским горкам» своего внутреннего мира и мира вокруг. И хотя это путешествие оказалось опасным для жизни и для рассудка, в целом оно того стоило.

Прожив шесть лет в Пуне, вместе с Ошо Шуньо отправилась в Америку. В те нелегкие годы жизни в Орегоне, когда почти весь мир наблюдал за тем, как американское правительство усиленно пытается выжить их из страны, Шуньо была рядом с Ошо. Она разделила с ним и ужасные моменты, связанные с арестом в Северной Каролине, проведя в тюремном заключении несколько напряженных недель, хотя ей не было предъявлено никакого обвинения. В итоге их отпустили без каких-либо объяснений. Больной, измученный Ошо и еще несколько его самых близких друзей были вынуждены скитаться в поисках убежища, переезжая из страны в страну, терпеливо снося постоянные угрозы и оскорбления. Этим ранимым и вместе с тем потрясающим людям, ставшим одной большой семьей, пришлось выдержать годы ненависти и отвержения, прежде чем они набрались смелости и вернулись в Индию, которую Ошо покинул из-за интриг со стороны политиков. Когда они прилетели в Бомбей, в аэропорту собралась огромная толпа, желающая поприветствовать Ошо.

Шуньо была с ним и все последующие годы, наблюдая за тем, как быстро угасало его тело и как ярко при этом горел его внутренний свет. Несколько независимых друг от друга источников подтвердили, что его смертельная, изнурительная болезнь стала результатом отравления таллием во время заключения в одной из американских тюрем.

За несколько месяцев до своего ухода Ошо сказал Шуньо о том, что все это время она действительно следовала своему пути, и что теперь ее литературный язык стал яснее, а сердце чище, чем когда-либо прежде. Не сомневаюсь, что, читая книгу, вы соприкоснетесь с невероятно глубокой душой Шуньо.

Эта книга содержит в себе как минимум три сокровища. Во-первых, она описывает внутренний путь человека двадцатого столетия с такой искренностью и с такой точностью, что каждый, кто хоть раз пытался заглянуть в свой внутренний мир, узнает частичку себя. Во-вторых, тот, кто еще ни разу не рискнул, но очень хочет понять, что же такое «просветление», узнает, что на самом деле чувствуют люди, приближаясь к вершине того, что в последние тридцать лет цинично называется «движением к осознанности». Эта книга – свидетельство одного из самых ярких и интереснейших явлений нашего времени, а также отчет о постоянной борьбе между темными силами невежества и горящими свечами способности ясно видеть и понимать реальность. И, в-третьих, из-за того, что путь Шуньо совпал с путем человека, оставившего неизгладимый след в нашей истории, человека, которого многие несведущие умы считают основателем секты, ее трезвая история – это чрезвычайно ценный взгляд на происходящие события того времени.

Кроме того, оглядываясь назад, мы понимаем, что самыми интересными людьми оказываются те, кто не боялся жить в согласии со своими мечтами и своей внутренней природой. Именно такие люди глубоко трогают нас и заставляют о многом задуматься.

Доктор Лоуренс Блейр – автор книг и одноименных фильмов «Ритмы видений» и «Кольцо из огня», кинорежиссер, лектор

Пролог

Каждый день дровосек ходил в лес, чтобы срубить несколько деревьев и заработать себе на хлеб. Но часто он возвращался домой голодным, потому что шел дождь, или было слишком жарко, а иногда – слишком холодно.

В том лесу жил старик. Он видел, что дровосек не молод, что здоровье его уже не очень, что часто дровосек возвращается домой ни с чем, хотя и трудится целыми днями не покладая рук.

И однажды старик спросил:

– Почему бы тебе не зайти чуть дальше в лес?

– И что же я там найду? – удивился дровосек. – Еще больше деревьев?! Только зря придется тащить дрова лишние мили!

– Нет, – воскликнул мудрый старик, – там, в лесу, ты найдешь медный рудник. Набери руды, и тебе хватит на целую неделю. Не нужно будет надрываться здесь каждый день.

«А вдруг и вправду найду», – подумал дровосек и пошел поглубже в лес. Там он действительно нашел медную руду. Он был так счастлив! Вернувшись к старику, он припал к его стопам.

– Не радуйся слишком сильно, – сказал старик, – лучше зайди в лес еще дальше.

– Зачем? – удивился дровосек. – Ведь теперь мне хватит еды на целую неделю.

– И все же… – настаивал старик.

– Но ведь тогда я потеряю медный рудник!

– Иди, ничего не бойся. Конечно, медный рудник останется позади, зато дальше ты найдешь залежи серебра, и тебе хватит еды на целых три месяца.

«Старик оказался прав насчет медного рудника, – подумал дровосек, – может, мне и с серебром повезет?»

Он отправился в путь и действительно нашел серебряный рудник. Назад он возвращался, пританцовывая.

– Уж и не знаю, как мне тебя благодарить! – радостно воскликнул дровосек. – Мое счастье безгранично! Что я могу для тебя сделать?

Чуть дальше есть еще и золотой рудник, – улыбнувшись, ответил старик.

Дровосек задумался. Прежде он был бедным человеком, а теперь у него в руках такое богатство, о котором он и мечтать не смел. Но раз уж старик говорит… Кто знает, может, он снова прав? И дровосек отважился и нашел золотой рудник. Теперь ему хватило бы еды на целый год. Но старик сказал:

– Пройдет немало времени, прежде чем ты вновь сюда придешь. Я очень стар и, когда ты вернешься, меня, возможно, здесь уже не будет, так что я должен тебе сказать кое-что еще. Не останавливайся на золоте, пойди еще немного дальше…

– Но зачем? – искренне удивился дровосек. – Для чего все это? Ты показываешь мне что-то, и в тот момент, когда я это нахожу, ты предлагаешь мне все бросить и идти дальше. Я ведь нашел золотой рудник!

Но мудрый старик ответил:

– В нескольких шагах от него есть алмазные копи.

В тот же день дровосек оправился на поиски и нашел их.

– Этого хватит на всю жизнь, – воскликнул он. Набрав целую груду алмазов, он вернулся к старику.

– Мы, возможно, больше никогда не встретимся, – сказал тот. – Поэтому вот тебе мои последние слова: теперь, когда у тебя есть все, что тебе нужно, и тебе хватит этого на всю жизнь, ИДИ ВНУТРЬ СЕБЯ! Забудь про лес, про медный рудник, про серебряный и золотой, да и про алмазный тоже. Теперь я открою тебе последнюю тайну: все самое ценное скрыто у тебя внутри. Тебе больше нечего искать снаружи, у тебя все есть. Так что просто посиди здесь, рядом со мной.

Дровосек воскликнул:

– Да, именно об этом я и хотел спросить. Вокруг тебя столько богатств, почему же ты сидишь здесь и ничего с ними не делаешь? Я много раз задавал этот вопрос себе. А сейчас я спрашиваю тебя: почему ты не заберешь все эти богатства? Ведь только ты о них знаешь. Чего же ты сидишь под этим деревом?

И старик ответил:

– После того, как я нашел алмазы, мой мастер сказал мне: «А теперь садись и ПУТЕШЕСТВУЙ ВНУТРЬ».

Глава 1

Я – здесь

– Ты что-то хочешь сказать?

Голос внутри меня кричит:

– Я здесь, я здесь, – но слова будто застряли в горле и никак не могут вырваться наружу.

А потом глаза…

Когда Мастер смотрит ученику в глаза, смотрит и смотрит… он видит целую жизнь, он видит все: прошлое, настоящее и будущее. Для Мастера ученик абсолютно прозрачен, внутри ученика Мастер видит нереализовавшегося Будду. Что мне оставалось делать? Я могла лишь сидеть перед ним, позволяя ему проникать все глубже и глубже в мой внутренний мир, потому что только так и можно отыскать бриллиант. Мне было страшно, ведь он мог увидеть там то, что я предпочла бы скрыть. Но он смотрел на меня с такой любовью, что единственное слово, которое я могла произнести, было «да». Иногда от такого взгляда в памяти не остается и следа – только лишь чувство полнейшего восторга, огромной радости и прилив энергии, подобный мощному взрыву.

Такой была моя первая встреча с мистиком Ошо весной 1976 года в Индии.

Почти за год до этого я стояла в своей чисто прибранной кухне в лондонской квартире и чувствовала, что моя жизнь или, по крайней мере, то, как я живу, вот-вот закончится. Это было такое явное ощущение, какое бывает при перемене погоды перед дождем. Хотя для такого чувства не было никаких видимых причин. Друзья смотрели на меня и удивлялись. «С тобой точно что-то происходит», – говорили они. А что я могла ответить? Почему каждое лето лебеди прилетают на озеро Мансовар в Гималаях? Откуда они знают, что пора отправляться в путь, как они находят дорогу? У меня было все, чего я хотела: легкая и счастливая жизнь, множество друзей, любимый. Я работала именно на той работе, о которой мечтала. И я думала: «Это все. Больше мне нечего желать». Но в то же время я уже ощущала ветер перемен, чувствовала его загадочный аромат. Хотя и представить себе не могла, к чему меня приведут эти перемены.

Однажды, зайдя в книжную лавку на Портобелло Роуд, я случайно обнаружила книгу «Взрыв тишины» Ошо. Книга приятно пахла благовониями.

В течение многих лет я была на гребне волны. Я знала, что колесо фортуны рано или поздно повернется, и мне хотелось быть готовой. Вместе с моим другом Лоуренсом мы отправились на Ибицу. Лоуренс был высоким, темноволосым, симпатичным доктором мистических наук. Он видел магию буквально во всем и мог виртуозно передавать ее как вербально, так и посредством кино и литературы. Он только что закончил свою первую книгу «Ритмы видений» и имел законное право как следует отдохнуть. Прибыв в аэропорт Ибицы, я впервые увидела мать Лоуренса Лидию. Много лет она жила в духовной общине в Индонезии, а также училась в школе Гурджиева. В аэропорту она стояла, подняв обе руки вверх, желая нас поприветствовать. Я до сих пор так помню нашу первую встречу, как будто это было только вчера. Лидия стала моей духовной матерью. У нас очень близкие и глубокие отношения. Порой мне кажется, что мы знаем друг друга целую вечность.

В ее красивом, построенном в традиционном для Ибицы стиле доме мы уселись возле камина, в котором уютно потрескивали сосновые поленья, и принялись обсуждать «Взрыв тишины». Я хотела понять, «безопасно» ли все это. Лидия заверила меня, что медитировать – совершенно не страшно и что я обязательно должна попробовать. Меня смутило то, что было написано на обратной стороне книги относительно биографии Ошо. Там говорилось, что в предпоследнем своем воплощении, семьсот лет назад, он жил в Тибете. Это было слишком уж не похоже на правду. Но я помню, как Лоуренс взглянул на меня, подняв брови, когда я сказала: «Ну, не думаю, что этот человек окажется для меня совершенным духовным мастером, потому что как он может быть для меня совершенным, если я сама не знаю, чего ищу».

Каждый, кто хоть раз бывал на Ибице, знает, что этот остров вызывает массу эмоций и сильных чувств. Им правит богиня Танет, покровительница женщин, а Скорпион – астрологический знак острова, что означает глубину и насыщенность, таинственность и магию. Конечно, это был всего лишь отпуск, и я не стремилась к чему-то сверхъестественному. Мне нравилось работать в саду у Лидии, я проводила там все дни напролет. Было приятно ощущать связь с землей и совершенно не хотелось ни на пляж, ни в какие-либо другие места, посещаемые туристами.

На Ибице я впервые погрузилась в медитацию, получила опыт бытия «здесь и сейчас». Это произошло случайно, в силу полнейшей необходимости.

Как-то мы с Лоуренсом и еще несколькими нашими друзьями отправились на пикник. В какой-то момент я решила побродить по окрестностям, собрать для Лидии букет цветов. В последнее время ей нездоровилось, и она осталась дома. Гуляя по острову, я обнаружила заросли кустов примерно с меня ростом, усыпанные огромными розовыми и белыми цветами. Я попыталась сорвать цветок, но это оказалось не так просто. Тогда мне пришлось отламывать ветки, повреждая таким образом сам куст. Сломав несколько веток, я увидела, что из мест надлома сочится белая жидкость. Мне стало плохо, было похоже, что куст истекает кровью. И тогда я сказала кусту: «Что ж, если я так жестоко поранила тебя, то давай я хотя бы залижу твои раны». Я слизнула белый сок с нескольких веток, взяла цветы и повернула к друзьям. Неожиданно я почувствовала, как задняя часть языка и все мое горло онемели, словно мне сделали укол новокаина в кабинете у зубного.

Как только я подошла к друзьям, сидевшим неподалеку на поляне, одна женщина вскочила и побежала ко мне. «Сейчас же выброси эти цветы и сходи вымой руки, – взволнованно крикнула она. – Эти растения смертельно ядовиты». Но их белый сок был уже во мне. Я поняла, что если сейчас расскажу о том, что наделала, эти люди просто с ума сойдут. И тогда я действительно заболею. «По близости нет ни одной больницы, – сказала я себе. – Ничего нельзя сделать. Остается только принять тот факт, что внутри меня яд, и пусть он станет частью меня». Я так и не рассказала друзьям о своем опрометчивом поступке.

Дорога домой показалась мне бесконечной, и я предпочитала молчать. Друзья наперебой рассказывали истории о людях, умерших от яда этих коварных красавцев. Недавно в этих краях погибла целая семья: мать, отец и двое детей. Они жарили шашлык, а вместо шампуров использовали ветки этого растения.

В машине было много народу, и от этого было жарко. Я сидела у Лоуренса на коленях. Наклонив голову, я смотрела в окно. Я все еще чувствовала онемение в горле. И тогда я сказала себе: «Со мной будет все в порядке, если только я сумею согласиться с тем, что внутри меня яд, и расслабиться». Я заключила с цветами безмолвную сделку: их яд будет храниться в моем организме, не причиняя мне никакого вреда, до тех пор, пока я сознательно не решу отравиться. Я не знала, что это значит, но так подсказывал мне мой внутренний голос.

Мы подъехали к дому Лидии, начинало темнеть. Я до сих пор помню, каким невероятно красивым было в тот вечер небо, окрашенное лучами уходящего солнца, поблескивающего среди ветвей миндального дерева. Мы приготовили ужин. Я проглотила еду, не сказав ни слова. Меня как будто перенесло в «здесь и сейчас», потому что каждый момент моей жизни мог оказаться последним. Меня слегка тошнило, и кружилась голова. Но все, что я делала, было исполнено глубочайшего смысла. Неожиданно моя жизнь стала очень насыщенной. Я осознавала все происходящее так ясно, как никогда прежде. Я осознавала себя, свое тело, чувствовала биение сердца, обращала внимание на каждое свое движение. Мне не хотелось сидеть. Поэтому я вскочила и начала убирать со стола. Лидия и Лоуренс несколько раз звали меня посидеть с ними, и вообще, какого черта я «все время кручусь на кухне». Но я чувствовала себя совершенно спокойно. Я почти ни о чем не думала.

Засыпая в ту ночь, мне было интересно, смогу ли я завтра проснуться. Я совершенно отчетливо помню комнату, помню, какой она была, когда я взглянула на нее в последний раз перед тем, как закрыть глаза. Она произвела на меня неизгладимое впечатление.

На следующее утро я проснулась абсолютно здоровой. Позже я прочитала в энциклопедии: «Олеандр – южный вечнозеленый кустарник или небольшое деревце… обладает ядовитым, похожим на молоко соком. Наиболее известен как олеандр обыкновенный или как рододендрон. Произрастает в Средиземноморье и на территории субтропической Азии. Был описан еще греком Плинием, отмечавшим его ядовитые свойства и красоту цветов».

Но дело не в этом. Тогда я впервые поняла, что значит жить в моменте, осознавать каждый свой вздох, каждое движение. То были мои первые шаги на Пути.

В другой раз нас с Лоуренсом и Лидией пригласили на коктейль. Среди гостей было много богачей, титулованных и довольно чопорных особ. Друг, пригласивший нас на вечеринку, любил собирать вокруг себя разных интересных людей. Думаю, что именно поэтому мы получили приглашение: мы были своего рода «эксцентричным обрамлением» праздника на фоне других гостей.

В какой-то момент, в самый разгар вечеринки где-то на соседней улице, должно быть, машина сбила собаку. Поскольку все окна в доме были открыты, пронзительный вопль раненого существа заполнил собою весь дом, в котором титулованные гости чинно потягивали коктейли и вежливо беседовали между собой. Поймите меня правильно, я никогда и нигде раньше не закатывала сцен. В конце концов, я англичанка и всегда была «тихоней». Но отчаянный вой собаки так сильно разбередил мою душу, затронул что-то очень-очень глубокое внутри меня, что я начала выть вместе с ней. Я совершенно не думала о том, что «настоящие леди так себя не ведут», или что это социально неприемлемо, или что люди посчитают меня сумасшедшей. Я упала на пол и стала скулить, полностью растворившись в боли раненого животного.

Открыв глаза, я увидела, как последний гость в панике закрывает за собой дверь. В комнате не было никого, кроме Лоуренса, Лидии, меня и хозяина дома. Даже Лидия, которая, в сущности, не придерживалась общественных норм приличия, выглядела слегка смущенной и обеспокоенной. Она опустилась рядом со мной на колени и спросила: «Детка, с тобой все в порядке?» Я же чувствовала себя великолепно, как никогда. Что-то мое очень глубокое вырвалось наружу. Это было потрясающе красиво. А хозяин дома был просто в восторге. Думаю, он был доволен тем, что его вечеринка послужила отличным поводом для сплетен и пересудов.

Да, отпуск мой поистине удался! В последующие несколько недель я видела лица без телесной оболочки, никому, конечно же, об этом не рассказывая. А один раз я слышала поющие голоса. Вот тогда я и решила, что по возвращении в Лондон, как только у меня появится возможность, я тут же отправлюсь к Ошо, в его медитационный центр, и начну медитировать. Было такое ощущение, что запутанный клубок моей жизни начинает потихоньку распутываться.

До этого я никогда не участвовала в религиозных группах и не общалась с учителями мистики. Лишь время от времени я читала книжки то Кришнамурти, то что-нибудь о дзен, но никогда не считала себя настоящим искателем.

А что вообще означает быть искателем? Для меня это означает знание того, что есть нечто большее, чем ты испытываешь. Ты знаешь, что жива лишь какая-то часть тебя, но со всем существом контакта у тебя нет. Ты чувствуешь, что в жизни есть нечто большее, гораздо большее. И ты можешь это найти, и тогда ты отправляешься в Путь.

Я чувствовала, как что-то внутри меня зашевелилось, словно начало ворочаться во сне. Может быть, я слышала отдаленный зов древнего мудреца. Позже я узнала это чувство в словах Ошо. Хотя нам и казалось, что это мы его нашли, но это было не так. «Я звал вас», – как-то сказал нам Ошо.

Знаю, что тогда я воспринимала происходящее не таким, каким оно было на самом деле. И я помню, что, перед тем как уехать в Индию, я решила попрощаться с моим любимым Корнуоллом, с его скалами и небольшой бухтой, в которой я провела все детство. Глядя на возвышающиеся громады, я сказала: «Я приеду к вам снова только тогда, когда научусь видеть вас по-настоящему». Уже тогда я понимала, что мне еще многому предстоит научиться.

В первый раз я пришла в медитационный центр не вовремя – медитация только что закончилась. Центр находился в лондонском полуподвальном помещении на Белл-Стрит. Рядом располагался овощной рынок, и вокруг было полно народу. Войдя внутрь, я попала в длинный, выкрашенный в белый цвет коридор метра полтора высотой. По обеим сторонам лежали подушки. Это была так называемая «гостиная», в которой саньясины время от времени собирались попить чаю и посплетничать. Идя по коридору, я то и дело встречалась с саньясинами, выходившими из другого зала после медитации. Это были мужчины и женщины, обнаженные и вспотевшие! «Какая же это медитация?!» – подумала я про себя. Оглядевшись по сторонам, я заметила, что стены коридора увешаны фотографиями мужчины. Я решила, что это и есть Ошо. Так много фотографий, а все эти люди сидят у его ног! «Да кто он такой? – удивилась я. – Он что для них – кинозвезда? Или еще кто?» Нет, это место было явно не для меня. Я вылетела оттуда в гневе и всю дорогу до дома шла пешком. Я была в такой ярости, что даже не подумала сесть на автобус или поймать такси, хотя дорога была не близкой.

В ту ночь мне приснилось, что я усиленно что-то делаю. Не помню что, но помню свои ощущения. Я очень хотела это сделать и старалась изо всех сил, и после двух лет упорного труда мне вручили подарок. Подарок мне протянул мой друг, которого я знала и любила уже много лет. Он недавно принял саньясу и теперь его звали Риши. Я протянула руки, чтобы получить подарок, но в руках ничего не увидела. И какой-то голос сказал: «Ну, не знаю! Ты работала два года и все равно не понимаешь, что получила. Ты даже не можешь это увидеть!» Но мне было все равно. Я знала, что мне предстоит трудиться два года, а потом еще два. Неожиданно я почувствовала сзади порыв ветра и посмотрела на горизонт. Оказалось, что я могу видеть бесконечную даль.

Впечатление было таким сильным, что я проснулась и сказала себе: «Это наверняка связано с медитационным центром. Нужно еще раз туда сходить». А на следующее утро я уже делала Динамическую медитацию.

Эта медитация перевернула всю мою жизнь. Участники делали ее обнаженными, но вскоре я поняла, что в этом не было ничего сексуального. Наоборот, я чувствовала, что мое тело никого особо не интересует. К тому же у всех на глазах были повязки. Медитация проходила под музыку. Первая стадия медитации заключалась в хаотическом дыхании. Вторая стадия – катарсис, высвобождение эмоций. Я думала, что не подавляю эмоции и что мне не от чего освобождаться, поэтому во время второй стадии просто танцевала. Но через несколько дней я вдруг увидела себя высокой амазонкой, стоящей на вершине холма. Я кричала, и мой крик был таким громким, таким первобытным, что заполнил собой всю вселенную. Так, по крайней мере, мне казалось. Я кричала в темноте. Это были агония и боль всего прошлого человечества. Но я сама чувствовала себя отстраненной, как будто лишь наблюдала за какой-то девушкой и слышала чей-то чужой крик.

Катарсис помогает очиститься перед медитацией. Я поняла, что не могу просто сидеть и медитировать, потому что в голове у меня слишком много мыслей. Тогда я на самом деле думала, что я – это мой ум. Я не могла отделить постоянно крутящиеся в голове мысли от внутреннего существа. Я понятия не имела, что такое сознание. Я знала только мысли. Но после того, что со мной произошло во время Динамики, я поняла: во мне гораздо больше всего, чем я предполагаю.

В другой раз во время катарсиса я ощутила, будто мое тело – вовсе не мое. Оно превратилось в один сплошной горб. Мое лицо исказилось, рот открылся, а глаза рассредоточенно блуждали из стороны в сторону. Вся левая половина тела вдруг куда-то провалилась, а изо рта начали вырываться странные звуки, словно я разучилась говорить. Я забилась в угол, и у меня было чувство, что никто в целом мире не способен меня понять. Но самым сильным ощущением была любовь. Любовь окутала все это странное «существо», коим теперь являлось мое тело. Я чувствовала себя мужчиной, и этот обезображенный горбун был полон любви, нежности и ласки, такой красивой, такой трогательной. Мне не нужны были объяснения. Очередной раз я смотрела на все со стороны, наблюдала за тем, что со мной происходило. Мне не было страшно, скорее наоборот, почему-то все это казалось мне вполне естественным. И все же я много лет никому не рассказывала о своих переживаниях, потому что боялась, что меня сочтут сумасшедшей.

На третьей стадии медитации в течение десяти минут мы прыгали с поднятыми вверх руками и кричали: «Ху! Ху!». Потом раздавалась команда «СТОП!», и все замирали на месте. Во время четвертой стадии сама собой начиналась медитация. Ничего не нужно было делать. Только просто быть. Затем шла заключительная стадия, во время которой мы танцевали, празднуя бытие, и это тоже происходило очень естественно, само собой.

Я делала Динамическую медитацию каждый вечер в течение примерно полугода. Однажды, после первых нескольких раз, меня задержала полиция. Я вышла из центра в полном блаженстве, будто под действием наркотиков. Белл Стрит – одна из самых неприятных улиц Лондона. Она находится в стороне от Харроу Роуд, на пути к аэропорту. На ней всегда полно грузовиков и тяжелого транспорта. Недалеко от нее расположена железнодорожная станция Пэддингтон, и повсюду, куда ни глянь, стоят лишь старые, отвратительные дома из красного кирпича. А я шла среди этого хаотического безобразия серости и дымных машин, смотрела по сторонам и говорила себе: «Как же все это красиво!» Удивительным было и то, что я ни разу не опоздала на медитацию. Каждый вечер ровно в шесть я садилась на автобус и ехала до Пэддингтона. Я спрашивала себя: «Что это со мной случилось? Я всегда и везде опаздываю – и в школу, и на работу, и даже на свидания».

Саньяса тех дней состояла из трех несложных правил. Во-первых, нужно было носить малу – деревянное ожерелье, состоящее из ста восьми бусин и пластикового медальона с фотографией Ошо. Малу, только без фотографии, обычные саньясины в Индии носят уже много тысяч лет. Во-вторых, саньясины Ошо постоянно носили оранжевые одежды и, в-третьих, называли себя санскритскими именами, освобождаясь таким образом от старого имени и связанных с ним ассоциаций. Каково же было мое удивление, когда в Индии я впервые увидела «традиционных саньясинов». Они были одеты в точности как я, во все оранжевое. И у каждого была мала. Могу себе представить, каким ударом было для них видеть западного человека, да еще женщину, одетую так же, как их «святые». Традиционные саньясины отрекались от мира. Обычно это уже были люди в возрасте. Естественно, среди них не было женщин. И, конечно, ни одного саньясина нельзя было встретить в сопровождении женщины. Теперь (когда я пишу эту книгу) мы больше не носим малу и можем одеваться, во что хотим. Наверное, все эти атрибуты просто больше не нужны.

Желание носить оранжевое возникло во мне спонтанно. Я и не подозревала, что это было одним из правил. А мала стала для меня абсолютной необходимостью, потому что до того, как она у меня появилась, я постоянно чувствовала, что что-то потеряла. Это ощущение стало приходить ко мне почти сразу после того, как я начала медитировать. Я задыхалась и хваталась руками за грудь, как будто потеряла дорогие бусы. Из-за того, что это случалось со мной где угодно, я несколько раз попадала в неловкие ситуации. В конце концов, я подумала: «Черт, мне нужно раздобыть одно из этих ожерелий».

Саньясины, с которыми я познакомилась в центре, понравились мне не слишком. Например, до этого я никогда не встречала женщин без макияжа, а здесь у многих из них были бледные неухоженные лица, а на голове возвышалось нечто длинное и бесформенное. Мужчины же показались мне чересчур женственными. Я бы не стала приглашать этих людей к себе в гости и знакомить с друзьями. Однако что-то в них меня все же привлекало, и я все больше и больше времени проводила в медитационном центре и все реже появлялась на вечеринках у друзей.

Была в центре одна женщина. Каждый вечер, придя на медитацию, я видела, как она сидит в круглом белом коридоре и вяжет цветной шарф. Она не была саньясинкой, и, как я узнала из разговоров, за молодым, привлекательным лицом и увлечением афганской одеждой и тибетской обувью скрывалась успешная деловая женщина – адвокат. Ее звали Сью Эпплтон, но вскоре она сменила имя на Анандо. Тогда я и представить себе не могла, что наши жизни переплетутся впоследствии так же ярко, как нити того этнического шарфа, который она вязала.

Еще одну женщину, с которой я познакомилась, звали Сьюзен, а чуть позже – Савита. Она была бухгалтером, но ее простой и домашний вид отлично маскировал ее натуру. Впоследствии именно она сыграет основную роль в разрушении многих жизней. Ее талантливое обращение с цифрами позволит ей получить доступ к миллионам долларов и сделает ее преступницей. Но это будет позже, а пока мы вместе участвовали в группе, проходившей в загородном доме в Саффолке. В течение всей группы мы не общались друг с другом, но в самом конце ведущие выключили свет и в полнейшей темноте попросили нас снять одежду и сложить ее в углу комнаты. Затем каждый из нас подходил к куче и брал оттуда наугад чьи-то вещи. Когда свет загорелся вновь, я увидела, что моя одежда досталась Сьюзен. Мы мельком взглянули друг на друга. Ощущение было странное: будто без нашего согласия, но с большими церемониями нас сделали кровными родственниками. То была связь, которой я вовсе не горжусь.

Медитации давали мне не только огромную радость, но и четкое понимание того, что все, что я знала до сих пор, утратило для меня свое значение. Если раньше я любила ходить в ночные клубы и на вечеринки, то теперь стала замечать, что лица людей, для которых я так старательно наряжалась и красилась, были безжизненны и ничего не выражали. Даже самые богатые из моих знакомых выглядели так, словно в душе у них зияла огромная дыра, а друзья-интеллектуалы могли пространно рассуждать на любую тему, рассеянно глядя сквозь собеседника. Однажды, разговаривая с моим другом на открытии его выставки в художественной галерее, я заметила, что хотя мы и разговариваем, но его рядом нет! Я видела его отсутствующий взгляд, похоже, мыслями и сердцем он было где-то очень далеко. Он даже не заметил, что я остановилась на полуслове и удивленно на него уставилась.

Вокруг была сплошная фальшь. Я написала Ошо огромное количество писем, в которых спрашивала: «Почему в мире нет ничего настоящего?» К счастью, у меня хватило ума не отсылать большую часть этих опусов. Тогда я еще только начала медитировать, и многое для меня открывалось заново. Когда я внимательно посмотрела на свою жизнь и окружавших меня людей, мне стало не по себе. Иногда мне становилось страшно от того, что я видела. В первые месяцы медитации я узнала очень много нового и необычного. Динамическая медитация пробудила во мне энергию. Это придало моему взгляду свежесть и ясность. Так я стала искателем.

Два раза в неделю я подрабатывала секретаршей у нескольких модных фотографов и их друга-художника, который вечно носил все синее и жил с такой же синей женой и ребенком, в синем доме с синими коврами и синей мебелью, с синими картинами на синих стенах. Когда я начала носить оранжевое, он подумал, что я сошла с ума! Он позвонил фотографам и взволновано сообщил им, что я тронулась рассудком, потому что начала медитировать. Они ужасно удивились и сказали, что из всех, кого они знают, мне меньше всего нужна медитация. «Ты же всегда такая счастливая и расслабленная», – недоумевали они.

Двое других моих знакомых отвели меня в сторону и очень серьезным тоном спросили, не употребляю ли я наркотики. «Нет, – громко ответила я, – я медитирую».

Раз в неделю я работала на одного актера, была его, как он сам выражался, личным ассистентом. На самом деле, большую часть времени я лишь слушала его болтовню. Он был чрезвычайно красивым, богатым молодым человеком. Однако время от времени он напивался, ломал всю мебель и разбивал окна, отчего его руки все время были в кровавых ссадинах. Он сказал, что медитация – это пустая трата времени и что он никогда в жизни не даст мне денег, хотя мог бы.

Вскоре я поняла, что очень хочу увидеть человека, придумавшего все то, что так сильно изменило мою жизнь. Я не могла дождаться того дня, когда же, наконец, приму саньясу. Церемония посвящения проходила в Лондоне, и вел ее Шьям Сингха, человек, обладающий мятежным духом; это был настоящий тигр с горящими желто-зелеными глазами, невероятно харизматичный и мудрый. Тогда он мне очень помог, но вскоре наши пути разошлись. Он вручил мне бумагу, на которой рукой Ошо было написано мое имя – Ма Дхарма Четана. В те дни было новолуние в Скорпионе, в Восьмом доме зодиака, и я чувствовала, что это благоприятное начало для моей новой жизни.

В своем первом письме к Ошо (я обратилась к нему как к «Господину полной луны», что и является значением слова Раджниш{ Раджниш – Ачарья Шри Раджниш, затем Бхагван Шри Раджниш, затем Шри Раджниш Зорба Будда. Так звали Ошо до начала 1989 года.}) я написала, что слышала его слова о пути, но чувствую себя настолько потерянной, что не могу отыскать даже собственные ноги, чтобы хотя бы поставить их на путь. И получала ответ: «Приезжай, просто приезжай, с ногами или без». Так романтично – и с юмором. Было ощущение, что Ошо подмигнул мне и улыбнулся.

Я назначила дату своего отъезда в Индию. У меня не было денег, но я решила, что поеду в любом случае, и неважно, будет у меня билет или нет.

Я собрала все, что у меня было, как будто и не думала возвращаться. Двух своих кошек я отдала одной эксцентричной старушке, жившей в деревне. У нее и без того было сотни две котов. Моих же она поместила в отдельный домик, стоявший у нее в саду.

Собаку ши-тцу по кличке Бест я отвезла родителям в Корнуолл. Они, кстати, довольно легко восприняли мой «новый каприз, который скоро пройдет». Мама даже каждое утро ходила со мной на берег, где я делала «Динамическую». Гуляя вместе со мной по нашему небольшому городку, она время от времени останавливалась и с гордостью сообщала соседям и лавочникам, что «наша Сандра теперь медитирует». Но через несколько дней она забеспокоилась, решив, что медитировать каждое утро – это уж слишком. «Ты либо сойдешь с ума, либо попадешь в монастырь», – с тревогой сказала она. Моя мать была прекрасна в своей наивности. А отец обладал отличным чувством юмора. Я попрощалась с бабушкой, братом и сестрой. Обнимаясь с родителями, я плакала. А потом долго махала им рукой, высунувшись из окна поезда, отъезжавшего от перрона старенькой станции на холме в Лизкирд. Я думала, что уезжаю навсегда и никогда больше не увижу своих родных.

Лоуренс отвез меня в Лондонский аэропорт и пожелал мне счастливого путешествия во внутренний мир, в то время как он сам отравлялся в путешествие по миру внешнему – от Голливуда до примитивных племен Новой Гвинеи. Мы не знали, встретимся ли мы когда-нибудь еще. Со слезами на глазах я спросила: «Как ты думаешь, я смогу там заниматься йогой?» Он обнял меня одной рукой и сказал: «Там можно много чем заниматься, и я уверен, ты многому научишься».

Глава 2

Светящаяся темнота

Проведя всего лишь ночь в индийском отеле в Пуне, я решила оставить поиски истины. Снаружи отель выглядел еще куда ни шло. Я очень устала, поскольку была потрясена и шокирована тем, что увидела в Индийском аэропорту и на вокзале. Мне показалось, что это вовсе не вокзал, а лагерь для беженцев: целые семьи спали на грудах тюков прямо посреди платформы, по которой оголтелые пассажиры сновали туда-сюда. Голодные оборванцы и калеки тянули меня за одежду, требуя какой-нибудь подачки. Они смотрели на меня так, будто хотели целиком меня проглотить. Носильщики и таксисты кричали друг на друга, и в какой-то момент дело даже дошло до драки. Один из них ударил другого по лицу и начал душить – и все из-за клиентов. И везде толпы народу. Просто какое-то демографическое наваждение!

В номере отеля на стене я увидела самое отвратительное чешуйчатое существо, которое когда-либо встречала. Это был огромный таракан длиной около восьми сантиметров, и он на меня полетел. Тогда уже «взлетела» я. Я кричала так громко, что ко мне стали стучаться.

Я до сих пор помню, какое удивление и недоверие отобразилось на лице хозяина отеля, когда он понял, что весь этот шум-гам из-за безобидного таракана.

Повернув в ванной кран, я с удивлением обнаружила, что вода протекает сквозь раковину и льется прямо мне на ноги. Видимо, строители что-то недоделали, потому что трубы, соединяющей раковину со сливом, просто не было. Я пошла к портье и попыталась объяснить, что случилось. Но потом взяла менеджера за руку, отвела в номер и показала ему раковину без дна. Однако он так и не понял, в чем, собственно, проблема. Других свободных номеров в отеле не было.

Кровать представляла собой металлическую раму, выкрашенную когда-то в голубой цвет. Пружины кровати торчали в разные стороны и больно врезались в тело через очень тонкий матрас. Сверху лежали две истертые простыни, которые уже очень давно не менялись. Но самым ужасным была нарисованная на стене кровавая свастика. Я решила, что это знак какой-нибудь черной магии. Тогда я еще не знала, что свастика – это буддийский символ, означающий удачу. А Гитлер, случайно или нет, перевернул ее, и она стала символом зла. К тому же она была нарисована не кровью, а травкой, которая, если ее пожевать, становится красной. У нее такое же действие, как и у табака. Эта травка очень популярна в Индии, и ее остатки можно встретить повсюду, индусы сплевывают их где попало.

Было поздно, и я не хотела выходить на улицу, полную несущихся куда-то сумасшедших людей. Поэтому я сидела всю ночь, одетая, на кровати, не решаясь на нее лечь, и плакала.

В какой-то момент я все же уснула, свернувшись калачиком. Разбудили меня громкие звуки радио, передававшего музыку из индийского кинофильма, и крики людей в коридоре. Проснувшись, я решила устроить себе короткий отдых там, где есть солнце, и затем вернуться в Лондон. Но у меня с собой было несколько книг, которые я должна была передать в библиотеку ашрама. Так что я взяла рикшу и отправилась в ашрам. Оттуда я собиралась поехать на побережье. Но едва я ступила одной ногой на землю, выбираясь из повозки, как, подняв глаза, увидела перед собой Риши. Это был он, тот мужчина из моего сна, который вручил мне «подарок» за то, что я усердно работала целых два года. Риши отвел меня к себе домой, нашел для меня кровать, и там я провела целую неделю. Только после этого я пришла в себя.

Я начала посещать беседы, проводившиеся на хинди. Ошо в то время давал дискурсы каждое утро: один месяц – на хинди, следующий месяц – на английском. В тот месяц беседы шли на хинди. Поначалу я не могла оценить всю красоту и грацию Ошо, но что-то в нем определенно было. Мастер находится на таком уровне сознания, что обычному человеку трудно его понять. Только скрытая, мистическая часть человека, та, которая может чувствовать волшебство жизни, как-то находит путь к Мастеру и узнает его.

Слушать непонятный язык два часа, сидя на мраморном полу, кажется полнейшим сумасшествием. Но зал Чжуан-цзы, с его невероятно высокой крышей, поддерживаемой колоннами, был открыт со всех сторон. За ним начинался сад, такой роскошный и экзотический, что сидеть в этом зале было одно удовольствие. А голос Ошо, говорившего на хинди, звучал для меня как самая чудесная музыка, которую я когда-либо слышала. Я не пропустила ни одного дискурса. Они нравились мне даже больше, чем на английском.

Во время муссонов, в сезон дождей людей в ашраме было мало (иногда не больше ста человек). Я слушала, как дождь барабанит по листьям окружающих нас джунглей. В такие дни было очень легко погрузиться в медитацию, даже не заметив этого. Обычно дискурсы шли два часа и заканчивались фразой на хинди «Адж Итна Ии» (на сегодня достаточно), и я каждый раз думала: «Ой, нет! Я ведь только что села». Я сидела и чувствовала такой прилив энергия, что заполняла собой весь зал, я словно скакала, как дикий жеребец: голова закинута назад, грива развивается. Но в тот момент, когда я успокаивалась и затихала, раздавались эти последние слова: «Адж Итна Ии». Приближаясь к завершению дискурса, Ошо всегда понижал голос, и человек мягко пересекал границу забвения. Рядом с Ошо время теряло свое значение: два часа легко могли превратиться в две минуты.

Я чувствовала себя невероятно живой, как будто Ошо дал мне новую жизнь. Конечно, раньше я как-то существовала в теле и даже наслаждалась происходящими событиями, но теперешняя жизнь была качественно другой.

В первые несколько дней после того, как я начала ходить на дискурсы, со мной стало твориться что-то странное. Я выходила из зала и бежала прямиком в туалет. Там меня рвало. А оставшуюся часть дня я чувствовала себя отлично. Но на следующее утро повторялось все то же самое. Я ничего не могла с собой поделать. Я не хотела бросать дискурсы, потому что они мне очень нравились, но я и не могла написать Ошо: «Возлюбленный Мастер, твои дискурсы выворачивают меня наизнанку». Поэтому я продолжала слушать беседы, а после извергать из себя все то, что накопилось во мне за много лет.

Когда приступы тошноты закончились, я начала плакать. Каждое утро я выбегала из зала и, найдя в саду уединенное место, рыдала навзрыд. Иногда я продолжала всхлипывать и вытирать слезы до самого обеда. Так продолжалось несколько месяцев. Я не понимала, отчего я плачу. Мне не было грустно, наоборот: меня переполняло столько всего, что я не могла не расплакаться.

Когда человек начинает медитировать, его тело реагирует на это определенным образом довольно часто. Когда мы медитировали в горах или на медитационных группах, нас иногда тошнило. Но Ошо каждый раз рекомендовал нам не бежать сразу к врачу, а подождать пять дней. Подобные приступы обычно проходили сами собой, и медицинская помощь оказывалась не нужна, поскольку такие болезни чаще всего «обитают в голове». Совершенно очевидно, что тело и ум связаны между собой, и что если эту связь понять, то можно избежать многих неприятностей.

Каждый раз, когда заканчивался очередной месяц, и язык дискурсов менялся с хинди на английский или наоборот, я удивлялась, что все еще в ашраме, с Ошо. И хотя я приехала «навсегда», тем не менее, я не могла сказать, как долго я здесь еще пробуду. Риши к тому времени всерьез занялся своим духовным развитием. Он дал обет безбрачия и ел только бурый рис. Поэтому, позволив мне пожить у него несколько недель, он все же попросил меня найти другое жилье.

Когда я приняла саньясу, мужчины-саньясины казались мне слишком мягкими и женственными. «Ну, похоже, моей любовной жизни пришел конец, раз уж я решила идти этим путем», – говорила я сама себе. Но мне было все равно. В свои двадцать девять я чувствовала себя уже очень опытной, и мне не о чем было жалеть. Однако, войдя однажды утром в кафе «Восторг», чтобы выпить сока сахарного тростника, я встретила высокого, худого белокурого англичанина по имени Прабудда и влюбилась. Оказалось, что мы живем в одном и том же отеле, и уже через неделю мы решили жить в одном номере, поскольку это дешевле. Этот отель был не таким ужасным, как тот, в котором я провела свою первую ночь в Индии, но и здесь не обошлось без тараканов, текущей раковины и криков по ночам. На улице стояла невыносимая жара, и электричество постоянно отключали. И все же счастливее меня не было человека в целом мире.

Каждый вечер на веранде своего дома Ошо встречался с двенадцатью-пятнадцатью учениками. Эти встречи назывались даршанами (в буквальном переводе «даршан» означает «видеть»). В уютной атмосфере близости и доверия Ошо знакомился с вновь прибывшими в ашрам искателями и помогал всем, у кого были трудности с медитацией, или, как это часто случалось с западными людьми, тем, у кого были трудности в отношениях. В тот вечер я сидела рядом с Лакшми, невысокой индианкой, работавшей у Ошо секретарем. И вдруг услышала свое имя. Я не заметила, как он вошел. Воздействие его энергии на меня было очень сильным, я была окутана ею, словно прохладной дымкой, от этого у меня слегка кружилась голова. Его глаза светились каким-то новым светом, а жесты были полны какой-то незнакомой грации. Излучая одновременно силу и мягкость, он не был похож на того человека, которого я видела каждое утро на дискурсах. Когда я села перед ним, у меня пересохло во рту, и я не могла произнести ни слова. Ошо посветил на меня маленьким фонариком и посоветовал каждый вечер делать определенную медитативную технику, а через две недели вновь к нему прийти. Он сказал, что впереди меня ждет много нового. Две следующие недели я думала, что со мной произойдет что-то поистине трагическое и «духовное», но меня ожидало лишь «полнейшее счастье». Я сказала об этом Ошо.

«Тебя ждет еще больше счастья, – был его ответ. – Когда ты открываешься для счастья, оно начинает тебя переполнять, и ему нет конца. Если же ты открыта для страданий, то твои мучения приумножаются. Все зависит от того, на что ты внутренне настроена. Это просто поворот внутри тебя, внутренняя настройка. Это как радио, которое улавливает определенную волну: человек попадает именно в те ситуации, на которые настроен.

Да, именно, если ты попробуешь настроиться на счастье, то начнешь воспринимать все радости, существующие в мире. Счастье поистине велико, никто не может исчерпать этот источник. Он подобен бездонному океану, всегда наполнен до краев. У него нет ни начала, ни конца. То же самое касается и несчастья, его океан тоже безбрежен».

Он сказал, что, как только я научусь поворачиваться лицом к счастью, оно станет проникать в мою сущность все глубже и глубже до тех пор, пока я совсем не забуду о том, что в мире есть еще и несчастье.

В ту ночь мне приснилось, будто я падаю. Я лечу, и вдруг появляются чьи-то руки и подхватывают меня, и я понимаю, что это Ошо.

Мне пришла в голову идея, что с медитацией тоже случается нечто вроде медового месяца. В первые встречи с Ошо со мной происходило много всего странного и необычного. Думаю, это оттого, что я ничего не ждала. Я мало знала об эзотерике вообще и поэтому была открытой.

Однажды я сидела на дискурсе не в самых первых рядах, но достаточно близко, чтобы встретиться с Ошо глазами. Взглянув на него, я почувствовала невероятный прилив энергии, словно в моем теле, в области груди, взорвалась атомная бомба. В последующие несколько лет мой сердечный центр был самым активным.

Когда я впервые услышала слова Ошо об осознанности, я ничего не поняла. И каждый раз, когда я пыталась быть осознанной, я чувствовала, что в какой-то момент мое дыхание останавливается. Я не могла дышать и быть осознанной одновременно. Наверное, я просто слишком усердствовала и от этого чересчур напрягалась.

Я начала понимать, что Ошо имел в виду, рассказывая нам об обусловленности и о том, что наш ум полон разных программ, навязанных нам родителями, обществом, учителями, телевидением и современной музыкой. Со мной было именно так. Раньше я никогда об этом не думала, но теперь начала многое замечать и понимать. Я научилась наблюдать за собой, за своими реакциями на разные события, начала обращать внимание на мысли относительно тех или иных явлений. В процессе переосмысления я вспомнила, что моя школьная учительница рассказывала нам о том, что «…моя бабушка научила меня, как…», а «это» – то, во что верил мой отец. И у меня возник резонный вопрос: «А где же во всем этом я сама?»

Медитация случалась со мной сама собой. Я просто сидела на дискурсе и слушала голос Ошо. Иногда он останавливался, делая паузы между словами или предложениями. Я прислушивалась к музыке его слов, к ритму речи и таким образом начинала медитировать. Мне не нужно было прилагать особых усилий, как-то специально настраиваться. Все происходило спонтанно.

Я стала настолько ценить дискурсы, что порой просыпалась по несколько раз за ночь, волнуясь, что уже пора идти. После того, как приступы рыданий в саду ашрама прошли, дискурсы стали меня вдохновлять и были отличным началом каждого дня.

Я начала замечать, насколько Ошо отличается от всех, кого я видела. Он иначе двигался, у него были совершенно особые жесты. Порой я могла весь дискурс сидеть и наблюдать за его руками. Каждое их движение было полно тончайшей грации и поэзии. И при этом рядом с ним можно было ощутить его невероятную силу. Его голос завораживал, он как будто соблазнял нас, но то был соблазн-приглашение вступить на путь медитации, стать человеком духовным, стать настоящим искателем. Он протягивал нам руки, он манил, как будто мы были детьми, делающими первые шаги. Он подбадривал нас и увлекал за собой к вершинам осознанности.

Он смеялся вместе с нами и просил нас никогда не быть слишком серьезными. Он говорил, что серьезность – это болезнь, а жизнь – веселая игра. Когда он смотрел на нас, мы чувствовали, как он нас принимает, как доверяет нам и любит. Он любил каждого в равной степени, как будто он и был самой любовью.

Он очень глубоко сопереживал каждому из нас. Никогда раньше я не чувствовала себя настолько живой и любимой. Желая помочь человеку, он всегда говорил правду, не боясь осуждения со стороны других.

Как-то я отправила Ошо письмо, в котором рассказала про свой сон. Мне казалось, что сон был красивым и ярким, и я хотела, чтобы Ошо это оценил. Но в ответ он написал: «Сны – это сны. В них нет особого смысла». Я жутко разозлилась. В конце концов, не из-за того ли, что мне приснился очень важный сон, я приехала сюда? Много лет я старательно записывала сны и считала, что каждый из них несет в себе значимое послание. Тогда, на дискурсе, я задала вопрос: «Почему ты говоришь, что сны не имеют никакого смысла?» И вот что он мне ответил:

– Я не только говорю, что сны не имеют никакого смысла, я еще и утверждаю, что все, что вы видите, когда бодрствуете, это тоже сон. Есть сны, которые вы видите, когда спите, и есть сны, которые вы видите с открытыми глазами, когда вам кажется, что вы не спите. И то, и другое – сон. И то, и другое не имеет никакого значения.

Как-то вечером мулла Насреддин, гуляя по городу, наткнулся на кучу навоза, лежащую посреди дороги. Он слегка нагнулся и стал внимательно ее рассматривать.

– Похоже, что это оно, – сказал он себе.

Потом он нагнулся ниже и понюхал.

– Да, да, это оно.

Он осторожно сунул туда палец и затем попробовал на вкус.

– Ну, точно оно! Слава Аллаху, что я не вляпался!

– Остерегайтесь анализа, – сказал Ошо.

Меня это сильно задело. Как он мог так говорить! Значит, моя жизнь бессмысленна и сны тоже?! Ну почему он не мог просто сказать что-нибудь приятное? Я же не сказала ничего такого, чтобы так меня обижать! Но несмотря на то, что во мне бушевал огонь, я все же понимала, что многого еще не вижу и не чувствую и поэтому не в состоянии осознать истинное значение его слов. Я не ощущала себя такой же счастливой и благословенной, как он. Может, и правда, я обманывала себя, считая свою жизнь осмысленной и важной? Я смотрела на него и видела в нем присутствие какой-то другой реальности, гораздо более глубокой реальности, которую в себе не чувствовала. Я видела ее в его глазах и в том, как он двигался.

Он развеял в пух и прах мое ошибочное мнение о себе, и это дало мне возможность исследовать себя настоящую.

Прошло полгода. Прабудде по делам нужно было ехать в Англию. У него был какой-то бизнес на двоих с братом. Он предложил мне поехать с ним, и, поскольку в это же время моя сестра собралась замуж, и я знала, что примерно через месяц снова вернусь в Индию, я согласилась. У меня был еще один повод поехать вместе с Прабуддой, и довольно веский. В ашраме я чувствовала себя настолько уверенно и безопасно, что хотела каким-то образом проверить себя и свой новый образ жизни. На самом деле, я была не вполне уверена в том, что поступаю правильно. Поэтому, когда я пришла на даршан к Ошо, чтобы попрощаться, и он спросил меня, почему я хочу уехать, я заплакала и просто сказала: «Я чувствую себя здесь так уверенно и безопасно…» А он улыбнулся и сказал: «Да, с любовью все чувствуют себя уверенно и безопасно».

Приехав домой, я ощутила, насколько сильно я люблю свою семью. Сестра была на десять лет меня младше. Когда я уезжала в Индию, ей было всего шестнадцать. Мы никогда не были по-настоящему близки – у нас просто не было такой возможности. Я всегда была для нее сестрой, возвращающейся домой лишь на каникулы, – почти чужая. А она была слишком мала. Но в этот приезд, на девичнике перед ее свадьбой, мы танцевали всю ночь, и было ощущение, что мы впервые действительно встретились и узнали друг друга. Когда я представляла Прабудду моим родителям, отцу послышалось, что его зовут «бедняга», и так он его и называл. Родители были счастливы, когда узнали, что моя новая жизнь складывается удачно. На этом мы вновь расстались.

Вернувшись в Индию, мы задержались в Гоа. Гоа для Пуны, как Брайтон для Лондона – ближайший морской курорт. За домом, в котором мы остановились, был высокий крутой утес. Однажды мы решили на него забраться, чтобы исследовать пляж на другой стороне. Дорога шла сквозь зеленые луга и пышную растительность джунглей. Побродив по пляжу, мы отправились домой. Когда мы взобрались на вершину утеса, я вдруг увидела – это было словно кино, крутившееся у меня в голове, – что в нас кто-то стреляет, а мы прячемся в траве. Я сказала Прабудде: «Здесь нас могли бы запросто убить».

Солнце уже садилось и становилось оранжево-красным. Мы стали спускаться к дому. На нашей стороне утес был довольно крутым, камни шатались, а тропинка то и дело пропадала из виду.

Неожиданно я услышала сзади какой-то звук, повернула голову и метрах в десяти от нас увидела индейца с ружьем. Когда я остановилась и посмотрела на него, он приложил ружье к плечу, опустился на колено и прицелился в нас. Я была в ужасе, шок замедлил мои реакции.

Я тронула Прабудду за плечо. Он пробирался по склону впереди меня. Когда он повернулся ко мне, я сказала: «Смотри, кто-то хочет нас застрелить!»

«Черт!!» – вскрикнул Прабудда, схватил меня за руку и потянул вниз. Клянусь, мы не сбежали с утеса, мы с него буквально слетели.

У подножия нас встретили соседи. Они отвели нас в свой дом, посадили в темном углу и начали брызгать на нас «святой водой», исполняя при этом некое подобие ритуального танца. (В большинстве своем гоанцы – католики, но у них особое христианство, смешанное с местной религией вуду.)

Мы рассказали о случившемся. Оказывается, всего несколько месяцев назад на этом утесе были убиты двое белых людей.

Я была заинтригована. Откуда у меня возникли мысли об убийстве? Наверное, мысли похожи на радиоволны, и все, что нужно, это просто настроиться на нужную «радиостанцию». Волны перемещаются в пространстве, но для того, чтобы их поймать, нужно радио. С мыслями, скорее всего, то же самое. Тогда понятно, почему близким людям, например, родственникам или влюбленным, одновременно приходят в голову одни и те же мысли. Или когда переезжаешь в новый дом, то можешь чувствовать его необычные вибрации – мысли тех, кто жил в этом доме до тебя. Однажды мы с другом решили провести эксперимент. Он сидел в одной комнате, а я – в другой и посылала ему свои мысли. Мы заранее договорились, что мысли могут быть любые: цвет, звук, слово, картинка, а он будет записывать все, что сможет уловить. Он смог правильно расшифровать шесть из десяти моих мыслей!

Как только мы с Прабуддой вернулись в Пуну, я погрузилась в чтение одной из книг Ошо под названием «Мистический опыт». Это были записи его бесед, которые он проводил в Бомбее пять лет назад. Темы дискурсов того времени во многом отличались от тех, на которых присутствовала я. Тогда он чаще говорил об эзотерике, объяснял явления призраков, рассказывал о чакрах, о семи телах человека. Теперь же его интересовали более земные вещи, и он уже не отвечал на вопросы, связанные с мистикой и сверхъестественным. Ошо начал беседовать с людьми тридцать лет назад, и с тех пор он во многом изменился, в основном благодаря аудитории, перед которой говорил. Позже он признался, что раскидывает свои сети в зависимости от людей, которых хочет поймать. Как только Ошо стал высказываться против религий, которые раньше приветствовал, многие представители этих религий от него ушли. Зато остались те, кто по-настоящему его ценил и понимал. И эти немногие могли услышать его истинное послание миру.

Прошло несколько недель. И в какой-то момент мне вдруг показалось, что с меня достаточно той любви и света, которые меня окружали. Мне стало скучно, и я решила, что пора съездить на Бали, получить опыт черной магии. В детстве в Корнуолле меня будоражила и даже немного вдохновляла идея существования дьявола. Я приходила в церковь поздними вечерами, когда никого не было, и пыталась вызвать Иисуса. Но у меня не слишком-то получалось. Только однажды я увидела небольшое пятно света, после того, как произнесла: «Иисус, появись!» Но вызывать дьявола было гораздо веселее. Друзья вздрагивали, мебель скрипела, стаканы разбивались. Темная сторона жизни казалась более реальной и наполненной большей энергией.

Во время одного из дискурсов я спросила у Ошо: «Ты говоришь: „Осветите темноту, и она рассеется. Каждый из вас – это свет“. Тогда где она – темнота? И почему мне так хочется ее познать?»

Ошо начал отвечать… Но уже первого предложения было достаточно, чтобы все стало на свои места.

– «Осветите темноту, и она рассеется», – в буквальном смысле это значит: зажгите в темноте свет, и она начнет светиться.

Светящаяся темнота! Поиски светящейся темноты! Я так и подпрыгнула от радости. Как же мне хотелось ее отыскать. Светящаяся темнота воплощала для меня поэтическую мистику беспредельного счастья, к которому я так стремилась. Иногда в моей жизни бывали такие моменты, оставляющие после себя шлейф незабываемой сладости.

И хотя я приняла саньясу девять месяцев назад в Лондоне, я все же чувствовала, что истинное посвящение случилось со мной тогда, когда я коснулась стоп Ошо.

Меня, кстати, с самого начала шокировало то, что после бесед, когда Ошо удалялся к себе в комнату, индусы подходили к подиуму, кланялись и клали голову на то место, где только что стояли стопы Ошо. Воспитанная на Западе, я ни разу не видела, чтобы почтение выражали таким образом. Это было для меня неприемлемо. И тем не менее, мой час тоже настал. Это случилось на празднике Гуру Пурнима (отмечается во время полнолуния в июле; в этот день индусы приветствуют всех религиозных учителей и мастеров).

Ошо сидел в своем кресле. Вокруг него стояли музыканты и люди в самых разных настроениях: они смеялись, пели, качались, и, кроме того, была очередь людей, которые хотели коснуться стоп Мастера. Зал был набит до отказа. Первые лучи восходящего солнца освещали искателей, и от этого они как будто светились. Все дышало праздником. Я встала в хвост очереди, которая тянулась через сад и доходила до самых ворот. Я видела, что стоящие впереди меня дотрагивались до стоп Ошо и затем отходили в сторону. Стоя в очереди и потихоньку передвигаясь из сада в зал, я почти забыла, зачем стояла. Празднование было таким захватывающим!

Неожиданно я оказалась перед Ошо. Помню, как нагнулась. Но дальше в моей памяти провал. Следующее, что я помню, это как я встала и побежала. Я бежала и бежала, и плакала. Один мой друг попытался остановить меня и утешить, думая, что мне плохо, но я его оттолкнула. Я должна была бежать. Я могла бы так добежать до самого края света и там исчезнуть.

Как раз в то время я прошла несколько терапевтических групп. Благодаря им я стала лучше осознавать происходящее. А знание, что мои эмоции – это вовсе не я, оказалось для меня бесценным. Впервые я смогла признать и выразить свои негативные реакции. На самом деле, чувствовать, как энергия гнева пульсирует в твоем теле, и ничего с этим не делать (естественно, никак не задевая окружающих) – это потрясающий опыт.

Когда люди собираются вместе и проводят несколько дней, желая каким-то образом прикоснуться к своей внутренней сути, атмосфера в группе становится очень насыщенной. Помню, у меня были даже галлюцинации. Мне показалось, что стены раздвинулись и форма комнаты изменилась. Скорее всего, искажение случилось из-за выброса адреналина в организме: именно в тот момент я встретилась с какими-то глубинными страхами. А потом я испытала блаженство от одного только сознания, что все страхи – только лишь проекции ума.

На другой группе в меня снова «вселился» тот «любящий горбун», в которого я перевоплощалась на одной из «Динамических». Тело мое перекосилось. Участники были в ужасе, и даже опытный ведущий оказался в растерянности. А вечером после одного потрясающего даршана со мной произошел еще один случай. По дороге домой я стала свидетелем драки между двумя индусами. Я чувствовала себя очень открытой и уязвимой, и сцена насилия поразила меня настолько, что я вновь почувствовала в себе «присутствие» горбуна. Но в этот раз я не хотела ему мешать. У меня хватило сил сказать себе: «Пойду-ка я лучше в тени деревьев, чтобы меня никто не видел». Неожиданное искривление тела меня совсем не испугало, физические ощущения не шли ни в какое сравнение с той потрясающей, огромной любовью, которая нахлынула на меня словно огромный океан. В моей голове крутилась только одна мысль: «Завтра расскажу об этом ведущему». Идти до дома оставалось пятнадцать минут, и все это время я за собой наблюдала: иду, хромая, в тени старых бенгальских фикусов, глаза закатились, язык вывалился изо рта. На подходе к дому я начала выпрямляться – «горбун» исчезал. Больше он ко мне не возвращался никогда. На следующий день я никому ничего не сказала. Я знала, что окружающие сочтут меня сумасшедшей. К Ошо я тоже не стала обращаться, потому что для меня в том, что со мной случилось, не было ничего сверхъестественного и неправильного.

Я слышала, как Ошо говорил, что сознательный ум – всего лишь вершина айсберга. Подсознание же полно различных страхов и подавленных желаний. В «нормальном» обществе нет атмосферы безопасности и понимания – той, что царила в ашраме, и я никогда в жизни не позволила бы себе получить этот опыт. Я с самого начала подавила бы в себе все импульсы, и у меня не было бы возможности избавиться от них через естественное их выражение. Вместо ощущения внутреннего освобождения росло бы мое беспокойство. Почему в западном обществе так много сумасшедших, особенно среди по-настоящему талантливых и восприимчивых людей – артистов, художников, музыкантов и писателей? На Востоке такого нет. Там все медитируют. В одном из циклов бесед под названием «Возлюбленный» Ошо сказал:

«С ума сходят двумя способами: вы либо скатываетесь на уровень ниже обычного, либо поднимаетесь и становитесь выше обычных людей. Если вы скатываетесь вниз, то вас считают больным и отправляют в психиатрическую больницу, чтобы вернуть к „обычному“ существованию. Но если же вам удается подняться над обыденностью, это уже не болезнь. Наоборот, впервые в жизни вы здоровы как никогда, наконец-то вы достигли внутренней целостности. Не бойтесь этого. Если благодаря безумию ваша жизнь становится более разумной, то вам не о чем беспокоиться. И помните: сумасшествие как болезнь всегда начинается помимо вашей воли. Отсутствие воли – это характерный признак болезни. Вы не в состоянии с нею справиться, она начинается и все. Но если благодаря сумасшествию вы выходите за рамки обычной действительности, если вы растете, то это уже совершенно другая история. Когда вы сами инициируете безумие, вы можете позволить себе в нем побыть, а можете из него выйти: вы – Мастер. В любой момент вы можете остановиться или пойти глубже, если захотите. Вы – хозяин положения.

„Сознательное“ сумасшествие абсолютно не похоже на то, что происходит обычно, – вы способны обойтись без чьей-либо помощи. Помните: если вы можете обходиться без посторонней помощи, то у вас просто не может быть неврозов, потому что вы сами освобождаетесь от любой возможности сойти с ума. Вам незачем накапливать „свои сумасшествия“. Обычно же мы их подавляем».

После каждой группы Ошо проводил групповые даршаны, на которых каждый участник разговаривал с Ошо, и Ошо помогал нам справиться с любыми не до конца разрешенными проблемами.

На одном из даршанов я с гордостью заявила, что смогла соприкоснуться со своим гневом. Я действительно думала, что испытала гнев по полной. Все мое тело вибрировало, это была чистая энергия, почти как оргазм. Ошо посмотрел на меня и сказал: «Тебе удалось увидеть лишь ветви. Теперь тебе предстоит добраться до самых корней». Я прямо вся вспыхнула!

Я сказала, что снова собираюсь на «энкаунтер-терапию»{ Encounter-therapy, или encounter-groups – энкаунтер-группы (группы встреч), – психотерапевтические группы, во время которых происходит встреча (разного качества) участников друг с другом и с самими собой. Англ. encounter – встреча, столкновение, первый опыт, иногда стычка. – Примеч. пер.}. Ошо вздохнул и сказал, что с первого раза у многих людей не получается пойти достаточно глубоко. И он оказался прав. Только во второй раз я научилась вызывать в себе любое чувство, определять его и затем выражать.

Впервые это случилось со мной на группе, где участники в течение трех дней снова и снова задавали себе один и тот же вопрос: «Кто я?» В тот момент это было для меня именно то, что нужно. Я вдруг обнаружила, что голос в моей голове стал тихим, как будто находился где-то очень далеко. Я присутствовала в моменте, на первый план вышла моя внутренняя сущность, а работа мысли прекратилась. На дискурсах я слышала, как Ошо говорил о состоянии не-ума, тем не менее его слова не отзывались во мне по-настоящему. Потому что одно дело – слышать, и совсем другое – переживать на собственном опыте. Мой опыт длился примерно шесть часов, и я безумно радовалась тому, что никто этого не видел. Мы пошли на обед, и, когда мы ели, в ресторан вошел Прабудда. Неожиданно внутри меня родилось «нет». Я не хотела его видеть и спряталась под столом. Но либо еда, либо мой любимый разрушили чары, и состояние не-ума постепенно стало уходить. Однако полностью оно исчезло лишь через несколько дней, а воспоминания об этом опыте маячили передо мной, как космическая морковка, еще очень долго.

На одном из даршанов я сказала Ошо, что беспокоюсь из-за того, что не делаю ничего полезного и что если так будет продолжаться, то меня выдворят из ашрама, и что я не очень сильно верю Ошо. А он ответил, что его любви так много, что он дарит ее даже тем, кто ее не заслужил. Он сказал, что ему достаточно того, что я есть, и что мне не нужно специально что-то делать, чтобы завоевать его расположение, и что он принимает меня со всеми моими недостатками.

«Чтобы получить мою любовь, тебе не нужно ее заслуживать. Достаточно того, что ты такая, какая есть. Нет смысла пытаться получить любовь за какие-то заслуги. Все это чушь, из-за которой люди становятся рабами, никому не доверяют и уничтожают сами себя.

Ты уже совершенна, больше тебе ничего не нужно. Теперь ты можешь просто расслабиться и принимать мою любовь. Не думай о том, что ты что-то должна. Из-за этого ты напрягаешься и начинаешь беспокоиться – здесь ты чего-то не успела, там что-то недоделала, не поняла, не спросила, недостаточно доверяешь и так далее – тысяча и одна беда.

Я принимаю тебя со всеми твоими недостатками, я люблю тебя со всеми твоими недостатками. Я не собираюсь заставлять людей испытывать чувство вины. Иначе все превратится в сплошной обман. Вы мне не доверяете, чувствуете вину и оказываетесь в моей власти. Вы не достойны моего благословения, вы не делаете того, что должны, таких вас я не стану любить. И любовь превращается в предмет торга. Нет. Я люблю вас лишь потому, что я вас люблю!»

Я поняла, что это был краеугольный камень моей обусловленности. Почти всю сознательную жизнь я чувствовала себя недостойной любви. Так много раз Ошо просил меня просто быть самой собой, говорил, что я уже совершенна.

Затем он рассмеялся и предложил мне расслабиться и просто наслаждаться тем, что есть. «Даже если ты мне не веришь, это тоже хорошо. Мне нужны саньясины, которые мне не верят, – так, для разнообразия!»

Каким-то чудесным образом у него получалось решать все проблемы. Он, как волшебник, взмахивал палочкой, и трудности растворялись в воздухе. А я оставалась в настоящем, там, где нет проблем, недоумевая, что еще может прийти мне в голову. Иногда мне казалось, что я специально выискиваю проблемы, чтобы поговорить с Ошо на даршане.

Однажды ко мне приехал Лоуренс. Мы не виделись с ним почти два года, но, едва мы встретились, возникло ощущение, что мы расстались только вчера. Совсем недавно он провожал меня в аэропорту в Индию. Думаю, он хотел убедиться, что со мной все в порядке, что я здорова и не стала жертвой какой-нибудь секты, поскольку в прессе об Ошо писали только плохое.

В Пуну приезжали журналисты, но писали даже и те, кто никогда в ашраме не был. В газетах писали о насилии во время групповой терапии и о сексуальных оргиях, на которых мне, к сожалению, так и не удалось побывать!

Лоуренс пробыл в общине несколько дней и даже посетил даршан, желая, наконец, познакомиться с Ошо.

Не зная о местных обычаях, Лоуренс оказался в последних рядах. Люди, пришедшие на даршан раньше всех, занимали первые ряды. Конечно, мы все стремились быть осознанными и ходили медленно, стараясь сосредоточиться на ходьбе. Но по мере нашего приближения к залу ноги сами начинали двигаться быстрее, а на подходе к двери мы уже бежали, в спешке сбрасывая обувь, которая летела во все стороны, и скорее скользили по мраморному полу в надежде занять место в первом ряду. Затем входил Ошо и усаживался в кресло.

Из-за того, что я так неизящно влетела в аудиторию, Лоуренс и я оказались в разных местах зала. Он сидел сзади, а я впереди.

И вот настала его очередь беседовать с Ошо. Никто не знал, что мы были вместе, и, тем не менее, когда секретарь произнесла имя Лоуренса, Ошо повернулся ко мне и уставился на меня так, будто надо мной сверкнула молния и раздался громкий гудок. Странно, я никогда не понимала, как это я, сама того не замечая, выдавала себя с головой.

Ошо подарил Лоуренсу подарок и предложил ему приехать специально, чтобы снять про ашрам документальный фильм.

Прошел год. Я точно это знала, потому что с окончанием очередного месяца я удивлялась, что все еще здесь. Каждый раз это было для меня маленьким чудом. Я почти все время проводила у реки, пытаясь научиться играть на бамбуковой флейте. В последнее время я стала думать, что работа в ашраме сделает меня более восприимчивой и более открытой для Мастера. Мне было все равно, какую работу он мне предложит. Много раз я ходила в главный офис и просматривала объявления о работе. Но каждый раз мне говорили, что работников в ашраме достаточно (например, сегодня к ним прибыла бухгалтер из Англии), а поскольку я не могу работать в офисе, то работы для меня нет. Бухгалтером из Англии, к слову, была Савита, с которой мы как-то поменялись одеждой. Я никому не хотела говорить, что в течение десяти лет работала секретаршей у священников, психиатров, занималась документацией в издательстве, больнице, ветеринарной клинике и казино. Мне совершенно не хотелось работать в офисе. Поэтому я проводила большую часть дня в саду, поливая цветы и любуясь сверкающей на солнце радугой. Работа в саду считалась в ашраме роскошью, скорее отдыхом, чем работой.

В конце концов, я получила то, что хотела: я должна была печатать в типографской мастерской суперобложки для книг. Я серьезно взялась за работу, надеясь, что рано или поздно смогу стать начальником отдела. Но моего рвения хватило не надолго. Однажды я отправилась в город, чтобы проявить фотопленку, и на одной из аллей увидела мертвого мужчину. Тогда я подумала: «Эй, ты ведь приехала к Мастеру не за тем, чтобы стать лучшим полиграфистом в мире».

В мой первый рабочий день в ашраме ко мне подошла Шила, одна из секретарей Лакшми. Она тоже начала работать совсем недавно. Шила спросила меня, могу ли я приходить к ней в офис каждый день и сообщать, сколько часов мои товарищи провели за работой и сколько у них было перекуров. Я ответила, что не могу доносить на друзей. А она заявила, что мне все же придется это делать, потому что так нужно для их духовного роста. «Как они смогут расти, если будут постоянно лениться, и как они осознают свою лень, если никто им об этом не скажет?» В тот момент я согласилась, но позже так ни разу и не появилась у нее в офисе. Когда же она пришла ко мне сама, чтобы спросить, как дела у моих товарищей, я ей попросту соврала и была ужасно собой горда. «Перекуры? Да у нас их не бывает. Все приходят на работу вовремя и трудятся изо всех сил». Сейчас, оглядываясь назад, как-то странно осознавать, что Шила прямо с самого первого своего дня в ашраме начала вербовать шпионов. Да, она была амбициозна и стремилась к власти, это впоследствии проявилось в полной мере.

Теперь я жила одна. В очередной раз я решила покончить с мужчинами из-за того, что была влюблена сразу в двоих и от этого разрывалась на части. Кульминацией стал тот момент, когда один из них разорвал на мне одежду, а возвращаясь после этого домой, я увидела, как Прабудда выбрасывает на улицу мою мебель. Я решила жить одна и перебралась в дом у реки. По ночам я сидела в тишине и слушала песни цикад и лягушек, тиканье часов и лай собак где-то вдалеке. Я любила темноту.

Когда я была с определенными людьми, я чувствовала, что они сильнее меня и завладевают всем моим вниманием. Доходило даже до того, что я начинала ходить, как они, периодически у меня появлялось такое же выражение лица, и я понимала, что у меня нет сил остановиться. Так продолжалось несколько месяцев, пока я пыталась справиться с этим сама. Мне казалось, что дело просто в том, что эти люди обладают более сильной энергетикой, чем я. В конце концов, я сдалась и написала об этом Ошо. Он пригласил меня на даршан.

На даршане Ошо обычно светил маленьким фонариком человеку в «третий глаз» или в сердечную чакру и пристально смотрел на что-то невидимое для всех остальных. Было очевидно, что благодаря своему всеобъемлющему пониманию и интуиции он может видеть всю глубину человека, с которым разговаривает. Он говорил, что может сразу отличить искателя-новичка от человека, который в прошлых жизнях занимался духовным ростом и учился у многих мастеров. В тот вечер он призвал меня к себе и предложил подержать его стопу. Я положила его ногу к себе на колени и расплакалась. Тогда он сказал, что моя трудность не имеет никакого отношения к энергетике других людей, и дело не в том, что они сильнее и подавляют меня. Просто мое сердце начало открываться, а когда сердце человека открывается, то он может почувствовать любого другого человека. Быть открытым значит быть открытым навстречу всем. Именно поэтому многие не выдерживают и решают, что гораздо безопаснее вновь закрыться. Он сказал, что мое сердце открывается постепенно, шаг за шагом, и это очень красиво. Однако иногда нужно быть готовой к встрече с бродячей собакой. Но у меня хватит сил ее выгнать!

«Подобное здесь происходит со многими, – сказал Ошо. – Ты начинаешь открываться и оказываешься переполненной всем подряд. Ты открыта: кто-то проходит мимо, и тут же его вибрации тебя захватывают. Но причина не во встреченном человеке, а в том, что ты открыта. Ты все больше и больше открываешься навстречу мне, и я все больше и больше тобой овладеваю. Итак, дверь открыта, и иногда тебе не нравится чья-то энергия: она проходит через тебя, и тебе это неприятно. В такие моменты возьми в руку медальон на мале и вспомни, как ты держала мою стопу. Можно даже просто прикоснуться к мале, и неприятные чувства тут же уйдут.

Именно поэтому я хочу создать общину как можно скорее – чтобы вам не нужно было выходить в город. Постепенно вы будете становиться все более и более осознанными, и даже если вы и наполнитесь чьими-то вибрациями, то не будете испытывать такого сильного напряжения. Наоборот, это будет в радость. Вы будете благодарны тому человеку, который подарил вам нечто прекрасное, просто проходя мимо. Вот что такое община: люди живут совершенно иначе, на совершенно другом энергетическом уровне, и все готовы помогать друг другу, становясь для другого огромной приливной волной. Люди смогут кататься на энергетических волнах друг друга, уноситься в заоблачные дали или погружаться на неизведанные глубины. И никому не нужно будет покидать общину» («Отпусти себя»).

«Поживи с этим несколько дней, – сказал он, – через три недели у тебя все наладится».

Некоторое время спустя Вивек, женщина, которая заботилась об Ошо, подозвала меня и спросила, хочу ли я поменять работу. Ей нужен был человек в прачечную, поскольку дхоби (человек, стирающий одежду), проработавший на этом месте семь лет, решил устроить себе отпуск.

Через три недели я переехала в дом Ошо и взялась за новую работу.

Глава 3

Любовь приходит без лица

Дом Лао-цзы (дом Ошо) когда-то принадлежал Махарадже. Ошо выбрал это помещение из-за огромного миндального дерева, стоящего у самых его стен. Дерево, подобно хамелеону, постоянно меняло свой цвет от красного, оранжевого и желтого до зеленого. Такие перемены происходили с ним довольно часто, но при этом я ни разу не видела, чтобы с него осыпалась вся листва. Дерево менялось постепенно: когда один лист опадал, на его месте тут же появлялся новый, сверкающий на солнце зеленый листок. Под кроной дерева располагался альпийский сад с небольшим водопадом. Сад был разбит одним сумасшедшим итальянцем, которого с тех пор никто не видел.

Через несколько лет это место преобразилось благодаря магическому прикосновению Ошо. Простой сад превратился в цветущие джунгли с бамбуковыми рощами, прудами, в которых плавают лебеди, и водопадом, стекающим по белой мраморной стене. Вечерами водопад подсвечивается приятным голубым светом, а небольшие ванны, в которые стекает вода, светятся золотым. В парке можно встретить гигантский камень, привезенный из опустевшей шахты в Раджастане, а башня над ним и сияющее солнце контрастируют с черными гранитовыми стенами библиотеки. В парке есть мост в японском стиле и даже небольшая река, а также розовый сад, пышно цветущий летом. Вечерами цветы подсвечиваются, как бы заглядывая в комнату, в которой когда-то ужинал Ошо. Переливающиеся цвета создают впечатление веселого сюрреализма.

По этим райским кущам тянется научно-фантастическое чудо, застекленный коридор с кондиционером. Его построили специально, чтобы Ошо мог гулять по саду, не изнывая от жары и влажности индийского климата. Это еще один элемент мистики в этом и так странном саду, где разгуливают белые и синие павлины, куртуазно вытанцовывающие друг перед другом, где есть лебеди, золотые фазаны, какаду и райские птицы. Всех этих животных саньясины доставляли с разных концов света, пронося их в аэропорту как ручную кладь. Представляете, прилетает турист в Бомбей и заявляет на таможне: «Ну да, я всегда путешествую с моими домашними лебедями!»

Сад полон индийских птиц, которые прилетают полюбоваться своим отражением в окнах столовой Ошо, не подозревая, что с другой стороны за ними наблюдает Будда. Столовая Ошо маленькая и простая. Обычно он садился лицом к стеклянной стене и наслаждался прекрасным видом.

Первыми по утрам просыпаются кукушки, затем примерно через полчаса пробуждается остальной оркестр и громко о себе заявляет. Но лучше всего просыпаться от записанного на пленку крика петуха, который разносится по всей общине из громкоговорителя у ворот каждый час!

«Это чтобы напомнить каждому, что он все еще спит», – говорил Ошо.

Ошо проявлял огромное уважение к каждому живому существу и каждое необычайно любил. Как-то он рассказывал о деревьях, которые срубают, чтобы построить дом. «Деревья живые, а дом – мертвый, – говорил он. – Вы должны, прежде всего, заботиться о дереве, а дом строить вокруг него».

Большую часть его дома занимает библиотека. Мраморные коридоры уставлены стеклянными стеллажами с книгами. Помню, как однажды я шла по коридору и сумкой задела стеклянную дверцу стеллажа. К счастью, ничего не разбилось. До сих пор, когда я прохожу мимо этого места, я стараюсь быть осторожной.

Начав стирать одежду Ошо, я была в шоке. Я ждала, когда же ощущение шока пройдет, но оно не отступало. Я ощущала такую огромную энергию в комнате, что постоянно твердила себе: «Что бы ты ни делала, не закрывай глаза». У меня было такое чувство, что если я закрою глаза, то унесусь в иной мир!

Все белье я стирала вручную и затем развешивала на веревке, на крыше. Обычно я разбрызгивала вокруг себя воду, словно ребенок, плескающийся на морском берегу, и в итоге промокала с головы до пят. Много раз я падала прямо на скользкий мрамор, но, как пьяная, не ушибалась, а вставала, целая и невредимая. Я порой настолько увлекалась работой, что мне казалось, будто сам Ошо стоит рядом со мной. Однажды это поглотило меня так сильно, что я упала на колени и прижалась головой к столу. Клянусь, он был рядом со мной!

Но времена изменились, и по возвращении из Америки у нас появилась стиральная машина. Теперь мне редко приходилось мочить руки. А когда что-то нужно было постирать вручную, я надевала резиновые перчатки. Количество грязного белья каждый раз чудесным образом менялось в зависимости от того, сколько времени мне полагалось провести за работой. Я всегда недоумевала, разве можно стирать одежду одного человека целый день? Оказывается, можно. Моя мать, услышав, что я остаюсь в Индии, и узнав, что я работаю прачкой, написала мне, что никак не может понять, зачем «нужно было столько учиться и познавать себя, чтобы в итоге стирать кому-то белье. Твой отец говорит, что ты должна немедленно вернуться домой. Ты не можешь работать прачкой!»

Но я стирала одежду Ошо не только в Индии, я путешествовала с ним по всему миру, продолжая стирать его белье. Из чистейшей ванной в Пуне я была вынуждена перебраться в подвал в замке в Нью-Джерси, а затем в трейлер в Орегоне. Потом прачечной стал небольшой коттедж в Северной Индии, где мы стирали талым снегом, который собирали в специальные ведра. Оттуда я переехала в полуподвальное помещение в отеле в Катманду, где работала в окружении примерно пятидесяти непальцев, затем в ванную комнату на Крите, потом я стирала на уругвайской кухне, а после этого – в переделанной под ванную спальне в португальском лесу. И в итоге вновь оказалась там, откуда начинала, – в Пуне.

Комната, в которой стирают белье, стала для меня своего рода убежищем и одновременно лоном, из которого я вышла. Она находилась прямо напротив комнаты Ошо – таким образом, это была часть дома, в которой никто никогда не бывал. Я работала в полном одиночестве. Единственным человеком, которого я могла увидеть за целый день, была Вивек.

Иногда люди спрашивают меня, не было ли мне скучно столько лет заниматься одним и тем же. Но мне никогда не было скучно. Моя жизнь была настолько простой, что мне было не о чем особенно думать. Конечно, у меня в голове крутились мысли, но они были похожи на высохшие кости, на которых уже давно нет мяса. С тех пор, как я познакомилась с Ошо, моя жизнь изменилась совершенно. Я была настолько счастлива, что стирка белья стала для меня своего рода благодарностью Ошо. Самое смешное, что чем с большей любовью и тщательностью я стирала и гладила его одежду, тем счастливее я себя чувствовала – такой волшебный энергетический круг.

Ошо никогда не жаловался на мою работу и никогда не отсылал вещи обратно. Хотя во время моего первого сезона дождей я посылала ему полотенца с запахом плесени. Нужно хоть раз побывать в Индии во время муссонов, чтобы знать, что происходит с мокрыми полотенцами. Они пропитываются запахом, который можно уловить только после того, как вы использовали полотенце. Но я об этом ничего не знала. Когда Вивек сообщила мне, что полотенца пахнут плесенью, я была искренне удивлена. Но когда она сказала, что полотенца так пахнут уже целую неделю, я запаниковала. «Почему Ошо мне сразу не сказал?» – спросила я. Оказывается, он решил подождать несколько дней, чтобы дать мне возможность самой это понять и чтобы ему не нужно было жаловаться.

Бывали моменты, когда я останавливалась и просто сидела, переполненная чувством любви. Я не думала о ком-то конкретном и даже не пыталась вспомнить чье-либо лицо. Это было странное чувство – просто любовь. Раньше она охватывала меня, только если рядом был человек, который вызывал во мне это чувство. Но даже тогда она не была такой сильной, как в эти моменты. Она опьяняла, но мое опьянение было утонченным, едва уловимым. Тогда я написала стихотворение:

Memory can’t recall your face,

So love comes, faceless.

Unfamiliar is the part of me

That loves you.

She has no name,

And she comes and goes

And when gone,

I wipe my tear-stained face

So that it remains a secret.{ Я не в силах вспомнить твой лик.

У любви, что пришла, нет лица.

Я не знаю ту часть меня,

Что так сильно и трепетно любит.

У любви, что пришла, нет имен.

То нахлынет она, то отступит.

Слезы льются, когда не пленен

Той любовью, что душу разбудит.}

На что Ошо воскликнул:

– Любовь – это величайшая тайна на свете. Ее можно испытывать, но ее нельзя познать. Ею можно жить, но нельзя понять. Она выше понимания, она превосходит любые наши домыслы о том, что же есть любовь. Умом ее не охватишь. Она всегда ускользает. Ее нельзя запомнить. Ведь память – не что иное, как дневник ума. Память – это следы, оставленные в уме. У любви нет тела, она бестелесна и потому не оставляет следов.

Он объяснил, что, когда любовь переживается как молитва, когда у любви нет какой-то определенной формы, это означает пробуждение нашего сверхсознания. Именно поэтому та любовь, которую я время от времени испытывала, была мне незнакома. На тот момент я понятия не имела, что такое сверхсознание. Многое из того, что говорил Ошо, становилось для меня очевидным лишь со временем, когда я получала свой собственный опыт.

«Существуют три уровня сознания: подсознание, сознание и сверхсознание».

«По мере того, как твоя любовь растет, ты начинаешь многое осознавать, то, чего раньше просто не знала. Любовь помогает раскрыть внутри высшие измерения. Отсюда и странные, необычные переживания. Любовь входит в мир молитвы. Это очень важно, потому что сразу за молитвой следует божественное начало. Молитва – это последняя ступень лестницы любви, это звонок в дверь нирваны, в дверь, за которой начинается свобода».

Для меня слова Ошо о таких явлениях, как уровни сознания или просветление, звучали как чистая магия. Я была настолько вдохновлена и взволнована, что иногда мне хотелось кричать. Однажды я рассказала об этом Ошо. «Кричать? – Ошо выглядел озадаченным. – В то время, как я говорю?»

Работать рядом с Ошо было огромным благословением! И не важно, надо ли было шить для него одежду, или заботиться о том, чтобы кондиционер в его застекленном коридоре работал исправно, или же чинить сантехнику всю ночь напролет, чтобы утром Ошо мог принять ледяной душ, или выполнять какие-нибудь мелкие поручения. Благословение исходило из осознанности человека и любви. Это трудно понять тем, кто работает за деньги, кого работа не наполняет, не приносит счастья. Их день разделен на две части: время, принадлежащее начальнику или компании, и «свободное» время. В ашраме весь мой день был свободным. То, как я проводила время, зависело исключительно от моего вдохновения. Когда я делала что-нибудь для Ошо, я чувствовала мощный прилив энергии и радости, потому что его осознанность зажигала свет и моего сознания. А все, что делается осознанно, доставляет огромное удовольствие.

Меня всегда трогало то, как люди работают рядом с Ошо, хотя я понимала, почему они делают это с такой радостью. Если кому-то приходилось работать всю ночь, то не возникало и тени сомнения в том, что это нужно. Было одно удовольствие смотреть на то, как люди работали. Наградой же было чувство радости и воодушевления. Когда вы находитесь рядом с тем, кто помогает вам чувствовать себя хорошо, вам хочется хоть как-то отблагодарить этого человека, что-то для него сделать.

Было так просто любить Ошо, потому что его любовь безусловна. Он ни о чем нас не просил и ничего от нас не требовал. Я поняла на собственном опыте, что в его глазах, что бы я ни делала, все будет правильно. Я могла действовать неосознанно, совершать ошибки, но тогда мне приходилось от этого страдать. Ошо это знал, и его сострадание ко мне становилось лишь глубже. Он только просил нас медитировать и извлекать из своих ошибок пользу и опыт.

По моим наблюдениям, Ошо постоянно пребывал в состоянии блаженства. Я ни разу не видела, чтобы он был в плохом настроении. Ничто никогда не выводило его из себя, не нарушало его расслабленности и центрированности. У него не было желаний или амбиций. Он практически ни в чем и ни в ком не нуждался. Из-за этого у меня ни разу не возникло чувство, что меня используют. Он никогда не говорил мне, что и как делать. Самое большее, он мог лишь предложить мне что-то, если я его о чем-то спрашивала. Но тогда я сама решала, принимать его предложение или нет. Иногда я, кстати, не принимала и поступала по-своему, но он никогда меня не критиковал. Он принимал мой путь – на самом деле трудный путь! – но в итоге всегда оказывался прав. Мне становилось все яснее и яснее, что единственной целью его пребывания в этом мире было желание помочь нам расти, становиться осознаннее и исследовать свою индивидуальность.

Как я уже сказала, раньше я думала, что я – это мой ум. Я знала в себе лишь мысли, постоянно крутящиеся в голове. Теперь я начала понимать, что даже мои эмоции – на самом деле не мои, что эмоциональные реакции исходят из обусловленности, из моей личности. У мастера нет эго, у него нет личности. Он реализует свою истинную суть, и в процессе этой реализации эго исчезает. Эго и личность складываются под давлением общества, в котором мы живем, и зависят от людей, которые произвели на нас большое впечатление, когда мы были детьми. Наблюдая за собой, я видела, что часто мои реакции на ситуации исходят из моей «христианской» части, хотя я не воспитывалась в христианском духе. По крайней мере, я не ходила в церковь и не читала Библию. Я сильно удивилась, обнаружив внутри себя часть, придерживающуюся христианских устоев. Наверное, христианством пропитано все европейское пространство, оно буквально витает в воздухе, которым мы дышим. Но что это за религия? Все, что от нее осталось, – это мораль и устаревшие идеи об устройстве мира. И такие люди, как я, впитывают их, сами того не подозревая. Легко заметить, что люди из разных стран ведут себя по-разному. Видя, что мы все – люди, состоящие из плоти и крови, я понимала, что обусловленность не является моей неотъемлемой частью. Медитация помогает мне ее исследовать, а также познавать свою истинную суть, потому что во время медитации я становлюсь неизменным молчаливым присутствием.

Долгое время в своей комнате я практиковала латихан. Это медитативная техника, в которой медитирующий стоит в тишине и «открывается» существованию. Энергия течет через человека и принимает самые разнообразные формы. Это может быть танец, пение, плачь, смех – с вами может случиться все что угодно, но вы осознаете, что не провоцируете это, оно приходит к вам само.

Я поистине наслаждалась тем, что со мной происходило. Я растворялась в пространстве, и это приводило меня в полный восторг. Каждый день я медитировала в одном и том же месте (полагаю, что чувствовала себя, как человек, который ждет вечерней выпивки, потому что каждый раз я предвкушала, что будет со мной сегодня во время латихана, а если я не делала технику, то чувствовала, что чего-то не хватает).

Так продолжалось несколько недель до тех пор, пока я не заболела. У меня не было симптомов какой-то конкретной болезни, но я испытывала слабость и легко могла расплакаться. Я подумала, что, может быть, я позволяла пространству «владеть» собой слишком часто, и это довело меня до болезни. Однажды я плакала, и меня увидела Вивек. Она спросила, что со мной происходит. «Мне кажется, что я заболела из-за того, что слишком часто делаю латихан», – с трудом выговорила я. Она рассказала об этом Ошо, и тот пригласил меня на даршан и попросил, чтобы я захватила с собой свой латихан.

Я пришла на даршан, Ошо кивком головы пригласил меня сесть на колени рядом с его креслом и затем попросил начать делать латихан. Я закрыла глаза, и то чувство, которое обычно посещало меня во время практики, вновь наполнило меня, но сейчас оно было не таким явным. Мне казалось, что кто-то очень-очень высокий стоит сзади меня. Этот кто-то наполнял меня и двигался через меня. Было ощущение, что я тоже становлюсь больше, как будто заполняю собой весь зал. Через несколько минут Ошо позвал меня и сказал, что все в порядке. После этого даршана мое желание практиковать латихан именно в той комнате и позволять кому-то или чему-то мною «владеть» исчезло и никогда больше не возвращалось. А ту комнату впоследствии переделали в зубоврачебный кабинет для Ошо. Только через семь лет в силу определенных обстоятельств я вновь пришла на это место и вновь позволила пространству собой «овладеть».

Вивек была помощницей Ошо уже почти семь лет. Ее отношения с Ошо начались очень-очень давно, в какой-то из прошлых жизней, о чем Ошо сам говорил нам на дискурсах. Вивек тоже помнила свои предыдущие воплощения. Она была мистической женщиной-ребенком. Родившись под знаком Рыб, управителем которого является Нептун, она обладала всеми характерными качествами этого знака и планеты. У нее были бездонные синие глаза. Она всегда была рядом с Ошо, изо дня в день. Поэтому, когда она объявила о том, что собирается в Англию на пару недель, и спросила, не хочу ли я ее подменить…

Я бегала кругами по комнате, чувствуя тошноту, пытаясь хоть как-то оставаться в моменте. Я твердила себе: «Ничего страшного, все хорошо. Просто сохраняй спокойствие».

Разве я была достаточно чистой, чтобы войти в комнату Ошо? В те дни, когда совершались даршаны, я обычно проводила целый день в ванне, практически сдирая с себя кожу.

Первое, что я сделала для Ошо, – принесла ему чашку чая. Чашку холодного чая! Я заварила чай и принесла его еще до того, как Ошо был готов к чаепитию. В тот момент он все еще принимал душ. Я села на холодный мраморный пол и уставилась на поднос с чаем, не зная, что делать. Если я уйду, чтобы заварить новый чай, Ошо может выйти из ванной и подумать, где же его чай; так что я ждала и ждала. В комнате Ошо было очень холодно. В последние годы комфортной для Ошо температурой было всего плюс двенадцать. Каждый раз, когда Ошо проходил мимо меня или входил в зал, я чувствовала слабый аромат камфары или мяты. Так пахло и в его комнате.

Ошо вошел неслышно, и для меня было полной неожиданностью, что он уже здесь. Он сел в кресло, негромко хмыкнул от удовольствия и поздоровался. В этот момент я совсем забыла про то, что чай остыл, и протянула ему чашку. Он выпил его, как будто это был самый лучший чай на всем белом свете, не сказав мне ни слова. Только позже он заметил, что, может быть, я могла бы приносить ему чай после того, как он выйдет из ванной.

Я была потрясена его скромностью и простотой. Он ведь вполне мог сказать: «Фу! Холодный чай. Принеси мне другой». Любой другой на его месте так и поступил бы. Но он сделал это так, что я не почувствовала и тени смущения. На самом деле, я сразу даже не поняла, что произошло. Я осознала это только на следующий день.

«Возлюбленный Мастер, как человек дзен пьет чай?»

Ошо:

«Для человека дзен священно все, даже выпить чашку чая. Все его поступки окружены ореолом святости».

Ошо получал сутру или вопросы для обсуждения на дискурсе утром, где-то без пятнадцати восемь. Дискурс начинался в восемь. Я читала ему вопросы. Он выбирал некоторые из них и подбирал несколько подходящих шуток. Чтение вопросов или сутр иногда так сильно меня трогало, что я начинала плакать. Помню, однажды слезы текли потоком, и я не могла говорить. Я сидела у его ног и смотрела на него, а он просто ждал, когда мы сможем продолжить. Он специально отвернулся от меня. Не видя его глаз, я смогла собраться. К тому времени я уже осознала, что я – это не мое тело, не мой ум. Но с эмоциями дело обстояло значительно хуже. Когда на глаза наворачивались слезы, я могла чувствовать себя отстраненно, но при этом не могла ничего с собою поделать. Очень часто происходящее трогало меня до глубины души. В такие моменты мне было очень трудно сдерживать эмоции. Как-то Ошо сказал, что я совершенна в своем плаче.

Несколько раз Маниша, женщина, которая во время дискурсов зачитывала сутры и вопросы, заболевала, а потом еще и Вимал, замещавший ее, тоже заболел. И хотя было непонятно, кем их можно заменить (Ошо любил, чтобы сутры и вопросы читали по-английски), Ошо сказал: «Не Четана и не Вивек – они все время плачут».

Зная, как близки были Ошо и Вивек в течение многих лет, было удивительно, что ее отъезд никак не сказался на Ошо. Он был таким же, как всегда, будто ничего не случилось. Никогда еще я не видела человека, состояние которого никогда не менялось, что бы ни происходило вокруг. Он всегда излучал спокойствие и уверенность. Перепады настроения – это не про него. Он был похож на неизменную реку бытия.

Я видела, что Ошо так сильно влиял не только на меня, но и на многих других. Когда человек что-то делал в присутствии Ошо, самосознание человека становилось таким огромным, что было трудно даже ходить. А Ошо всегда оставался спокойным, грациозным и постоянно присутствующим. Для человека он был зеркалом. Даже такое простое действие, как открыть дверь, неожиданно вызывало большие трудности. Нужно было правильно рассчитать время, чтобы случайно не задеть Ошо, нужно было понять, какой рукой ее открывать, правой или левой, кланяться ему или нет, когда он проходит через дверь. В то же время все это не доставляло особого беспокойства, потому что Ошо был настолько расслаблен, что вы в своих глазах выглядели хорошо, если вам удавалось взглянуть на себя осознанно. Когда я только начала совершать осознанные действия, я чувствовала себя слегка неловко. Если же я действовала механически, по привычке, мои движения были гораздо более ровными. Подавать Ошо стакан воды и осознавать при этом свои действия было для меня удивительным подарком судьбы. Многим может показаться, что в этом нет ничего особенного, но осознанность оказалась для меня величайшим из даров, которые я когда-либо получала.

Однажды позвонила Вивек и сказала, что возвращается. Лакшми примчалась в столовую, где Ошо в этот момент обедал, и с волнением сообщила, что Вивек уже на пути в Индию. В это время Ошо разговаривал со мной. Он повернулся, поблагодарил Лакшми и продолжил говорить о том, о чем говорил до этого, не теряя нити разговора. Я была ошеломлена – он и глазом не моргнул, ни тени какой-либо эмоции. Он был живым воплощением своих слов о любви без привязанности и о пребывании в моменте.

Многое ли может увидеть Мастер, глядя на нас? Проверял ли он наши ауры? Читал ли он наши мысли? Хотел ли он уметь читать наши мысли? Думаю, что нет. Но он определенно видел то, чего не видела я.

Однажды утром я пришла на дискурс вместе с Ошо. Я зашла за ним ровно в восемь, затем мы проследовали по коридору в зал Чжуан-цзы. Во время беседы я сидела и слушала, как он говорит. Прошел час. Но я знала, что в этот день моя медитации была действительно глубокой. Мне показалось, что прошло всего две минуты. Я чувствовала, что со мной произошло что-то необычное. Возвращаясь с дискурса, я шла по коридору впереди Ошо.

Когда я открыла дверь, Ошо подошел ко мне и спросил: «Четана, где ты сегодня была?» Я подумала: «Ого! Он забыл, что я зашла за ним перед дискурсом. Наверняка, витает где-то в облаках». Проходя мимо меня в комнату, он улыбнулся. Услышав его смех, я тоже рассмеялась. Я вспомнила, где была.

Присутствуя на дискурсах рядом с Ошо, я ощущала его магнетизм, его невероятную харизму: в его глазах горел огонь, а движения были полны грации дикого кота.

В те дни в Пуне он был очень занят. Он читал около сотни книг в неделю, работал со своей секретаршей Лакшми, и, кроме ежедневных утренних дискурсов, в семь часов вечера он проводил даршаны. Ошо никогда не болел. Тогда в Пуне он рассказывал нам об Иисусе, о суфизме, о дзен, о Лао-цзы, о Чжуан-цзы, о дао, о йоге, об индийском мистицизме, хадиссизме и о Будде. Он объяснял нам каждую сутру Будды. Однажды, комментируя Алмазную сутру, он сказал:

«Алмазная сутра многим из вас покажется нелепой и абсурдной. Она иррациональна, но не антирациональна. Ее смысл выходит за пределы обычного понимания, именно поэтому его трудно выразить словами» («Алмазная сутра»).

Ошо рассказывал о сутрах Будды в течение пяти лет. Они перемежались беседами на тему суфизма и вопросами учеников. Был еще момент, когда он не выходил из своей комнаты в течение нескольких недель, потому что в Пуне случилась вспышка ветрянки, и встречаться с людьми было рискованно. Последнюю сутру Будды Ошо прочитал в день Будды, в майское полнолуние. Ошо сказал: «Будда родился, просветлел и умер в один и тот же день и по великой случайности этот день – сегодня». То, как Ошо рассчитывал время, всегда оставалось и остается полнейшей загадкой.

В течение двух лет я очень редко выходила из дома. Стирка и утренние дискурсы наполняли меня так, что мне больше ничего не было нужно. Иногда Ошо приглашал меня на даршан, потому что теперь он все меньше и меньше говорил, и энергия даршанов постепенно становилась все более интенсивной. Во время даршанов Ошо обычно работал с тем, у кого возникали какие-то проблемы. Обычно он сидел и внимательно слушал человека, который делился своей трудностью, – так, как будто этот человек был в данный момент единственным в мире. Когда человек умолкал, Ошо начинал говорить и говорил довольно долго. После того, как вы выслушали несколько тысяч человек, вы понимаете, что проблем не существует, или, скорее, их всего несколько, и они повторяются из раза в раз. Все наши горести от ума. Удивительно, сколько лет человек может выслушивать одно и то же снова и снова? Состраданию и терпению Ошо, казалось, не было предела.

Последний даршан, на котором Ошо говорил со мной, произвел на меня самое сильное впечатление. Прошло уже много лет, а я все еще помню то чувство, которое меня охватило тогда. Я чувствовала себя чистой изнутри и полной энергии.

В то время я переживала нелегкие времена и написала Ошо об огромной драме своей жизни. Помню, что закончила письмо так: «Хочется кричать: „Помогите!“» И получила ответ: «Приходи на даршан».

Я села перед ним. Он посмотрел на меня и спросил: «В чем дело?» Я взглянула ему в глаза, и все мои проблемы улетучились мгновенно. «Все в порядке», – улыбнулась я и дотронулась до его стоп. Он тоже улыбнулся и сказал: «Вот и хорошо».

С того дня, начиная чувствовать себя некомфортно, я останавливалась и спрашивала себя: «Что на самом деле происходит? В чем дело?» Ничего не происходит в Этот Момент, вообще ничего.

Конечно, иногда я забывала останавливаться и заглядывать в себя. Привычка ума и его способность создавать проблемы слишком сильная. Для меня всегда было загадкой, почему много раз мы что-то понимаем, до чего-то доходим, а потом напрочь об этом забываем. Иногда я ощущала себя свободной, как будда, а через мгновение снова оказывалась рабыней мыслей.

Прошло почти два года. Я вообще потеряла интерес к мужчинам. То было самое счастливое и спокойное время в моей жизни. Никаких проблем. Я была счастлива в одиночестве. Иногда, подходя к своей комнате, я испытывала волнение, как будто кто-то ждал меня за дверью. И тогда я спрашивала себя: «В чем дело? У меня что, захватывающий роман, который я собираюсь продолжать?» Но нет, мне было очень хорошо в одиночестве. Я чувствовала себя абсолютно счастливой.

Однажды, сидя на дискурсе, я с удивлением услышала, как Ошо упомянул меня, объясняя разницу в путях искателей:

«Прежде всего, вам необходимо решить, нравится ли вам одиночество. Например, Четана… Вивек часто спрашивает меня: „Четана всегда одна и при этом выглядит очень счастливой. В чем ее секрет?“ Вивек не может понять, что другой человек может жить абсолютно один. Четана целыми днями стирает мою одежду. Стирка стала для нее своего рода медитацией. Она почти не выходит из дому, даже в столовую не ходит, а берет еду с собой… как будто другие люди ей совершенно не интересны.

Если вы можете наслаждаться одиночеством, то ваш путь – медитация. Но если рядом с людьми вы испытываете радость и подъем энергии, если, общаясь с людьми, вы чувствуете себя более живым и наполненным, то ваш путь – любовь.

Задача Мастера лишь помочь человеку отыскать свой путь, понять, к какому типу искателей этот человек принадлежит» («Дхаммапада»).

Через несколько недель после этого дискурса в Пуне вспыхнула эпидемия ветрянки, и для Ошо стало рискованно выходить к народу.

Впервые за много лет мое постоянное общение с Ошо прекратилось, и мне его очень не хватало. Я слушала запись дискурса, на котором мне было ясно сказано, что мой путь – это путь медитации и одиночества. Я хотела проверить, так ли это. Я хотела понять, действительно ли в одиночестве я чувствую себя более центрированной. И вот, выходя из ворот ашрама, я столкнулась с мужчиной, про которого поговаривали, что он ужасный бабник. Увидев меня, он спросил: «Эй, может, встретимся сегодня?» И я ответила «да».

Его звали Татхагат. Мне казалось, что он похож на настоящего воина: мускулистый, со шрамом на лице, с длинными черными волосами до пояса. Я «влюбилась», и мои эмоции хлынули бурным потоком. Ревность, гнев – ну, сами знаете. Я уже давно не испытывала ничего подобного и думала, что со всем этим покончено навсегда. Но нет, я вновь окунулась в мир страстей и переживаний.

Я слышала, как Ошо много раз повторял: «Живите в мире, но не становитесь мирскими людьми, научитесь не зависеть от мира». Теперь у меня была возможность понять на собственном опыте, что это значит. Последние два года я на самом деле жила как монахиня. Я была абсолютно счастлива, но в то же время моя жизнь была слишком безопасной, слишком легкой. Теперь я хотела вновь вернуться к старым переживаниям, но на этот раз я уже умела наблюдать за собой.

Глава 4

Энергетические даршаны

Ошо просветлел 21 марта 1953 года. С тех пор он искал людей, способных его понять и тоже стремящихся к просветлению. Он помог сотням тысяч людей обрести свой путь. Я слышала, как он говорил:

«Люди ищут истину в течение многих жизней, и некоторым удается ее найти. Те, кто ее ищут, думают, что просветление принесет им облегчение. Но те, кто уже просветлел, обнаруживают, что это всего лишь начало новых испытаний. Никакого облегчения не наступает. Истина, однажды обретенная, порождает новые задачи» («В поисках чудесного»).

Ошо говорил о цветке, наполняющем все вокруг своим благоуханием, о туче, жаждущей пролиться на землю.

Целых двадцать лет он скитался по Индии в поисках учеников. В него часто бросали камни, туфли и даже ножи. Он подорвал здоровье, путешествуя по индийским железным дорогами в грязных поездах. Иногда ему приходилось проводить в пути больше двух суток. Так что две трети из тех двадцати лет он провел в поездах. Чтобы найти своих людей, он заглядывал в каждую деревушку, в каждый небольшой городок. Позже он начал проводить медитационные лагеря. Ошо давал людям возможность вкусить всю прелесть того, о чем говорил. В лагере участники могли познать медитацию на собственном опыте. Кроме того, он создал новые медитативные техники для современных людей, чей ум настолько занят мыслями, что они не могут просто сесть и начать медитировать. Эти медитации обычно включают в себя стадию катарсиса, во время которой человек проживает подавленные эмоции, «выбрасывает» из себя весь накопившийся мусор. В некоторые медитации он добавил стадию джиббериша, который дает уму возможность расслабиться и освободиться от всех мучительных противоречий, которые порой доводят человека до сумасшествия. Только так современные люди способны погрузиться в тишину. Ошо помогал ученикам проходить сквозь слои болезненных мыслей и ощущений. Во время катарсиса люди обычно кричали, прыгали, вели себя как сумасшедшие, а он всегда был рядом, несмотря на невыносимую жару.

В 1978–79 годах Ошо начал проводить энергетические даршаны в ашраме, в Пуне. У учеников появилась возможность «ощутить вкус» того, что я могу назвать «другим измерением», «потусторонним» миром или миром магии. Даршаны проводились в круглом зале Чжуан-цзы. Каждый вечер на них собиралось около двухсот человек. Ошо сидел в кресле, а справа от него сидели двенадцать медиумов.

Ошо по очереди подзывал к себе желающих разобраться с какой-либо своей трудностью. Человек выходил и садился перед Ошо, а медиумы садились вокруг этого человека. Какое-то время Ошо называл медиумов «связующими». Будучи медиумами, мы садились за человеком, принимающим даршан, один медиум садился перед ним и брал его за руки. И еще один человек стоял сзади на случай, если принимающий даршан начнет падать.

После того, как все рассаживались, наступала тишина и Ошо говорил: «Закройте глаза и как можно глубже погрузитесь в себя».

В этот момент включалась музыка – безумная музыка – и присутствующие начинали раскачиваться, позволяя любым чувствам и ощущениям проходить через тело. Нужно было быть очень устойчивым и центрированным, чтобы не унестись на волнах релаксации.

Обычно Ошо одной рукой дотрагивался до энергетического центра (известного как третий глаз) на лбу медиума, а другой – до третьего глаза человека, пришедшего на даршан. Таким образом происходила передача энергии. Стороннему наблюдателю могло показаться, что люди заряжаются высоковольтным электричеством. В ашраме была команда сильных мужчин, которые после даршана относили человека в сторону, если тот не мог идти сам, а такое случалось довольно часто.

Во время этой части даршана свет выключали во всей общине, таким образом, люди (а на шести акрах{2,4 га. – Примеч. пер.} ашрама их было довольно много), которым не хватило места в зале, сидели в своих комнатах или на лужайках перед зданиями и тоже участвовали в этом энергетическом действе, соприкасаясь с полем Ошо.

Когда музыка становилась очень громкой, включали свет, и было видно, как люди танцевали, раскачивались, кричали или смеялись, а кто-то сидел в полнейшей тишине.

Ошо рассказывал нам, как он работает с нашей энергией:

«Чтобы вы могли стать медиумом, ваша энергия должна начать двигаться. И единственный способ раскачать энергию, единственный путь лежит через вашу сексуальность, потому что лишь сексуальная энергия подчинена правому полушарию мозга. Все остальное попадает под влияние левой, рациональной половины.

Впитывая мою энергию, вы чувствуете себя на пике сексуальности, становитесь чрезвычайно чувственными. Вначале эта энергия ощущается как сексуальное желание. Но вскоре вы достигните той точки, в которой энергия начинает трансформироваться в нечто еще вам не знакомое, в то, что мы называем духовностью. Однако трансформация произойдет только после того, как вы погрузитесь в энергию секса полностью. Если вы будете себя сдерживать, если не сможете пройти сквозь заслон различных табу, навязанных вам обществом, то ваша энергия так и останется сексуальной и никогда станет духовной.

Вам нужно отбросить все запреты, весь стыд, потому что энергия начинает меняться только при определенном накале. Неожиданно ваше левое полушарие умолкнет, а правое – предоставит возможность соприкоснуться с тайной.

Это первое, что вам нужно запомнить. Второе – когда вы радуетесь, вы делитесь энергией с другими. Когда вы печалитесь, вы отнимаете энергию у других. Поэтому, являясь медиумом, радуйтесь, испытывайте экстатический восторг. Только тогда энергия начнет изливаться из вас и распространяться на всех вокруг. Воспринимайте возможность побыть медиумом не как обязанность, а как величайшее празднование бытия…

Это не простой эксперимент, направленный на то, чтобы помочь „гостю“, это трансформация энергетического поля всей общины в целом» («Не хочешь ли присоединиться к нашему танцу?»).

Принимать эту высоковольтную энергию и наполняться ею было настоящим психоделическим переживанием. Казалось совершенно естественным ощущать, как энергия «выстреливает» из твоего сердца (о таком я читала лишь в одной суперфантастической книге). Временами это было очень весело.

Однажды я ехала по городу на рикше и почувствовала, как из моей груди неожиданно вырвался мощный луч света и поразил проходящего мимо мужчину, даже не саньясина, а просто мужчину, спешащего по своим делам. Рикша пронесся мимо, и я не успела рассмотреть лица того прохожего. На этом инцидент был исчерпан. Я никогда не задавалась вопросом, что со мной тогда произошло, потому что это казалось совершенно естественным. Это просто случилось, и все. Я ничего специально не делала.

Несколько лет спустя Ошо подтвердил мои догадки о том, что все это мне не приснилось. Тогда мы жили уже в Америке, в Раджнишпураме, и время от времени один из групповых ведущих проводил посвящение в саньясу. Как-то Ошо сказал, что энергии на посвящении недостаточно, и поэтому он выберет нескольких медиумов, способных, так сказать, оживить атмосферу. Он сказал, что из их груди будут вырываться лучи света, и при этом посмотрел на меня. Я же кивнула, как бы говоря: «Да, я знаю, о чем ты говоришь». Но больше мы никогда не возвращались к этой теме.

Я ощущала свое тело как средство для трансформации. Я никогда не знала, что меня ждет в следующий момент: будет ли это песня на неизвестном языке, или вознесение на ближайшее дерево, или полет в небеса. Я сидела и просто осознавала великолепный красочный танец энергий.

Я почти все время чувствовала, что мое тело наполнено энергией, и от этого возникало ощущение внутреннего расширения. Так я чувствовала себя не только в том месте, где проходили даршаны, но и на всей территории ашрама. Ошо рассказал, что существуют тантрические техники, направленные специально на ощущение расширения собственного тела, которое происходит до тех пор, пока человек не заполнит собой «все небо». Зачастую дети неосознанно выполняют древние техники медитации. Это происходит оттого, что в прошлых жизнях они, скорее всего, практиковали такие техники. А поскольку у детей сохраняется интуитивная память о прошлых жизнях, то подобные штуки происходят с ними спонтанно.

В детстве я часто ощущала, что моя голова становится все больше и больше и в конце концов заполняет всю комнату. Иногда я ощущала себя просто огромной, «дорастая» до самого неба. Тогда мне казалось это абсолютно нормальным, и я лишь удивлялась, почему этого не происходит с остальными. Во время даршанов я наслаждалась подобными ощущениями.

Случилось так, что мои родители прислали мне денег, и в одно прекрасное утро, сразу после даршана, я отправилась прямиком в банк. Сидя на скамейке, ожидая своей очереди, я почувствовала, что начинаю расширяться и заполняю собой все пространство. В индийских банках царят такие же хаос и неразбериха, как и на индийских улицах, но я ощущала себя полностью расслабленной.

Я чувствовала себя прекрасно, но, как оказалось, не могла пошевелиться. Одна женщина, поняв, что со мной что-то происходит, взяла меня за руку и повела от одного окошка к другому, потом отстояла за меня очередь и отдала мне деньги. Я поняла, что всегда найдется кто-то, кто обо мне позаботится.

Произошло со мной что-то мистическое или нет, но деньги нужны, чтобы их тратить. Я тут же захотела пойти в лавку и что-нибудь купить. Я взяла рикшу и отправилась на Лакшми Роуд. Это самая оживленная улица в Пуне, на ней всегда полно народу. Однако в этот раз улица была пуста. Многие магазины были закрыты, а те, что были еще открыты, срочно закрывались. «Хлоп! Хлоп!» – неслось со всех сторон. Очень странно. Я шла по улице, наблюдая за тем, как продавцы закрывали лавки и задергивали шторы. Уличные торговцы хватали товар и убегали. Машин, рикш и повозок, запряженных буйволами, нигде не было видно. У меня создалось впечатление, будто я попала в ковбойский вестерн прямо перед тем, как в город врывается банда разбойников.

Я уже больше не чувствовала, что заполняю собой всю вселенную, как раз наоборот: я словно «выпала» из пространства и была рада ощутить признаки нарастающей тревоги, несмотря на то, что оказалась практически в полном одиночестве. Я шла по опустевшей улице и неожиданно услышала сзади какой-то нарастающий гул. Обернувшись, я увидела, как улица быстро заполняется сотнями орущих мужчин. Это был марш протеста, самый настоящий бунт. И эта орущая толпа неслась прямо на меня.

Вдруг, возникнув буквально из ниоткуда, рядом со мной очутился рикша. «Залезай! – услышала я строгий возглас. – Пригнись и не высовывайся!» Не спрашивая, куда меня везти, он доставил меня прямо к ашраму.

Самое странное, что тогда мне казалось это все таким же реальным, таким же нормальным и обыденным, как самое обычное событие ничем не примечательного дня. Именно поэтому мне не было страшно. У меня не было желания рассказывать кому-то о своих приключениях или же искать объяснений.

Сейчас я пишу об этих событиях для того, чтобы описать свою жизнь того времени. Однажды Ошо сказал совершенно определенно, что эти «мистические переживания» не имеют никакой ценности для духовного роста. Только лишь медитация и осознанность могут продвинуть нас на пути познания истины.

Тогда я чувствовала себя очень защищенно. Всегда находился кто-то, кто заботился обо мне или предлагал помощь. Вивек часто приходила ко мне по поручению Ошо, чтобы спросить, как я себя чувствую и что со мной происходит. Это помогало мне останавливаться и осознавать свою жизнь. Я училась понимать, куда хочет двигаться моя энергия. Этот осознанный взгляд внутрь себя действовал как стоп-кадр и помогал мне понять, что должно было вот-вот случиться.

После того, как во время даршанов Ошо заканчивал работать с очередным «гостем», он очень мягко нам говорил: «Теперь медленно, потихоньку возвращайтесь».

Я каждый раз удивлялась, насколько по-разному я чувствую разных людей. Даже с закрытыми глазами я могла точно определить, кто из медиумов стоит или сидит рядом со мной. Иногда мужчина мог обладать очень мягкой, женственной энергией, а старик мог восприниматься как ребенок. То был легкий, игривый танец.

Однако порой старые привычки ума все же вмешивались в мою жизнь и пытались создать проблему, например: «Почему Ошо выбрал другого медиума, а не меня?» Однажды у меня очередной раз промелькнула мысль: «А почему она?» Ошо остановился и посмотрел мне прямо в глаза. И я осознала эту свою мысль. Она как будто застыла, и я могла ее разглядеть.

Думаю, что Ошо не только делился с нами своей энергией, чтобы мы могли почувствовать хотя бы на мгновение, что значит выйти за пределы всего известного, но еще и давал нам возможность понять, что мы сами управляем своими эмоциями. Не подавляя чувство, я могу увидеть его и возвысить, например трансформировать ревность в празднование и экстаз. Мы можем превращать темные эмоции в свет. Нужно только не прислушиваться к голосу, звучащему в голове, а поднять руки к небу и ощутить, как на тебя изливается золотой дождь.

Был в моей жизни такой момент, когда мне показалось, что я разучилась медитировать. Долгое время я летала от счастья, но однажды неожиданно почувствовала, что не могу сосредоточиться, что я не в ладу с собой. Я как будто потеряла себя! На энергетическом даршане мне вдруг стало скучно. Празднование и ощущение восторга стали казаться мне фальшивыми. Как я ни старалась, у меня не получалось вновь вернуться в эйфорическое состояние, в котором я пребывала еще совсем недавно. После того, как подобное случилось со мной несколько раз, я решила, что никогда больше не смогу медитировать.

Мой ум терпеливо ждал своего часа и при первой же возможности набросился на меня, как голодный стервятник на добычу.

«Вся эта медитация – лишь игра воображения!» – слышала я громкий и настойчивый голос, звучащий в моей голове. Конечно, он хорошо устроился! Ведь я ужасно злилась, что не могу вернуть то магическое ощущение, к которому уже так привыкла. Как будто я вовсе не хозяйка своим переживаниям. Меня обманули! Я чувствовала себя так, словно у меня что-то отобрали без разрешения. Как будто Ошо стал наделять магией кого-то другого. Естественно, я не собиралась просить чьей-нибудь помощи. Я хотела умереть.

Я решила отправиться в горы и сидеть там до тех пор, пока не придет смерть. Пуна располагается на плато и со всех сторон окружена горами. Они видны отовсюду. Летними вечерами я часто любовалась их темными силуэтами на фоне розовых облаков.

Итак, я отправилась в путь, к черным горам. Я шла почти целый час и зашла в тупик. Вернувшись назад, в ашрам, я пошла другой дорогой. На этот раз я уткнулась в ворота какой-то фабрики!

Почти уже отчаявшись, я начала все сначала. Я дошла до огромной груды скал, за которой были дикие заросли джунглей, а в отдалении виднелись огни какой-то деревни. И только за ней были горы.

Я вспомнила, как Ошо рассказывал нам суфийскую притчу о том, что мастер забирает у ученика все. У меня Он забрал даже самоубийство. Я ужасно разозлилась.

Стоя в темноте, не зная, куда идти и что делать, я поняла всю абсурдность своей затеи и рассмеялась. «Драма всей мой жизни» закончилась нелепо и смешно. Осталось только одно – пойти домой и лечь спать.

Я представила себе, что снимаю с себя ум, как шляпу, и оставляю ее здесь на камнях. Я решила, что каждый раз, когда меня будут посещать какие-нибудь неудачные мысли, я буду приходить на это место и выбрасывать их, как старый головной убор. Всю дорогу назад я шла, пританцовывая, иногда останавливалась, чтобы покачаться на ветвях банановых деревьев.

В течение двух лет каждый вечер я ходила на даршаны. Позже я услышала слова Ошо:

«Раньше я дотрагивался до третьего глаза тех, кто приходил на даршан, но потом перестал это делать, поскольку понял, что стимулирование третьего глаза извне хорошо, только если человек продолжает медитировать. Тогда внешний опыт со временем перерастает в опыт внутренний. Но человеческая глупость такова, что, когда я стимулирую работу вашего третьего глаза, вы перестаете медитировать. Вы лишь хотите, чтобы я давал вам больше энергии, и настаиваете на энергетических встречах со мной, потому что сами ничего не делаете.

К тому же я осознал, что разным людям нужно разное количество внешней энергии. Довольно трудно решить точно, кому сколько нужно. Иногда человек впадает в кому от слишком сильного шока, когда энергии чересчур много. А иногда попадаются настолько замедленные люди, что их вообще ничего не берет» («Мятежник», 1987).

Мои чувства к Татхагату все еще были свежими и волнующими. А потом и Риши на несколько недель вернулся в мою жизнь, и некоторое время меня переполняло счастье оттого, что я любила сразу двоих мужчин. Однажды, в то время суток, которое на Востоке зовется «сандхья», когда день клонится к вечеру, я стояла на крыше своего дома и смотрела на пролетающих мимо журавлей на фоне заходящего солнца. Неожиданно меня охватила тоска. У меня было все, о чем можно только мечтать, но внутри меня снедала печаль. «Нет, – подумала я, – это не все, есть что-то еще, что-то гораздо большее».

К тому времени мы с Татхагатом поняли, что не можем дать друг другу того, чего нам так не хватает. Тогда я еще не понимала, что другой человек в принципе не способен мне это дать, ведь мне недоставало самой себя, не хватало знания себя. Ничто другое не могло принести мне истинного удовлетворения. Чем больше времени мы проводили вместе, тем больше я от него требовала и тем сильнее ревновала каждый раз, когда он смотрел на других женщин. Я надеялась, что отношения с Татхагатом помогут мне преодолеть ревность, но лишь все больше и больше увязала в собственных противоречиях. В моей голове постоянно проигрывалась одна и та же пластинка, и это доставляло мне огромные мучения.

Я написала Ошо о своих попытках разделаться с ревностью и о том, что чувствовала себя очень несчастной. Ошо ответил: «Ты не сможешь превзойти ревность. Оставь его и живи одна». На этом мой роман закончился, и я снова стала сидеть ночами на крыше, «медитируя». Но, по большому счету, я не могла медитировать. Я ждала сатори. Я будто видела надпись бегущей строкой: «Я бросила мужчину, ну и где обещанная награда? Где блаженство?»

Через неделю Вивек принесла мне от Ошо сообщение: «Я видел твое лицо сегодня на дискурсе. Ты очень расстроена. Возвращайся к своему любимому». И я вернулась, но теперь я была уже более осознанна. К чему же я на самом деле вернулась?

К счастью, у Татхагата закончилась виза, и ему нужно было уехать. Я поехала с ним в Бомбей, где он должен был сесть на самолет. Мне хотелось устроить ему хорошие проводы.

Впервые за долгое время я уехала из ашрама. В Бомбее мы остановились в пятизвездочном отеле под названием «Оберой». Когда в день приезда мы поднимались на лифте, лифтер, увидев наши наряды и малы, повернулся к нам и самым обычным голосом сказал: «Говорят, что сегодня утром кто-то бросил нож в вашего гуру!»

Мы бросились к телефону. Сообщение лифтера оказалось правдой. На Ошо было совершено покушение. Неожиданно и мой возлюбленный, и этот отдых – все показалось мне совершенно напрасным. Что я делаю в Бомбее? Гоняюсь за мечтами?

Во время дискурса какой-то индуистский фанатик бросил в Ошо нож. В то утро в зале было двадцать переодетых полицейских. Поступила информация о готовящемся покушении, и полицейские прибыли, чтобы «защитить» Ошо. По крайней мере, такова была их версия. Но все оказалось наоборот.

В зале было двести свидетелей нападения, включая полицейских. Мужчину, бросившего нож, звали Вилас Тупе. Его тут же арестовали и увели. Но вскоре отпустили, как сказали в полиции, за неимением веских доказательств его вины. Судья решил, что раз Ошо продолжил дискурс, значит, его жизни ничто не угрожало!

То, что Ошо не прервал встречу из-за того, что какой-то сумасшедший бросил в него нож, лишь указывает на его центрированность и безмятежность. Однажды я внимательно наблюдала за ним во время даршана. Один человек, сидящий у его ног, вдруг вскочил и, угрожающе размахивая руками, стал кричать, что послан Иисусом. Ни один мускул не дрогнул на лице Ошо. Он продолжал спокойно сидеть в своем кресле и лишь, слегка улыбнувшись этому безумцу, произнес: «Очень хорошо».

Я помню, как в 1980 году Ошо много говорил о политиках и о том, насколько они коварны и испорчены. Я не очень-то этому верила. Мне с детства внушали, что тот, кто правит целой страной, не может быть плохим. Да, он может ошибаться, но в целом он должен быть хорошим человеком.

Однако мне суждено было убедиться в обратном на собственном опыте. С ноября 1985 года по январь 1990 года я стала живым свидетелем того, как совершенно невинный человек медленно, но верно умирал от отравления, подстроенного правительством Соединенных Штатов. Мне самой надели наручники и кандалы в американской тюрьме за преступление, которого никогда не было.

Ошо, как любой гений, оказался впереди эпохи. Все, что он говорил, воспринимать было трудно. Его слова доходили не сразу, нужно было время, чтобы переварить сказанное им. Его терпение было просто феноменальным. Что должен чувствовать человек, который говорит изо дня в день, а люди его не понимают? Видеть по их лицам, что они просто спят на ходу и способны взять лишь один процент из того, чем он готов с ними поделиться, и продолжать говорить… Ошо говорил целых тридцать лет. Порой он проводил по пять дискурсов в день.

В конце 1980 года он начал рассказывать нам о новой общине. В то время мы собирались переехать в Кутч, в Индии. Он сказал нам, что на территории общины будут два озера, там выстроят пятизвездочный отель, торговый центр, дискотеку и помещения, в которых смогут одновременно находиться до двадцати тысяч человек. Мы смеялись над его словами от всего сердца. Нам казалось это невероятным. «В новой общине…» стало дежурной фразой. Были даже сделаны майки и бейсболки с такой надписью. К счастью, мы не заключали пари, и нам не пришлось брать свои слова обратно, когда все сбылось!

В конце семидесятых каждое утро Ошо проводил спонтанные дискурсы. Впрочем, они всегда были спонтанными. Не понимаю, почему ни один журналист никогда не обращал внимания на этот факт. В восемь утра Ошо входил в аудиторию и говорил в течение примерно часа или полутора. Однажды он признался, что даже сам не знает, что скажет в следующий момент, и что слушает свою речь так же, как и мы. Его слова записывали и превращали в книги. Таких книг он «наговорил» около семисот.

В эти годы (1975–1981) вокруг Ошо было много молодых, таких же, как я, «детей цветов»{ Хиппи. – Примеч. пер.} шестидесятых. Длинноволосые, в развевающихся одеждах, без нижнего белья мы были очень молодыми во всех смыслах. Наша обусловленность только-только начала ломаться, наше сознание начало расти, и мы обладали определенной невинностью и наивностью. Мы были какими-то не от мира сего: детьми нового, только что открытого нами же самими измерения духовности. В начале 1981 года я сидела на дискурсах и без всяких причин плакала и плакала. Мое лицо было красным от слез, но меня это ни капли не смущало. Я плакала и плакала, сама не зная почему, целую неделю.

Для меня так и осталось загадкой, каким образом какая-то наша внутренняя часть всегда знает, что происходит.

Тогда у Ошо начались сильные боли в спине. К нему вызвали врача из Англии. Тот приехал, но ничем не смог помочь Ошо. Боли в спине у него продолжались, и он не мог проводить дискурсы и даршаны в течение нескольких недель. Это было началом его трехлетнего молчания.

Когда Ошо вновь смог двигаться, он стал приходить к нам каждое утро, и мы просто сидели вместе, слушая прекрасную музыку. Многие вспоминают, что музыка звучала чудесная, и то было особое время в их жизни. Но только не для меня. Мне было страшно. Меня переполняли смутные предчувствия, что вот-вот случится что-то ужасное.

И оно случилось.

Ошо уехал в Америку.

Глава 5

США – замок

1 июня 1981 года, Нью-Йорк.

Ошо уезжал из Индии вместе с двадцатью саньясинами. Желая попрощаться с Мастером, ученики образовали своего рода «коридор» через весь ашрам – от порога его комнаты до самой машины. Они стояли в тишине, сложив руки в намасте. Ошо сел в «мерседес» вместе с Вивек и доктором Девараджем.

Вивек, которая своей детской непосредственностью иногда скрывала силу характера и умение справляться с любой ситуацией, и Деварадж – высокий, элегантный и седой, – вместе они составляли интересную пару.

Я уехала через час после них. Никогда еще так ясно я не ощущала присутствие смерти. Мне казалось, что община умирает. В каком-то смысле так оно и было, потому что впоследствии она сильно изменилась и уже никогда не была прежней. Да она и не могла бы стать прежней. В общине мы ощущали единство, мы были единой энергией, единым организмом. Во время даршанов и медитаций мы составляли одно большое целое. А жизнь разбросала нас по всему миру, и меня это сильно расстраивало. Но, вероятно, мой путь должен был состоять не только из блаженного медитирования в магической обстановке, свободных нарядов и отсутствия интереса к тому, что творится в остальном мире. Моему внутреннему алмазу нужна была огранка. Огранка эта оказалась похожей на хирургическую операцию.

В самолете компании «Пан Американ» Ошо, Деварадж, Вивек, повара из ашрама и уборщица Нирупа расположились на верхнем этаже в салоне первого класса. Впервые за долгое время Ошо лишился почти стерильных условий, которые были для него созданы в Пуне. В надежде уменьшить запах парфюмерии и сигарет, оставшийся от прежних пассажиров, мы сделали все, что было в наших силах, старательно вычистив салон и положив на сидения белые покрывала.

Было странно видеть Ошо в самолете, да еще летящим не куда-нибудь, а в Америку. Из всех возможных мест он выбрал именно эту страну. Я испытывала смешанные чувства. Было очень интересно, что ожидает нас впереди, и в то же время грустно расставаться с друзьями и с моей любимой Индией. Два брата, которые учили нас в Пуне карате, оказались фотографами. Они бегали с одного этажа на другой, сообщая нам невероятные новости относительно того, что происходило наверху: например, что Ошо пьет шампанское. По крайней мере, держит в руке бокал.

Шила тоже была с нами – она должна была стать секретарем Ошо во время его пребывания в Америке. Оскорбив одного из стюардов, она переключилась на стюардессу. В считанные минуты вся команда, обслуживающая салон второго класса, превратилась в наших врагов. Шила попыталась объяснить, что не хотела никого оскорбить, назвав стюарда евреем, что она замужем за евреем, да и сама тоже еврейка… но поздно. Ее грубое обращение сделало свое дело. Меня поведение Шилы не удивило. Она была неграненым алмазом. Зная Ошо и то, как он взаимодействует с людьми, я понимала, что он видит самую суть человека и не обращает внимания на его личность. Он видит наш потенциал, нашего внутреннего будду, и верит в наши высшие способности. Я часто слышала, как он говорил: «Я доверяю своей любви. Я верю, что моя любовь способна вас преобразить».

В аэропорту Нью-Йорка нас встречала Сушила. За характер и внешность ее прозвали «матерью всея земли». Сушила была прямолинейной и, в общем, довольно крепким орешком. Я встречала ее только в аэропортах. На этот раз у меня возникло впечатление, что она была начальником отделов таможни и багажа. Казалось, что все носильщики работают исключительно на нее, а когда мы заполняли таможенные декларации, она была буквально везде. Я очень волновалась, пока мы с Ошо пробирались сквозь хаос аэропорта и пытались защитить его от запахов, которые могли вызвать у него приступ астмы. В Пуне он задыхался от слабейшего аромата чьих-нибудь духов или от запаха новых штор. Физически он был очень хрупок, особенно сейчас, когда его мучили страшнейшие боли в спине. Что бы мы делали, если бы администрация аэропорта нас задержала? Однако все наши переживания никак не отражались на самом Ошо. Он спокойно шел по залу, совершенно не глядя по сторонам. Я подумала, что он настолько удовлетворен самим собой, что все происходящее вокруг его не задевает.

И вот мы, наконец, выбрались из аэропорта и оказались в Нью-Йорке! Я не верила своим глазам!

Путь до Нью-Джерси стал для меня настоящим потрясением. На улицах не было ни души, не было даже бродячих собак, одни дома да машины, и никаких признаков жизни на много миль вокруг. Небо было неподвижно серым: ни облаков, ни солнца. Эта местность была абсолютной противоположностью Индии, где посреди перенаселения и бедноты пульсировала красочная и сочная жизнь. Я смотрела на пустынные улицы Нью-Джерси, и в какое-то мгновение меня охватила паника. Я вдруг подумала, что случился атомный взрыв и все умерли.

По извилистой дороге мы ехали и ехали вверх по склону через сосновый лес и, наконец, добрались до замка. На вершине небольшого холма, вокруг которого раскинулись луга и леса, мы остановились. Замок состоял из башни с балюстрадой с круглыми свинцовыми окнами и витражами. Дальше дорога вела к монастырю. Он стоял прямо перед воротами замка, а в лесу можно было встретить монахов в белых церковных одеждах. Все это напоминало мне сказку братьев Гримм, ожившую посреди пригорода Нью-Джерси.

Уставшая и потрясенная, я села на поляне в окружении примерно тридцати саньясинов. Ожидая прибытия Ошо, мы вскоре повалились в кучу и уснули. Вдруг кто-то крикнул, что он едет. Подняв сонные тела, мы сложили руки в намасте. Все казалось необычным и новым. Мне с трудом верилось в то, что я летела с Ошо на самолете, что сидела на поляне, ожидая его приезда, и видела его, можно сказать, впервые.

В Пуне в течение многих лет он носил белые прямые робы. Обычно я по несколько часов наглаживала острые как нож складки на рукавах, поскольку это была единственная деталь украшения на его одежде. Теперь же он предстал перед нами в вязаном жакете, надетом поверх робы с черно-белой окантовкой, и в черной вязаной шапочке. Он был так счастлив нас видеть, его глаза сияли, он улыбался. Он сложил руки в намасте, желая нас поприветствовать, а потом сел рядом с нами и закрыл глаза… Это было для нас своего рода напоминанием: все равно, где я нахожусь – в Индии или в Америке, – закрывая глаза, я всегда оказываюсь в одном и том же месте. Я погружаюсь в тишину моих медитаций в ашраме, в Индии. Эта тишина внутри меня. Когда мой ум молчит, то для меня нет стран, весь мир исчезает.

Через некоторое время Ошо встал и очень элегантно прошел к каменной лестнице, ведущей в замок. В комнатах Ошо все еще шел ремонт, и ему пришлось временно обосноваться в двух маленьких комнатках под самой крышей, куда он мог подниматься на лифте.

Я была избалована безукоризненной прачечной в Пуне, такой тихой и уединенной. Туда не доходила сутолока ашрама. На самом деле, никому не разрешалось даже входить в комнату, где я стирала белье. Наверное, я чувствовала себя примадонной, потому что теперь, когда узнала, что прачечную сделали в подвале, я была просто в ужасе! И хотя там было прибрано, все же подвал есть подвал. Там всегда полно мусора и паутины, а трубы периодически лопаются и извергают клубы пара и газа.

Когда я поняла, что у меня нет даже ведра, со мной случился катарсис. Но чуть позже меня приятно удивили чудесами современного мира, когда в тот же день привезли не только ведро, но и стиральную машину.

Веревки для сушки белья я решила протянуть в башне замка. Поднимаясь по винтовой лестнице, я вспомнила, как много раз забиралась на башню Нотр Дам в Париже (нет, не как горбун!). В Лондоне на нескольких станциях метро есть лестницы с таким же эффектом, и порой, когда мне приходилось подниматься или спускаться по какой-то из них, мне вдруг начинало казаться, что лестница ведет в бесконечность и никогда не кончится. И всегда на какое-то мгновение я в это верила и видела, как передо мной моя собственная жизнь удаляется по ступеням и уходит в безбрежный океан вселенной. В этот раз было то же самое. Я уже уносилась мысленным взором в бездонную темноту космоса, как вдруг последовал последний поворот, и я уткнулась в огромную деревянную дверь. Толкнув ее посильнее, я оказалась на самом верху башни. Подо мной раскинулось море зелени и домов, а вдали виднелся лишь густой туман. А в нем, в тумане, на фоне тлеющего розово-оранжевого неба плавала совершенно не знакомая мне планета под названием Нью-Йорк. Никогда не забуду эту потрясающую красоту.

В Америке Ошо с детским энтузиазмом исследовал незнакомую обстановку и экспериментировал с новым образом жизни. До этого в течение многих лет он ел одну и ту же пищу: рис, дхал (чечевицу) и три вида овощей. Из-за диабета ему приходилось соблюдать строжайшую диету. Деварадж обычно сидел на кухне и взвешивал каждый грамм, считая калории. Я никак не могла понять, почему у Ошо такое слабое здоровье. Помню, что в Лондоне, сидя в белом тоннеле медитационного центра, я впервые увидела фотографию руки Ошо. Тогда я подумала, что он не может быть просветленным, потому что у него слишком короткая линия жизни. Наверное, из-за своей христианской обусловленности я наивно верила, что просветление сродни бессмертию.

Поэтому для всех нас эксперименты Ошо с едой были целым событием. Американские каши, омлеты и даже спагетти, которые он так и не попробовал и вернул назад, сказав, что они похожи на индийских червяков… Какое-то время Ошо даже смотрел телевизор и один раз съездил в Нью-Йорк.

Ошо исследовал замок, и иногда его можно было встретить в самых неожиданных местах. Мы-то привыкли его видеть только в кресле в Будда-холле и поэтому при каждой такой неожиданной встрече вздрагивали и впадали в шок. Видя наше удивление, он сиял, как ребенок, совершивший невинную шалость. Однажды он пришел ко мне в прачечную. Когда я повернулась и у двери увидела его, я была так потрясена, что поставила горячий утюг прямо себе на руку. Итальянка Ана «ша, у которой никак не получалось оказаться в нужном месте в нужный час, чтобы встретиться с Ошо во время его прогулок по замку, написала ему письмо, в котором спрашивала, не избегает ли он ее? Когда же он все же к ней пришел, она занималась уборкой. Он тихонько подошел к ней и нежно обнял за талию.

Раньше Ошо всегда был таким далеким – почти Буддой, который беседует с нами с подиума или во время энергетических даршанов помогает двигаться в неизвестность. Поэтому его нынешнее поведение было для нас экстраординарным. Он продолжал неожиданно появляться в разных местах, и я обнаружила, что днем стала более осознанной. Все это напоминало мне дзенские притчи о мастерах, которые неожиданно появляются и бьют учеников палкой – только Ошо никого не бил, он просто радостно улыбался.

Мне же самой никак не удавалось его удивить. Однажды я его спросила, удивлялся ли он вообще когда-нибудь. А он ответил: «Внутри меня нет того, кто мог бы удивляться. Меня нет, как будто я умер, исчез, правда, сейчас у моего отсутствия есть тело, но вскоре у моего отсутствия тела не будет».

Но я-то уж точно была удивлена, вернее, находилась в состоянии постоянного шока от произошедших в моей жизни перемен. Несмотря на то, что теперь у меня было больше возможности видеться с Ошо, я скучала по ашраму. Америка казалась какой-то не родившейся, бесформенной – подобной зародышу, у которого еще нет души, тогда как Индия была для меня древней, мудрой старухой, с головой ушедшей в магию.

Я поняла, что телевизор, с одной стороны, притягивает, а с другой – это такая же опасная штука, как наркотик. В первые несколько дней я смотрела разные передачи, а по ночам просыпалась от кошмаров. Однажды я перебудила весь замок. Открыв глаза, я увидела, что Нирупа легонько похлопывает меня по голове, приговаривая: «Все хорошо, все хорошо». Я перестала смотреть телевизор. Теперь я понимала, откуда у людей так много мусора в голове и такая тяга к насилию.

Однажды я сидела на крыше башни с закрытыми глазами, но никак не могла погрузиться в медитацию. Я чувствовала, как воздух вокруг напоен любовью и пришло время влюбиться снова. Почти все в замке были в кого-нибудь влюблены. У меня и Вивек был роман с одним и тем же мужчиной, но между нами не было ни борьбы, ни ревности. Мы скорее смеялись над этим фактом. Возможно, это кажется странным, ведь считается, что, если человек не ревнует, значит, не любит. Но я постепенно училась тому, что истина заключается как раз в обратном. Если есть ревность, то нет любви.

Именно здесь Анандо, та женщина, которую я встретила в медитационном центре в Лондоне, и врач Ошо Деварадж встретились, и началась любовь, которая длилась долгие годы.

В последние шесть лет я, как и все остальные, носила бесформенные оранжевые робы. Но теперь нужно было приспосабливаться к новому окружению. Наши наряды все еще были цвета восходящего солнца, и мы носили малы, но сам стиль одежды стал «американским». В моем случае это был «панковский прикид» с множеством молний в самых неожиданных местах, например на коленях и на плечах. Конечно же, я выглядела довольно странно. Но нам было весело. Маленькими группами мы исследовали новую территорию и приходили в восторг от всего, что видели. Мы на самом деле были как с другой планеты.

Ошо начал брать уроки вождения. Однажды Шила со своим новым мужем Джайанандой приехали на черном «роллс-ройсе» с откидывающимся верхом. Вместе с Вивек Ошо спустился вниз по ступенькам замка и, надев на всех трех пассажиров черные русские шапки а-ля Гурджиев, сел за руль. Автомобиль поехал вниз с холма, при этом он все время подпрыгивал вверх-вниз, потому что Ошо, пока они ехали, из интереса нажимал на все кнопки. Мы, оставшиеся наблюдать за этим невообразимым зрелищем, были в шоке. Мы не ожидали, что он сам поведет машину! Последний раз он сидел за рулем лет двадцать назад, к тому же тогда это была маленькая индийская машинка. Да в Индии и ездят по другой стороне дороги. И все же наблюдать за ним было весело! Каждый день Ошо приглашал двух человек покататься на машине с ним и Вивек. Для некоторых поездки оказывались слишком уж захватывающими – они вылезали из машины бледные, с трясущимися руками и ногами. Не раз после таких прогулок Вивек просила, чтобы ей налили крепкого виски, надеясь успокоить таким образом взбудораженные нервы.

Ошо любил быструю езду. Он забывал о том, что был единственным действительно «проснувшимся» человеком в машине и поэтому находился в большей безопасности, чем все остальные. А у пассажиров периодически перехватывало дыхание и вырывались приглушенные вскрикивания, когда машина лихо поворачивала за очередной угол, мгновенно остававшийся позади. Он всегда выбирал скоростную полосу дороги. Порой он говорил, что в машине было нечем дышать из-за страха, висевшего в воздухе. Однажды он остановился и заявил, что если люди, сидящие в машине, не расслабятся, то он дальше с ними не поедет. Кто-то из сидевших сзади пассажиров воскликнул: «Но мы только что чуть не врезались в другую машину!» На что Ошо ответил: «Это лишь твое частное мнение!»

А Ниргун, отважная женщина лет шестидесяти, работавшая у Ошо кухаркой, о своей поездке одним темным ветреным вечером рассказывала как о самом веселом событии в жизни. Позже Ошо сказал, что из всех, с кем ему доводилось ездить, она была единственным человеком, который во время езды по-настоящему присутствовал в моменте.

Ошо уезжал покататься на машине дважды в день. Каждый раз мы провожали его, сидя рядом с чудесным кустом гортензии, усыпанным множеством голубых цветов, и играли красивую музыку. В нашем ансамбле был темноволосый загадочный бразилец по имени Ниведано. Позже, продолжая играть для Ошо, он проявил себя и талантливым строителем водопадов. Были еще Говиндас, немец с бледным лицом, который прекрасно играл на ситаре, словно настоящий индус, и Яшу – испанская цыганка, которая умела играть сразу на двух флейтах. А ее трехлетняя дочь Кавия звонила в колокольчики. Рупеш, игравший для Ошо на табле, был настоящим «генератором энергии». Я была безумно счастлива, когда он приехал, и прыгнула на него с таким энтузиазмом, что сломала себе передний зуб о его голову. Соседи-монахи слышали нашу музыку и сходили с ума. Они обвиняли нас в колдовстве и совершении ритуальных жертвоприношений.

Шила теперь прочно заняла позицию секретаря Ошо, и Лакшми, которая делала эту работу в Индии, была свободна; Ошо посоветовал ей расслабиться и не делать ничего. Годом позже он сказал ей, что на самом деле, если бы она его послушалась, то стала бы уже просветленной. Но Лакшми сначала безуспешно попробовала присоединиться к музыкантам, а потом решила готовить еду. Ее обед, увы, едва поспевал к ужину, и это тоже никого не устраивало. Бедная Лакшми! Однажды на празднике, который мы устроили в честь знакомства с местными жителями, она, пытаясь доказать, что способна пить наравне с мужчинами, напилась и упала под стол. Позже она вообще решила действовать сама по себе, собрала небольшую группу последователей и попыталась организовать новую общину для Ошо.

Когда ты живешь рядом с Мастером и ситуация меняется, тебе ничего не остается, как смириться с тем, что происходит, потому что все течет, все меняется. Рядом с Мастером ты учишься принимать перемены с радостью. Некоторые люди, занимавшие в Пуне довольно высокие посты, так и не смогли приноровиться к новой обстановке. Многие из них покинули общину, и теперь окружение Ошо изменилось. Наш переезд был похож на налетевший сильный ветер, от которого старые высохшие ветви ломаются и опадают. Из разговоров с Девараджем я поняла, что Шила стала секретарем Ошо потому, что это было удобно. Она была индианкой, в первом замужестве довольно долго жившей в Америке. У нее было американское гражданство. Однако в том, что именно она получила этот пост, было что-то еще, кроме ее гражданства. Это «что-то» началось еще в Пуне, за несколько месяцев до нашей поездки в Америку.

В своей книге Деварадж написал:

«…C нашей непосредственной, а также косвенной помощью Шила превратилась в „большого босса“. Ошо никогда не говорил ей: „Ты лучше всех справишься с этой работой“. Он просто подтвердил, что она сама назначила себя на пост секретаря. Если бы решал Ошо, то ему пришлось бы оказать на кого-то из нас давление. В буддистской традиции такой подход называется „осознанностью без выбора“.

Простое назначение кого-то на роль секретаря противоречило бы всей его работе. Он жил в экспериментальной общине, и, чтобы оставаться живым и полным энергии, ему необходимо было сохранять свою целостность. Делать выбор, изменяя течение событий, было не в его стиле. Он всегда доверял существованию, полностью принимая то, что оно ему предлагало. Таким образом он не мешал существованию делать свое дело. Если оно решило поставить Шилу во главу общины, значит, у существования были на то свои причины. Должно же быть что-то, благодаря чему мы можем учиться!

Свою жизнь Ошо доверил заботившимся о нем врачам, а работу своей жизни он с полной уверенностью отдал в руки администрации. И точно так же, как он всегда осознавал возможность бессознательных и неприглядных действий со стороны непросветленных людей, он осознавал и возможность непросветленных стать осознанными и прекрасными людьми. Он был глубоко уверен в том, что однажды (и неважно, как долго еще этого ждать) сознание каждого из нас рассеет наше бессознательное, как свет избавляет нас от темноты»{ Доктор Джордж Мередит. Ошо: Самый безбожный и в то же время самый духовный человек.}.

Ошо никого не выбирал. Не думайте, что, сидя на даршане или дискурсе, он оглядывал аудиторию, находил человека с самой яркой аурой и самым мощным потенциалом и говорил: «Ты можешь стирать мою одежду, а ты – для меня готовить…» Скорее, он принимал всех, кто приходил к нему сам, и оказывал таким людям полнейшее доверие. Например, для меня так и осталось загадкой, да я никогда и не спрашивала, кому из них, Ошо или Вивек, пришла в голову идея дать мне возможность стирать его одежду и таким образом стать частью его дома. Но я все же подозреваю, что это была Вивек. Мне вообще казалось, что я случайно оказалась в нужном месте в нужный час.

Замок был окружен лесом, в котором было много сосен и голубых елей. По ночам там разливались песни цикад. Они стрекотали так пронзительно, что казалось, от их шума вот-вот лопнут стекла в моем окне. Однажды я увидела цикаду на каком-то стволе: ослепительно зеленая, в длину она была около пятнадцати сантиметров. Я подумала: «Не мудрено, что ты поешь так громко».

В этом лесу я любила спать. Из-за постоянных шорохов, шелеста и криков ночных птиц в сон вплеталась почти звериная бдительность. Конечно, было страшновато, но мне это даже нравилось.

Однажды в соседний город из Германии приехала никому не знакомая женщина. Будучи помешанной на христианстве, она начала распространять про Ошо нелицеприятные слухи. Вскоре в замок забрались хулиганы. Распылителями с краской они писали на стенах «убирайтесь», взорвали несколько бумажных бомб и разбили довольно много окон. Поднялся невероятный переполох. Мы повыскакивали из постелей, решив, что бомбы настоящие.

С тех пор нам пришлось охранять замок, и я перестала спать в лесу. При виде монахов, которые блуждали среди деревьев, едва различимые в утреннем тумане, я чувствовала себя неуютно. Я вздрагивала, когда мимо меня проезжала машина, набитая орущими хулиганами. Мы занимались своими делами в замке и никому не мешали, но местные жители нас не любили. Мы были другими, не такими, как они.

Так прошло три месяца. Большую часть времени Шила отсутствовала, подыскивая подходящую землю. В итоге она остановилась на «Большом грязном ранчо», потому что нашла его в день кончины своего последнего мужа, а бумаги подписала в день его рождения. По крайней мере, так она сказала.

Глава 6

Раджнишпурам

Раджнишпурам находился не в Америке. Это было самостоятельное государство, не разделявшее американскую мечту. Может быть, именно поэтому американские политики объявили нам холодную войну.

С Ашишем, Арпитой и Гьян мы перелетели через всю страну.

Ашиш был мастером по дереву, прямо-таки настоящим волшебником. Он чинил для Ошо стулья и кресла. Кроме того, он же делал всю техническую работу и разбирался с электричеством. Когда что-то ломалось и требовало срочного ремонта, только и слышно было: «Ашиш, Ашиш! Где Ашиш?» Еще он отлично умел выражать себя жестами, поскольку был итальянцем.

Арпита шила для Ошо обувь. Она была эксцентричной, рисовала картины в стиле дзен и обладала таким же чудаковатым характером, который чуть позже проявился в дизайне одежды, которую она придумывала для Ошо.

Гьян приехала в Нью-Джерси после того, как Вивек позвонила ей в Германию и попросила помочь. Встречая Гьян в аэропорту, Вивек сказала: «Надеюсь, ты умеешь шить». Гьян умела. Весь «фантастический» гардероб Ошо – это дело ее золотых рук. А еще она отлично танцевала. Ее потрясающие танцы во время праздников, проводимых на ранчо, мы сняли на видео. Там видно, как развевались ее длинные темные волосы, когда она озорно плясала вокруг Ошо на подиуме в нашем медитационном зале Раджниш Мандир.

Итак, мы летели все вместе и приземлились в Орегоне за двенадцать часов до предполагаемого прибытия Ошо. Я ничего не помню из полета, зато никогда не забуду той ужасно длинной, извилистой и очень утомительной дороги вниз под гору, ведущей к «Грязному ранчо». По сторонам дороги на протяжении многих миль стояли лишь огромные высохшие колосья и запыленные, зловещие, желтые, белые и серые кактусы – их силуэты пугали нас при свете фар.

На ранчо стояли два трейлера: один для Ошо, а во втором должны были жить мы. Едва успев приехать, мы тут же взялись за уборку. Как обычно, мы работали наперегонки со временем. Мы трудились почти всю ночь, наводя порядок и пытаясь создать хоть какую-то видимость уюта. Трейлер был сделан полностью из пластика. Никогда такого не видела. Если он загорится, то через десять секунд от него останется лишь небольшая кучка пепла! Трейлер Ошо был точно таким же, как наш, но внутри вместо ковра мы постелили линолеум, так как Ошо страдал от аллергии. Стены были закрыты пластиковыми панелями, сделанными под дерево.

В нашем трейлере поселились одиннадцать человек. Деварадж, месье докто «р, и Девагит, дантист Ошо, заняли одну комнату. В плане чувства юмора они – лучшее, чем может похвастаться Британия со времен Монти Питона. В другой комнате расположилась Нирупа, красавица с длинными, до пояса, золотыми волосами, будто сошедшая с картины какого-нибудь прерафаэлита. Рядом поселился Хардис – высокий немец, выглядевший на пятнадцать лет моложе своих сорока пяти. Он был одним из первых западных саньясинов. С нами также жила и шестидесятилетняя Ниргун, превосходившая всех нас по части танцев в гостиной под найденную там западную музыку. В соседнем трейлере были комната для Вивек и гостиная, спальня и ванная для Ошо.

Когда мы приехали, было так темно, что разглядеть что-либо было невозможно. Я устала и пошла спать. На следующее утро, принимая душ, я выглянула из окна. Вокруг расстилались зеленые луга, похожие на ковры. Трейлер стоял посреди небольшой равнины, а за нами была скала – такая огромная, такая магическая, что я выбежала на улицу голая и мокрая и поклонилась ей до самой земли.

Приехав в то утро, Ошо увидел группу сидящих на поляне рядом с трейлером саньясинов, распевающих песни. Погруженный в медитацию, он сел рядом с нами. Его тишина была такой глубокой и переполняющей, что музыка вскоре иссякла, и мы молча сидели у подножия грубых, остроконечных скал.

Потом Ошо встал, посмотрел вокруг и пошел к трейлеру. Мы видели, как он долго стоял на веранде, уперев руки в боки. Он явно был шокирован тем, что в округе нет ни единого дерева. Никогда еще он не жил в доме, рядом с которым не было бы сада или хоть каких-нибудь цветов. Земля была, можно сказать, «голой» – полной противоположностью экзотическим густым джунглям, окружавшим его дом в Индии.

Когда мы прибыли, на большой поляне стояло всего лишь два здания. И первые несколько месяцев мы трудились не покладая рук, преображая Раджнишпурам. Большинство людей жили в палатках. Мы приехали в августе, и нам нужно было торопиться, чтобы к зиме у каждого был трейлер с центральным отоплением, поскольку зимой в этих краях температура могла опускаться до минус двенадцати.

Ели мы все вместе, составляя несколько столов около одного из строений. Зимой нам приходилось скалывать со столов лед, чтобы тарелки не соскальзывали на колени. У нас не было холодильника, и еду мы хранили в близлежащем пруду. Там же у нас была целая бочка пива. Но, несмотря на все неудобства, наши обеды были замечательными.

Мужчины и женщины одевались теперь одинаково: толстые стеганые куртки, джинсы, ковбойские шляпы и сапоги. Если раньше саньясинские мужчины казались мне слишком женственными, то теперь наоборот – иногда даже слишком грубыми.

Крыша в трейлере Ошо протекала, и было ужасно смотреть, как он сидит в кресле, а с двух сторон от него стоят ведра, в которые капает вода. В его комнате не было ничего за исключением низкого дубового столика и стула. Комнаты Ошо всегда были простыми, почти без мебели, без картин на стенах, вообще без каких бы то ни было украшений. На виду стояла единственная вещь: кассетный магнитофон, а больше ничего не было видно. Но пустота нынешней пластиковой комнаты не шла ни в какое сравнение с тем величием дзен, каким была наполнена его мраморная комната в Пуне. Мне было больно видеть его в такой обстановке, хотя я заметила, что ему все равно. Он чувствовал себя как дома везде, где бы ни находился. Я ни разу не слышала от него ни одной жалобы на то, как и где он живет. Он принимал все, что преподносило ему существование, с благодарностью, зная и веря, что из любви к нему мы старались изо всех сил.

Но все же мы могли сделать больше и поэтому решили расширить трейлер, чтобы разместить в нем медицинский кабинет и, на всякий случай, еще одну комнату. Надо признаться, я никогда не понимала, что имелось в виду под словосочетанием «всякий случай». Строительство продолжалось девять месяцев. Наш новый дом получился таким красивым, что Ошо с удовольствием переехал в него из своего пластика. Это послужило поводом для бурных споров между Шилой и Вивек, потому что по каким-то причинам Шила была против переезда. Пристройку делал Ричард, друг Вивек. Он обил стены спальни и гостиной настоящим деревом, а ванная вообще была самой лучшей в мире – большая, с джакузи. Длинный коридор вел в огромный, олимпийских размеров бассейн, а медицинский кабинет был оснащен по последнему слову техники.

Вивек ранчо не нравилось с самого начала, она часто грустила и даже заболевала. Не скрывая своих чувств относительно этой «бесплодной пустыни», она никогда не стеснялась в выражениях. Однажды по общей связи она заявила на всю коммуну, что хотела бы сжечь это гребаное место дотла. В хорошем расположении духа она бывала похожа на самого экстатичного, очень живого, озорного ребенка. Но когда она чувствовала себя несчастной – ужас! – лучше было держаться от нее подальше. У нее был дар выискивать проблемы и видеть человеческие недостатки. Я предпочитала с ней не спорить – каким-то образом она всегда оказывалась права. Думаю, что критика всегда весомее, чем комплимент.

Каждый день Ошо отправлялся на прогулку в машине. Обычно его сопровождала Вивек, но если ей не хотелось ехать, то Ошо приглашал Нирупу или меня. Иногда он спрашивал, как идут дела в коммуне Шилы. Для него это была исключительно коммуна Шилы.

Позже он сказал: «…Я не являюсь частью вашей общины. Я – всего лишь гость, а не постоянный житель. И этот дом – не моя резиденция, а лишь домик для гостей. У меня нет никакого особого положения здесь, я не являюсь главой общины. Я – никто… Я бы хотел носить красную робу, но я не надеваю ее, потому что не хочу казаться частью вашего мира.

Да, вы слушаете меня, но у меня нет никакой власти. Я не могу заставить вас что-либо делать, я не могу вам приказывать. Мои беседы – это всего лишь беседы и ничего больше. Я благодарен вам за то, что вы меня слушаете, но принимать мои слова или нет, решать только вам. Да даже слушать или не слушать – зависит исключительно от вас. Ничто не ограничивает вашу индивидуальность» («Библия Ошо»).

Сначала все шло хорошо, к нам сотнями приезжали люди, и город рос прямо на глазах. В течение года мы построили дома для тысячи жителей и десяти тысяч гостей. Мы даже начали строить аэропорт, отель, дискотеку, овощную ферму, больницу, плотину и большой ресторан.

Когда Ошо спросил меня, как дела в коммуне Шилы, я сказала, что чувствую себя так, словно живу не в уединенном монастыре, а в «обычном мире». Я не жаловалась, я просто ощущала себя иначе, чем в те дни, когда медитация была главным событием моей жизни. Шила не медитировала. Она считала, что нужно работать, работать и еще раз работать, потому что только так она могла возвышаться над людьми. У нее были свои критерии «хороших» и «плохих» работников. Одних она вознаграждала, других наказывала. Медитация считалась пустой тратой времени, и даже в те редкие моменты, когда мне выпадала возможность помедитировать, я брала в руки книжку и делала вид, что читаю, на случай, если кто-нибудь зайдет и «застукает» меня. Истинное назначение медитации выпало из поля моего внимания. Все те годы, когда Ошо рассказывал нам о растворении собственного эго, тоже на какое-то время стерлись из памяти. Если в Пуне я часто улетала в заоблачные дали, то теперь чувствовала себя приземленной, какой-то материальной. Для меня это была другая «школа». Казалось, что мне нужно познать себя с какой-то новой стороны. Если бы мы остались в Пуне в наших свободных робах, продолжая вести почти «сказочно-воздушное» существование, то, может быть, и просветлели бы, но в обычном мире от нас не было бы никакого толку. Тогда я еще не знала, насколько трудными окажутся уроки этой новой школы. Но я уже встала на путь ученичества, и дороги назад не было. Быть с Мастером означает разделять с ним все трудности, принимать любые вызовы, рассматривая их как возможность заглянуть внутрь и увидеть свое сопротивление переменам. В такие дни рост осознанности становится первой необходимостью.

Ошо виделся только с Вивек и каждый день ненадолго встречался с Шилой. Иногда к нему приходили Нирупа, Деварадж и я. Время от времени кому-нибудь снился сон с участием Ошо, и этот человек был в полной уверенности, что таким образом Ошо навещает своих учеников. Как-то на одном из дискурсов, посвященном снам, я спросила об этом Ошо, и он ответил: «Моя работа совершенно другого свойства. Вмешиваться в чью бы то ни было жизнь я не хочу. Иначе я бы уже давно этим занимался, ведь это так легко. Человек выходит из тела и может работать с другим человеком, когда тот спит. Но это нарушение права выбора, а я категорически против любого давления, даже если и во благо. Для меня свобода превыше всего!

Я уважаю вас и принимаю такими, какие вы есть. Только из уважения к вам я все время повторяю, что вы способны на большее. Но я ни в коей мере не имею в виду, что вам необходимо измениться и что, если вы не изменитесь, я перестану вас уважать, а если вы все же изменитесь, то я стану ценить вас больше. Нет, это не так. Изменитесь вы или нет, будете ли вы со мной или перейдете в стан моих врагов, мое уважение к вам останется по-прежнему глубоким. Я уважаю ваше человеческое начало, я уважаю вашу разумность…

Я не собираюсь как-то влиять на вас, когда вы спите или когда пребываете в бессознательном состоянии. Мой подход – уважение индивидуальности и уважение осознанности. Я глубоко верю в то, что моя любовь и мое к вам уважение помогут вам измениться, измениться истинно, тотально, безвозвратно» («Новая заря»).

Я всегда с пониманием относилась к его желанию уединиться, и когда мы ездили с ним на машине, я никогда не начинала разговор первой. Я решила научиться пребывать в тишине и давала себе задания типа: «О’кей, никаких мыслей, пока мы не доедем до старого сарая».

Последующие годы молчания самым невероятным образом сделали Ошо гораздо «прозрачнее», он как будто светился изнутри и в то же время стал более хрупким физически. Он всегда говорил, что беседы с нами помогают ему оставаться в теле, но со временем его связь с землей становилась все тоньше и тоньше. Распорядок его дня изменился. В Пуне Ошо всегда был чем-то занят. Он вставал в шесть утра, проводил утренние дискурсы, читал по сотне книг в неделю, просматривал газеты, работал с Лакшми, вечером давал энергетические даршаны и проводил посвящения в саньясу. Теперь же он в одиночестве молча сидел в своей комнате. Он все так же вставал в шесть утра и долго-долго мылся, плавал в своем бассейне, потом слушал музыку. С людьми он общался только во время ежедневных прогулок на машине. Интересно, что происходит с человеком, который молча сидит в своей комнате в течение многих лет? Вот что он сказал на одном из своих ранних дискурсов: «Когда он (мистик) ничего не делает, когда он не разговаривает, не гуляет и даже не ест, дыхание становится для него истинным благословением. Тогда он превращается в чистейшее бытие, остается одно лишь дыхание, и наступает невероятное, невыразимое блаженство. Все вокруг становится музыкой и наполняется надой (внутренним звучанием)» («Мистический опыт»).

Я же вела свою собственную тайную жизнь, о которой так никто и не узнал. Место, где сушилось белье, находилось в пяти минутах ходьбы от дома в сторону гор. Я приходила туда, развешивала белье, сбрасывала с себя одежду и бегала среди скал обнаженная и дикая, как горная лань. Горы тянулись на многие мили. Иногда я гуляла вдоль высохшего русла реки или шла по оленьим тропам среди высоченной травы. В этих горах я устроила себе место для сна и разбила небольшой сад. С огромной любовью я ухаживала за растениями, и однажды у меня расцвело целых семьдесят два цветка!

Когда я впервые пришла в горы и на мгновение остановилась, чтобы прислушаться, меня потрясло, как тихо было вокруг. Тишина была такой глубокой, такой всеобъемлющей, что я слышала биение собственного сердца и даже то, как по моим жилам течет кровь. Когда я спала в горах, мне казалось, что я нахожусь в утробе самой земли. Так было летом, а зимой я бегала по снегу и сидела под можжевельником, как в шалаше.

В то время я влюбилась в ковбоя. У него были бездонные голубые глаза, светлые волосы, смуглая кожа и настоящий, глубокий виргинский акцент. Звали его Миларепа. Большинство наших мужчин одевались в ковбойские наряды – в конце концов, это была страна ковбоев, – и Миларепа не был исключением. Он сочинял музыку в стиле кантри, пел западные песни и играл на банджо. Я же с головой погрузилась в магию гор, окрашенных лишь кустами шалфея, можжевельника и бледных трав. Здесь было много открытого пространства, по которому бегали олени и ползали гремучие змеи. Однажды, возвращаясь на ранчо, я нос к носу столкнулась с койотом. Мы были всего метрах в десяти друг от друга. То был красивый и гордый зверь с густой, шелковистой шкурой. Какое-то время мы стояли и смотрели друг другу в глаза, размышляя, что делать дальше, а потом он повернул голову и медленно-медленно, с великим достоинством отправился восвояси.

Как Ошо нам и обещал, когда рассказывал о «новой коммуне», недалеко от ранчо находились два озера. Одно – озеро Кришнамурти – огромное и глубокое, второе – озеро Патанджали – поменьше, чуть дальше в горах. Там мы любили купаться нагишом. В первое время именно туда мы (я и еще несколько парней) ездили на рыбалку. Конечно, следуя вегетарианству, нам не следовало этого делать! Но, взяв напрокат грузовик, мы продирались в темноте по грязной дороге и, словно разбойники, совершали налет на озеро. Мы расходились в разные стороны в надежде поймать самую большую рыбу, ну… или хоть какую-нибудь. У меня не было желания ее есть, но мне нравилось, что каждый раз это было целое бесконечно веселое приключение. Нас так ни разу и не обнаружили, но все кончилось как-то само собой. Задор ушел, и стало казаться грубым и жестоким вытаскивать рыбу из воды.

Раджнишпурам находился в долине, окруженной горами. С самой высокой точки нашего «города» можно было видеть длинную череду холмов, просвечивающих в голубой дымке. Чтобы добраться до вершины хотя бы одного из них, нужно было ехать на машине. Дороги были крутыми и извилистыми, и к тому же их никто не ремонтировал годами, а снег и дожди так их размывали, что почти все время нужно было ехать очень осторожно. Часто, спускаясь с гор, мы сталкивались с местными жителями, проезжающими мимо на своих пикапах. Желая повеселиться, эти люди целились в нас из ружей. Иногда местные жители стояли на обочине, показывая нам средний палец или бросая в нас камни. Зимой дороги были скользкими, а обломок скалы, оставшийся после лавины, мог повредить машину, так что механикам на местной автостанции не раз приходилось чинить наш «роллс-ройс».

Здесь не было буйной растительности: порой до самого горизонта взгляд не встречал ни единого деревца. Местность казалась заброшенной. То тут, то там попадались отдельно стоящие сараи или дома, почерневшие от суровой непогоды и покосившиеся настолько, словно по ним прошел жестокий ураган. На многих домах были доски с надписью: «Покайтесь, грешники. Иисус вас спасет». И на этой «христианской» земле Орегона жители вешали на свои заборы из колючей проволоки трупы койотов, и те гнили там до тех пор, пока от них не оставалось ничего, кроме головы и пустой шкуры.

Однажды, возвращаясь поздним вечером с прогулки по ледяной равнине, я заметила, как Ошо садится в машину. Обычно с ним всегда кто-нибудь ездил, но на этот раз он был один. Я подошла к машине, открыла дверь и спросила, не хочет ли он, чтобы я поехала с ним. И услышала в ответ твердое «нет». Я побежала к Вивек и рассказала ей о случившемся. В надежде догнать Ошо мы бросились к ее машине. Ошо уехал минут на пять раньше нас, причем на «роллс-ройсе», а у нас был всего лишь «бронко». К тому же у этого «бронко» был существенный недостаток, который мы обнаружили уже в пути: его заднюю часть постоянно заносило.

Дорога была скользкой, и после одного из опасных поворотов на горной дороге Вивек призналась, что на самом деле не умеет водить и никогда не сдавала на права. Лет двадцать назад в Англии она была всего на одном занятии, после чего ни разу не садилась за руль. Ей просто захотелось, чтобы на ранчо у нее была машина, и она соврала Шиле, что у нее есть права. Оглядываясь назад, я понимаю, что, скорее всего, сошла с ума от такого заявления, потому что мысль, которая пришла мне в тот момент в голову, никак не назовешь разумной. Я подумала: «Раз эта женщина не боится, я могу ей доверять!»

Начался град, и, продираясь сквозь шторм, мы побили все рекорды скорости, желая догнать Ошо. Мы могли лишь гадать, в каком направлении он уехал, и вскоре поняли, что на открытой дороге нам его не догнать. Остановившись у обочины, мы стали ждать его в надежде, что он развернется и поедет обратно в Раджнишпурам. Мимо нас проезжали машины. Из-за ослепительного света фар и брызг дождя у нас было всего десять секунд, чтобы понять, была ли то машина Ошо или чья-то еще. После нескольких неудачных попыток догнать не ту машину мы все же увидели его «роллс-ройс»! Прыгнув в «бронко», мы помчались за ним, сигналя и мигая фарами. Он нас заметил, и мы успокоились. На самом деле, все пошло хорошо, когда мы поняли, что можем в безопасности сопроводить его до Раджнишпурама. Подъехав к ранчо, мы припарковали машины и молча вошли в дом. Больше об этом случае никто никогда не вспоминал.

Хотя я ни разу не видела других просветленных мастеров, я уверена, что есть кое-что, в чем они похожи: никогда не угадаешь, что они будут делать в следующий момент. Нет, скорее угадаешь: они будут делать ВСЕ ЧТО УГОДНО, лишь бы вас «разбудить». Почему той ночью Ошо решил покататься один?

В ту зиму дороги были такими коварными, что Ошо пять раз скатывался в канаву на обочине. И каждый раз, когда это происходило, с ним была Вивек. Однажды она даже сильно повредила спину. Но каждый раз ей приходилось выбираться на дорогу и голосовать, надеясь при этом, что в проезжающей машине не окажутся наши грубые соседи. Ей было нелегко оставлять Ошо в машине одного. Как она рассказывала, он просто сидел, закрыв глаза, будто медитировал в своей комнате.

Ошо выезжал на автомобиле дважды в день. Однажды вечером Вивек вернулась домой, вся дрожа. Она рассказала, что неожиданно возникшая на дороге машина притерлась к их машине и начала толкать ее, пытаясь столкнуть на обочину. Это, кстати, было обычным делом, но всегда пугало. Часто это были пикапы, в которых сидели два или три ковбоя, выкрикивавших оскорбления. Толкать машину Ошо в попытках убрать ее с дороги было для них чем-то вроде национального спорта, очень веселого и захватывающего. Но в тот вечер, на подъезде к ранчо Ошо встретил идущих ему навстречу двух саньясинов. Он остановился и попросил их помочь. Водитель нападавшей машины услышал, что Ошо просит о помощи, развернулся и поехал в обратном направлении. Двое саньясинов поехали за ним. Парень доехал до своего двора, припарковался, выпрыгнул из машины и начал палить из ружья. Он был в ярости и кричал, что скоро доберется до Ошо. Ребята вызвали шерифа, но тот отказался предпринимать какие-либо меры, потому что преступления не было – пока!

Следующим вечером в то же самое время Ошо вновь отправился на прогулку. Он поехал тем же маршрутом, что и вчера. Вивек отказалась ехать с ним, поэтому поехала я. Я попыталась убедить его выбрать другой маршрут, потому что тот сумасшедший явно знал, в котором часу Ошо ездит по этой дороге. Но Ошо отказался. Он сказал, что волен ездить там, где хочет и когда хочет, это его личный выбор, и что уж лучше его застрелят, чем он будет ущемлять свою свободу. А потом добавил: «Ну и что, что меня застрелят? О’кей, ну и пусть». При этих словах я чуть не подавилась. Для меня это точно было не «о’кей».

Этот вечер казался мне темнее, чем обычно. Ошо остановился посреди пустоши, чтобы сходить в туалет. Я дрожала то ли от страха, то ли от холода, но все же выбралась из машины и ходила вдоль дороги туда-сюда, всматриваясь в темноту и не понимая, почему свобода должна быть важнее безопасности. Сумасшедший в тот вечер не появился.

Были еще случаи, когда мы получали предупреждения, что на дороге Ошо поджидают бандиты, но он всегда ездил только там, где хотел и когда хотел.

На дискурсе он сказал, что ему не нравится ездить по дорогам, на которых есть ограничения скорости. Зачем плестись, как черепаха, если машина может ехать двести сорок километров в час, да и кто вообще обращает внимание на ограничения? Лучше смотреть на дорогу, а не по сторонам. На перекрестках смотреть по сторонам и говорить, когда можно ехать, а когда нет, было как раз моей обязанностью. Ошо никогда не поворачивал головы, сидя за рулем, он всегда смотрел прямо перед собой. Но поскольку я не водила машину, в расстояниях и скоростях я разбиралась плохо и к тому же не знала правил дорожного движения. Может быть, если бы я все это знала, то нервничала бы еще больше, а так я просто доверяла своему умению ориентироваться на ходу, и это было важно.

В июле 1982 года мы проводили первое международное празднование. К нам приехало больше десяти тысяч человек со всего мира. Впервые со времен нашего отъезда из Индии все собрались вместе. Мы построили огромный временный Будда-холл, и во время медитаций уровень энергии был высоким необычайно. Ошо приходил и сидел с нами. В последний день фестиваля Ошо кивком головы пригласил Гьян выйти к нему на подиум и станцевать. Двадцать человек подумали, что он обращается к ним, и пошли вперед, а за ними последовали еще сотни людей, так что Ошо скрылся из виду. Я забеспокоилась, но потом поняла, что люди были просто переполнены энергией. Позже Ошо сказал, что присутствовавшие относились к нему так бережно и с таким уважением, что, когда он шел, они отступали назад, освобождая ему проход. Он сказал, что даже те, кто касался его, делали это с глубокой заботой. В то время все казалось таким совершенным. Наш оазис среди пустыни вот-вот должен был расцвести и стать примером того, что тысячи людей могут жить вместе, не отравляя себя разными гадостями, навязанными обществом, религией и политикой.

Фестиваль получился очень красивым. К тому же он выпал на лунное затмение. Уже лежа в постели и наблюдая за тем, как красная луна тонет в утреннем небе, я ощущала себя в раю.

Глава 7

Раджнишпурам – продолжение

Печальный факт человеческой жизни состоит в том, что если человек или группа людей отличаются от вас, то вы их боитесь. Я выросла в маленьком городке Корнуолла, в Англии, где чужаками считались даже жители соседней деревни. И было недостаточно просто родиться в этом городке, чтобы тебя принимали, как свою, нужно было, чтобы хотя бы кто-то из родителей вырос здесь же. Конечно, неудивительно, что местные жители так на нас реагировали, хотя их реакции были чрезмерными и жестокими. Крики местного священника: «Сатанисты, убирайтесь восвояси!», футболки с надписью: «Лучше умереть, чем носить красное» с изображением ружья, направленного в лицо Ошо, и бомба, взорванная в отеле Портленда, – все это было чересчур.

Но, однако, я не думала, что даже власти США будут действовать в отношении нас предвзято и безответственно.

Наша коммуна была успешным экологическим экспериментом. Мы приехали в заброшенную пустыню, приложили массу усилий и превратили это место в оазис. Мы построили плотину и направили воду на поля. Мы выращивали фрукты и овощи, стремясь перейти на полное самообеспечение. Община перерабатывала до семидесяти процентов отходов. Обычный американский город в лучшем случае способен утилизировать лишь от пяти до десяти процентов мусора, а многие города не занимаются этим вообще. Мы заботились о земле, на которой жили, и старались ничем ее не загрязнять. Система сточных вод была устроена таким образом, что после того, как воду закачивали в резервуар, она подвергалась биологической очистке и потом направлялась в трубу, проложенную по дну долины. Там она проходила через систему многочисленных фильтров и затем использовалась для орошения полей. Мы спасли почву от глубокой эрозии, посадив в долине десять тысяч деревьев. Многие деревья растут там до сих пор, десять лет спустя, на вновь опустевшей земле. Я слышала, что фруктовые деревья так обильно плодоносят, что ветви ломаются под тяжестью фруктов.

В 1984 году Ошо заметил:

«Они хотят уничтожить наш город и ссылаются на законы о землепользовании. При этом никто из этих идиотов так ни разу и не приехал сюда, чтобы убедиться, что мы действительно нарушаем закон. Неужели они могут создать тут нечто большее, чем мы? Пятьдесят лет здесь никого не было, и все были счастливы, словно именно так и нужно распоряжаться землей. И вот теперь мы начали обрабатывать этот участок. Мы хотим, чтобы наша община сама себя обеспечивала: мы выращиваем овощи и фрукты, сами готовим еду, шьем одежду. Мы всеми силами стараемся перейти на самообеспечение.

Здесь пустыня… Порой мне кажется, что это просто судьба таких, как я. Моисей скитался по пустыне, а теперь и я оказался среди камней и колючек и пытаюсь создать здесь оазис. Мы уже многое сделали. Посмотрите на мой дом, можно подумать, что это вовсе не Орегон, а Кашмир…

А эти лентяи отказываются приехать сюда и посмотреть, что здесь происходит. Сидят там себе в своем Капитолии и думают, что мы здесь нарушаем закон. Если уж облагораживание земли противозаконно, то такие законы противоречат самой жизни, их нужно собрать в кучу и сжечь! Пусть сначала придут и убедятся сами, а уж потом попробуют доказать, что это незаконно. Но они просто трусят…» («Библия Ошо»).

Дело о нарушении законов о землепользовании ходило между верхней и нижней судейскими палатами до тех пор, пока мы его не выиграли. Но было уже поздно, потому как это случилось через год после закрытия общины. Угроза со стороны саньясинов больше не существовала, и поэтому можно было признать город законным.

Ожидая решения суда, мы не могли начать какой-либо бизнес, не могли даже установить достаточно некоммерческих телефонных линий. Ближе всего к нам находился небольшой городок Антилоп. В нем было всего сорок постоянных жителей. Он стоял в отдалении от крупных магистралей и был окружен рощей высоких тополей. От нас он был в тридцати километрах. Мы перетащили туда один из трейлеров, в надежде что это поможет нам вести дела. Один трейлер и несколько саньясинов – однако нас тут же обвинили в том, что мы хотим захватить город. Жутко испугавшись, местные жители пытались применить к нам антикорпоративные законы, но мы подали на них в суд и выиграли. Поднялась шумиха, которая заинтересовала американцев больше, чем их любимые сериалы.

Газеты и телевизионные станции обратили на нас внимание – Шила предстала перед народом большой злобной ведьмой, а жители Антилопа оказались выразителями всеобщих страхов, а также национальными героями, защищающими свой дом.

Шумиха росла. В итоге еще несколько саньясинов переехали в город, выбрали своего мэра, перестроили дома и назвали город «Городом Ошо», а потом развернулись и ушли назад в долину Раджнишпурама, бросив все на полпути. Тем временем городок Антилоп стал известен на всю страну, а его немногочисленные жители давали интервью на радио и телевидении – битва продолжалась.

Шила начала чувствовать себя звездой. Ее постоянно приглашали на телевизионные передачи. Думаю, что ее грубое поведение, типа неприличных жестов вместо ответов, поднимало рейтинг того или иного шоу.

К нам приехало много новых саньясинов из Европы, которые никогда раньше не видели Ошо. Для них Шила была богом, на которого они молились. На встречи жителей Раджнишпурама она всегда приходила в окружении молодых людей, смотревших на нее с восхищением. То были молодые европейцы. Они приветствовали аплодисментами любое ее заявление. Меня же подобные собрания приводили в ужас. Все это казалось очень похожим на молодежное движение, начатое Гитлером. Я все чаще уходила в горы.

По мере того, как борьба с «внешним миром» нарастала, начались и внутренние разногласия. Вивек и Шила даже как-то провели собрание в кафе «Магдалена», уверяя саньясинов, что между ними нет никакого конфликта и что все в порядке. И хотя они выглядели искренними и сама встреча была очень трогательной, тем не менее наши догадки об их ссоре лишь подтвердились. Иначе зачем вообще было устраивать эту встречу?

Вивек не доверяла Шиле ни на грош и не давала ей ключи от дома Ошо. Когда Шиле нужно было увидеться с Ошо, ей приходилось сначала звонить Вивек и договариваться о встрече. Дверь открывалась ровно в ту минуту, когда Шила приходила, и закрывалась сразу же после ее ухода. К тому же Шиле запрещалось проходить через наш дом, откуда она могла попасть в трейлер Ошо. Она была вынуждена пользоваться боковым входом. Такое решение было принято потому, что как только она у нас появлялась, тут же возникал какой-нибудь скандал. Конечно, она чувствовала себя уязвленной, ведь это лишало ее власти.

Шила никогда не рассказывала Ошо об этих, как она сама говорила, пустяках, потому что у нее хватало ума понять, что он тут же ограничит ее власть. Я тоже не рассказывала ему о выходках Шилы, ведь, несмотря ни на что, Раджнишпурам рос и становился все лучше и лучше. Я наивно верила, что если она срывает свою злость на нас (тех, кто жил рядом с Ошо), то она будет вести себя спокойно с остальными членами общины. Но я ошиблась.

Я не помню, чтобы я страдала, живя в Раджнишпураме, хотя и работала по двенадцать часов в день, а правил, указывающих на то, что мы можем делать, а что нет, с каждым днем становилось все больше. Однажды Ошо спросил меня, не устаю ли я, а я ответила, что уже даже не могу вспомнить, что такое усталость.

Я думала, что все испытывают такое же блаженство, как и я. Простите меня, но жизнь в Раджнишпураме не казалась мне тяжелой. Из-за своего невежества мы позволили собой управлять – отдали власть женщине, которая недооценивала нашу разумность и порой запугивала нас, стремясь сохранить свое превосходство. Но мы поняли это не сразу, а пока наслаждались жизнью. Когда саньясины собираются вместе, чаще всего они просто смеются.

А вот Вивек ужасно страдала. Причиной было гормональное расстройство, проявляющееся в приступах депрессии. Но еще я думаю, что Вивек была исключительно восприимчивой, и ее предчувствия насчет Шилы сводили ее с ума. Она вообще была склонна к депрессиям, которые могли длиться две-три недели. Изо всех сил мы старались ей помочь, но безуспешно. Она просила оставить ее одну, и мы соглашались.

Однажды она решила уехать и уговорила своего друга Джона отвезти ее в Салем, за четыреста километров от Раджнишпурама, где она могла сесть на прямой самолет до Лондона. Джон приехал к нам вместе с группой актеров из Голливуда. Эти несколько саньясинов приезжали еще в Пуну, а теперь совсем оставили свои роскошные апартаменты в Беверли Хиллз и перебрались сюда поддержать наш эксперимент.

Целых восемнадцать часов Джон и Вивек пробирались сквозь сильный буран – видимость была нулевая, да еще и гололед на дороге. Но… они успели.

Джон вернулся в коммуну, проделав такой же нелегкий путь обратно. И еще до того, как он приехал, Вивек позвонила и сообщила, что провела несколько часов у матери в Лондоне, после чего решила вернуться назад, в Раджнишпурам. Ошо сказал, что очень этому рад, и просил Джона ее встретить, поскольку именно он провожал ее до аэропорта. Джон же приехал в общину как раз тогда, когда нужно было снова ехать в аэропорт, чтобы поспеть к прибытию самолета из Лондона. К этому времени снегопад усилился, и многие дороги были перекрыты. А снег все валил и валил. Джону и Вивек все же удалось приехать в общину без особых приключений. Мы были ужасно рады снова видеть нашу Вивек и встретили ее с распростертыми объятиями. Вся эта история напомнила мне Гурджиевские методы. Но это было не так.

Однажды мы с Ошо спускались по извилистой горной дороге в Раджнишпурам. Подъехав к одному из поворотов, вместо того чтобы повернуть, Ошо поехал прямо и остановился на самом краю обрыва. Наша машина на одну треть повисла над пропастью. Под нами было примерно километра полтора до ближайшего уступа. Ошо только и сказал: «Ну вот. Случится же такое». У меня перехватило дыхание. Я боялась пошевелиться, при малейшем движении машина могла накрениться вперед, и мы слетели бы с обрыва. Через несколько секунд Ошо завел машину. Я сидела и молилась несуществующему богу: «Ну пожалуйста, пусть он включит задний ход!» Машина медленно подалась назад, мы выехали на дорогу и повернули в сторону дома. Я ничего не понимала. «Что это было?» – спросила я. «Я хотел объехать лужу, чтобы Чин не пришлось слишком долго мыть машину», – невинно пояснил Ошо.

Шила окружила дом и сад Ошо трехметровым забором, по верху которого пустила колючую проволоку под напряжением. «Чтобы оградить сад от оленей», – сказал она. «От кого?!»

Тем не менее, мы стали пленниками. Место, где сушилось белье, находилось за пределами огороженного участка, и хотя я знала, что калитка не заряжена электричеством, каждый раз, проходя сквозь нее, я чувствовала себя так, будто лошадь лягнула меня в живот. В первый раз, когда такое произошло, я повалилась на колени, и меня вырвало. Моей горной жизни пришел конец. Теперь вместо того, чтобы весело бежать через горы в столовую дважды в день, я, как и все остальные, шла по дороге к автобусной остановке. А за нами с вышки наблюдали охранники. Да, кстати, теперь у нас была охранная вышка, на которой двадцать четыре часа в сутки дежурили по два охранника с пулеметами. Паранойя распространялась по обе стороны от забора.

В апреле 1983 года коммуна получила сообщение от Ошо. Деварадж рассказал ему про неизлечимую болезнь под называнием СПИД, которая распространялась по всему миру. Ошо сказал, что болезнь унесет жизни двух третей человечества и что мы все должны предпринимать защитные меры. Он предложил использовать презервативы и резиновые перчатки во время занятий любовью. И только парам, которые провели вместе больше двух лет и не имели посторонних контактов, можно было этого не делать. Пресса пришла в дикий восторг, высмеивая такие невероятные меры предосторожности от практически неизвестной болезни. Только пять лет спустя, после того как умерли тысячи американцев, власти осознали всю опасность положения и стали предлагать те же самые меры безопасности. Сейчас 1991 год, и в нашей общине до сих пор все проходят тест на СПИД каждые три месяца.

Когда Ошо отметил, что рядом с его домом нет деревьев, Шила рассказала ему о сосновой роще, расположенной в самом дальнем конце нашего участка. Ошо очень любил деревья и постоянно спрашивал меня: «Ты видела этот лес? Там много деревьев? А они большие? А это очень далеко? Могу я поехать туда на машине?» Однажды я отправилась туда на мотоцикле и обнаружила, что там вообще нет дороги. Нужно было ехать двадцать километров по пересеченной местности. Лес находился среди небольшой равнины на краю наших владений.

Для Ошо было чрезвычайно опасно выезжать из города, поэтому саньясины решили провести в лес дорогу внутри нашего участка. Но работа шла очень медленно. Строители успевали проложить лишь небольшой кусок дороги, как их тут же вызывали на другие работы, а потом шел дождь, и дорогу размывало так, что приходилось начинать все с начала. К 1984 году было проложено пятнадцать километров, и каждый день Ошо ездил по этой дороге, оказываясь все ближе и ближе к лесу. Поездки были превосходными, но леса все еще не было видно.

Ошо уехал из Раджнишпурама раньше, чем дорога была достроена. Миларепа и Вимал строили ее с самого начала проекта. Они были близкими друзьями. Тогда чувство юмора и невинность Вимала еще не достигли своего расцвета. Часто смешить Ошо и всех нас он начал позже. Однажды он пришел в Будда-холл – зал, где мы собирались вечерами, – в женском сари, изображая Манишу, а в другой раз – на дискурс в шкуре гориллы. Но тогда, в Раджнишпураме, Вимал и Миларепа строили этот небольшой «хайвей» вдалеке от всех дорог. Они хотели, чтобы их Мастер увидел лес. Они трудились так долго и так усердно, что, когда настала пора уезжать из города, они решили остаться и довести дело до конца на случай, если Ошо все же вернется.

Время шло, и энергию саньясинов уже было не удержать. Нам было мало просто стоять на обочине дороги, сложив руки в намасте, когда Ошо ехал на своей машине. Однажды, когда он в очередной раз отправился на прогулку, небольшая группа итальянских саньясинов выстроилась вдоль дороги и начала играть музыку. Ошо остановился и стал слушать прекрасную мелодию. Через неделю вдоль всей дороги стояли музыканты в красных робах, пели и танцевали. Их ряд тянулся от ворот Лао-цзы, через небольшую дамбу, до пруда Басе, вдоль пыльной дороги мимо Мандира Ошо, через центр Раджнишпурама и уходил вверх в горы. Так начались наши неистовые празднества, которые случались каждый день в течение последующих двух лет и в жару, и в холод. Это был спонтанный взрыв радости людей, которые хотели выразить свою любовь к Ошо так, как умели.

Со всего мира нам стали присылать разные музыкальные инструменты. Самыми любимыми стали огромные бразильские барабаны, но были и флейты, скрипки, гитары, тамбурины, маракасы разных размеров, саксофоны, кларнеты и трубы – у нас было все. А те, у кого не было инструментов, пели песни или просто подпрыгивали на месте.

Видя своих людей счастливыми, Ошо улыбался и ехал всегда очень медленно, так что пришлось специально настраивать мотор его «роллс-ройса». Ошо размахивал руками в такт музыке и останавливался то у одной группы музыкантов, то у другой. Маниша, одна из его медиумов, которая теперь стала еще и «писцом» (как Платон при Сократе), тоже была среди небольшой группы. Ошо часто останавливался около нее, и я видела, как она растворялась в безудержном, экстатическом вихре цветных лент и радости. Ее длинные темные волосы развевались на ветру, ее тело подпрыгивало, но взгляд был неподвижен, ее темные глаза смотрели прямо в глаза Ошо. Еще Ошо любил останавливаться около Рупеша, играющего на бонго. Наблюдать за тем, как Ошо играет на барабане через Рупеша, было каждый раз удивительно и смешно. Это зрелище было каким-то запредельным.

Несмотря на то, что вдоль дороги звучала разная музыка, от индийской до бразильской, в этом во всем была какая-то своя, особая гармония. Ошо мог ехать вдоль празднующих целых два часа, потому что останавливался рядом со всеми, кто действительно растворялся в музыке и танцах. Машина обычно раскачивалась в такт его движениям. Я всегда удивлялась, откуда в его руках столько энергии, что он может размахивать ими, не переставая, так долго.

Эти поездки были наполнены ощущениями близости и силы, подобно даршанам. Иногда я сидела в машине вместе с Ошо и могла видеть лица людей. Если когда-нибудь и был смысл спасать нашу планету, то именно ради таких моментов. Саньясины, стоявшие вдоль дороги, даже не представляли, какими красивыми они были. У меня часто наворачивались слезы на глаза, и однажды Ошо, услышав мои всхлипывания, спросил:

– Ты простыла?

– Нет, Ошо, я плачу.

– Мммм. Плачешь? А что случилось?

– Ничего, Ошо, просто это очень красиво. Американцы ведь не смогут разрушить все это, правда?

У Ошо были большие проблемы с зубами. Ему нужно было лечить девять корневых каналов. Во время лечения он, конечно, как всегда старался извлечь пользу из всего происходящего. И хотя он находился под влиянием анестезии, он все время говорил. Девагиту, его дантисту, было непросто работать с постоянно двигающимся ртом. Мы поняли, что его слова стоит записывать. Так мы и сделали. За время лечения Ошо наговорил целых три книги: «Воспоминания золотого детства», «Книги, которые я люблю» и «Записки сумасшедшего». И все эти книги великолепны.

Однажды, когда мы с Ошо отправились на прогулку, на дороге появились ковбои и бросили в машину камень. Они промахнулись, но я их хорошо разглядела. В то время за машиной Ошо следили наши охранники, но никто из пяти человек ничего не видел, хотя я и вызывала их по рации.

После прогулки меня вызвали в Джизес Гроув (дом Шилы) и попросили рассказать о случившемся. Я была героем дня! Мое эго раздулось до небес. Я чувствовала прилив энергии. Все внимание было направлено на меня. Я надавала охранникам советов относительно того, как им лучше работать. Наше собрание закончилось к обеду, и я пошла на автобусную остановку. Ожидая автобуса, я чувствовала себя на высоте и болтала без умолку. Я была очарована собой. Но вдруг меня как обухом по голове стукнуло, я поняла – вот оно какое – сладкое ощущение власти. Это наркотик, на который люди подсаживаются как на крючок и в итоге продают свою душу.

Шила контролировала людей, либо наделяя их властью и полномочиями, либо лишая их всего этого. Я думаю, что власть отравляет, как любые наркотики, разрушает человеческую осознанность. Медитирующий человек никогда не станет стремиться к власти, и все же странно, что мы сами доверили Шиле управление общиной. Люди жили в Раджнишпураме ради того, чтобы встречаться с Ошо, быть рядом с ним. Многие боялись, что их выгонят из города, и Шила могла играть на их страхе. Чтобы быть ответственным, нужно быть свободным, а чтобы чувствовать себя свободным, нужна определенная зрелость. Нам пришлось учиться на собственных ошибках.

Ошо часто повторял: «Когда меня не станет, вспоминайте меня как человека, учившего вас быть свободными и проявлять свою индивидуальность». Так оно и было.

Ощущение внутренней свободы и умение выражать себя начинается с поисков своего истинного «Я» среди различных слоев фальшивой личности. Мы обретаем индивидуальность, когда не боимся выражать себя, не боимся выражать свою внутреннюю правду, даже если она отличается от того, во что верят другие. Моя индивидуальность может расцвести, только если я принимаю себя и говорю без осуждения: «Да, это я, такая, какая есть».

Наш дом охранялся двадцать четыре часа в сутки парнями, находившимися в наблюдательной башне. Тем не менее, каждую ночь кому-нибудь из живших в трейлере, по очереди, приходилось надевать на себя много теплой одежды, потому что температура на улице обычно была ниже нуля, иногда шел снег, иногда дождь, и ходить вокруг дома с рацией. Было темно, скользко и страшно. На склоне около бассейна, пробираясь сквозь заросли бамбука, я перепрыгивала через небольшой ручей, журчащий разными странными голосами. В этом месте рация обычно издавала громкий скрежет. Я в ужасе замирала, слыша, как сильно бьется мое сердце. Я вглядывалась в темноту, и немой крик вырывался у меня из груди. Это была месть Шилы нам за наше существование. Ее ревность перешла всяческие границы, и все из-за того, что мы были рядом с Ошо.

Мы же в свою очередь старались сделать так, чтобы Шила не могла войти к нам в дом без нашего ведома. Время от времени она давала рабочим задание сменить замок на двери. Вивек тут же посылала Ашиша в лавку инструментов, чтобы тот стащил (другого выхода не было) засов и приделал его к обратной стороне двери. Между прочим, однажды это спасло ей жизнь: как-то Шила подослала в наш дом четверых своих бандитов с хлороформом и шприцем с ядом, предварительно отправив Рафия, друга Вивек, «по каким-то срочным делам» за пределы общины. Попытка убийства провалилась лишь потому, что эти бугаи не смогли пробраться в дом. О коварном замысле Шилы нам стало известно лишь после того, как она уехала из общины и один из ее бандитов признался в этом представителю ФБР.

В июне 1984 года Шила позвонила мне и голосом, взволнованным настолько, словно кто-то выиграл в лотерею, сообщила: «Наконец-то нам повезло! Это большая удача!» Она орала так, что мне пришлось отодвинуть трубку от уха, чтобы не оглохнуть. Я подумала, что произошло что-то прекрасное. На самом же деле оказалось, что у Девараджа, Девагита и Ашу, которая была стоматологической медсестрой, обнаружили глазную инфекцию, конъюнктивит.

«Это доказывает, – не унималась Шила, – что они – грязные свиньи и не могут заботиться об Ошо».

Я положила трубку и подумала: «Господи, эта женщина сошла с ума».

Шила намеревалась пригласить Пуджу, чтобы та проверила самого Ошо. Все знали Пуджу как Сестру Менгеле. Мы ее не любили и не доверяли ей. Было что-то пугающее в ее смуглом одутловатом лице и глазах, почти щелках, которые она прятала за темными очками. Я сказала Ошо, что Шила хочет позвать Пуджу проверить его глаза, но он ответил, что, поскольку болезнь не лечится, а пациентов нужно просто изолировать, в ее приезде нет никакого смысла.

Шила все же настаивала на том, чтобы все в доме прошли проверку. Так что все мы, кроме Нирупы, которая осталась присматривать за Ошо, отправились в медицинский центр. Вы не поверите, но эту болезнь нашли у всех. Вивек, Девараджа, Девагита и меня поместили вместе в одну комнату. Позже к нам присоединились еще двенадцать человек, включая и Савиту, женщину, которую я встретила в лондонском центре. Она была в общине бухгалтером. Эта инквизиция была такой отвратительной, что в тот день я твердо решила, что точно покончу жизнь самоубийством, если Ошо умрет прежде меня. На душе у всех наболело так, что, оказавшись вместе в замкнутом пространстве, мы как будто взорвались и начали высказывать все, чем были недовольны. Савита же все время твердила, что любовь – это трудная штука и не всегда приносит удовольствие. Она ругала нас за то, что мы не можем как следует позаботиться об Ошо. Она говорила об Ошо так, будто он сам не понимал, что делает, и что ему нужны люди, которые думали бы за него.

И хотя у нас не было никаких признаков болезни, мы чувствовали, что не можем спорить с докторами.

На следующий день у Ошо сильно разболелся зуб, и он попросил прийти к нему Раджа, Гита и Ашу. Шила пыталась подослать своих докторов, но Ошо отказался, сказав, что его не волнует риск, и он хочет видеть своих людей. Так это трио вернулось в дом. Там их тщательно продезинфицировали и позволили войти к Ошо.

Всю общину проверили на это «фиктивное», как назвал его Ошо, заболевание. Оказалось, что оно есть буквально у всех. Медицинский центр был переполнен, за общиной следить было некому. В итоге наш доктор переговорил с окулистом, и выяснилось, что те небольшие точки на роговице, которые были выявлены при осмотре, бывают у всех, кто, как мы, живет в сухом, пыльном климате.

Через три дня нам разрешили вернуться домой. На подходе к нашему трейлеру я в ужасе заметила, что все наши вещи валяются на лужайке вдоль дороги. Шила приказала провести в доме дезинфекцию. Уборщики выкинули все, что им показалось подозрительным.

Нас обрызгали спиртовым раствором. И тут же нас ждала следующая инквизиция в виде магнитофона, установленного Шилой, чтобы записывать все наши разговоры. Это было уже слишком. Вивек пошла к Ошо и рассказала ему о том, что происходит. Вернувшись от него, она передала его сообщение. Он просил всех разойтись и перестать заниматься ерундой. Но никто не поверил Вивек. Это было все равно, что пытаться отозвать охотничьих собак, когда они уже почуяли добычу. Люди Шилы сказали, что Вивек врет, тогда мы все встали и ушли. А Патипада, одна из приспешниц Шилы, наклонилась к магнитофону и стала выкрикивать оскорбления, потому что кричать ей было больше не на кого.

На следующий день Ошо собрал в своей комнате нескольких человек: нас, Савиту, Шилу и некоторых ее последователей. Он сказал, что если мы не научимся жить в гармонии, то он покинет тело шестого июля. Хватит того, что борьба происходит за пределами общины. Между собой бороться вовсе не нужно. Ошо говорил о злоупотреблении властью.

Через несколько дней Ошо передал список просветленных людей, живущих в коммуне. В списке был двадцать один человек. Народ в общине заволновался!

Но, по-видимому, этого было недостаточно, и Ошо продиктовал списки еще трех групп, в которые входили самбудхи, махасаттвы и бодхисаттвы. Эти люди должны были заботиться об общине, в случае если с Ошо что-нибудь случится. Шилы не было ни в одном из списков, не было и никого из ее «друзей-подружек». Таким образом Ошо лишил Шилу всякой возможности стать его преемницей. У нее больше не было власти.

Вот еще один пример того, как живет и работает мистик. Однажды мы ехали с Ошо на машине. В салон влетела муха, она кружила над нами и противно жужжала. Я размахивала руками, пытаясь ее поймать. Ошо сидел и смотрел прямо перед собой. Мы остановились на перекрестке, пропуская машины на главной дороге, а я продолжала хлопать по стеклам и по сиденьям. Не поворачивая головы и не отрывая глаз от проезжей части, Ошо молча нажал на кнопку. Окно с его стороны поползло вниз. Ошо спокойно ждал. Когда муха оказалась около него, он слегка повел рукой, и муха вылетела из машины. Тогда Ошо снова нажал на кнопку, и окно закрылось. При этом он ни разу не отвел взгляда от дороги и не произнес ни слова. Абсолютный дзен – элегантно и грациозно!

Так он поступил и по отношению к Шиле. Он спокойно ждал, когда она сама найдет выход. Он ведь был и ее Мастером, он любил ее и доверял ее внутреннему будде. Я знаю, что Ошо доверял Шиле, потому что я была рядом с ним целых пятнадцать лет и видела, что этот человек – само Доверие. Его жизнь и даже его смерть – свидетельство абсолютного доверия.

Я спросила его, в чем разница между доверием и наивностью. Он сказал, что наивный человек невежественен, а доверяющий человек разумен и способен проявить понимание. «Обманут и того, и другого, но наивный человек расстроится, будет чувствовать себя преданным, будет злиться и может даже начать мстить. Его наивность рано или поздно перерастает в недоверие.

Человека, который доверяет, тоже когда-нибудь обманут, обведут вокруг пальца, но если он на самом деле доверял, то не станет расстраиваться. Он ощутит сострадание к тем, кто его обманул, и его доверие не пошатнется. Наоборот, оно лишь укрепится. Его доверие никогда не перерастет в недоверие.

Сначала и наивный человек, и доверяющий выглядят одинаково, но со временем наивность превращается в недоверие, а доверие продолжает расти. Доверяющий человек учится проявлять понимание и сострадание к людским слабостям и ошибкам. Доверие настолько ценно, что человек готов потерять все, только бы не лишиться внутренней веры» («За пределами просветления»).

Иногда мне становилось интересно, а может ли Ошо видеть будущее. Ведь если даже я иногда вижу картинки грядущих событий, то он-то уж наверняка способен видеть все кино целиком. И все же, как я понимаю, его учение состоит в том, чтобы быть в моменте. Настоящий момент – это все, что есть.

«Кому нужно это ваше будущее? Я живу СЕЙЧАС», – говорил Ошо.

Как-то Вивек пошла в Джизес Гроув на встречу с Шилой. Выпив чашку чая, она почувствовала недомогание, и Шила помогла ей дойти до дома. Я видела их из окна прачечной. Шила поддерживала Вивек, а та еле шла. Деварадж ее осмотрел, у нее было учащенное сердцебиение: пульс между ста шестьюдесятью и ста семьюдесятью. Через несколько дней Ошо нарушил молчание и начал проводить беседы в своей комнате. Там было место только для пятидесяти человек, поэтому мы ходили на дискурсы по очереди, а следующим вечером показывали видеозапись утреннего дискурса в Ошо Мандире. Ошо говорил о бунте в противовес покорности, говорил о свободе и ответственности. Он даже сказал, что не намеревался оставлять нас в руках фашистов и их режима.

Он сказал, что наконец-то говорит с людьми, которые способны понять и принять его послание. Тридцать лет он сообщал нам истину по крупицам, в промежутках между сутрами Будды и учениями Махавиры и Иисуса. Теперь же он расскажет нам чистую правду о религиях. Он повторял снова и снова: чтобы просветлеть, не нужно быть рожденным от непорочного зачатия. На самом деле все истории о просветленных – это лишь выдумки священников.

«Я – простой человек, со своими слабостями и недостатками. Я напоминаю вам об этом постоянно, потому что вы забываете. Почему я так настаиваю? Чтобы вы поняли один очень важный момент: если простой человек, такой же, как вы, смог просветлеть, то у вас тоже не должно быть с этим никаких трудностей. Вы тоже можете просветлеть…

Я не даю никаких обещаний или гарантий. Я ни в коей мере не хочу брать вашу ответственность на себя, я вас уважаю. Если я начну делать то, что вы можете сделать сами, то вы превратитесь в моих рабов. Я стану ведущим, а вы – ведомыми. Но мы здесь просто спутники. Вы – не за мной, вы рядом, вы со мной. Я не выше вас, я просто один из вас. Я не претендую на превосходство, мне не нужна власть. Вы понимаете? Дать вам возможность самим отвечать за свою жизнь – значит дать вам свободу.

Свобода – это величайший риск. Никто не хочет быть свободным, все только говорят, что хотят. На самом деле, люди стремятся быть зависимыми и жаждут, чтобы кто-то другой взял на себя их ответственность. Будучи свободными, вы отвечаете за каждое свое действие, каждую мысль, каждое движение. Вы не можете свалить все на другого».

Помню, как однажды среди царившего в общине хаоса и плохого настроения у Вивек Ошо посмотрел на меня с удивлением и сказал: «Ты такая спокойная».

Я ответила, что это благодаря его поддержке. Он не возразил, но я почувствовала, как слова повисли в воздухе, а затем упали к моим ногам. Я не могла взять ответственность даже за собственное спокойствие. Нужно было представить это как заслугу Ошо.

Ошо спросил меня, как дела в коммуне. Он задавал мне этот вопрос и раньше – когда хранил молчание. Я ответила, что теперь, когда он вновь заговорил, община стала общиной Ошо, а не общиной Шилы.

Шила перестала быть звездой. Она больше не была единственным человеком, видевшим Ошо. Теперь он разговаривал со всеми, и мы могли задавать ему вопросы во время дискурсов. То, о чем он говорил, было для многих откровением.

Его дискурсы о христианстве казались слишком бунтарскими даже тем, кто слушал Ошо уже много лет. Он называл всех и вся своими именами, и имена эти были отнюдь не благозвучными.

Скорее всего, именно эти беседы породили страх в сердцах христианских фундаменталистов, а вовсе не туристическая виза, оформленная якобы с ошибками.

Шила созвала общее собрание коммуны, которое должно было состояться в Ошо Мандире. Вивек подозревала, что Шила хочет прекратить выступления Ошо, поэтому мы придумали план. Мы должны были рассесться в Мандире по разным местам и выкрикивать: «Пусть он говорит!» Люди поймут, что происходит, и тоже начнут скандировать: «Пусть он говорит!»

Я села в заднем ряду и включила магнитофон, спрятав его под курткой. Я хотела записать собрание, чтобы потом было меньше споров. Шила начала с того, что ввиду предстоящего фестиваля у нас накопилось очень много работы, просто «завал» какой-то, и что невозможно одновременно посещать дискурсы и работать. Тут настала моя очередь: «Пусть он говорит! Пусть он говорит!» – завопила я. Но остальные молчали. Где были мои соратники-анархисты? Я продолжала выкрикивать лозунг. В мою сторону стали оборачиваться, чтобы посмотреть на идиотку, срывающую собрание. Я видела выражение лиц: «Четана… Четана? Но ведь она же тихоня. Наверное, она сошла с ума».

Все знали, что работы было не так уж и много, и никто не мог понять, к чему клонит Шила. Собрание превратилось в полнейший хаос и закончилось компромиссом. Было решено, что каждый вечер Ошо будет проводить беседы с небольшим количеством присутствующих, а запись дискурса будут показывать после двенадцатичасового рабочего дня и ужина. Естественно, даже самые рьяные ученики засыпали во время просмотра. Они не только не слышали его, но они еще и чувствовали себя виноватыми за то, что вместо поддержания осознанности попросту засыпали на ходу!

Однажды Вивек и Ошо ехали по Ранчо на машине и около ручья увидели нескольких человек, собирающих камни и сухие ветки.

– Что они делают? – спросил Ошо.

– Наверное, разгребают «завалы», – пошутила Вивек.

Мы потом еще долго смеялись насчет «завалов».

Ошо заболел. К нему вызвали специалиста, который сообщил, что у Ошо воспаление среднего уха. Ошо страдал от сильных болей целых шесть недель. Конечно, в то время не было ни дискурсов, ни поездок на машине.

Я работала в саду уже почти целый год. Одежду теперь стирала Вивек. У меня, как у любого человека, есть психологические травмы и трудности, а работа с растениями и деревьями оказалась для меня целительной. Вокруг дома Ошо теперь росли сотни деревьев: сосны, голубые ели, красные деревья. Некоторые из них были уже под два метра высотой. Из его окна был виден водопад, каскадом падающий в бассейн, окруженный плакучими ивами. По сторонам водопада росли вишни, пышно цветущие весной, высокая пампасная трава, бамбук, желтая форсития, так называемые золотые колокольчики и магнолии. Прямо перед окном комнаты, в которой Ошо обедал, был разбит прекрасный розовый сад, а в гараже построен фонтан, посреди которого сидел каменный Будда в человеческий рост. Вдоль асфальтовой дороги росли тополя. Дорога заканчивалась березовой рощей, а холмы и поляны теперь были покрыты роскошным бархатистым ковром из трав и полевых цветов.

В саду было триста павлинов. Их завораживающее оперенье всевозможных цветов переливалось на солнце, создавая удивительное, ажурное переплетение красок. Шесть павлинов были белыми. Кстати, именно они были самыми строптивыми. Часто они подходили к машине Ошо, раскрывали хвосты, похожие на гигантские снежинки, и не давали ему проехать.

Ошо очень любил прекрасные сады, полные всякой живности. В Раджнишпураме он хотел сделать парк, в котором жили бы олени, и мы специально для них выращивали люцерну, надеясь привлечь их к нам и защитить от охотников. Ошо рассказывал, что ему довелось побывать в одном месте в Индии, где есть водопад. Туда по вечерам на водопой приходят сотни оленей. Их глаза светятся в темноте, и создается впечатление волшебного танца маленьких искр.

В нижней части сада, прямо перед прудом Басе, где черные лебеди жили с одной стороны моста, а белые – с другой, располагался гараж, в котором стояли девяносто шесть «роллс-ройсов». В Индии всего один «мерседес» Ошо вызвал бурю негодования, а в Америке, чтобы получить тот же эффект, потребовалось обзавестись сотней «роллс-ройсов».

Для многих людей машины стали непреодолимым препятствием на пути к Ошо. За машинами они не увидели самого Мастера.

Говорят, что иногда суфии специально переодеваются и незаметно ходят по свету, не желая растрачивать время на людей, которые лишь притворяются искателями.

«Нет необходимости иметь девяносто шесть „роллс-ройсов“. Я же не могу ездить одновременно на всех. Но я хотел, чтобы вам стало ясно, что ради „роллс-ройса“ вы готовы отказаться от поисков истины, любви и духовного роста. Я специально устроил все так, чтобы вам стало завидно.

Эти машины сделали свое дело. Теперь почти вся Америка мне завидует, даже самые богатые люди. Если бы они были достаточно разумными, то вместо того, чтобы быть моими врагами, они могли бы найти способ избавиться от своей зависти. Зависть сжигает вас изнутри, она разъедает вас так, что не остается ничего человеческого» («За пределами психологии»).

«Все, что я делаю в жизни, я делаю специально. Я помогаю вам обнаружить в себе то, что вы пока не осознаете», – говорил Ошо.

Начался четвертый ежегодный фестиваль. Ошо пришел к нам в Ошо Мандир и присоединился к медитации. Деварадж читал отрывки из книг Ошо, в промежутках звучала музыка. Наступило шестое июля – День Мастера. Я пришла на праздник, но чувствовала себя отвратительно. «Я сижу напротив Ошо, сегодня праздник, но почему же мне так плохо?» – недоумевала я. Когда утренняя церемония закончилась, я пошла в машину, и вместе Манишей мы решили дождаться Девараджа. Меня тошнило. Я расстегнула верхние пуговицы и наклонила голову к коленям. Уже все ушли из Мандира, а Деварадж так и не появился. Только лишь машина скорой помощи промчалась мимо нас. Мы с Манишей поехали в сторону дома. Когда мы подъехали, кто-то подбежал к нам и сообщил, что сегодня утром во время церемонии Деварадж был отравлен. Ему сделали укол с ядом, и теперь он умирает. Я стала лихорадочно соображать, кому понадобилось убивать Девараджа и каким образом этот маньяк проник в Мандир? Я представляла себе группу бандитов вроде Чарли Мэнсона, одетых в черные кожаные костюмы и увешанных цепями.

Мир перевернулся с ног на голову.

Девараджа отвезли в медицинский центр, построенный для Ошо. Там у него взяли анализ крови, и я своими ушами слышала, как врач сказал: «По всей видимости, он уже не жилец».

Потом Девараджа перевезли в ближайшую больницу и поместили в палату интенсивной терапии. Он кашлял кровью. У него начался отек легких, и сердце едва билось.

Лишь через сутки стало ясно, что кризис миновал и Деварадж будет жить.

В тот день мы с Манишей стояли у пруда и приветствовали Ошо во время его ежедневной прогулки на машине. Перед машиной Ошо ехали Шила, Шанти Бхадра, Видья и Савита. Они высунулись из машины и вызывающе уставились на нас с Манишей. Этот жутко неприятный момент навсегда остался в моей памяти.

Не сводя с нас глаз, они остановились и подозвали индианку по имени Тару (большую толстую Тару – в течение многих лет она пела во время чтения сутр на хинди) и что-то у нее спросили. Потом я узнала, что они спросили ее, не заметила ли она чего подозрительного утром во время празднования.

Позже она рассказала, что действительно заметила след от укола на спине Девараджа, а перед тем, как Девараджа увезли, он сообщил ей, что его уколола Шанти Бхадра.

Конечно, тогда Тару ничего не сказала этим, как она думала, «убийцам», потому что опасалась за свою собственную жизнь.

Ходили слухи, что именно Шанти Бхадра, ближайшая помощница Шилы, пыталась убить Девараджа. В то же время подобные догадки отвергались. Говорили, что Деварадж был не в себе, когда сказал это Тару. Поговаривали даже, что у него в мозгу нашли опухоль.

Жители общины просто отказывались верить в то, что Девараджа мог отравить кто-то из своих же саньясинов. Это было для них слишком дико. Да и сам Деварадж не стал раздувать из этого скандал. Он понимал, что это грозит официальным расследованием. Все и так знали, что местные войска готовы по первому же приказу атаковать наш город – эта информация подтвердилась и в официальных источниках. Чего только ни придумывали про нас местные жители: и что у нас полно оружия, и что у нас есть своя собственная армия. Никому даже в голову не приходило, что это были всего лишь официально обученные люди, охранявшие нашу собственность, – обычные американские охранники.

Деварадж боялся, что его могут вновь попытаться убить, пока он в больнице. К тому же он понимал, что если выживет, то ему придется вернуться в Раджнишпурам. Так что он рассказал все лишь Манише, Вивек и Гит, а те решили держать язык за зубами до тех пор, пока не найдут доказательств. Некоторым из нас казалось, что Радж сошел с ума. Он был абсолютно беззащитен, но продолжал жить как ни в чем не бывало. Представляете, каким огромным доверием к жизни и к людям нужно обладать, чтобы сохранять спокойствие, когда с одной стороны твои друзья думают, что у тебя поехала крыша, а с другой – вокруг тебя люди, которые пытались тебя убить и которые вполне могут сделать это снова.

В тот день, когда Деварадж вернулся из больницы, Ошо начал давать пресс-конференции в Джизес Гроув, в длинном бунгало, в котором жила Шила со своей бандой. В большой комнате поддерживалась очень низкая температура, чтобы Ошо мог говорить вечерами. В Раджнишпурам стали приезжать журналисты со всего мира. Когда Ошо входил в Джизес Гроув и выходил, играла музыка, и он танцевал с людьми, толпящимися в коридорах и на улице перед домом. Люди Шилы, которых одолевали сомнения относительно того, кто же на самом деле их Мастер, теперь получили возможность его увидеть. Он танцевал с нами в Мандире, он приглашал людей на подиум и танцевал вместе с ними. Он приходил к нам на дискотеки, навещал нас на рабочих местах, заходил в медицинский центр. Он осенял каждого в Раджнишпураме своим присутствием. Всем своим видом он показывал: «Смотрите, я – не бог, я обычный человек, такой же, как и вы».

Мне было трудно воспринимать его как обычного человека. Только когда он покинул тело, на меня нахлынули воспоминания о том, каким на самом деле он был простым и человечным. Я увидела всю его скромность и уязвимость уже после того, как перестала зависеть от него физически. Но тогда я смотрела на него снизу вверх, как на равного богу, и не могла взять на себя ответственность за свое просветление. Моя собственная реализация была настолько же от меня далека, насколько я возвышала Ошо. Поэтому я могла лишь мечтать и продолжать спать.

Деварадж потихоньку восстанавливал силы. В это время Шилы почти не было в коммуне. Несколько раз она уезжала то в Европу, то в Австралию, то в другие места, желая посетить там медитационные центры, те, где она все еще была звездой. Она написала Ошо письмо, что больше не испытывает воодушевления, когда возвращается в Раджнишпурам. В пятницу, 13 сентября 1985 года Ошо публично ответил ей на ее письмо во время дискурса. Вот что он сказал: «Возможно, она не понимает, точно так же как и многие другие, почему жизнь здесь, в Раджнишпураме, больше не вдохновляет ее так, как раньше. Все дело в том, что я начал говорить, и теперь она уже больше не фигура номер один. Она перестала быть звездой. Когда я говорю с вами, нам не нужен посредник, который передавал бы вам мои мысли и мои послания. Теперь я сам говорю с журналистами, с представителями радио и телевидения, а она оказалась в тени. Целых три с половиной года она была в центре внимания, потому что я молчал.

Скорее всего, она сама не понимает, почему так счастлива в Европе и почему ей не хочется возвращаться. Там она все еще звезда. Она дает интервью, участвует в различных ток-шоу, выступает в теле– и радиопередачах. Здесь же все это исчезло из ее жизни. Если вы можете поступать так глупо и неосознанно, пока я здесь, то, когда я уйду, вы тут же начнете вести политические игры и бороться за власть. Тогда вы ничем не будете отличаться от остального мира, и все мои усилия пойдут прахом. Я очень хочу, чтобы вы вели себя иначе, как люди нового мира, нового человечества.

Я послал Шиле сообщение, в котором указал причину ее чувств. Я написал: „Подумай над этим и скажи мне свое мнение. Если хочешь, чтобы я перестал говорить, чтобы ты вновь ощутила воодушевление, я могу это сделать“.

Мне не трудно. Все дело в ее беспокойстве. В течение пяти часов в день я говорю с вами, и это делает ее несчастной. Позвольте ей вести свой шоу-бизнес. Я могу вновь погрузиться в молчание. Но тогда это будет означать, что в глубине души те, у кого в руках власть, не хотят, чтобы я был жив, потому что, пока я здесь, ни у кого нет возможности вести силовые игры. Эти люди могут и не осознавать своих тайных желаний. Но жизнь рано или поздно все равно покажет их подноготную».

На следующий день Шила и пятнадцать ее последователей погрузились на самолет и улетели из Раджнишпурама, из Америки, из нашей жизни.

Отъезд Шилы нисколько не обрадовал меня. На душе было тревожно и грустно. Это значило, что она покинула Ошо. Но почему?

Вскоре я поняла, почему. На коммуну обрушилась целая лавина фактов. Жители общины начали рассказывать о том, как она плохо к ним относилась. Хуже того, она совершила множество преступлений – от попытки убийства и прослушивания наших телефонов до попытки отравить источник водоснабжения ближайшего города.

Ошо тут же позвонил в ФБР и ЦРУ и попросил их провести расследование. Они обосновались в главном здании ранчо и там проводили допросы. Но с Ошо они так и не поговорили, хотя было назначено несколько встреч. Почему-то все встречи были отменены.

Кстати, я и о себе услышала несколько незначительных историй. Оказывается, Шила говорила жителям, что я шпионка и что они не должны со мной общаться. Как-то я этого не замечала! Охранникам, присматривающим за нашим домом, домом Лао-цзы, было приказано не заводить с нами знакомства, потому что, возможно, в один прекрасный день им придется в нас стрелять. Инстинктивно я старалась не очень открыто говорить по телефону, поэтому совершенно не удивилась, узнав, что наши телефоны прослушивались. Но меня потрясла новость о том, что жучки были поставлены даже в комнате Ошо.

К нам в город начали приезжать журналисты. Их у нас побывало не меньше сотни. Это был первый и последний раз, когда я радовалась их присутствию, потому что они были в некотором роде нашей защитой.

Если бы я не была настолько шокирована таким неожиданным и драматическим поворотом событий, я бы осознала, в какой неимоверной опасности находился Ошо все это время.

Пресса и соседние фермеры видели, что, когда Ошо ездил на машине, с вышки его охраняли люди с автоматами в руках. В принципе, машина, сопровождаемая охранниками, – это вполне обычное для Америки дело. И тем не менее, все решили, что наша община забита оружием.

Через несколько месяцев после закрытия Раджнишпурама Чарльза Тернера, верховного прокурора Соединенных Штатов, спросили, почему Ошо не было предъявлено никакого обвинения. Вот что он ответил: «У нас нет доказательств виновности Ошо в каком-либо преступлении. Однако главной целью правительства было уничтожение общины». Нашей общины, в которой люди работали по двенадцать-четырнадцать часов в день, устраивали совместные празднования во время обеда, а по вечерам танцевали на дискотеках. И как танцевали! – безудержно, неистово, исключительно для удовольствия. Обычно люди приходят на дискотеки себя показать и на других посмотреть. У нас же все было иначе. В Раджнишпураме царила атмосфера радости и веселья. Люди чувствовали себя живыми и счастливыми.

Взять хотя бы наши автобусы. Каждый раз, сидя в автобусе в Раджнишпураме, я не могла не сравнивать людей, ехавших рядом со мной, с теми, кого я встречала в Лондоне. Там это были люди с вытянутыми лицами, постоянно ругающиеся с кондуктором из-за непомерно растущих цен или из-за того, что автобус пришел не вовремя, постоянно орущие на водителя и толкающие друг друга. А иногда там встречались маньяки, которые так и норовили украдкой схватить тебя за грудь или прижаться к тебе, когда автобус кренился на поворотах. В Раджнишпураме, когда я садилась в автобус, у меня всегда поднималось настроение. Было видно, что водитель, он же кондуктор, получал огромное удовольствие от того, что делал. На каждой остановке он приветствовал новых пассажиров, а в салоне автобуса всегда играла музыка. Пассажиры смеялись и шутили. К тому же в автобусе можно было встретить тех, кого давно не видел.

Летать на самолете было все равно что сидеть дома в своей уютной гостиной, где друзья приносят тебе еду и напитки. На самом деле, когда я смотрела на наш город, у меня всегда возникало впечатление, что в нем живут дети, играющие в пожарных, водителей грузовиков, фермеров и продавцов. Они никогда не казались серьезными «взрослыми» и все же их «игра» была искренней, от всего сердца.

В огромном кафе, в котором мы все вместе обедали, всегда было полно народу, всегда было шумно и весело. А еда была такой, что невозможно остановиться. Когда саньясины вместе работали, ели или танцевали, вокруг чувствовался большой заряд энергии, несмотря на фашистский режим Шилы.

То, что она прослушивала наши телефоны и наши разговоры в комнатах, сделало ее настоящим параноиком. Ее невероятная энергия помогла нам построить в пустыне целый город, которым, конечно же, нужно было управлять. Но она просто сошла с ума. Ее погубила ее же собственная непомерная жажда власти. Она совершенно забыла, чему учил нас Ошо. Под домом Шилы были обнаружены секретные комнаты и подземные ходы, один из которых вел в лабораторию, организованную в горах. В этой лаборатории изготовлялись яды. Это было царство сестры Менгеле.

Когда Шила уехала, думаю, что многие чувствовали себя дураками, потому что не замечали того, что творилось, можно сказать, у них на глазах. Им не хватало смелости и осознанности сказать: «Постойте, тут что-то не так»… Многие чувствовали себя еще и обманутыми, ведь они усердно работали, надеясь осуществить мечту, воплотить прекрасную идею в жизнь, а потом их усилия оказались напрасными. Некоторые саньясины помнят только плохие моменты, связанные с Раджнишпурамом, а радость, которую я видела на их лицах, рассеялась как мираж. Однако нам всем нравилось участвовать в строительстве оазиса в пустыне, никто не станет этого отрицать. Иначе зачем мы жили там столько лет? И, конечно, есть люди, которых Шила попросту ограбила. По меньшей мере, сорок миллионов долларов были изъяты из средств пожертвований и переведены на счет в швейцарском банке.

Конечно, мы были слепы. Но эта история оказалась для нас хорошим уроком и прекрасной возможностью прозреть и начать все сначала с гораздо большей осознанностью. Как будто за короткое время нам представился случай прожить сразу несколько жизней.

В течение месяца после отъезда Шилы Ошо выступал перед учениками и журналистами по три раза в день (около семи-восьми часов). Для такого ленивого человека, каким он себя считал, это была огромная «работа», и, конечно, было видно, что он уставал.

Вот что он однажды сказал: «Буквально вчера я давал интервью одному журналисту очень долго. Мне уже начало казаться, что оно никогда не кончится. У него был целый талмуд вопросов. Чтобы хоть как-то его остановить… А было уже около десяти вечера… Он спросил: „Вы согласны с Сократом?“ – „Абсолютно согласен“, – ответил я и встал. Я сказал, что вынужден согласиться, иначе интервью никогда не закончится! Ведь кто бы согласился со старым Сократом да еще к тому же гомосексуалистом?»

Ошо часто спрашивали, как так вышло, что он не знал о том, что творилось в его общине, ведь он же просветленный. На это Ошо обычно отвечал: «Просветлеть значит познать себя. Просветленный может и не знать, что его комната прослушивается» («Последний завет»).

26 сентября 1985 года.

Для обработки алмаза нужен другой алмаз, и однажды я поняла, что грядущие события будут причинять боль. Я осознала это, когда во время дискурса Ошо сказал: «Сегодня я хочу сказать вам кое-что очень важное, потому что мне кажется, что именно это помогло Шиле вас эксплуатировать. Не знаю, буду ли я здесь завтра или нет, поэтому лучше сделать это, пока я еще здесь. Я хочу освободить вас от любой другой попытки насадить в общине фашистский режим.

Итак, с сегодняшнего дня вы вольны носить одежду любых цветов, каких захотите. Если вам нравится красное, носите себе на здоровье, но теперь это ваше дело. Это послание следует передать всем моим саньясинам во всем мире. Будет гораздо красивее, если вы будете носить одежду всех цветов. Я всегда мечтал видеть вас одетыми во все цвета радуги. Сегодня мы провозглашаем нашим цветом радугу.

И второе: если вам не нужны малы, вы можете их вернуть. Больше не будет правила – носить малу. Если хотите оставить ее у себя, пожалуйста, оставляйте, если нет, то верните ее Президенту Хасье.

Третье: отныне тем, кто будет принимать саньясу, мала выдаваться не будет, и им не нужно будет обязательно переодеваться в красное. Так нам будет легче заполонить весь мир» («От зависимости к свободе»).

Эти слова прозвучали для меня угрожающе, но еще больше меня испугали аплодисменты и веселые возгласы. Люди, хлопающие в ладоши, показались мне глупой толпой и напомнили собрания Шилы. Многие ушли из Ошо Мандира совершенно счастливыми: побежали покупать себе одежду другого цвета. Я встретилась с Вивек. Мы обе не разделяли всеобщего веселья и относились к нововведениям с опаской. «Если так пойдет, то он может и всю коммуну распустить», – сказала Вивек.

8 октября 1985 года во время дискурса Ошо сказал:

«…Вы хлопали тому, что я отменил красную одежду и малы. Но когда вы хлопали, вы не понимали, как сильно меня ранят ваши аплодисменты. Это значит, что вы врали и мне, и себе!

Почему вы носили красную одежду, если ее отмена вас так радует? Зачем вы носили малу? Когда я сказал, что теперь можно носить одежду разных цветов, вы возликовали и бросились в магазины покупать себе новые наряды, вы выбросили малы.

Но вы не понимаете, какой болью отозвались во мне ваши хлопки и ваше желание перемен.

Настало время сказать вам еще кое-что. Я хочу посмотреть, хватит ли теперь у вас смелости хлопать или нет: так вот, Поля Будды больше нет. Если хотите просветлеть, вам придется добиваться просветления самостоятельно. Поля Будды больше не существует. Чтобы просветлеть, вы должны от него освободиться.

Давайте же хлопайте, как можно громче. ХЛОПАЙТЕ!..

Теперь вы абсолютно свободны: даже ваше просветление теперь – это ваша ответственность. Я абсолютно свободен от вас.

Вы вели себя как идиоты!..

Но это позволило мне увидеть по-настоящему близких мне людей. Если вы так легко отказываетесь от малы… Даже в моем собственном доме нашлась одна саньясинка, которая тут же с превеликой радостью переоделась в синее платье. О чем это говорит? Это говорит о том, что красная одежда была для нее обузой. Она носила ее против своей воли.

Но я не хочу, чтобы вы делали что-то против своей воли.

Теперь я даже не хочу помогать вам идти к просветлению против вашей воли. Вы абсолютно свободны и ответственны сами за себя» («От зависимости к свободе»).

Когда Ошо крикнул «ХЛОПАЙТЕ», это было похоже на взрыв разорвавшейся бомбы, и мы сидели посреди ее осколков, остолбеневшие, не способные вымолвить ни слова. После дискурса я чувствовала себя так, будто меня лишили кожи, как будто обнажились все мои раны. Я едва сдерживала слезы. Выйдя из Мандира и встретив двух моих друзей, я обратилась к ним со словами: «Помогите, помогите мне». Мы отправились пить кофе на лужайке. Мне казалось, что мы все очень обидели Ошо. Мне казалось, что наше поведение за все эти четыре года сконцентрировалось именно в этом моменте. Ответственность за действия Шилы лежала на нас на всех. Я ведь многое видела, просто ничего не говорила. Оказывается, недостаточно быть только приятным, любящим человеком. Нужно быть еще и разумным, и понимающим и не нужно бояться говорить о своих чувствах.

Был конец октября. Однажды ночью мне приснилось, что Ошо в спешке уезжает. В его доме было полно народу, я бегала по комнатам, а в руках у меня была вешалка, на которой висела его роба. По иронии судьбы это была именно та роба – серая с белым – в которой он был, когда его арестовали. Мне приснилась еще и Савита, соратница Шилы. В моем сне она загораживала мне дорогу.

В ту ночь я, похоже, бессознательно восприняла вибрации грядущих событий. А это значит, что будущее существует уже сейчас в какой-то из своих форм.

На следующий день мне сказали, что Ошо собирается поехать отдохнуть в горы и что я поеду с ним. Кроме меня с ним поехали также Мукти, его кухарка, Нирупа, Деварадж, Вивек и Джайеш. Джайеш приехал в Раджнишпурам всего несколько месяцев назад. Один только раз он встретился глазами с Ошо, когда тот проезжал мимо него на машине, и тут же отправился в гостиницу, позвонил в Канаду, где у него был довольно успешный бизнес, отменил всю свою жизнь там и остался здесь. Тот, кто никогда не знал, что значит для ищущего найти своего Мастера, вполне может сказать, что Ошо Джайеша загипнотизировал.

Джайеш – красивый, мудрый, практичный саньясин. У него отличное чувство юмора, которое прекрасно сочетается с решительностью и силой воли. Благодаря его появлению работа Ошо пошла быстрее, и много раз я слышала, как Ошо говорил, что без Джайеша работать было бы очень трудно. Его нам представила Хасья, новая секретарша Ошо, занявшая место Шилы. Она была полной противоположностью Шилы. Хасья приехала из Голливуда. Она была элегантной, обаятельной и умной.

По дороге в аэропорт небо было залито ярко-оранжевым светом уходящего солнца. На летном поле нас уже ждали два небольших самолета. Я летела вместе с Нирупой и Мукти. Во время взлета мы прильнули к окнам и махали нашим друзьям, оставшимся на взлетной полосе. Через несколько мгновений мы были уже высоко в небе и уносились все выше и выше. Мы не знали, куда летим, и от этого нам было весело.

Глава 8

США – тюрьма

28 октября 1985 года.

Наш «Лиар» шел на посадку в Шарлотте, Северная Каролина. Я вглядывалась в темноту за окном, аэропорт казался пустынным. Несколько тощих высоких кустов колыхались на ветру. Как только самолет приземлился и моторы выключились, Нирупа увидела Ханью, женщину, у которой мы должны были остановиться. Ханья была удивительно молодой свекровью Нирупы, она стояла на летном поле со своим другом Прасадом.

Нирупа с энтузиазмом позвала Ханью, и ровно в этот момент со всех сторон раздались громкие крики: «Руки вверх». Эти возгласы отбросили меня в совершенно иную реальность. На мгновение в воздухе повисла ужасающая тишина. Разрыв между тем, чего мы ожидали и что получили, был таким невероятным, что сознание отказывалось верить в происходящее. Хотелось крикнуть: «Нет, этого не может быть!» В считанные секунды наш самолет был окружен примерно пятнадцатью мужчинами с автоматами в руках.

Вот это было реально: темнота, мигающие огни, визг тормозов, крики, паника, страх – вокруг меня все шло кувырком, но я слишком ясно осознавала опасность и от этого старалась сохранять спокойствие. «Только не вздумай чихнуть, – сказала я сама себе, – эти люди явно напуганы. От малейшего колебания они будут стрелять».

Через три года после того, как это произошло, какой-то репортер брал у американских властей интервью, и ему сказали, да еще и привели доказательства, что военным был дан приказ арестовать пассажиров обоих самолетов. Якобы мы были преступниками, скрывающимися от правосудия, вооруженными до зубов террористами.

Окружившие нас люди были одеты в джинсы и куртки лесорубов. Я подумала, что это Орегонские местные жители хотят похитить Ошо. Нам не сказали, что мы арестованы или что эти люди были сотрудниками ФБР.

Я видела перед собой профессиональных убийц. Для меня они были бесчеловечными извращенцами. Глаза их были настолько пустыми, что казались просто зияющими дырами на лицах. Нам было приказано выходить из самолета с поднятыми руками. Но хотя пилот и открыл люк, мы не могли выйти, потому что на проходе стояло кресло Ошо, а оно было размером чуть ли не с треть самолета. Мы пытались воззвать к помощи наших захватчиков, но они, скорее всего, подумали, что таков наш коварный план и что мы тянем время, чтобы зарядить наши пулеметы. Они занервничали, и яркий луч света через окно ударил мне прямо в лицо. Я повернулась и увидела всего в тридцати сантиметрах от себя ствол автомата, из-за которого выглядывало чье-то напряженное, испуганное лицо. Я поняла, что он боится больше моего. В этом-то и была самая большая опасность.

После сцены, достойной шоу Монти Питона, когда нам давались противоречивые приказы типа «Стойте», «Выходите из самолета» или «Никому не двигаться», кресло Ошо все же вынули, и в самолет запрыгнули люди с оружием в руках. Они чуть не прострелили Мукти голову, когда она нагнулась, чтобы надеть туфли.

На взлетной полосе нас прижали лицом к борту самолета и велели широко расставить ноги. Нас обыскали и грубым резким движением надели наручники. Я повернулась к Ханье и прошептала: «Все будет хорошо». Затем нас отвели в зал ожидания, в котором тоже было полно вооруженных людей. Сидя за столиками, за стойкой бара, прячась между горшками с растениями, они целились в сторону входа, ожидая прибытия самолета Ошо.

Было слышно, как бегают туда-сюда люди в тяжелых военных сапогах, как лязгают автоматы, ударяясь о бронежилеты, из раций доносятся шипение и едва различимые голоса. Затем последовал звук одиноко приземлившегося самолета. Следующие пять минут были просто ужасными. Мы не знали, что они сделают с Ошо. Нирупа попыталась пройти через стеклянные двери, выходящие прямо на взлетную полосу, надеясь подать хоть какой-нибудь предупредительный знак, но один из военных направил на нее автомат и приказал вернуться на место. Я ощущала убийственное бессилие ожидания и абсолютную беспомощность среди этих жестоких людей. В пустынном зале повисло удушающее напряжение. Неожиданно раздались панические крики вооруженных людей. Они не могли понять, почему самолет приземлился, а моторы все равно работают. На самом деле это было из-за кондиционера, поддерживающего специальную температуру для Ошо, но люди, ждавшие его на поле, ничего об этом не знали. От этого они еще больше сходили с ума. Время шло, внутри меня образовалась тошнотворная пустота.

Затем я увидела, как Ошо в наручниках, в окружении вооруженных людей, прошел через стеклянные двери. Он шел так, будто идет в Будда-холл на утренний дискурс. Он был спокоен. Заметив нас в зале ожидания, он улыбнулся. Он вышел на сцену совсем в иной в драме, в драме, в которой никогда раньше не участвовал, и все же оставался прежним Ошо. Его никогда не трогали внешние обстоятельства. Все, что происходило с ним на периферии, никак не задевало его центра. Каким же глубоким и безмятежным он был!

Затем последовало фиаско: захватчики зачитали список имен, из которых я не узнала ни одного. Ситуация становилась все более и более непонятной.

«Вы взяли не тех людей», – сказала Вивек.

Не то кино, не те люди – все это было более чем странно. Парень, прочитавший список имен, показался мне альбиносом, покрасившим волосы в красный цвет. Ощущая его сильные сексуальные вибрации, я подумала: «Должно быть, ему нравится мучить людей». Мы еще раз спросили, арестованы ли мы, но ответа так и не последовало.

Нас вытолкнули на улицу. Там уже ждали, по меньшей мере, двадцать полицейских машин с включенными красными и синими сигнальными огнями. Ошо отделили от нас и посадили в машину одного. У меня сердце ушло в пятки. Сев в другую машину, я наклонила голову и положила руку на пустое место, туда, где раньше билось мое сердце, и тут меня огромной волной захлестнуло сознание того, что происходит что-то действительно ужасное.

Полицейские ни разу на нас не посмотрели как следует. Если бы они это сделали, то не стали бы надевать на нас наручники и считать массовыми убийцами. Они увидели бы четверых милых, довольно хрупких женщин тридцати с лишним лет, не более опасных, чем котята, а также двух взрослых интеллигентных мужчин, полных такой элегантности и мягкости, которую им вряд ли приходилось встречать прежде, и Ошо… ну что сказать об Ошо? Взгляните на его фотографию, и сами все поймете.

Во время нашего ареста я просто не могла поверить, что американцы, смотревшие сюжет о нас по телевизору, не видят, как отличается Ошо от своих захватчиков и от тех, кто ежедневно появляется на телеэкранах. Я смотрела телевизор в тюрьме и видела репортаж о том, как нас везли из тюрьмы в суд и затем обратно. Почти все телевизионные программы были полны насилия и вульгарности. Но в какой-то момент на экране появлялся мудрец, святой человек, улыбающийся миру при том, что его руки и ноги были в цепях. Он держал ладони в намасте, приветствуя мир, который пытался его уничтожить. Но американцы так и не поняли, какого человека им довелось увидеть…

Нас сломя голову везли в военную тюрьму. Я никак не могла понять: может, эти люди просто сошли с ума? Улицы были пустынными и тихими, но машины ехали так, что нас бросало из стороны в сторону, мы ударялись о стены и двери, разбивая себе колени и царапая плечи. Ошо был в машине впереди нас. Его везли так же, и я ужасно за него переживала, ведь у него такое хрупкое тело и к тому же повреждена спина. Позже Ошо рассказал, как это было. «Я и сам отчаянный водитель, – сказал он. – За всю жизнь я совершил только два преступления, и оба раза это было превышение скорости. Но в тот момент это было вовсе не превышение скорости, то был какой-то совершенно новый вид езды, когда машина неожиданно останавливается безо всякой причины, просто чтобы я получил удар. У меня были связаны руки и ноги. К тому же их специально проинструктировали, как надеть мне на талию цепь так, чтобы попасть в точности в то место, где у меня болит спина. Представляете, сначала машина резко набирает скорость, а потом так же резко останавливается, чтобы заставить меня испытывать ужасную боль – и так каждые пять минут. И никто не сказал: „Посмотрите, ему же больно“».

Прибыв в тюрьму, Джайеш, чрезвычайно удивленный таким неожиданным поворотом его каникул, воскликнул с горьким сарказмом: «Кто это заказал нам такие роскошные апартаменты?»

Мы провели ночь на стальных скамейках, нам не дали ни еды, ни воды. Туалет находился прямо посреди комнаты, так что электронный «глаз» на двери мог наблюдать за каждым нашим шагом. Ошо был в такой же камере, похожей на клетку, один, рядом с ним Деварадж, Джайеш и три пилота.

Деварадж окликнул Ошо через решетку:

– Ошо?

– Мм? – послышался голос Ошо.

– С тобой все в порядке, Ошо?

– Мм, мм, – донеслось из соседней камеры. Потом пауза, и затем голос Ошо:

– Деварадж?

– Да, Ошо.

– Что происходит?

– Я не знаю, Ошо.

Следует длинная пауза, затем вновь голос Мастера:

– Когда мы продолжим наше путешествие?

– Не знаю.

– Это какая-то ошибка. Нужно все выяснить.

Третьей в ряду клеток была камера, где находились мы, четверо женщин и женщина-пилот, которая все время плакала и кричала. Я смотрела на разницу между нами с нашей центрированностью и женщиной, которая металась из угла в угол. Я чувствовала благодарность тому, что даже в такой ситуации ощущаю внутри себя то медитативное качество, которому все эти годы учил нас Ошо. Раньше у меня не было возможности ощутить его так ясно.

Хотя, конечно, и у меня случались приступы ярости. Было очевидно, что тюрьма нужна, чтобы сломать человека, унизить его и запугать, чтобы превратить его в послушного раба. В первые несколько часов нам сказали, что кофе в тюрьме не дают, потому что очень часто заключенные выплескивают его на охранников. Я была в шоке, когда услышала это заявление. Я никак не могла взять в толк, как можно вылить горячий кофе в лицо тому, кто тебе его дает. Позже я совершенно четко это поняла. Я знала точно, в кого полетел бы мой кофе, окажись он у меня в руках.

Всю ночь и весь день мы провели в наших клетках, а потом нас отвезли в суд, где должно было быть принято решение о размере залога. Нам сказали, это обычная процедура, которая займет всего двадцать минут.

Чтобы отвезти нас в здание суда, на руки нам надели наручники, а на ноги – кандалы, все это соединялось на поясе.

Двое мужчин вошли в камеру Ошо, я наблюдала за ними через решетку. Они вели себя очень грубо. Один из них ударил Ошо ногой и рывком повернул лицом к стене. Ударом он расставил ноги Ошо, а потом, вновь толкнув, повернул Ошо обратно. Это зрелище было таким же ужасным, как если бы они издевались над маленьким ребенком. Ошо не оказал ни малейшего сопротивления. Жестоко обращаться с Ошо – это все равно что проявлять насилие над цветком, хрупкость и мягкость которого вызывают благоговение.

Я видела парня, который издевался над Ошо. Я до сих пор помню его лицо. Тогда я была в ярости и при этом не могла ничего сделать. От собственного бессилия каждый раз, когда я видела этого мужчину, я смотрела на его голову и очень хотела, чтобы она взорвалась.

Вопрос залога оказался ложью с самого начала. Я заметила, что судья, женщина по имени Барбара Де Лэйни, одетая по-домашнему, ни разу не взглянула на Ошо. В какой-то момент этого «заседания» наш адвокат Билл Дейл сказал: «Ваша честь, очевидно, что вы уже приняли решение. Так давайте разойдемся по домам». Ошо обвинили в незаконном совершении полета в воздушном пространстве Соединенных Штатов. Было сказано, что он знал об аресте за нарушение эмиграционных прав и пытался оказать сопротивление. Нас же обвинили в пособничестве незаконному передвижению и сокрытию преступника.

Нам стало дурно при одной мысли о том, что, если Ошо проведет в тюрьме еще одну ночь, он может тяжело заболеть. В течение многих лет из-за диабета он соблюдал строжайшую диету и по часам принимал лекарства. Его жизнь была подчинена строгому распорядку, который никогда не нарушался. Если Ошо не будет есть определенную пищу в назначенное время, ему будет очень плохо. Кроме того, он был астматиком и аллергиком. Он реагировал на любые сильные запахи. У него мог развиться приступ от тончайшего аромата чьих-то духов или если в зале для дискурсов повесили новые шторы. К тому же его по-прежнему мучили боли в спине – у Ошо было выпадение межпозвоночного диска, которое так и не удалось вылечить. Мы попросили, чтобы Ошо перевели в больницу.

– Ваша честь, – начал Ошо, – я хочу попросить вас об очень простой вещи… – Но судья его перебила и высокомерно велела обращаться к ней через защитника.

Ошо продолжил:

– Ваша честь, мне было очень больно спать на стальной койке. Я постоянно просил охранников что-нибудь сделать, но они не принесли мне даже подушки.

– Не думаю, что у них есть подушки, – отозвалась судья Де Лэйни.

– Спать на стальной кровати – я не могу на ней спать. Я не могу есть то, что мне дают.

Мы попросили, чтобы Ошо разрешили хотя бы оставить свою одежду, потому что от тюремной у него могла развиться аллергия.

– Нет, – последовал ответ. – Мы не можем этого допустить в целях безопасности.

Слушание было перенесено на завтра, а нас должны были отвезти в Мекленбергскую окружную тюрьму. По крайней мере, мы были избавлены от этих военных клеток. Как-то в один из последних дней своей жизни Ошо сказал лечащему врачу:

– Все это началось в военной тюрьме.

Нас отвезли в тюрьму округа Мекленберг и вновь заковали в цепи. Кандалы так больно сжали мне икры, что было трудно ходить. Ошо же все равно ходил элегантно, даже с железяками на ногах, а заметив, что мы с Вивек связаны вместе, он рассмеялся!

Когда заключенный прибывает или покидает тюрьму, ему приходится ждать в камере без окон примерно двух с половиной метров в длину, в которой есть место только для одиночной стальной койки. А если сесть, то пространство между коленями и стеной будет примерно сантиметров пятнадцать. Мы с Вивек сидели рядом, задыхаясь от запаха мочи. Стены были измазаны кровью и калом, а тяжелая дверь покрыта выбоинами, очевидно, оставленными прошлыми обитателями, которые сошли с ума и в истерике бились о стены. Мы в ужасе переглянулись, когда услышали разговор двух мужчин по другую сторону двери. По-южному протяжно выговаривая слова, они говорили о нас, о четырех женщинах, которые были вместе с Ошо, и о том, что они хотели бы с нами сделать. Они обсуждали, как мы выглядим, говорили, что у одной из нас сейчас месячные (откуда они это знали?). Так мы провели два часа, со страхом готовясь к изнасилованию и оскорблениям и не зная, будет ли эта отвратительная камера нашим постоянным местом или нет. Но больше всего лишало сил сознание того, что с Ошо обращаются точно так же, а мы никак не можем ему помочь.

На протяжении всего пребывания в тюрьме меня ужасно расстраивало, что к Ошо относятся так же, как и ко всем остальным, а если с ним поступали так же, как и с нами!..

И у нас, и у Ошо забрали одежду, а взамен выдали тюремную униформу. Она была старая и, очевидно, много раз стиранная, но с жесткими от застаревшего пота рукавами, и когда роба согрелась теплом моего тела, в нос ударила удушающая вонь многих людей, носивших одежду до меня. Это было невыносимо! Через три дня нам предложили сменить белье, но я отказалась, потому что в этом я, по крайней мере, не подцепила ни вшей, ни чесотку, а что будет в следующий раз, никто не знает.

От сестры Картер, которая заботилась об Ошо, я слышала, что, когда ему принесли одежду, он только и сказал шутливым тоном: «Она же не моего размера!»

Постельное белье было еще хуже, поэтому я спала, не раздеваясь. Простыни были рваными, желто-серого цвета. В одеяле было полно дыр, и самое ужасное, что оно было шерстяным. Шерстяным! У Ошо аллергия на шерсть. Нирен, наш адвокат, специально для Ошо принес новые хлопковые одеяла, но Ошо их так и не получил.

Мекленбергская окружная тюрьма находилась в ведении христианской епархии. В каждую камеру приходил священник с Библией и говорил об учении Христа. У меня было ощущение, что время вернулось на пятьсот лет назад, – все это казалось мне невероятным варварством. Девяносто девять процентов заключенных были черными. Разве может такое быть, чтобы преступления совершали только черные? Или других не наказывают?

Я вошла в камеру и поняла, что мне придется делить ее примерно с двенадцатью наркоманками и проститутками. «Какой кошмар, – сказала я себе, – а вдруг у кого-то из них СПИД?» Женщины бросили свои занятия и уставились на меня, наблюдая за тем, как я пробиралась к пустой койке, с трудом таща в руках искусанный блохами матрас. На мгновение мое сознание куда-то провалилось. Затем я подошла к столу, где несколько женщин играли в карты, и спросила, могу ли я к ним присоединиться. Я хотела научиться разговаривать с южным акцентом до того, как выйду из тюрьмы.

Эти заключенные женщины мне понравились и показались даже более разумными, чем люди по другую сторону тюремной решетки. Они сказали, что видели меня и моего гуру по телевизору и не могут понять, почему нас арестовали. И вообще: с чего это столько суеты вокруг нарушения закона об эмиграции? Почему вдруг к нам стали относиться, как к великим преступникам? Я подумала, что раз уж это очевидно даже для этих девушек, значит, и многие американцы будут возмущены арестом Ошо. И уж, конечно, найдется кто-то великодушный, умный и сильный, кто скажет: «Эй… подождите минутку… что здесь происходит?» Я была абсолютно убеждена, что так и будет. Таковы человеческие надежды, и я жила этими надеждами целых пять дней.

Через несколько часов меня отвели в другую камеру. Я не спрашивала, почему, так как с облегчением вздохнула, увидев в камере Вивек, Нирупу и Мукти. В нашей камере были еще две пленницы. Камера состояла из трех рядов коек, стоящих по две, стола, скамейки, душа и телевизора, который выключался только после отбоя.

Начальником тюрьмы был шериф Кидд, и мне кажется, что он делал все, что мог, для Ошо в тех обстоятельствах. Когда нас фотографировали для картотеки, он сказал нам с Вивек: «Он (Ошо) невинный человек». Сестра Картер тоже переживала за Ошо. Каждый день она сообщала нам о его самочувствии, например: «Сегодня ваш парень съел целую тарелку грита (южный вариант овсянки)». Однажды утром через решетку в камере я увидела, как Ошо приветствует заместителя начальника тюрьмы Сэмюэля. В этот момент время для меня остановилось, и тюрьма превратилась в храм. Ошо взял Сэмюэля за руки, и они несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Ошо смотрел на него с невероятной любовью и уважением, и казалось, что их встреча происходит совсем не в тюрьме.

Ошо дал пресс-конференцию, и по телевизору можно было видеть, как он отвечает на вопросы журналистов. Я впервые увидела Ошо в тюремном облачении и была потрясена красотой, которую прежде не замечала. Мы с Вивек переглянулись и одновременно воскликнули: «Лао-цзы!» Да, он выглядел настоящим китайским мастером Лао-цзы.

Тюремные служащие тепло обращались с нами и проявляли уважение к Ошо. Я видела, что они хорошие люди, только система была нечеловеческой, но они этого не понимали. Одна из охранниц, когда мы спускались на лифте к машинам, которые должны были везти нас в зал суда, повернулась к нам и сказала: «Благослови вас бог». И тут же отвернулась, видимо, от смущения, или просто не хотела, чтобы ее кто-то услышал.

Нам разрешили ежедневно пятнадцать минут гулять на спортплощадке во дворе. Камера Ошо находилась на втором этаже, и в ней было длинное окно, выходящее во двор. Заключенные подсказали нам отличную идею, и, оказавшись во дворе, мы бросали вверх туфлю. Тогда Ошо выглядывал в окно и махал нам рукой. Его было трудно разглядеть, но мы все же знали, что это он, и ясно видели, как он плавно машет нам рукой. Мы танцевали и плакали от радости, однажды даже под проливным дождем. То был наш даршан. Едва различимая фигура в окне напоминала мне святых на цветных витражах в соборах. Когда мы возвращались в камеру, надзиратели обычно не могли удержаться от удивленных возгласов: «Вы уходили печальными, а теперь смеетесь, что случилось?»

В течение последующих четырех дней в зале суда я наблюдала за фарсом, которым оказалось американское правосудие. Представители властей лгали прямо под присягой, запуганные шантажом саньясины давали ложные показания. Почему-то шел разговор о преступлениях Шилы, которые к Ошо не имели никакого отношения. Каждый день я все больше убеждалась в том, что в мире нет здравого смысла, понимания и уж тем более справедливости.

Напрасно я надеялась, что найдется какой-нибудь американец, который, наконец, покажет всем безумие и бесчеловечность всего происходящего. Никто так и не появился, и Ошо остался в одиночестве. Он как-то сказал, что гений, человек, которого можно сравнить с Буддой, всегда идет впереди своего времени, и современникам его не понять. В стране, называемой Америкой, Ошо оказался среди глухих варваров. Ни у кого из них не хватило духа ни выслушать его, ни понять.

Слушание длилось пять дней, и в последний день, когда мы уже без наручников выходили из зала суда, какой-то репортер крикнул: «Как вы себя чувствуете без наручников?» Я остановилась, подняла руки над головой и сказала: «Я не чувствую никакой разницы».

Залога для Ошо так и не назначили. Вместо этого его решили перевезти в орегонскую тюрьму в Портленде и там продолжить разбирательство. До Портленда было шесть часов лета. Ошо должны были везти на тюремном самолете. Несмотря на то, что его руки и ноги были в кандалах, он шел все так же грациозно, как может двигаться только человек великой осознанности. Я смотрела на него и на то, как он шел, и сердце мое разрывалось.

Нам разрешили попрощаться с ним через решетку. Мы с Мукти и Нирупой подошли и со слезами протянули к нему руки. Он поднялся со стальной койки, подошел к нам, взял нас за руки и сказал:

– Идите. Не волнуйтесь, я скоро выйду. Все будете хорошо, идите и будьте счастливы.

Ожидая, когда нас выпустят, мы сидели в тюремном коридоре и смотрели телевизор. По телевизору показали Ошо, и один из полицейских, смотревших передачу, произнес: «Да, в этом человеке что-то есть. Вне зависимости от обстоятельств он всегда выглядит расслабленным и умиротворенным».

Я хотела прокричать на весь мир, что этот человек – самый настоящий Мастер, обвиненный в преступлениях, которых он не совершал, оскорбленный американской системой правосудия, страдающий от сильной физической боли, человек, которого должны везти через всю страну под дулом пистолета, – этот самый человек сказал нам: «Не волнуйтесь и будьте счастливы». Разве эти несколько слов не говорят о том, что за человек перед нами?

У меня внутри что-то перевернулось: я перестала плакать и смотрела на Ошо во все глаза. В энергии счастья есть сила, и именно ощущение счастья было его посланием. «Я буду счастливой, – пообещала я себе, – буду сильной». Внутреннюю силу я в себе нашла, а вот счастье мое все же было поверхностным, как повязка после хирургической операции на сердце.

Мы вернулись в Раджнишпурам, оставив Ошо в руках людей, жаждущих его смерти. Дорога до Портленда, которая должна была занять не больше шести часов, продлилась семь дней. Ошо помещали в разные тюрьмы. Именно в это время его облучили радиацией и отравили таллием{ Джулиет Формен. Двенадцать дней, которые потрясли мир; Макс Бречер. Путь к Америке.}.

Мы ждали в Раджнишпураме целую вечность. 6 ноября нам сказали, что он приземлился в Оклахоме. Мы ничего не слышали о нем с 4 ноября. Лететь было всего шесть часов! А прошло уже три дня, с тех пор как мы вылетели из Шарлотты.

Тюремные власти отказывались нам сообщать о его местонахождении, и Вивек пришлось очень громко и много кричать, чтобы поиски все же начались. Билл Дейл, наш адвокат в Шарлотте, который так «любезно» обошелся с Ошо, вылетел в Оклахому. Ошо нашли уже после того, как он побывал в двух разных тюрьмах. Выяснилось, что его заставили подписаться фальшивым именем – Дэвид Вашингтон. То есть, если бы с Ошо что-то случилось, не было бы никаких документов, подтверждающих, что он был в тюрьме.

Лишь через двенадцать дней Ошо вернулся в Портленд и был выпущен под залог.

Следующие несколько дней он отдыхал, спал целыми сутками. Слушание было назначено на 12 ноября в четверг. Накануне вечером мне сказали, что сразу после слушания Ошо уедет из Америки в Индию.

После четырех лет отсутствия в коммуне вновь появилась Лакшми. Она встретилась с Ошо и рассказала ему о прекрасном месте в Гималаях, в котором можно было бы организовать новую общину. Я тоже присутствовала на этой встрече. Лакшми говорила о великолепной реке с островом посередине. «Там, – воскликнул Ошо, – мы построим наш новый Будда-холл». Лакшми сказала, что в этом месте много маленьких бунгало и большой дом для Ошо, и добавила, что без труда получит разрешение на дополнительное строительство.

Ошо был готов начать все заново. Несмотря на предательство некоторых саньясинов и очень плохое здоровье, Ошо продолжал работать. Я была потрясена тем энтузиазмом, с которым он обсуждал детали новой общины.

Я упаковала не меньше двадцати огромных тюков, думая, что если мы будем жить высоко в горах, то нам понадобятся теплая одежда, защитная косметика, особенная еда и много чего другого. Я хотела собрать как можно больше одежды Ошо. Когда еще будет возможность сшить ему что-то новое?

На следующий день Вивек и Деварадж уехали первыми, предоставив мне сопровождать Ошо в Портленд. Было больно и грустно расставаться с коммуной, несмотря на то, что говорила Лакшми, и на то, что мы вскоре вновь будем вместе. Все же мне было больно.

Собирая вещи, Ошо достал статую Шивы, о которой не раз говорил на дискурсах, и сказал: «Отдай ее в коммуну, они смогут ее продать». Затем он подошел к статуе Будды, которую очень любил, и тоже велел ее продать. «Ой, нет! – заикаясь от волнения, сказала я. – Пожалуйста, только не эти статуи, это же твои любимые», но он настаивал. И добавил: «Когда ФБРовцы вернут мои часы, пусть их выставят на подиуме в зале для медитаций, чтобы все могли ими любоваться, а потом деньги от их продажи могут пойти на перелет до Индии».

Тогда мы еще не знали, да и не могли знать, что правительство их попросту украдет. Когда нас арестовали в Шарлотте, все наше имущество было конфисковано. Кое-что было возвращено после нелегких баталий с властями год спустя, но часы они так и не вернули. Просто откровенный грабеж!

Я попрощалась с друзьями и отправилась поклониться «моей» горе, у подножия которой в последние четыре года я спала, на которую любила забираться, а иногда просто сидеть и смотреть на нее. Затем я позвала Авеша и попросила его подать машину.

Авеш вел, а я сидела сзади вместе с Ошо. Мы проехали мимо пруда Басе, мимо Ошо Мандира и затем через весь Раджнишпурам в направлении аэропорта. И вдоль всего нашего пути на дороге стояли люди, одетые в красное. Они играли музыку, пели и танцевали, желая проститься со своим Мастером. Помню их лица! Какие у них были лица! Музыканты следовали за машиной всю дорогу до аэропорта, некоторые бежали, таща за собой огромные бразильские барабаны. Я видела лица этих людей. Еще несколько лет назад это были скучающие, разочаровавшиеся в жизни люди, теперь же они выглядели преображенными. Они светились оттого, что их переполняла энергия. Ошо сложил ладони в намасте и в последний раз в Раджнишпураме приветствовал своих учеников. Меня сковала боль, но я не позволяла себе плакать, не хотела, чтобы со мной случился эмоциональный взрыв. Момент был абсолютно неподходящим. Мне нужно было заботиться об Ошо. И тогда я сказала себе: «Позже я смогу выплакаться, только не сейчас».

Так мы доехали до маленького самолета. Поднимаясь по трапу, Ошо обернулся и помахал всем, кто пришел его проводить. Перед самолетом собралось очень много людей, воодушевленных, сияющих, играющих музыку, желающих своему Мастеру всего самого-самого лучшего. Когда самолет стал набирать высоту, я в последний раз посмотрела в окно, а потом взглянула на Ошо. Он сидел молча, оставляя позади своих людей, свою мечту.

Глава 9

Распятие по-американски

Было уже темно, когда мы ехали по мокрым от дождя улицам Портленда тем ноябрьским вечером. Целая кавалькада полицейских машин сопровождала наш «роллс-ройс». Вся эта процессия была похожа на президентский картеж. Там было, по крайней мере, пятьдесят мужчин, похожих на огромных гигантов в блестящих черных одеждах, шлемах и очках, несущихся на мощных «Харлеях». Все перекрестки были перекрыты. Мотоциклисты ехали с обеих сторон от машины и периодически совершали поразительные хореографические маневры, когда одна пара плавно сменялась другой. Делали они это, как профессиональные каскадеры.

Мы прибыли к зданию суда. Под оглушительные визги сирен Ошо вышел из машины и в сопровождении шести или восьми мощных телохранителей в штатском, как всегда спокойный (его никогда не трогало то, что происходило «снаружи»), мягко проследовал в зал суда. Я вышла с другой стороны машины и оказалась посреди безумства и хаоса. Меня окружила толпа толкающихся людей, среди них были журналисты и телевидение. Мне не разрешили войти в ту же дверь, что и Ошо, и на мгновение я остановилась, наблюдая за тем, как он растворяется в море серых и черных костюмов, заполонивших судебный коридор. Я протиснулась сквозь толпу и нашла другой вход. После долгих препирательств меня впустили, и я все же оказалась рядом с Ошо. Ошо сидел расслабленный и умиротворенный, наблюдая за разворачивающейся драмой с высоты птичьего полета.

Позже Ошо сказал:

– Правительство шантажировало моих адвокатов. Обычно власти не проявляют инициативу в организации переговоров, но прямо перед заседанием они позвонили моим адвокатам и настаивали на встрече, на которой было сделано множество разных намеков. Более того, они сказали открытым текстом: «У нас нет никаких доказательств вины Ошо. Мы знаем, и вы знаете, что если заседание пройдет по всем правилам, то вы выиграете. Но мы вынуждены отметить, что правительству невыгодно, чтобы дело решилось в пользу одного человека. Мы не допустим, чтобы личность одержала победу над властью. Судебный процесс может растянуться на десятилетия, а Ошо все это время будет сидеть в тюрьме. Вы же понимаете, что это большой риск для его здоровья». Нирен плакал, когда вышел с этой встречи. «Мы ничего не можем сделать, – сказал он, – мы бессильны. Нам стыдно просить вас признать себя виновным. Вы ни в чем не виноваты, но мы просим вас согласиться с обвинением, иначе вашей жизни грозит большая опасность».

– Они сказали мне, – продолжил Ошо, – что если я возьму на себя вину по двум незначительным пунктам, то меня освободят и попросту депортируют из страны. Я был готов остаться в тюрьме и умереть. Для меня это не было бы большой проблемой, но когда они стали говорить: «Подумайте о ваших людях», я решил, что к этому (к признанию вины, хотя я был ни в чем не виноват) не стоит относиться слишком уж серьезно.

Ошо обвинили в тридцати четырех нарушениях закона об иммиграции – с двумя из них он согласился. Что случилось с остальными тридцатью двумя? Судья, должно быть, сам был преступником, потому что пошел на переговоры, хотя какие могут быть переговоры, когда речь идет о преступлении? Разве преступление может быть бизнесом?

Даже эти два признанных обвинения были сфабрикованы. Первое заключалось в том, что Ошо прибыл в Америку с намерением остаться, а второе – что он помогал иностранцам заключать браки с американскими гражданами.

Ошо писал в министерство внутренних дел, запрашивая иммиграционный статус, несколько лет подряд, но так и не получил никакого ответа. Почему?

Его обвинили в том, что он устроил тысячи браков, по крайней мере, «один из них – точно». Это что, шутка? Один – «точно»! А что же стало с остальными тысячами? В любом случае у них не было доказательств даже относительно этого «точного» брака.

Я открыла рот от удивления, услышав, в чем обвиняют Ошо. Говорилось, что он приехал в Америку специально, чтобы построить общину, в которой могли бы медитировать многие люди, потому что ашрам в Индии стал для него мал. Оказывается, это было преступлением!

Ни один мускул не дрогнул на лице Ошо. Он казался спокойным и смиренным, и в то же время он выглядел королем. Его детская невинность и открытость сделали его неуязвимым. Он принимал все происходящее, но при этом не подставлял другую щеку. Противоположности встречаются там, где для их встречи достаточно пустоты. Однажды Ошо сказал:

– Мастер подобен небу. Кажется, что он есть, но на самом деле его нет.

Он сидел в зале суда так, словно сидит в Будда-холле и медитирует вместе с нами. Глядя на него, я думала, что если у человека нет личности и он больше не зависит от прошлых мыслей, то у него нет эго, которое можно было бы обидеть, у него нет «Я», которое можно было бы задеть или оскорбить.

Судья Леви обратился к Ошо:

– Вы признаете себя виновным?

– Я, – ответил Ошо.

И наш адвокат Джэк Рэнсом, который стоял рядом с Ошо, сказал:

– Виновен.

Так повторилось дважды. Позже, когда я спросила Ошо о его ответе, он засмеялся и сказал:

– Я так ответил, потому что ни в чем не виноват, просто я констатировал факт своего существования. А наш адвокат тут же сказал «виновен». Так это его проблемы – виновен он или нет.

Суд вынес приговор: десять лет тюрьмы с отсрочкой исполнения. Также Ошо будет находиться под надзором полиции в течение пяти лет, при условии, что он покинет Соединенный Штаты и не будет въезжать в страну в течение этого срока без разрешения верховного прокурора США.

Когда судья спросил, понимает ли Ошо, что не сможет приезжать в Америку в ближайшие пять лет, Ошо ответил:

– Конечно, но вам не стоит ограничиваться пятью годами. Ноги моей больше не будет в этой стране.

– Но ведь вы можете и передумать, – возразил судья. На что Ошо лишь молча улыбнулся. Потом я спросила его, почему он ничего не ответил.

– По той же причине, по которой Христос ничего не ответил Пилату, когда тот спросил его: «Что есть истина?» Этот бедняга-судья просто не знал, что у меня больше нет ума, чтобы передумать{ Англ. You may change your mind – передумать, дословно – «изменить ум». – Примеч. пер.}.

Ошо назначили штраф в полмиллиона долларов за два незначительных преступления, обычно за такое требуют не больше двадцати пяти долларов. Плюс ему необходимо было покинуть страну.

Хасья с помощью друзей в течение десяти минут предоставила деньги, и Ошо вышел из зала суда. Мы вновь покатили по мокрым улицам Портленда. По обеим сторонам дороги стояли люди и махали нам рукой, некоторые неприлично жестикулировали. В лужах отражались огни магазинов. Я выглянула в окно и увидела, что витрины красиво украшены перед Рождеством. Жизнь и так была слишком странной в последние несколько недель, но это! Это ханжество и лицемерие, называемое Рождеством, совсем меня доконало.

Мы поехали прямо в аэропорт, где у трапа самолета нас ждали несколько саньясинов и репортеров. У входа в самолет стояла Вивек. Поднявшись по трапу, Ошо обернулся и помахал рукой. Он стоял под дождем, его борода развевалась на ветру. Я была буквально загипнотизирована его мягкостью и красотой и парализована важностью момента. Прощай, Америка! Прощай, Мир! Дверь уже начала закрываться, когда я вдруг осознала, что тоже уезжаю. Я бросилась через толпу к трапу и в считанные секунды оказалась в теплом, полном народа салоне. Вивек опустила спинки трех кресел и устроила для Ошо импровизированную постель. Она приготовила подушки и одеяла. Ошо лег и закрыл глаза. Это необычное зрелище стало совершенно обычным в последующий год, когда время от времени самолет, перелетающий из одной страны в другую, был нашим единственным «домом».

Улетая из Америки, я чувствовала себя так хорошо, как не чувствовала себя уже очень давно. Мы открыли бутылку шампанского и отпраздновали это событие. Ошо тем временем мирно спал. Он спал в самолете от взлета и до самой посадки всегда и везде и просыпался с выражением лица ребенка, который впервые видит окружающий мир, и каждый раз он удивлялся, что все еще на Земле.

В самолете вместе с нами летели Вивек, Деварадж, Нирупа, Мукти, Хасья, Ашиш и Рафия. Это был маленький самолет – пилоты большого самолета, который мы ждали, отказались лететь, когда узнали, кто их будущие пассажиры. Поэтому большинство людей, включая и семью Ошо, осталось в Портленде, чтобы лететь коммерческими авиарейсами.

Мы приземлились на Кипре, поскольку у нас не было разрешения лететь над арабскими странами. В этот момент у них был какой-то мусульманский праздник, и нам все равно никто не дал бы разрешения.

Мы смешно смотрелись в кипрском аэропорту. Прилетев из орегонской зимы в невыносимую жару Средиземноморья, мы были одеты в сапоги, меховые шубы, шарфы и шапки. Ввосьмером мы были одеты в красное, а на Ошо были длинная роба и вязаная шапка (по словам журналистов – «усыпанная бриллиантами»). Его длинная серебряная борода прекрасно дополняла наш необычный вид. Представители администрации аэропорта пребывали в сильном волнении, не зная, что с нами делать. Ситуация усугубилась еще и тем, что какой-то репортер, непонятным образом проникший на территорию аэропорта, стал кричать: «Это же Ошо! Его только что депортировали из Америки». Мы целый час заполняли разные бумаги, и все это время Ошо сидел в грязном, дымном зале ожидания. Но тем не менее, нас впустили в страну. Мы взяли такси и отправились в «самый лучший» отель.

Было примерно два часа ночи, но мы были слишком взволнованы, чтобы спать. Поэтому мы сидели на балконе моего номера. Я смотрела на ночной город и плакала. Мне казалось, что я стала свидетелем распятия на современный лад. В моей памяти всплывали ужасные картины: Ошо в цепях, тюрьма, безумие, царившее в суде, и последние дни Раджнишпурама. Я думала обо всех тех прекрасных людях, с которыми прожила четыре года. Я знала правду, знала, что мы собирались построить в Америке, помнила невинность и радость жителей нашего города и чувствовала, что само существование обратилось против нас и что таким людям, как мы, нет места в этом жестоком мире.

– Почему ты больше нам не помогаешь? – спрашивала я вселенную.

На следующий день, получив разрешение на перелет над арабскими странами, мы отправились в Индию. Индия! Моя последняя надежда. Америка оказалась варварской страной. Страной, которая не поняла и не приняла Ошо. Но Индия была другой. Индусы знают, что такое просветление, они ищут истину и уважают святых людей. Пусть только из-за суеверного страха, но индусы уважают людей, слывших великими учителями, и, конечно, они знали Ошо. Он тридцать лет путешествовал по Индии, выступал перед огромным количеством людей. Порой на его лекции приходило до пятидесяти тысяч народу. Я была уверена, что Индия с распростертыми объятиями примет своего родного «Богочеловека». Отношение американцев к Ошо лишь укрепило мое мнение о том, что Запад не способен понять, что значит внутреннее богатство. «Индусы дадут ему землю и место, где он сможет жить», – думала я.

Мы приземлились в Дели в полтретьего ночи, опоздав почти на сутки из-за остановки на Кипре. К этому времени в аэропорт успели приехать тысячи людей. Атмосфера в аэропорту была накаленной, людям пришлось очень и очень долго ждать, и они устали. Когда мы подошли к стойке паспортного контроля, я взглянула на толпу, стоящую у выхода, и ужаснулась. Там были сотни журналистов, телевизионщиков и фоторепортеров. Они стояли на столах и стульях – целое море возбужденных, утомленных ожиданием людей, толкающих и пинающих друг друга. Каждому хотелось прикоснуться к Гуру. Нас встречали Лакшми и Анандо (женщина, с которой я познакомилась в белом тоннеле в Лондоне). Они прилетели из Америки на несколько дней раньше. Большинство из наших застряли на таможне. Ошо же с Вивек стали пробираться к выходу через ревущую толпу. Я последовала за ними, несмотря на то, что Вивек кричала мне: «Возвращайся, возвращайся». Я до сих пор не понимаю, почему она мне это кричала? Вернуться назад было невозможно. Люди тянули Ошо за одежду, одна женщина прыгнула на него сзади и повисла у него на шее, другие падали прямо к его стопам, задевали его, хватали, толкали и чуть не сбили с ног. Сзади напирали, репортеры прыгали перед Ошо, пытаясь задавать ему вопросы. Был только один путь через все это безумие – я не собиралась возвращаться к стойке паспортного контроля и наблюдать со стороны. Я хватала людей за руки, за волосы, за все, за что можно было ухватиться, и толкала их в сторону, расчищая таким образом Ошо дорогу. Анандо делала то же самое, даже Лакшми, несмотря на свой маленький рост, оказалась отличным борцом. Ошо улыбался всем и каждому. Сложив руки в намасте, он спокойно скользил среди беснующейся толпы. Когда мы, наконец, добрались до машины, потребовалось целых пять минут, чтобы открыть дверь из-за напора людей, и еще больше усилий нужно было приложить, чтобы удержать дверь открытой, пока Ошо садился в машину. Когда машина тронулась, я ощутила дрожь во всем теле и начала расслабляться. Мы в Индии – наконец-то Ошо в безопасности!

Глава 10

Кулу

Рейс из Дели в Кулу Манали был назначен на десять утра. Уже совсем рассвело, когда в семь утра Ошо давал пресс-конференцию в отеле Хьят Ридженси. Говоря об Америке, он не оставил от нее камня на камне, выражая все, что он о ней думает.

Мне все-таки удалось пару часов поспать перед хаотической гонкой на грузовике через весь Дели в аэропорт. Наши вещи были упакованы в «серебряные», как было написано в газетах, «инкрустированные бриллиантами» чемоданы. Хотя это были те самые дорожные чемоданы, которые я собирала два дня назад и которые были куплены в хозяйственном магазине в центре провинциального штата.

Мать Ошо, Матаджи, и некоторые члены ее семьи тоже ехали с нами. Позади меня сидел Харидас. Он жил с нами в Раджнишпураме. Ашу, молодая рыжеволосая девушка с фарфоровой кожей и озорным смехом, была стоматологической медсестрой Ошо. Она путешествовала вместе с Харидасом и Муктой. Мукта, красивая гречанка с огромной копной седых волос, происходившая из семьи судовладельцев, была одной из первых западных саньясинок и много лет работала в садах Ошо. Когда я увидела, что к нашей компании присоединился еще и Рафия, я очень обрадовалась. В последние два года он был близким другом Вивек. В нем чувствовалась глубокая внутренняя сила, и в то же время рядом с ним было легко и весело, он постоянно шутил и рассказывал всякие смешные истории. Итак, мы сели в самолет, но тюки и чемоданы поместились не все, поэтому их должны были прислать позже – по крайней мере, мы на это надеялись!

А-а! Как здорово, наконец-то, сидеть в самолете и отрываться от земли – больше ничего не нужно делать. Я взглянула на Ошо. Он смотрел в окно и пил сок.

Ошо очень много говорил о Гималаях, и мне не терпелось их увидеть. Еще мне очень хотелось понаблюдать за тем, как на них смотрит сам Ошо. Хотя, конечно, это оказались не романтические заснеженные вершины, а всего лишь подножия Гималаев, и все же…

Хасье и Анандо пришлось остаться в Дели и работать. Ошо подозревал, что правительство специально усложняет пребывание западных учеников в Индии. Кроме того, предстояло найти контакты с правильными людьми и организовать покупку земли.

Мы летели всего два часа, а потом долго ехали на машине в горы по извивающейся дороге. Местные жители, которых мы встречали на пути, не были богачами, но в них чувствовалось величие духа, которого не было у подавленных бедностью жителей Бомбея. Здешние люди были красивыми, в их лицах угадывалась примесь какой-то другой крови, скорей всего тибетской? До поместья под названием Спан оставалось пятнадцать километров, и дорога большей частью шла вдоль горной реки. Затем мы пересекли реку по шатающемуся мостику и несколько километров ехали вдоль укрытых снегом древних, как сама Земля, скал.

Неожиданно наши машины свернули направо, и перед нами открылся совершенно иной пейзаж. Местность была похожа на летний курорт. Нашему взору предстали примерно десять небольших каменных коттеджей, сгрудившихся вокруг огромного здания, две стеклянные стены которого были обращены в сторону реки. Ошо поселился в одном из маленьких бунгало, расположенном ближе всего к реке. В большом здании мы обедали, смотрели кино и не раз кричали в телефонную трубку, тщетно пытаясь связаться с Хасьей.

Однако было в этом месте что-то такое, что не совсем вязалось с происходящим. Персонал, обслуживающий большое здание, не относился к нам, как к людям, купившим это поместье. Это было странно. Может быть, они просто не знали, что мы были новыми хозяевами?

На следующее утро вместе с Рафием Ошо отправился осмотреть поместье. Взглянув на горы, он сказал, что нужно купить их и мост через реку. Ошо ходил по участку, подбоченившись, и рассказывал Рафию, что он думает об этом месте и о его возможностях. Такая трогательная и вдохновляющая сцена повторялась из раза в раз, куда бы мы ни приезжали. У Ошо тут же возникали идеи, как нужно правильно использовать то или иное место. Он давал указания, какие нужно построить дома, где расположить бассейн, а где следует разбить сад. К каждому месту, в котором Ошо оказывался, он относился не просто как к какой-то местности, а как к Месту с огромным потенциалом.

Через некоторое время к нам стали приезжать представители индийской прессы. Иногда Ошо давал интервью дважды в день. Это происходило либо в гостиной, либо на крыльце, выходящем на реку.

Вода в реке с грохотом проносилась по каменистому дну. Это была маленькая речушка, и как кому-то пришло в голову, что посреди нее может быть остров, было выше моего понимания. Каждый день Ошо гулял вдоль реки. Неподалеку от коттеджей, на самом берегу, стояла скамейка. Ошо доходил до нее, садился и любовался Гималаями. Снег, покрывающий горы, подступал к нам все ближе и ближе. В поместье время от времени приезжали наши друзья, саньясины. Чаще всего они беседовали с Ошо во время прогулок. Иногда я тоже гуляла с ним и сидела на скамейке, слушая шум реки и любуясь горными вершинами, позолоченными лучами бледного зимнего солнца.

До нас доходили слухи о Раджнишпураме. Я слышала, что американские власти конфисковали нашу собственность и объявили нас банкротами. Саньясины сотнями покидали город. Они уезжали вообще без денег. Мне казалось, что в мире началась война, когда семьи и друзья вынуждены расставаться и уезжать куда-то очень далеко друг от друга. Почему-то я думала, что наш город будет существовать вечно. Сидя на скамейке, я вспоминала, как мне было плохо, когда мой мужчина ушел от меня к другой женщине. Если бы только я знала тогда, что Раджнишпурама когда-нибудь не станет, я бы не тратила время зря, а наслаждалась бы жизнью в этом замечательном городе. Я думала о смерти, о том, что в один прекрасный день она, подобно американским властям, придет и заберет мою жизнь. Я поклялась себе, что не буду думать о прошлом и жалеть о том, чего больше нет. У нас так мало времени для счастья.

Однажды какой-то журналист спросил у Ошо:

– Скажите, а вы чувствуете ответственность за своих саньясинов, которые жили в вашей коммуне, вкладывали в ее развитие огромные деньги? Некоторые из них потратили все свое состояние. Люди жили в общине и работали на нее, не жалея ни сил, ни времени.

– Ответственность для меня – это нечто индивидуальное, – ответил Ошо. – Я могу быть ответственным только за свои действия и мысли. Я не могу отвечать за дела и мысли других людей.

Вы говорите, что некоторые вложили в общину целое состояние, я же вложил в нее всю свою жизнь. Так кто из нас ответственен? Они не ответственны за то, что я отдал им свою жизнь. Их деньги не ценнее моей жизни. Обладая жизнью, я могу найти тысячи таких, как они. Обладая деньгами, они не найдут человека, подобного мне.

Но я не считаю, что они должны отвечать за мою жизнь. Это была моя радость, я испытывал любовь каждое мгновение, и я буду и дальше отдавать свою жизнь людям до последнего вздоха, никакого не заставляя при этом чувствовать вину или необходимость нести за меня ответственность.

В первую неделю декабря к нам приехал Сарджано. Он хотел взять у Ошо интервью для одного журнала. Сарджано был итальянцем и одним из самых экспрессивных учеников Ошо. Благодаря своему таланту фотографа он постоянно поддерживал связи с миром прессы. Он много лет провел рядом с Ошо. После того, как он написал об Ошо статью, он договорился с одной телевизионной компанией, что та снимет про Ошо документальный фильм. Сарджано был знаком с Энцо Бьяджи, работавшим на национальном итальянском телевидении. Бьяджи был известным итальянским режиссером. Кроме фильмов, у него еще было свое шоу, которое называлось «Огни рампы». Индийское посольство отказало Бьяджи в визе, и для меня это было первым сигналом того, что Индия, как и любая другая страна, тоже не способна распознать Будду. Генеральный прокурор Соединенных Штатов Чарльз Тернер довольно ясно дал понять, что американское правительство заинтересовано в том, чтобы изолировать Ошо от всего мира, закрыть доступ к нему иностранных учеников и журналистов и ограничить свободу слова. Очевидно, американцы хотели, чтобы Ошо прекратил свою работу, чтобы его послание миру не было услышано. И Индия явно находилась под их мощным влиянием.

Время шло. Я целыми днями занималась стиркой. Моя нынешняя прачечная сильно отличалась от той, что была у меня в Раджнишпураме! Здесь я стирала белье в ванной комнате, устроенной в индийском стиле. В моем распоряжении было только ведро, а из одного-единственного крана текла вода желто-коричневого цвета. Я развешивала белье и ставила вниз тазы, чтобы в них стекала вода. Гладить белье приходилось в прилегающей спальне прямо на кровати. Вскоре красивые наряды Ошо стали терять форму и белизну, потихоньку пропитываясь запахом Кулу. К счастью, через пару недель должна была начаться зима, и тогда не будет ни электричества, ни воды, только талый снег.

Ошо давал интервью дважды в день. Обычно мы сидели на улице рядом с его домом и слушали, что он говорит. Позади нас шумела река, и бледный солнечный свет озарял наши лица. Однажды я слышала, как он сказал: «Трудности делают вас сильнее». Его терпение по отношению к журналистам было просто нескончаемым. Многие представители индийской прессы перебивали его, чтобы выразить свое согласие или несогласие. Я никогда не видела ничего подобного, а некоторые из их замечаний были просто уморительными.

Нилам и ее дочь Прия приехали к нам из Раджнишпурама. Они жили с Ошо уже пятнадцать лет, с самого рождения Прии. Они обе были очень красивыми и выглядели, как две сестры. Как и многие индийские ученики Ошо, они идеально сочетали в себе черты Запада и Востока.

В тот день, когда мы все девятеро уехали продлевать визы у мистера Неджи, начальника полиции в Кулу, Нилам должна была принести Ошо обед и сопровождать его во время прогулки. Мы приехали в Кулу и прямиком отправились в полицию. Встреча была чрезвычайно приятной. Мистер Неджи с удовольствием напоил нас чаем. Видно было, что он очень рад нашему приезду. Он рассказал нам целую кучу историй про то, как местные медведи задирают нерадивых туристов. Относительно нашего дела мистер Неджи заверил нас, что проблем никаких не будет, мы пожали друг другу руки и счастливые отправились в Спан.

На следующий день, 10 декабря, ко мне в комнату зашел Деварадж и сообщил, что нам не продлили визы. У меня закружилась голова, и я села на кровать. Как же так? Меня насторожило то, что нам так быстро дали ответ. Я подумала, может быть, они сочли наш случай важным и не терпящим отлагательств. В индийских государственных инстанциях никогда ничего не делалось быстро. К тому же из-за приближающейся зимы было практически невозможно куда-либо дозвониться. Например, связаться по телефону с Хасьей в Дели было настолько трудно, что однажды она просто села в самолет и прилетела к нам, чтобы обсудить все детали, и это оказалось гораздо эффективнее. Погодные условия ухудшались, и регулярные авиарейсы в Дели были отменены.

В тот же день в Спан пожаловали полицейские. Они собрали всех иностранцев и поставили в наших паспортах штамп, на котором значилось: «Предписано немедленно покинуть Индию». Вивек, Деварадж, Рафия, Ашу, Мукта и Хардис разминулись с полицейскими буквально на несколько минут, поскольку вся компания накануне отправилась в Дели. Они хотели подать еще одно прошение в надежде, что им все же продлят визы. За день до того, как они уехали, я слышала разговор Вивек с Нилам. Оказывается, Ошо сказал Вивек, что если нас всех будут депортировать из страны, то он поедет с нами. Вивек просила Нилам: «Пожалуйста, не позволяй ему ехать с нами. По крайней мере, в Индии он в безопасности».

Хасья и Анандо пытались добиться встречи с местными властями в Дели. Тогда министром внутренних дел был Арун Неру, человек, от которого зависело непосредственное решение, но встречу с ним постоянно откладывали. Когда Хасье и Анандо все же удалось с ним встретиться, он сказал им в приватной беседе, так сказать, «конфиденциально», что им следовало бы искать виновника возникших проблем среди своих же саньясинов. Оказывается, Лакшми написала в министерство письмо, в котором подробно рассказывала об иностранных учениках Ошо. Мистер Неру зачитал несколько строк из ее письма: «Необходимости в том, чтобы иностранные ученики заботились об Ошо, нет». На самом деле, необходимость в этом была и очень большая. Это было важно даже не столько для жизни Ошо, сколько для его работы. Как-то Ошо сказал: «Мои индийские ученики будут медитировать, но ничего для меня не сделают. Мои же западные ученики сделают для меня все, но не будут медитировать». Тогда я не поняла смысла его слов. Но позже все стало очевидным.

В тот день как раз перед тем, как Ошо собирался прогуляться вдоль реки, я услышала какой-то шум. Я пошла посмотреть, что происходит, и перед въездом в Спан увидела целое столпотворение. Прямо на моих глазах служащие Спана тщетно боролись с огромной толпой пьяных сикхов, приехавших на автобусе. Эти парни были настроены агрессивно, они кричали, что хотят видеть Ошо.

Я бросилась к дому Ошо. Он уже стоял на крыльце и ждал меня. С дороги его было прекрасно видно. Едва переведя дыхание, я попросила его вернуться в дом, потому что там приехал целый автобус пьяных, безумствующих сикхов. Когда мы вошли в дом, я закрыла шторы. Начался дождь, и в комнате стало совсем темно. Я посмотрела на Ошо, он сказал:

– Сикхи! Но я никогда не говорил ничего плохого о сикхах. Глупость какая-то! Что им нужно? – Он сел на край дивана, ссутулился, тяжело опустил голову и сказал: – Этот мир безумен, какой смысл жить?

Я никогда не видела его в таком настроении. Он всегда был умиротворен. В тюрьме, да и потом, когда он узнал об окончательном закрытии его общины, он был абсолютно спокоен. Но теперь… Он не грустил и не злился, он просто устал, очень сильно устал. Он сидел и смотрел в никуда. А я стояла рядом, словно замороженная. Я не знала, что сказать и что сделать. Что бы я ни сказала, все было бы слишком поверхностным. А любой мой жест оказался бы бессмысленным. Мне в голову пришла мысль, что он волен чувствовать себя, как захочет, и что я не должна ему мешать. Так мы промолчали некоторое время, слушая, как шум дождя заполняет комнату. Мне казалось, что я стою на краю пропасти и вижу перед собой одну лишь бездонную темноту.

Не знаю, сколько прошло времени, но в какой-то момент краем глаза я заметила тоненький лучик солнечного света, пробивающийся сквозь занавески. Я подошла к окну и раздвинула шторы. Дождь кончился. Я вышла на улицу, все было тихо. Сикхи уехали.

«Ошо, – спросила я, – не хочешь ли прогуляться?»

Когда мы шли вдоль реки, меня переполняла бурная радость. Мне хотелось прыгать вокруг Ошо, словно я была маленьким щенком. Я едва сдерживалась. Он улыбался. Невдалеке мы заметили ожидающих нас саньясинов. Среди них были два наших старинных друга, самые первые саньясины Кусом и Капил. Рядом с ними стоял их взрослый сын, которого Ошо видел, когда тот был еще совсем маленьким. Ошо мягко дотронулся до мальчика и долго разговаривал с его родителями на хинди. А я тем временем наслаждалась свежим воздухом. Это был первый день моей жизни, все было таким свежим, таким новым. С этого самого дня, каждый раз, когда я чувствовала, что меня окружает тьма и безнадежность, я просто останавливалась и ждала. Просто ждала.

Вечерами я читала Ошо книги. Я читала ему Библию, или скорее сексуальную Библию, написанную Беном Эдвардом Акарлей. Это было новое издание, состоящее из трехсот страниц, взятых прямо из настоящей Библии. Просто чистая порнография! Самое смешное, что Папа, похоже, никогда не читал Библию, иначе он сошел бы с ума.

Когда мы уезжали из Раджнишпурама, каждый из нас оставил там почти все свои украшения, чтобы оставшиеся саньясины могли выручить за них хоть какие-то деньги. Когда-то Ошо подарил мне ожерелье, кольцо и часы. Теперь же в Кулу, увидев мою руку, он спросил: «А где твои часы?» Пару дней назад Кусом и Капил подарили ему золотой браслет. Ошо сказал, чтобы я пошла в спальню и взяла браслет себе. Я была глубоко тронута, ведь у него у самого ничего не было, и это был первый подарок с тех пор, как он покинул Америку. Потом он добавил: «Только не показывай его Кусом, она расстроится». У меня на глаза навернулись слезы, когда он сказал: «Когда мы обустроимся, я смогу подарить подарки всем».

Однажды утром я заметила в нашем поместье полицейскую машину и увидела, как несколько парней вошли в здание, в котором жил персонал. Я побежала к Ошо и довольно помпезно сообщила об их прибытии.

– Что им здесь надо? – удивился Ошо.

– Я думаю, что они всего лишь пешки в чьей-то большой игре, – сказала я, театрально размахивая руками.

Ошо посмотрел на меня так, что я сразу поняла: он НЕ нуждается в эзотерических рассуждениях с моей стороны. Он хотел знать, что произошло на самом деле. Чувствуя себя немного глупо, я побежала к Нилам. Новость оказалась по-настоящему плохой: все иностранные ученики Ошо должны немедленно покинуть поместье.

Полицейские уехали. Мы с Ашишем и Нирупой стали собирать вещи. Через некоторое время мы должны были лететь в Дели. Я попрощалась с Матаджи, матерью Ошо, с Тару и со всей семьей. Я плакала так сильно и много, что в итоге расстроила Матаджи. Мне казалось, что мы расстаемся навсегда.

Я не сразу подошла к Ошо, несколько мгновений я наблюдала за ним. Он сидел на крыльце. Позади него высились заснеженные Гималаи. На нем была моя самая любимая синяя роба (та, что легче всего стиралась). И хотя его глаза были закрыты, было видно, что взгляд его направлен в какие-то очень дальние дали. Со мной случился приступ дежа вю: когда-то я уже видела, как ученики в горах покидают своего Мастера. Было в этом что-то очень знакомое. Я склонилась к стопам Ошо и прикоснулась к земле. Он тоже наклонился и дотронулся до моей головы. Со слезами на глазах я поблагодарила его за все, что он для меня сделал. Я попрощалась, втиснула свое онемевшее тело в машину и уехала. Проезжая мимо ворот, я обернулась и еще раз посмотрела на это удивительное место.

Через два часа я была в аэропорту Кулу. Я несла свои чемоданы к самолету, а из глаз у меня текли слезы. Пилот, прилетевший рейсом Дели-Кулу, вручил нам письмо, которое в Дели передала ему Вивек. В нем говорилось, что нам не продлили визы, но что на выходные (в тот день была пятница) мы можем остаться с Ошо. Однако в любом случае ко вторнику мы должны покинуть страну.

Мы вернулись в Спан. Я сидела в гостиной, в доме Ошо, и мне казалось, что наше прощание с ним происходило много световых лет назад. Он проснулся после своего короткого послеобеденного сна, вышел в гостиную и, увидев меня, улыбнулся.

– Привет, Четана, – только и сказал он, улыбнувшись.

К нам снова приехала полиция. Они метали громы и молнии. Они видели нас в аэропорту и не понимали, почему мы не сели в самолет. Мы что, хотели их обмануть? Нилам, используя все свое обаяние, остановила этот ураган и объяснила ситуацию: «Были выходные, самолет улетел, на дорогах гололедица. В любом случае мы не сможем уехать из Индии сегодня». Полицейские успокоились и сказали, что вернутся через несколько часов, но так и не вернулись.

Ошо говорил о том, чтобы поехать в Непал, и о том, что индусам не нужна для этого виза, так что проблем с выездом не будет. Он не хотел сидеть на задворках мира в окружении нескольких преданных учеников, пусть даже и очень любящих и заботливых. Жить счастливо рядом с небольшой группой людей – это не для него. Его послание должно быть услышано сотнями тысяч людей по всему миру. Несколькими месяцами позже, когда мы были уже на Крите, он сказал:

«В Индии я попросил саньясинов не приезжать в Кулу Манали, поскольку мы хотели купить землю и дома, а если бы тысячи саньясинов наводнили это тихое место, то ортодоксы и консерваторы встали бы на дыбы. Политикам только дай повод…

В то время я не видел своих саньясинов, не беседовал с ними, не смотрел в их глаза, не слышал их смеха и чувствовал, что мне не хватает подпитки» («Новое отравление Сократа двадцать пять веков спустя»).

Для нас же это были дни, которые, я уверена, Ашиш никогда не забудет. Нужно было передать Хасье, Анандо и Джайешу, который тоже уже был в Дели, послание о том, что Ошо едет в Непал. Им предстояло подготовить отъезд. Телефон не работал, самолета в выходные не было, а это значило, что Ашишу придется провести за рулем почти целые сутки: сначала доехать до Дели, передать послание, получить ответ, а затем вернуться обратно. На дорогах была сплошная гололедица, шел сильный снег, и многие пути были перекрыты из-за завалов. А между Кулу и Дели семьсот километров.

Ашиш сел в машину, получив задание «связаться с непальским кабинетом министров». Один из тамошних министров был саньясином. Он сказал, что король Непала читает книги Ошо. Но в то время мы не знали всей ситуации. Оказывается, у короля был злобный брат, контролирующий армию, многие индустриальные отрасли и полицию.

Ашиш приехал в Дели в шесть утра, позавтракал, сделал то, что от него требовалось, и к вечеру уже был в Кулу. О! Новое сообщение. Ребята нашли дом в Непале на берегу озера.

Ашиш быстро перекусил и рассказал нам о том, как он ехал. Туман на дороге был таким густым, что ему пришлось выйти из машины и идти впереди, указывая водителю дорогу. После ужина Ашиш вновь отправился в Дели и вернулся с ответом на следующий день. Было видно, что он очень устал: его шатало, и глаза были красными. В этот раз они все же потерялись в тумане, и когда Ашиш обследовал местность, чтобы понять, куда их занесло, он наткнулся на русло высохшей реки. А при свете луны, показавшейся всего лишь на минутку, он увидел силуэты трех верблюдов.

Ашиш не мог спать в такси и уже второй день обходился без сна. Но было еще одно важное сообщение, которое нужно было немедленно передать. Ашиш был уже на грани. Пошатываясь, он вышел в холодную ночь. Вернулся он как раз тогда, когда мы с Нирупой садились в самолет на Дели. Ашиш отправился с нами. В экстремальных ситуациях он расцветал. Ошо рассказал нам, что однажды в Пуне Ашиш весь день и всю ночь мастерил для него кресло, а когда закончил, у него было мистическое переживание.

Ашиш, Нирупа и я прикоснулись к стопам Ошо, попрощались с ним и еще раз покинули Спан. Полиция сопровождала нас до самого самолета. В Дели в небольшом отеле мы встретились с остальными участниками нашей группы. Вивек, Деварадж и Рафия должны были лететь в Непал первыми, чтобы все разузнать и найти то самое место на берегу озера. Мы вылетели на следующий день и остановились в коммуне Покхара, примерно в ста километрах от Катманду.

Через несколько дней Хасье отказали в продлении визы, хотя до этого ей совершенно спокойно дали разрешение на пребывание в стране. В тот день ей позвонили из полиции и сопроводили ее в аэропорт под дулом пистолета.

26 декабря 1985 года в калькуттской газете «Телеграф» сообщалось: «Правительство запретило иностранным ученикам Ошо въезжать в страну». В статье говорилось, что решение было принято Аруном Неру, министром иностранных и внутренних дел. Более того, индийским посольствам и иностранным местным представительствам было запрещено выдавать визы и продлевать разрешение на пребывание в стране любому иностранцу, если «установлено, что он или она является последователем Ошо». Такому человеку не дадут даже туристическую визу. Чтобы оправдать свои действия, индийские власти объявили Ошо агентом ЦРУ!

Мы вместе с сильно уставшим Ашишем, Нирупой, Харидасом, Ашу и Муктой уже были готовы сесть в самолет и лететь в Непал, как вдруг один из служащих заметил, что в моих документах не хватает какой-то бумаги. Это значило, что я не могу выехать из страны! Я открыла ему страницу в паспорте, где было черным по белому написано: «Приказано немедленно покинуть Индию», и спросила, о чем он, черт побери, говорит. «Если вы будете препираться, я опоздаю на самолет», – раздраженно сказала я. Тогда он позвал наших ребят назад, переписал их имена, затем отпустил всех, кроме меня, и при этом позвал еще троих служащих. Когда те пришли, я быстро описала им все безумие сложившейся ситуации. У меня с собой была роза, которую я хотела возложить на непальскую землю в качестве символического дара этой стране. Я протянула цветок дотошному служащему, он взял, смущенно положил ее на стол и отпустил меня.

Глава 11

Непал

Самолет еще не приземлился, а я уже чувствовала волшебство этой магической страны под названием Непал. Я прошептала: «Наконец-то я дома!» Служащие аэропорта вели себя вежливо и приветливо, а лица людей на улицах показались мне самыми прекрасными в мире. И хотя Непал беднее, чем Индия, в людях чувствовалось достоинство, а их манера держаться полностью отрицала факт их бедности.

Дорога до Покхары лежала через густые джунгли. Мы остановились ненадолго у обочины, я вышла из машины и оказалась в роще с небольшим водопадом, ниспадающим в озеро, вокруг которого стояли скалы, сплошь заросшие орхидеями, обвивающими деревья подобно гигантским паукам. Из озера вытекал веселый ручеек, скрывающийся из виду в загадочной, манящей лесной дали. Я была очарована. Но, услышав, как ребята зовут меня обратно в машину, я выпала из этой потрясающей реальности. «Четана! Четана!» – раздавались крики с дороги. Нужно было возвращаться.

Наш автобус вели два саньясина. Они встретили нас в аэропорту. Дорога шла то вниз, то вверх в горы, где с высоты открывался прекрасный вид на ухоженные рисовые поля, бамбуковые рощи и бурлящие горные речки.

Дорога от Кулу заняла четырнадцать часов, и было уже темно, когда мы добрались до коммуны в Покхаре. Совсем темно – там не было электричества! Мы принесли в столовую бутылку водки и попросили, чтобы ее положили в холодильник. У меня создалось впечатление, что здесь никогда не видели алкоголя.

Я огляделась и увидела, что около двадцати живших здесь саньясинов были либо индусами, либо непальцами, и в основном это были мужчины. Комната, где они обедали, была около двадцати метров в длину, с бетонными стенами и полом. В ней ничего не было, кроме нескольких кастрюль и посуды в одном углу и далеко-далеко в другом углу – стола со стулом, на котором обычно сидел Свами Йога Чинмайя. Он был главой коммуны, своего рода «гуру» для ее обитателей, которые, кстати, охраняли вход в столовую и пускали в нее только после того, как туда входил Свамиджи. Нам сказали, что из уважения они не называют своего гуру по имени, а обращаются к нему «Свамиджи». Но для нас он был просто Чинмайей, поскольку мы знали его уже очень давно. Сам он против этого не возражал. На самом деле он вообще принимал все, что мы делали. К нему относились как к гуру, и он считал это вполне нормальным. А когда приехали мы и стали относиться к нему, как к другу, он это тоже принял. В нем определенно чувствовалось качество присутствия, он ходил медленно и плавно, а на его лице почти никогда не отражались сильные эмоции. Он был похож на одного из святых людей, которые жили, наверное, тысячу лет назад. Он был учеником Ошо еще со времен раннего Бомбея. Тогда он работал у Ошо секретарем. Я же заметила его десять лет назад в Пуне, когда он и его подруга побрились наголо и заявили, что соблюдают целибат.

Саньясинов Ошо можно найти практически в каждой стране мира, среди них есть представители всех наций. И любая религия, какая только существует на земле, отбрасывается у ног Ошо. Среди саньясинов нет ни индуистов, ни христиан, ни мусульман, ни иудеев. Зато среди них есть удивительные, уникальные, не похожие друг на друга индивидуальности. Все перемешались в огромном космическом котле: от панкующих подростков до старых мудрых садху, от молодых революционеров до седых аристократов, от простых людей до всемирно известных представителей элиты, бизнесменов и художников. Все цвета радуги здесь встречаются и растворяются, проходя через призму белого света.

Когда я увидела, как люди едят, сидя на полу метрах в пяти друг от друга, когда мне показали общие душевые и ванные прямо на улице и без горячей воды, а потом еще и маленькие комнаты с кирпичными стенами и матрасами без кроватей, где мы должны были спать, я поняла, что это место очень сильно отличается от того, к чему я привыкла, и, чтобы почувствовать себя здесь хоть мало-мальски комфортно, придется очень много медитировать.

На следующее утро я увидела Гималаи. Горная гряда тянулась до самого горизонта. Она находилась не на небе, не на земле, а где-то между. Заснеженные вершины были как будто подвешены к небу и казались такими близкими, что было ощущение, что еще немного, и их можно будет потрогать руками. Восходящее солнце, как озорной художник, раскрашивало горы одну за другой. Сначала самая высокая из них стала розовой, потом засветилась мягким золотом та, что чуть ниже. Я смотрела на потрясающую игру красок и с удивлением думала: «Почему мне раньше никто не говорил, что здесь так красиво?» Я-то считала Гималаи просто горным хребтом, но что это было на самом деле! Я стояла, замерев от восторга, и наблюдала, как один цвет сменяет другой. Зрелище было неземной красоты. Не было никаких сомнений, что здесь я буду очень счастлива.

Прошло несколько дней, а новостей от Ошо не было. Я смотрела на горные вершины и думала о нем, думала о том, что он рядом, по другую сторону гор. Мне захотелось сесть на автобус до Индии, идущий через горы, доехать до Кулу и прибыть в Спан как раз в то время, когда Ошо прогуливается в саду. Поприветствовать его, сложив руки в намасте, и вернуться в Покхару. Мы с Ашишем беспокоились за безопасность Ошо, хотя, конечно, нас грела мысль о том, что он в мягких и умелых руках Нилам. Мы боялись, что больше никогда его не увидим.

Прошло уже несколько недель, а вестей все не было. Мы неплохо приспособились к размеренному ритму нашей монашеской жизни. Окружающая природа была просто фантастической. Мы часто гуляли по местам, где земля была размыта реками, от которых остались лишь древние утесы метров по сто высотой. Однажды, осторожно подойдя к краю, я увидела пасущихся внизу коров и скалы, по которым когда-то давным-давно неслись бурные потоки. Теперь скалы стояли сухие, навсегда изрезанные неугомонной водой. Далеко внизу осталась лишь маленькая расщелина, по которой тонкой струйкой бежал веселый ручеек. Можно было запросто свалиться в одну из таких дыр и остаться там навсегда. Так случилось с одним немцем, о котором нам рассказали местные саньясины.

Вскоре мне стало даже нравиться стирать по утрам и мыться прямо на свежем воздухе. Я привыкла к диете, в которую входил чили на завтрак. Саньясины, жившие в коммуне, оказались простыми, мягкими людьми, и у нас появилось несколько очень хороших друзей. Чинмайя был радушным хозяином, и хотя он был очень духовным, его правой рукой оказался Кришнананда – дикий непалец с огромной гривой черных волос и раздувающимися ноздрями. Он обожал быструю езду на мотоцикле.

Мне было непросто жить в неизвестности, гадая, увижу ли я когда-нибудь Ошо. Такая неопределенность заставила меня жить так, как он меня учил, – тотально, пребывая в моменте. Во мне начало расти ощущение принятия и покоя, и я бы с удовольствием осталась жить в этой деревне, может быть даже в одиночестве, если бы не одно обстоятельство. Однажды во время ужина в столовую буквально влетел Кришнананда. Он высоко подпрыгнул и прокричал: «Ошо едет в Непал! Завтра!» Мы тут же бросили ужин и помчались собирать вещи. Потом вся коммуна уместилась в двух автобусах и отправилась в Катманду.

Следующим утром я встретилась с Вивек, Рафием и Девараджем, которые уже некоторое время жили в отеле Соалтей Оберой и пытались найти дом или дворец для Ошо. Все вместе мы поехали в аэропорт. Арун, глава медитационного центра в Катманду, решил устроить Ошо пышную встречу. В Непале есть традиция: в честь приезда короля люди выстраиваются вдоль улиц, держа в руках медные горшки с цветами. Местная полиция, кстати, была очень недовольна его затеей, заявив, что подобное делается только для монарших особ. Саньясины, одетые в красное, и сотни прохожих зевак выстроились вдоль улиц, прилегавших к аэропорту.

Самолет Ошо наконец-то приземлился, и к трапу подъехал белый «мерседес». Толпа подалась вперед. Люди с волнением ждали Ошо, а когда он шел, бросали ему под ноги цветы. Ошо вышел из здания аэропорта через стеклянные двери, помахал всем рукой и скрылся в машине.

Мы помчались в Оберой. Для Ошо приготовили огромный номер на четвертом этаже. Напротив его апартаментов располагалась комната Вивек и Рафии. Рафия хорошо потрудился и провел в номер Ошо специальную сигнализацию, так, что если бы Ошо захотел чего-нибудь, он мог бы вызвать Вивек. Рафия возился с проводкой до самой ночи. Ползая по коридору на четвереньках и откинув ковер, он прокладывал провода. В таком положении его и застал охранник отеля.

Мы с Мукти поселились этажом ниже. Наш номер стал наполовину кухней, наполовину комнатой для стирки. В коридоре стояли три огромных сундука с едой, мешки с рисом и далом, корзины с фруктами и овощами – и это была половина комнаты. Другая половина была завалена бельем, тазами, ведрами и порошками.

С чрезвычайно приветливым персоналом мы договорились, что Мукти будет готовить еду для Ошо в кухне отеля. Мукти заняла ту часть кухни, в которой никогда не хранили мяса и которую специально тщательно мыли перед каждым приготовлением еды. А я стирала одежду Ошо в отельной прачечной, в которой работали еще около пятидесяти непальских мужчин. Они были отличными ребятами, всегда освобождали мне машину задолго до того, как я приходила, и потом ждали, когда я достираю, несмотря на то, что их рабочий день уже закончился, – им хотелось удостовериться, что все в порядке. После стирки я вешала робы на большие тиковые плечики и с ними в руках поднималась на лифте в наш номер, забавляя тем самым персонал и постояльцев. Гладила я в нашем номере на кровати посреди неуклонно растущего числа корзин с фруктами и овощами, которые приносили саньясины в дар своему Мастеру.

Еда в Непале была довольно низкого качества из-за неплодородной почвы, поэтому Мукти и ее помощница Ашу думали о том, как доставлять еду из Индии. Тем временем непальские саньясины ни свет ни заря оправлялись на рынок, покупали там лучшие фрукты и овощи и с большой радостью несли все это Ошо.

В день прибытия Ошо созвал нас в своем номере. Он поинтересовался, как мы живем, и сказал, что слышал, что в наших рядах поселилась некоторая паника. Мукти и Харидас уехали накануне в Грецию на выходные, потеряв надежду увидеть Ошо в Непале. То же самое произошло с Ашу и Нирупой в Покхаре. Услышав слова: «Ну, я привыкла жить не совсем так», Ошо сказал, что тоже живет не совсем так, как хотел бы, и напомнил нам, что был в тюрьме, а потом жил в Спане без воды и электричества довольно долгое время. И хотя это сказала не я, мне стало ужасно стыдно.

Мы узнали, что Джайешу было очень сложно вывезти Ошо из Индии в Непал. За два дня до вылета в Непал Ошо вышел из Спана вместе с Нилам, и в стареньком «амбассадоре» отправился в аэропорт, где сел на коммерческий рейс до Дели. Сам по себе факт того, что именно в этот день была возможность улететь в Дели, был уже чем-то необычным, а то, что в самолете нашлось два свободных места как будто специально для Ошо и Нилам, было настоящим чудом.

Полиция прибыла в поместье через несколько часов после того, как Ошо уехал из Спана. Они хотели арестовать его и забрать у него паспорт. А до судебного разбирательства, которое возникло неожиданно и по довольно смехотворному поводу, они хотели отправить Ошо в тюрьму. Дело в том, что департамент по налогообложению (Ф.Е.Р.А.) хотел, чтобы Ошо заплатил налог с полумиллионного штрафа, который ему назначили американские власти по делу о нарушении закона об иммиграции. Индийское правительство никак не могло поверить, что штраф заплатили друзья Ошо, и думало, что Индии причитается часть добычи.

Да еще Лакшми усугубила ситуацию, распространив слух среди саньясинов, живших в Дели, что Хасья и Джайеш собираются похитить Ошо. В отчаянной попытке спасти Мастера саньясины пытались отбить Ошо. К счастью, Анандо им помешала. Ошо сел в самолет до Непала как раз вовремя. Еще бы чуть-чуть, и полиция не выпустила бы его из страны. Поместье Спан, о котором так много говорила Лакшми, вообще оказалось чужим. Лакшми его не купила. Да оно никогда и не выставлялось на продажу!

Делийские саньясины прилетели в Катманду через пару дней после Ошо и предложили ему поселиться в одном из индийских дворцов. В тот момент они не понимали, что Ошо не может вернуться в Индию, но Ошо все же выслушал их. Саньясины подготовили для Ошо видеозапись дворца. Ошо согласился ее посмотреть и к моему огромному удивлению пригласил нас всех на просмотр.

Мы уселись у его ног и включили видеомагнитофон. Первые десять минут мы рассматривали деревья на подъезде к дворцу, потом увидели ряд из пяти-шести небольших каменных домиков, крыши в которых полностью провалились. В этих домах жила прислуга. Было понятно, что дома нуждаются в капитальном ремонте. Но это было нормально, у нас уже был большой опыт строительства разных зданий. Камера скользила вниз и вверх, мы увидели еще несколько деревьев. Я подумала, что кто-то, скорей всего, сказал оператору, что Ошо любит деревья.

Ошо спросил, есть ли там вода. «Да, да», – ответил Ом Пракаш, владелец видео. После еще пяти минут путешествия вверх и вниз по стволам деревьев мы, наконец-то, увидели «дворец». Это было четырехкомнатное здание в крайней стадии обветшания. «А там есть вода?» – еще раз спросил Ошо. «Да, да», – последовал ответ. В этом четырехкомнатном дворце, похоже, никто не жил уже лет пятьдесят. «А где же вода?» – начал было Ошо. А! Вот она! В саду по заросшей мхом каменной стене стекала вниз тоненькая струйка. «А у нас есть право пользоваться этой водой?» – спросил Ошо. «Вода принадлежит женской гимназии в соседнем доме, – ответил Ом Пракаш, – но проблем не будет».

Теперь я поняла, почему Ошо хотел, чтобы мы все посмотрели это видео, чтобы мы поняли, как сложно иметь дело с некоторыми из его саньясинов. Они, без сомнения, любят Ошо всей душой, но идея забрать Ошо обратно в Индию могла прийти в голову только сумасшедшим. Еще более бредовой была мысль о том, то он сможет жить в четырехкомнатных развалинах без воды!

Ошо сказал им, что видит их любовь и что именно из любви к нему они предложили ему вернуться в Индию, но у него нет такой возможности. Он сказал, что это создаст проблемы и ему, и им, поэтому он попросил их вернуться домой, все обдумать и приехать в Непал через неделю. Но они так и не вернулись. Ошо сказал, что, должно быть, они поняли всю абсурдность своей идеи и то, что предложение было сделано из любви, а не из здравого смысла.

Где бы Ошо ни находился, меня всегда потрясал сильный контраст между его тишиной и бурлящей вокруг энергией. Как-то я спросила его, было ли это его лилой (игрой), или просто существование таким образом поддерживало баланс. Он сказал: «Ни то, ни другое. Этот мир полон сумасшествия и хаоса, просто на фоне моей тишины это становится заметнее. Я не создаю хаоса. Идеальным балансом в природе будет абсолютная тишина».

На следующее утро в своей гостиной Ошо провел беседу с группой примерно человек в десять. Первый вопрос задал Ашиш:

– Сейчас мы живем в период неопределенности, и в нас, тех, кто рядом с тобой, открывается все самое лучшее и все самое худшее. Можешь ли ты прокомментировать это явление?

– Нет такого понятия, как период неопределенности, – ответил Ошо, – неопределенность присутствует в нашей жизни всегда. Уму трудно с этим смириться – он хочет определенности, точности, известности, а жизнь всегда полна неопределенности.

Поэтому, когда совершенно случайно ум находит небольшое пространство, в котором есть что-то определенное, он чувствует себя хорошо. Его окружает иллюзия постоянства. Ум пытается забыть об истинной природе существования и самой жизни. Он начинает создавать вымышленный мир, мир своих грез, он начинает рисовать поддельную картину реальности. И в этой иллюзии ему хорошо, потому что он ужасно боится перемен. А происходит это по одной простой причине: никто не знает, что несут собой перемены – хорошее или плохое? Точно известно лишь одно: перемены всегда нарушают равновесие в вашем мире иллюзий, ожиданий и грез.

Каждый раз, когда рушится какая-то из ваших надежд, с вас падает очередная маска.

Ошо упомянул и строительство Раджнишпурама. Как раз, когда оставались последние штрихи, вся затея рухнула.

«Я не разочарован. Я вообще никогда не оглядываюсь назад. Это были прекрасные годы, наша жизнь в этом городе была прекрасной, а природа существования такова, что рано или поздно все меняется. Что уж тут поделать? Теперь мы пытаемся создать что-то другое, и это тоже когда-нибудь изменится. В этом мире нет ничего постоянного. Кроме самих перемен. Все течет, все меняется.

Я ни о чем не жалею. Ни на мгновение я не почувствовал, что что-то идет не так… потому что в этом мире все идет не так, но для меня нет ничего, что было бы неверным или каким-то неправильным. Мы просто пытались построить карточный домик.

Возможно, все, кроме меня, расстраиваются из-за этого. Может быть, даже злятся на меня, потому что я не расстраиваюсь, а значит, я не с ними. И от этого они еще больше злятся. Если бы я тоже злился и жалел о случившемся, если бы все это меня очень сильно беспокоило, они чувствовали бы, что мы вместе. Но я не расстраиваюсь…

Теперь будет трудно воплотить следующую мечту, потому что многим кажется, что мы проиграли. Они чувствуют поражение. Как будто реальность или существование настроено против невинных людей – людей, не причинивших никому вреда, людей, просто пытавшихся создать нечто прекрасное. Жизнь не щадит даже таких людей, здесь нет исключений…

Я понимаю, что это болезненно, но мы несем ответственность за свою боль. Кажется, что жизнь несправедлива, потому что отняла у нас игрушку. Но не стоит спешить с выводами. Подождите немного. Может быть, оно и к лучшему, что все так случилось. Все меняется. Вам просто нужно проявить достаточно терпения. Дайте жизни больше свободы…

Всю свою жизни я переезжал с места на место, потому что что-то всегда шло не так. Здесь ничего не поделаешь. Тысячи моих надежд могут пойти прахом, но свою целостность я всегда сохраняю. Более того, каждая несбывшаяся мечта делает меня еще большим победителем, потому что я не расстраиваюсь, происходящее меня не задевает. Крах надежды – это большое преимущество, это возможность чему-то научиться, обрести зрелость. Если вы научитесь видеть победу в поражении, тогда в вас будет проявляться все самое лучшее. Что бы ни происходило, вам будет все равно. Все самое лучшее, что есть в вас, будет развиваться и достигнет расцвета…

Важно лишь то, какими вы становитесь после крушения заветной мечты, когда самые важные ожидания растворяются в воздухе, не оставляя после себя никаких следов.

Какими вы становитесь после этого? Если вас не задевают неудачи, значит, вы познали великую тайну, нашли ключ от главной двери. И отныне у вас не будет поражений, ничто не сможет вывести вас из равновесия, вам не на что будет злиться, ничто не сможет заставить вас повернуть назад. Вы будете бодро шагать в неизвестность к новым приключениям. А трудности будут лишь закалять вас, помогая становиться все лучше и лучше.

Следующий вопрос задала Вивек:

– Возлюбленный Мастер, что такое дом?

– Нет понятия „до «ма“, есть только дома«, в которых вы живете.

Человек рождается бездомным и всю свою жизнь остается бездомным. Да, он превратит много домов в свой дом, но это не принесет ему настоящего удовлетворения. Он так и умрет бездомным.

Принятие правды приводит к великой трансформации. И тогда вам не нужно искать дом, который находится где-то там, далеко, который является чем-то иным, не вами. Каждый ищет свой дом. Но когда вы понимаете иллюзорность сего предприятия, тогда вместо поисков дома вы начинаете поиски сущности – той, что родилась бездомной, той, которой суждено быть бездомной» («Свет на пути»).

Анандо приехала вместе с Бикки Обероем, владельцем всех Оберой отелей. Хасья и Анандо подружились с ним еще в Дели. Это именно он вовремя помог Ошо. Анандо и Бикки прибыли первым классом. В гостинице расстелили красный ковер и устроили много шума вокруг их приезда. У меня глаза на лоб вылезли, когда я увидела, как посреди всего этого великолепия гордо шествует Анандо с маленькой гладильной доской под мышкой. Она даже не попыталась упаковать доску, все видели, что это была гладильная доска, но Анандо это нисколько не смущало. Мне очень нужна была гладильная доска, и я была чрезвычайно тронута тем, что, учитывая все обстоятельства, она бережно несла ее как ручную кладь.

Четвертый этаж отеля был полностью оккупирован саньясинами. Одну из спален превратили в офис, в котором постоянно кипела работа. Через несколько комнат от офиса расположились Деварадж и Маниша. Целыми днями и ночами они транскрибировали дискурсы Ошо. Их комната всегда была полна народа. Люди по очереди им помогали. Основным их помощником был Премда, глазной врач Ошо, симпатичный консервативный немец, совершенно не умеющий проигрывать в теннис. Маленькая спальня стала комнатой, где проходили встречи с представителями немецкой «Ошо Таймс». Маниша сортировала письма с вопросами саньясинов. Всем, кто приходил к ним в комнату, тут же давались в руки дискурсы с просьбой сравнить напечатанное с аудиозаписью и исправить ошибки.

Хотя Ошо отдыхал уже несколько дней, выглядел он слабым и уставшим. В то время мы еще не знали, что у него уже начали проявляться первые признаки отравления таллием. Глазного врача Премду вызвали из Германии, поскольку у Ошо началось подергивание глаза, непроизвольные движения глазных яблок, слабость глазных мышц и падение зрения. Премда лечил симптомы, но не мог понять основную причину заболевания.

Я помогала непальской уборщице Радике наводить в комнатах Ошо порядок. В семь утра мы бежали в его гостиную и, пока он принимал ванну, чистили темную, причудливо изогнутую деревянную мебель, которую до нас, похоже, никто никогда не приводил в порядок. И хотя в нашем распоряжении был пылесос, нам приходилось мыть красный ковер тряпкой – это было эффективнее.

Мы еще возились с уборкой, а в гостиную уже приходили Рафия и Нискрия. Они готовили комнату для очередного утреннего дискурса, который должен был начаться в семь тридцать.

Вечерние беседы проходили в холле отеля. Ошо беседовал с прессой и гостями, в первое время это были преимущественно непальцы, но позже цвет одежды гостей начал меняться от черных и серых тонов к ярким оранжевым цветам. К нам начал приходить буддийский монах. Он был небольшого роста, с лысой головой и всегда ходил в шафрановой робе. Он садился в первый ряд и постоянно задавал Ошо вопросы. Ошо же начал с того, что сказал: «Быть буддой – прекрасно, но буддистом – нет ничего хуже». Бедняге, конечно, досталось на орехи. Ошо не скупился в выражениях. Но каково же было мое удивление, когда следующим вечером монах снова пришел на дискурс. Мое уважение к этому человеку тут же безмерно возросло. Он ходил постоянно в течение нескольких недель до тех пор, пока Ошо не получил уведомление о том, что монахам запрещается посещать его лекции.

Задушевные беседы в гостиной проходили каждое утро. После долгой разлуки с Ошо я впервые с тех пор, как приехала в Пуну семь лет назад, чувствовала, что каждый момент рядом с ним был бесценным даром. Я буквально купалась в море любви, радости и воодушевления от того, что прохожу свой духовный путь вместе с Мастером.

Я начала понимать, что искать истину, то самое место внутри себя, которое не замутнено никакими личностями, – это великое приключение. Без сомнения человек может пребывать в состоянии полной расслабленности без каких-либо желаний и потребностей. И это ощущение дает такую невероятную наполненность, что ничто внешнее не может вас ни поколебать, ни расстроить. Я знала это наверняка, потому что время от времени погружалась в это состояние. И я видела, что Ошо живет в нем постоянно.

Ошо начал совершать прогулки по территории отеля. Он ходил вокруг теннисных кортов и бассейна, гулял по лужайкам и садам. Хотя большую часть дороги он не видел из-за разных посетителей и учеников, приезжавших его поприветствовать. Некоторые из них просто улыбались и махали рукой, другие припадали к его стопам, и это создавало проблемы. Наблюдать за тем, как Ошо шествует через холл отеля и выходит в сад, было чрезвычайно приятно. Это было очень красиво. Даже в толпе вокруг него всегда было пространство. Я видела, как туристы, увидев Ошо, провожали его изумленным взглядом. Некоторые, и среди них были даже европейцы, складывали руки в намасте. Хотя не думаю, что они понимали смысл этого жеста, поскольку, когда Ошо проходил мимо них, они выглядели чрезвычайно озадаченными. Не имея опыта общения с Ошо и ничего не ожидая, они ощущали исходящее от него благословение всем и вся, и внутри них загорался огонь. Нескольким американским и итальянским туристам, за которыми я наблюдала, удалось по-настоящему увидеть Ошо, однако что было с этими туристами потом – неизвестно.

К Ошо приехали несколько его западных учеников. Среди них был Нискрия. Он привез с собой видеокамеру. Однажды он просто появился на пороге со своим аппаратом в руках. Тогда его еще никто не знал. Однако у него были хорошие рекомендации – его дважды изгоняли из Раджнишпурама, а Шила забрала его малу. Без него мы бы не увидели ни одного из прекрасных непальских дискурсов Ошо. Нискрия – эксцентричный немецкий оператор. Когда он впервые к нам приехал, то увлеченно экспериментировал с 3D форматом. Однажды он позвал нас в свой номер и показал нам трехмерные съемки, сделанные через зеркало, закрепленное специальным образом между двумя телевизорами. Он был так воодушевлен своими достижениями, что ни у кого из нас не хватило духу сказать ему, что мы, на самом деле, не увидели ничего особенного. Но Ошо потом все же проболтался. На одном из дискурсов он смачно пошутил на его счет.

То, что Ошо говорил во время дискурсов, было непредсказуемо и, конечно же, неуправляемо. По приезде в Непал Хасья сказала Ошо, что Непал по закону индуистская страна, так что, «пожалуйста… не говори ничего против индуизма». После чего на вечернем дискурсе в присутствии высокопоставленных особ и представителей прессы он заявил, что его друзья попросили не высказываться против индуизма, но что он может поделать? Именно здесь и нужно говорить об индуизме и показывать все его недостатки. Не высказываться же ему против христианства! Нет, он припасет свои аргументы против христианства до визита в Италию. В то время в Непал собиралась приехать целая команда итальянских киношников, а Серджано уже был с нами.

Мы, кстати, подали документы на открытие Ошо итальянской визы и вот-вот должны были получить все необходимые бумаги. Так что нам было невыгодно заявлять во всеуслышание, что Ошо собирается ехать в Италию, пока мы не получим документы. Мы держали это в тайне. В тот вечер Серджано фотографировал Ошо. Он стоял рядом с ним, лицом к аудитории, и мне стало ужасно смешно, когда я увидела, как у Серджано вылезли глаза на лоб. Он одними губами произнес «итальянская виза» и сделал движение, как будто он рвет документы и бросает их через плечо.

Мы провели в Непале уже три месяца, и нам самим пора было продлевать визы. Мы так и не нашли подходящего дворца для Ошо или хотя бы небольшого дома, поэтому вынуждены были жить в отеле. Особых перспектив у нас не было, хотя местные жители и служащие отеля относились к Ошо с любовью и уважением. Мужчины, вместе с которыми я работала в прачечной, всегда просили билеты на вечерние дискурсы. Приходили к нам и уборщики, и официанты. Однажды в комнату Мукти зашел официант, он принес заказанный чай. Увидев у Мукти в руках плеер, он поинтересовался: «Вы слушаете дискурс Ошо?» Мукти дала ему наушники. Он сел и прослушал весь дискурс до конца.

Мне очень нравились эти люди. Однажды я зашла в лавку, чтобы сделать кое-какие покупки. Тут же ко мне подошли продавцы и сказали: «Ваш гуру – нехорошо». (Как-то во время дискурса Ошо сказал: «Будда отрекся от богатства – ну и что? А я отрекся от бедности».) Несмотря на то, что они критиковали Ошо, в этом не чувствовалось какого-то злого умысла. По крайней мере, они интересовались тем, что он говорил.

И все же, когда мы пришли продлевать визы, нам отказали.

Больше не на что было надеяться в этой стране. У короля не хватило смелости хотя бы поприветствовать Ошо, хотя двое его министров регулярно посещали вечерние дискурсы. Мы постоянно вели поиски жилья, но так и не смогли найти землю или поместье, которое было бы выставлено на продажу. К тому же проблемы с иммиграционными службами лишь доказывали, что в дело вмешалось индийское правительство. Чтобы в Непале продлить визы на три месяца, нужно всего лишь подать заявление, больше ничего не требуется. Стране нужны туристы, но с нами дело обстояло иначе. Ошо вновь должен был лишиться своих иностранных учеников, приезжавших к нему из разных западных стран, то есть девяти десятых всех своих последователей. И даже в такой ситуации, как и во многих других, Ошо проявил стопроцентное доверие существованию и своим ученикам. У нас возникла идея мирового турне, и Ошо согласился.

Ма Амрито, харизматичная, красивая гречанка, у которой были большие связи в греческом правительстве и высшем обществе с тех пор, как она однажды получила титул Мисс Греция, «пританцевала» в Катманду с мужем и любовником. Когда я впервые увидела эту троицу в лифте, то подумала: «Хмм, интересное трио». Они поговорили с Хасьей, Джайешем, Вивек и Девараджем, и было решено, что Греция станет первой остановкой во время мирового турне.

Были сделаны все необходимые приготовления. Мы с Рафием, Ашишем, Манишей и Нилам должны были лететь следом за Ошо вместе с его багажом. Ошо же с Вивек, Девараджем, Муктой и Анандо улетели первыми. Нирупа и Ашу отправились в Канаду, на свою родину, поскольку мы не могли путешествовать такой большой группой. В день отъезда было пролито море слез. Плакал весь персонал отеля. А Радика, женщина, убиравшая наши комнаты, рыдала без остановки. Частный самолет, который должен был везти Ошо, задерживался в Дели на два дня, поэтому мы решили лететь обычными, коммерческими рейсами. Пилот Ошо, Клифф, в последний раз видел Мастера, когда тот садился в самолет в Портленде. Сейчас же Клифф прилетел в Катманду самолетом Королевских Непальских авиалиний и прибыл в аэропорт как раз в тот момент, когда машина Ошо подъезжала к зданию аэровокзала. Клифф бросился через взлетную полосу, подбежал к машине и героически, с большим пафосом открыл Ошо дверь.

Потом Клифф приехал к нам в отель. Мы заказали чай для него и для Гиты, его японской подруги, путешествующей вместе с ним. Мы говорили о том, что Ошо полетит через Бангкок и Дубаи, и Клиффу пришла в голову отличная мысль, что он может вернуться в Дели, вылететь на своем самолете в Дубаи и там забрать Ошо. К тому времени, когда нам принесли чай, Клифф уже уехал. В Дели он сел за штурвал и прибыл в Дубаи еще до того, как там же приземлился самолет Ошо. Шел проливной дождь. Клифф выхватил из рук арабского джентльмена зонтик и бросился к трапу самолета, на котором летел Ошо. Когда Ошо показался в проходе, Клифф уже был там, держа наготове зонтик. Увидев Клиффа, Ошо засмеялся.

Глава 12

Крит

Стояла середина февраля. Вода в Эгейском море была холодной, но я чувствовала себя прекрасно, купаясь нагишом в глубоком чистом бассейне, образованном скалами, о которые мягко разбивались морские волны. Светило солнце, и я наслаждалась видом небольшого домика, построенного прямо на горе. Ступени, ведущие к главному входу, были высечены в камнях.

Ошо занял самый верхний этаж. Круглые окна его гостиной выходили на море и скалы. Его спальня располагалась в задней части дома и была похожа на темную мрачную пещеру. Сейчас было время послеобеденного сна. Ошо отдыхал. Между гостиной и спальней находилась небольшая ванная. От Ма Амрито потребовалось немало усилий, чтобы сделать ее более современной. Амрито сняла этот дом на месяц у своего друга режиссера Никоса Кондороса.

Комната, в которой я жила и в которой стирала, находилась на полпути вверх по утесу. Из комнаты можно было выйти на белый арочный балкон. Надо мной расположились наши друзья из Голливуда, Кавиша и Дэвид. Они были вместе уже много лет. К ним присоединились Джон со своей подругой Кендрой, чрезвычайно красивой блондинкой – она была саньясинкой с самого детства, и Авирбава, миллионерша из штата Теннеси. Как-то она пожаловалась Ошо, что ей кажется, что мужчины любят ее только из-за денег, и ее это очень волнует. А Ошо сказал, что деньги – это часть ее самой. И добавил, что она не только красивая женщина, но еще и богатая красивая женщина. А потом спросил: «Неужели ты думаешь, меня волнует, что ты любишь меня только из-за моего просветления?»

Вся дружная компания (Кавиша, Дэвид, Джон, Кендра и Авирбава) только что вернулась с острова в Тихом океане, на котором мог бы расположиться дом Ошо. Этот остров принадлежал Марлону Брандо. К сожалению, он оказался не пригодным для жизни: из-за недавнего урагана там царила разруха.

Наша группа росла. К нам присоединилась прекрасная чилийская семья – отец, мать, дочь и сын. Они приехали из Раджнишпурама, не зная, что Ошо окажется на Крите, просто они случайно прилетели на остров в то же время. Они решили помочь нам с ремонтом. Саньясины помогали нам не только с домашними делами, но и в работе с журналистами, собравшимися со всего мира. Почти каждая страна сочла своим долгом отправить к нам своего представителя. Приезжали и телевизионщики из Германии, Голландии, Штатов, Италии и Австралии.

Ошо начал проводить дискурсы практически сразу после приезда, и буквально через пару дней на встречах уже присутствовало несколько сот человек из Америки и Европы. Ошо сидел под рожковым деревом в саду, а музыканты располагались в каменном патио и играли, когда Ошо приходил и уходил. Каждый раз, когда он появлялся, слышались возгласы удивленной радости и восхищения. Он шел, танцуя, рядом с ним игриво танцевала Вивек, они то сходились, то расходились и все время смеялись. Танцуя, они поднимались по ступенькам и скрывались из виду за большими дубовыми дверьми дома.

Однажды, когда на улице бушевала буря, мы сидели в доме в огромной комнате на первом этаже. Комната была заполнена до отказа, люди сидели даже на ступеньках и подоконниках.

Во время дискурсов Ошо отвечал на вопросы саньясинов. Дважды в день он давал интервью какому-нибудь очередному представителю мировой прессы. Мы как будто вернулись в те времена, когда мудрецов искали по всему миру и просили у них наставления. Журналисты задавали Ошо вопросы о своих политических лидерах, о Папе, о проблеме контроля за рождаемостью, о смертной казни, о проблемах брака, об эмансипации женщин, о деньгах и здоровье, как телесном, так и психическом, о вооружении и о медитации. Да, все же было несколько вопросов о медитации, хотя, конечно, представителей желтой прессы больше волновали другие вопросы. Например:

– Вас называют секс-гуру…

Ошо:

– Подобное прозвище не только неверно, но и абсурдно. Если быть более точным, то я – единственный в мире настоящий противник секса. Но чтобы понять мои слова, нужно быть достаточно осознанным. Хотя я еще не встречал ни одного по-настоящему осознанного журналиста. Я написал, по крайней мере, четыреста книг, и только одна из них о сексе. Но нашумела именно она. Всем наплевать на остальные триста девяносто девять книг, хотя они гораздо лучше и интереснее. Книга о сексе лишь готовит вас к пониманию остальных моих творений. Они помогают вам подняться выше, не зацикливаться на мелочах, а достигать самых вершин человеческого сознания. Но об этих книгах никто почему-то не говорит.

Кроме секса большинство журналистов интересовал еще один вопрос:

– Вам не хватает ваших «роллс-ройсов»?

Ошо:

– Мне всегда всего хватает. А вот миру, по-моему, очень не хватает моих «роллс-ройсов». Этот мир безумен. Когда у меня были «роллс-ройсы», люди мне завидовали, теперь, когда у меня нет «роллс-ройсов», им их не хватает. Обо мне они просто не думают! Если у меня снова появятся машины, люди вновь начнут обращать внимание только на них…

– Вот только недавно к нам приезжала группа прекрасных журналистов. Все мои люди отговаривали меня от того, чтобы я снялся на фоне «хонды», но я настоял. Эта «хонда» не моя, но ведь и «роллс-ройсы» не мои. Однако пусть люди порадуются, им будет приятно увидеть красивую машину. Странно, но человеческий ум постоянно беспокоится о том, о чем ему вовсе не стоит беспокоиться.

Были вопросы и о деньгах.

Ошо:

– Простите меня, но я ничего не понимаю в финансах. У меня нет счета в банке. Я не держал в руках деньги уже тридцать лет. Пять лет я жил в Америке и не видел ни одной долларовой банкноты.

Я полностью доверяю существованию. Если оно хочет, чтобы я жил, оно об этом позаботится. Если нет, то нет. Моя вера в существование тотальна.

Люди, которые не верят в существование, верят в деньги, в бога, во всю эту чушь.

Вопрос:

– В вашем паспорте указано имя Ошо?

Ошо:

– Я ни разу не видел своего паспорта. О нем заботятся мои люди. Когда я оказался в американской тюрьме, у меня не было с собой ни телефонов моих адвокатов, ни телефонов кого-то из коммуны, ни даже телефона моей секретарши, потому что за всю жизнь я не совершил ни одного телефонного звонка. Американские военные были удивлены. Они спросили: «Кого нам проинформировать о вашем аресте?» – «Кого хотите, – ответил я. – Я не знаю никого. Можете проинформировать свою жену, ей может быть интересно узнать, чем занимается ее муж – задерживает невинных людей без ордера на арест».

Моя жизнь настолько не похожа на жизнь обычных людей, что иногда просто не верится. Я не знаю, где сейчас мой паспорт. Он наверняка у кого-то из моих людей.

Ошо спросили:

– Как бы вы хотели представить себя грекам?

Ошо:

– Бог мой, вы меня не узнали? Я же тот самый человек, которого вы отравили двадцать пять веков назад. Вы меня забыли, но я вас не забыл. Я здесь всего два дня. Я-то думал, что Греция стала более развитой, более человечной и стремится найти истину. Но мне грустно. Вот уже два дня моего пребывания здесь газеты пишут обо мне сплошную ложь, делая абсурдные выводы, не имеющие под собой никаких оснований.

Ошо только что покинул Непал, родину Гаутамы Будды, и теперь он был в Греции – на родной земле грека Зорбы.

Ошо:

– Зорба – это фундамент храма, а Будда – это сам храм.

Нового человека я называю Зорбой-Буддой. Я хочу покончить с шизофренией, с разделением на материю и сознание, на мирское и духовное, на земной мир и небеса. Я против разделения, потому что любое разделение – это раскол сознания, раскол внутренней сути. Личность, разделенная пополам, враждебная самой себе, своей собственной природе, безумна. Вот мы и живем в безумном мире. И здоровым этот мир может стать, только если прекратится разделение, если не будет раскола.

Зорба должен стать Буддой, а у Будды должно быть понимание и уважение своей основы. Корни могут быть и не очень красивыми на вид, но из них вырастают прекрасные цветы.

Ошо говорил и насчет вегетарианства.

– Люди, которые придерживались вегетарианства в течение многих столетий, – абсолютно миролюбивы. Они не ведут войн, у них нет крестовых походов и джихадов. Люди же, которые едят мясо, обладают меньшей чувствительностью, они более жестокие. Даже во имя любви они будут убивать, даже во имя мира они пойдут на войну. Во имя свободы, во имя демократии они превратятся в убийц…

– Мне кажется, что убивать животных для еды – это почти то же самое, что убивать людей. Ведь люди и животные отличаются только телами, формой, и, убивая их, вы разрушаете жизнь.

Ошо задавали много вопросов, связанных с проблемами детей и подростков. Это было очень странно, потому что в то время, как журналисты спрашивали у Ошо совета по воспитанию детей, правительство Крита намеревалось его арестовать, обвиняя в развращении малолетних. Кстати, именно такое обвинение было выдвинуто против Сократа двадцать пять веков назад{ Джульет Формен. Один человек против отвратительного прошлого всего человечества.}.

Ошо отвечал и на вопросы о СПИДе.

– Есть предположение, что СПИД – это проклятие бога за распущенность. А вы как думаете?

Ошо:

– Конечно, это проклятие бога, но не за распущенность, а за учение церкви о целибате, противоречащее человеческой природе, за то, что монахи живут отдельно от монахинь, потому что это тоже противоречит человеческой природе. Что остается делать беднягам – изобрести гомосексуализм. Гомосексуализм – это религиозная болезнь, и ответственна за нее церковь. Бог сам несет ответственность за нее. В христианстве вся троица состоит из мужчин: бог – отец, сын – Иисус и еще этот, непонятно кто – дух святой. Тут нет женщин, одни голубые. Подозреваю, что дух святой был любовничком бога.

Ошо говорил о том, что общество и священники врут нам в двух случаях: когда говорят про бога и про смерть:

– Бога нет. Смерти тоже нет. Вся эта так называемая духовная верхушка – кардиналы, епископы, архиепископы – все они единородные сыны одной ошибочной гипотезы. Они самые неразумные люди в мире. Они живут среди галлюцинаций («Новое отравление Сократа двадцать пять веков спустя»).

Реакция архиепископа Крита доказала, что все, что говорил Ошо о ханжестве священников, правда. «Если он не перестанет вещать, нам придется прибегнуть к насилию, – последовала угроза от архиепископа Димитриоса. – Кровопролития не избежать, если Ошо не покинет остров добровольно». Слова архиепископа процитировали все местные газеты, добавив, что он взорвет виллу или подожжет ее вместе с Ошо и его последователями.

Ма Амрито и серебристоволосая Мукта с пронзительными темными глазами отправились к архиепископу, чтобы уладить недопонимание. Когда они проходили мимо церкви, какой-то местный житель крикнул Амрито: «Ты – дьявольское отродье! Убирайся отсюда!» Епископ не пустил их к себе в дом, поэтому они стояли на пороге и пытались ему объяснить, что, прежде чем судить Ошо, нужно хотя бы его выслушать. На что епископ ужасно разозлился и закричал, краснея от гнева: «Прочь из моего дома».

К нам приехали Вина и Гьян. В Раджнишпураме они шили для Ошо одежду. Мы все трое с удовольствием занялись починкой его нарядов и шапок, которые были испорчены влажным воздухом Кулу.

К нам приезжало много друзей, и в доме царила атмосфера праздника. Но я не могла расслабиться. Однажды ночью мне приснился кошмар, будто мужчины влезают ко мне в комнату через окно, а в бухте рядом с утесом стоят корабли и от них исходит какая-то опасность. Я вспомнила, что именно с этого острова увезли Гурджиева, находящегося в коме после того, как в него стреляли. Меня преследовали неудачи. Я упала с лестницы и посадила себе огромный синяк на бедре, разбила несколько тарелок, а во время стирки сломалась машина: вода затопила весь пол, и меня сильно ударило током.

Как-то на острове случился ураган. Огромные волны неистово разбивались о скалы, деревья клонились к самой земле от порывов сильнейшего ветра, певшего свою заунывную песню. Мы с другом Авирбавы Сарвешем решили, что будет здорово прокатиться с ветерком на мотоцикле. Ма Амрито преградила нам дорогу и протянула вперед руки. «Нет, этот мотоцикл брать нельзя», – с ужасом заявила она. Это был гоночный мотоцикл мощностью семьсот пятьдесят кубов. К тому же Сарвеш признался, что не ездил на мотоцикле лет пятнадцать, еще со времен колледжа. Но нам не хотелось менять решение, и мы отправились вниз по холму в ближайший городок под названием Агиос Николаос. Через пять минут езды я почувствовала, что Сарвеш не справляется с мотоциклом. Когда мы завернули за угол к морю, ветер ударил нам в лицо. Мотоцикл выскользнул из-под нас, я ударилась головой о спину Сарвеша и потом поняла, что лежу лицом вниз посреди дороги. Я ощутила привкус крови и языком проверила зубы – все были на месте – это хорошо. Кровь шла из носа, руки были порезаны, штаны порваны, одну туфлю я потеряла, лодыжка опухла. И все же я испытывала невероятную ясность сознания. Я еще ни разу не попадала в аварию, и меня удивило мое спокойствие. Сарвеш лежал в луже крови, идущей у него из головы. Я взглянула на его тело, и почему-то мне показалось, что с ним все в порядке. Я проверила дыхание, оно было глубоким и расслабленным. Я наклонилась к нему и позвала по имени, но он был без сознания. Наблюдая за собой со стороны, я слышала, как даю указания собравшимся вокруг людям: вы – позвоните в полицию, вы – позаботьтесь о мотоцикле, вы – позвоните (и тут я вспомнила шестизначный номер нашей виллы). Нас отвезли в больницу. Сарвеш пробыл без сознания около сорока минут, но я точно знала, что с ним все будет хорошо. Неожиданно для себя самой, в ту ночь я ощутила удивительную внутреннюю ясность, так что опыт того стоил.

На следующий день я получила от Ошо послание. Он сказал, что поездка на мотоцикле была глупостью. Мы отправились в больницу забрать Сарвеша. Его было не узнать из-за распухшего и посиневшего лица. Оказалось, что у него сильнейшее сотрясение мозга, но со временем он полностью поправился.

Весь следующий день я проспала и отважилась выйти только на следующее утро. После нескольких минут, проведенных на солнце, меня начало тошнить. Наш доктор Джон сказал, что тошнота – это признак сотрясения, так что я вновь вернулась в постель.

В то утро нам позвонила Ма Амрито из Афин. Там она встречалась с начальником госбезопасности. Она сказала, что все в порядке и волноваться не о чем.

Около двух часов дня я услышала шум. Встав с постели, я с трудом дошла до двери и увидела Анандо. Она взволнованным голосом сообщила, что приехала полиция, так что мне лучше всего вернуться в постель.

Вернуться в постель?! Я мигом оделась, помня по предыдущим встречам с полицией, что то, в чем ты будешь на момент задержания, может стать твоей одеждой еще на очень долгое время, если они решат тебя арестовать. Я вышла и увидела, что дом окружен агрессивно настроенными мужчинами в штатском с пистолетами в руках. Там же было около двадцати полицейских в форме. Четверо полицейских надели Анандо наручники и потащили в машину. То же произошло с еще одним нашим другом, пытавшимся ей помочь. Я бегом поднялась по лестнице и остановилась на крыльце перед парадным входом. Полицейским я заявила, что это, должно быть, какая-то ошибка.

– Пожалуйста, – сказала я, – подождите, пока наши адвокаты свяжутся с главным полицейским управлением. Я уверена, ситуация прояснится.

– Я сам начальник полиции! – прозвучал ответ.

Я настаивала на том, что это была ошибка, и что нужно связаться с высшими инстанциями.

– А я и есть высшая инстанция, – усмехнувшись, сказал другой мужчина.

Я была убеждена, что все происходящее было результатом какого-то чудовищного недопонимания, и что если только нам удастся не впустить полицейских в дом и дождаться помощи, то все будет в порядке. Но эти парни вели себя так, будто выполняют чрезвычайно опасное задание. Я вспомнила наш арест в Шарлотте, когда люди, арестовавшие нас, думали, что мы опасные террористы.

Мужчины разделились на группы по двое и по трое и, пригнувшись, стали пробираться к дому, ища вход. Я побежала за двумя из них. Увидев, что они собираются влезть в окно, я закричала: «Нет!» Они пытались оттолкнуть меня, но я не подпускала их к окну.

Мое лицо все еще было в синяках после аварии, случившейся всего два дня назад, и это придавало мне смелости. Мне казалось, что они не станут меня трогать. «Пусть только попробуют, я их по судам затаскаю за нанесение телесных повреждений», – думала я. Может быть, они это чувствовали, но что бы они ни думали по поводу моего ужасного вида, они ничего со мной не сделали, хотя я отчаянно пыталась им помешать.

На помощь пришла японка Гита. Несмотря на маленький рост, у нее хватило сил удержать двоих парней, пытавшихся залезть в окно.

Я бегала вокруг дома и каждый раз, когда видела, что они пытаются проникнуть внутрь, становилась перед ними. С одной стороны дома я заметила полицейского в штатском. Он стоял, широко расставив ноги и подняв руки над головой. В руках у него был огромный камень, словно у Голиафа из библейской истории. Он приготовился бросить камень в окно. Я увидела, что в комнате были Ашиш и Рафия, там же стояло наше видеооборудование. Если этот парень бросит камень, то наши ребята пострадают. Я встала между Голиафом и окном и крикнула:

– Я думала, что полиция Крита защищает людей, а вы ведете себя как фашисты!

К нему подошли еще двое мужчин в форме. Один из них повернулся, и я увидела его налитое кровью лицо.

– Мы не фашисты! – проревел он.

Голиаф опустил камень.

Тут я услышала звук бьющегося стекла и бросилась на другую сторону дома. Я увидела, как трое полицейских, вскарабкавшись по стене, влезают в дом через окно. Было видно, что они бегут к лестнице. Краем глаза я заметила, что дверь главного входа тоже открыта. Я забралась в дом через то же окно, что и они, и вмиг оказалась на винтовой лестнице, ведущей в комнату Ошо. Я успела раньше них, поскольку знала, куда иду, а они шли медленно, озираясь по сторонам, вероятно, ожидая перестрелки.

Поднявшись по лестнице, я увидела Рафия с фотоаппаратом в руках. Он фотографировал бегущих по лестнице людей. Я подошла к двери ванной комнаты Ошо и в тот же момент увидела, как двое парней схватили Рафия и потащили в гостиную. Я подумала, что без побоев не обойдется, но ничем не могла ему помочь. Через несколько минут в комнату вошел мужчина, за которым следовала Кендра. Я увидела, что Рафия лежит на полу, а над ним возвышаются все те же двое полицейских. Но еще я заметила, что ему все же удалось перебросить Кендре пленку.

Позади меня стоял Джон. Мы позвали Ошо через щель в двери и рассказали ему о том, что происходит.

– Скажите им, чтобы подождали несколько минут, – услышали мы его голос, – я сейчас выйду.

На лестнице показался Голиаф, и вся лестница, равно как и коридор, ведущий в ванную комнату, теперь была забита полицейскими, пытающимися пробраться в гостиную.

– Пожалуйста, мы мирные люди, нет необходимости действовать силой, – сказала я.

Голиаф сказал, что все зависит от нас. А я добавила:

– Мы же к вам не применяем насилие.

Они пытались убрать меня с дороги и войти в ванную, но, думаю, что мой вид – лицо все в синяках и решительный взгляд – не позволил им обойтись со мной грубо.

– Пожалуйста, дайте ему домыться, – попросила я.

Несколько человек выбили дверь и с оружием наперевес все же ворвались в ванную. И тут появился Ошо. Началась страшная толкотня. Я повернулась к начальнику полиции и сказала, что незачем держать здесь столько людей, и попросила отослать часть его головорезов вниз. Он так и сделал. Остальные восемь или десять полицейских неуклюже сопроводили Ошо в гостиную, где он спокойно дошел до своего кресла и сел.

Войдя в комнату, я увидела Рафия, сидевшего на стуле лицом к двери. Его лицо горело, волосы были всклокочены. Было похоже, что он в шоке. Я заметила, что, когда Ошо садился, он внимательно посмотрел на Рафия, вероятно, желая убедиться, что с ним все в порядке.

Джон сел рядом с креслом Ошо недалеко от окна, я тоже села рядом, но с другой стороны. Полицейские окружили кресло со всех сторон и тут же начали что-то кричать по-гречески. Так продолжалось минут пять, затем Ошо повернулся ко мне и попросил позвать Мукту, чтобы она перевела. В сопровождении начальника полиции я подошла к двери и крикнула вниз, чтобы позвали Мукту. Она тут же прибежала. С переводом лучше не стало, так как полицейские орали одновременно.

Ошо спокойно спросил их, зачем они пришли, а также может ли он взглянуть на их бумаги. Начальник полиции достал какой-то документ и помахал им перед лицом Ошо. Мукта начала переводить написанное, но в комнате все равно царил невозможный хаос. Мне показалось, что у этих ребят есть специальное задание доставить Ошо в управление к определенному часу, потому что они все время смотрели на часы, а их беспокойство и агрессия усиливались.

Ошо сказал, что он уедет отсюда без проблем, но его людям нужно время, чтобы собрать вещи и найти самолет. Кроме того, полицейские могут наблюдать за нами, пока мы собираемся, но зачем же его арестовывать?

– Нет! – прорычал полицейский с красным лицом. – Вам придется пройти с нами, немедленно!

Они настаивали на том, чтобы забрать Ошо. Тогда я закричала, что они не могут увести его, пока я не соберу вещи.

– Перед вами очень больной человек, весь мир следит за тем, что с ним происходит. Если вы причините ему хоть какой-то вред, у вас будут большие проблемы.

Потом я сказала, что, если он не возьмет с собой лекарства, ему будет плохо. Помню, что в этот момент я чувствовала себя слегка неловко, назвав Ошо «очень больным человеком» в его присутствии, потому что знала, что он больше, гораздо больше, чем просто «больной человек»!

Я посмотрела на Джона. Тот сидел молча, не совершая никаких движений. Его лицо было похоже на чистый экран, на который можно спроецировать что угодно. Я подумала, что своим спокойствием он хотел донести до полицейских, что не стоит так уж сильно на нас орать.

Хаос продолжался, полицейские спорили и кричали друг на друга. Напряжение в комнате было похоже на огромные морские волны, оно то нарастало, то спадало, следуя какому-то загадочному ритму.

В конце концов терпение одного из полицейских лопнуло. Он резко подошел к Ошо и схватил его за руку. Ошо сидел расслаблено, положив руки на подлокотники.

– Все, мы вас забираем! – Полицейский сделал движение, как будто хотел выдернуть Ошо из кресла. Ошо же положил свободную руку на руку полицейского и мягко по ней похлопал.

– Нет нужды применять насилие, – проговорил он.

Полицейский убрал руку и уважительно отступил на шаг назад.

Начальник полиции сказал, что вынужден арестовать Ошо.

– Ничего не могу поделать. У меня приказ, – гораздо спокойнее сказал он.

Решение было принято. Ошо встал. Увидев, как его уводят, я бросилась в комнату, где лежали его лекарства, и набила карманы всем, что попалось под руку. Я подоспела как раз к тому моменту, когда Ошо уже подошел к винтовой лестнице. Мы спустились вместе, я держала его за руку. На лестнице Ошо посмотрел на меня и спросил:

– Четана, а ты как себя чувствуешь?

В это трудно было поверить! Он спросил так, словно мы беззаботно гуляем по окрестностям, и Ошо интересуется моим здоровьем.

– О Ошо, – ответила я, – со мной все в порядке.

В окружении полиции мы прошли через холл, где еще вчера наслаждались прекрасной беседой с Мастером. Полиция заполучила птичку в клетку, и они не собирались ее отпускать. Мы прошли через огромные деревянные двери на крыльцо и увидели нескольких изумленных саньясинов. Они выглядели озадаченными и беспомощными. Невдалеке Мукта громко ругалась с двумя полицейскими. Ошо повернулся к ней и сказал:

– Мукта, с ними бесполезно разговаривать, они идиоты.

Мы дошли до машины. Он попросил меня остаться и упаковать вещи. Я кивнула, затем он сел в машину. Это была маленькая машина, Ошо сидел на заднем сидении, стиснутый с обеих сторон полицейскими. Рядом со мной стояли Деварадж и Маниша, и я затолкала все лекарства, которые мне удалось достать, Девараджу в карман.

Было такое ощущение, что эти люди собираются увезти Ошо бог знает куда, не взяв никого из нас. Я встала перед машиной, уперлась в капот и крикнула начальнику полиции, которого, как мне казалось, я уже успела довольно неплохо изучить:

– Доктора в машину! Доктора в машину!

Деварадж стоял наготове. И хотя дверца машины только что закрылась, один из полицейских все же вышел, и Маниша втолкнула туда Девараджа, а полицейский сел следом. Вместе с Девараджем на заднем сидении стало совсем тесно. Деварадж с трудом удерживал на коленях свой докторский саквояж, а Ошо оттеснили в самый угол. Когда машина скрылась из виду, поднимая за собой шлейф пыли, я вспомнила, что Ошо был как раз в той одежде, в которой он был в моем сне в Раджнишпураме.

Куда полицейские повезли Ошо, мы не знали. По одной версии, они планировали переправить его на корабле в Египет. Это оказалось правдой, и нам пришлось дать властям взятку в двадцать пять тысяч долларов, чтобы они разрешили Ошо спокойно покинуть страну.

Я отыскала Мукти и Нилам, полагая, что если Ошо будут депортировать из страны, то они должны поехать с ним в Индию. При мысли, что Ошо вернется в Индию один, становилось просто страшно. Помните, что он говорил про деньги и паспорт?

Я собрала целую дюжину огромных сундуков. Кресло Ошо мы положили в деревянный контейнер, туда же поместили чемоданы и маленькие сундучки – получилось тридцать мест багажа.

Я отправилась в аэропорт Гераклион, откуда Ошо должен был лететь в Афины. С тех пор как полицейские получили двадцать пять тысяч долларов, они стали относиться к нему гораздо снисходительнее.

Ошо сидел в небольшой комнате под охраной вооруженных полицейских и давал интервью репортеру из журнала «Пентхауз».

Шел дождь, но, несмотря на плохую погоду, сотни саньясинов приветствовали Ошо, пели и танцевали. Они превратили бедствие в праздник! На посадку то и дело заходили самолеты со всех уголков мира: из Европы, из Соединенных Штатов. Саньясины, приехавшие увидеть Ошо, заполонили весь аэропорт. Я обнималась с людьми, с которыми не виделась с тех пор, как уехала из Раджнишпурама. Со слезами на глазах люди узнавали, что Ошо уже уезжает из страны и что им остается лишь помахать ему рукой и сказать «до свидания».

Аэропорт был наводнен тысячами саньясинов, а также местными жителями деревни Агиос Николаос. Приближалось время вылета, я прошла через зал аэропорта и увидела потрясающее зрелище: огромное количество людей в красном и оранжевом. Я услышала возглас: «Вон он», и все бросились в дальнюю часть аэропорта. Но затем последовал другой возглас: «Нет, он здесь», – и вся огромная толпа, похожая на гигантский организм, развернулась и понеслась в другом направлении. Для меня это было скорее похоже на огромный корабль, разворачивающийся в бушующем море. Волны бросали людей то в одну, то в другую сторону. Мы думали, что Ошо пройдет через здание аэропорта. Атмосфера в зале была тяжелой от напряженного ожидания, волнения и песен.

Мы с Анандо поднялись на второй этаж, откуда было видно летное поле. Мы увидели, как Вивек, Рафия, Мукти, Нилам и несколько других саньясинов поднимаются на борт самолета, и, естественно, подумали, что Ошо был с ними. У меня сердце ушло в пятки, когда я поняла, что среди них Ошо нет. Больше всего меня испугало то, что это мог быть какой-то специальный трюк, о котором мы ничего не знали. Но тут к небольшому самолету подъехала машина, и из нее вышли… да, из нее вышли Деварадж и Ошо. Они сели в маленький самолет, следующий рейсом до Афин. Анандо сказала: «У меня билет именно на этот самолет». На этом она растворилась в толпе, бросив мне через плечо просьбу о том, чтобы я вдогонку выслала ее одежду.

В окружении тысячи друзей, пребывающих на разных стадиях смущения и расстройства, я наблюдала за тем, как самолет пошел на взлет. Потом я отправилась на опустевшую виллу. Мне оставалось лишь ждать. Перед тем, как улететь в Грецию, Ошо сказал:

– Если всего один человек, пребывающий в этой стране по четырехнедельной визе, может уничтожить религию, которой две тысячи лет, значит, ее не стоит поддерживать. Ее стоит уничтожить.

Глава 13

Молчаливое ожидание

6 марта 1986 года в час двадцать ночи на борту небольшого самолета вместе с Ошо находились Вивек, Деварадж, Анандо, Мукти и Джон. Самолет вылетел из Афин в неизвестном направлении, которого не знали даже сами пилоты. Уже в воздухе они спросили Джона: «Куда мы летим?» Джон не смог им ответить.

Хасья и Джайеш были в Испании. Они пытались получить для Ошо визу. Джон связывался с ними по телефону. «Испания еще не готова», – сказала Хасья. Испания так никогда и не подготовилась! После двухмесячных переговоров их власти сказали «нет».

Самолет набрал высоту и с огромной скоростью двигался в никуда!

В доме на Крите я сидела в прямом смысле на чемоданах. Их было тридцать штук.

Я оглядела виллу – окна разбиты, двери выбиты ногами полицейских. Повсюду видны следы грубости и несправедливости.

Мы с Кавишей, Дэвидом, Авирбавой, Савешем, который еще не вполне оправился от сотрясения мозга, но в то же время был слишком взволнованным, чтобы оставаться в Греции, Ма Амрито с ее пятилетним сыном, с Синду и Кендрой должны были отправиться в Лондон и ждать новостей.

Мне сказали, что из самолета звонил Ошо. Он спрашивал, как мое самочувствие, и велел обо мне заботиться.

Еще не долетев до Лондона, мы уже знали, что Швейцария, Франция, Испания, Швеция и Англия Ошо принимать отказались. Следующими на пути были Канада и Антигуа. Но и эти страны не только не пускали Ошо к себе, но и каждый раз посылали на летное поле вооруженных солдат и полицию. Саньясины заранее связывались с властями разных стран, наши адвокаты работали не покладая рук, но все было напрасно.

В своем дискурсе «За пределами психологии» Ошо сказал:

«Из Греции мы полетели в Женеву. Мы лишь хотели там переночевать. Нашим пилотам нужно было отдохнуть. Но стоило швейцарцам услышать мое имя, как они тут же завопили: „Ни в коем случае! Нельзя пускать его в нашу страну!“

Мне не позволили даже выйти из самолета.

Мы отправились в Швецию, наивно полагая, что это самая прогрессивная страна в Европе. Мы знали, что в ней нашли убежище многие террористы, революционеры и неугодные политики. Швеция казалась нам довольно лояльной страной.

Итак, мы добрались до Швеции. Здесь нам тоже нужна была всего одна ночь. Наши пилоты совершенно измотались. Они не могли больше сидеть за штурвалом. Да это и запрещено техникой безопасности. Представляете, как мы были счастливы, когда вместо одной ночи нам дали визы на целых семь дней. Тот, кто выдавал нам документы, либо был пьян, либо спросонья ничего не понял. Мы прилетели очень поздно ночью, уже за полночь. Наш друг, уходивший за визами, вернулся, танцуя оттого, что нам дали визы на целую неделю. Однако следом примчались полицейские, аннулировали наши визы и велели убираться, заявив, что не могут впустить в свою страну такого человека, как я. Они совершенно спокойно относятся к террористам, убийцам и мафиози, но я для них настолько опасен, что пустить меня всего на одну ночь у них не хватило духа.

И мы взяли курс на Лондон. На этот раз у нас были все законные основания находиться в этой стране – мы специально купили билеты первого класса на коммерческий рейс на следующий день. И хотя у нас был свой самолет, мы все же не поскупились – на тот случай, если служащие аэропорта откажутся нас пускать в зал ожидания лишь потому, что у нас нет билетов.

Мы купили билеты на всех, так что с полным правом могли пребывать в зале ожидания. „У нас свой самолет, и у нас есть билеты“, – сказали мы служащим. Однако они тут же предъявили нам правила внутреннего распорядка аэропорта, с которыми было трудно спорить. „Окончательное решение принимает администрация аэропорта, – заявили они, – и мы как ее представители не разрешаем вам входить в зал ожидания“.

Поразительно! Неужели я мог подорвать их мораль или разрушить их религиозные устои, сидя в аэропорту? Начнем с того, что я собирался просто выспаться, а утром улететь. Но нет, эти так называемые цивилизованные страны на деле оказались лишь сборищем примитивных, первобытных дикарей. „Если хотите спать, – сказали нам, – можем отправить вас в тюрьму. Это все, что мы можем сделать“.

Один из моих друзей случайно увидел распечатку в папке служащего аэропорта. Там было указание от правительства о том, как со мной обращаться: меня ни в коем случае нельзя выпускать в страну, даже переночевать в отеле нельзя. Единственное, что можно, это оправить меня в тюрьму.

Утром мы улетели в Ирландию. Скорее всего, работник визового отдела просто не обратил внимания на мое имя в списке среди остальных пассажиров. Мы хотели пробыть в Ирландии дня два-три, максимум неделю. Нам нужно было потянуть время, мы ждали решения из Испании, которое постоянно откладывалось. А от этого решения зависели все наши дальнейшие планы.

Тот ирландец оказался щедрым парнем… должно быть, выпил слишком много пива. Он дал каждому из нас визу на целых три недели. Но и на этот раз, как только мы добрались до отеля, тут же примчалась полиция и аннулировала наши визы, заявив: „Да парень с ума сошел, как будто с Луны свалился, никогда не слышал вашего имени!“

Они хоть и прервали наши визы, но явно не знали, что с нами делать дальше. Мы приземлились, уже даже доехали до отеля. Нам выдали трехнедельные визы, а теперь им нужно было отменить свое же решение. Мы были не готовы куда-то ехать, нам нужно было переждать еще несколько дней.

Знаете, как бюрократы скрывают свои ошибки? Они сказали: „Оставайтесь здесь, но чтобы никто об этом не знал, ни журналисты, ни другие люди, никто не должен приходить к Ошо, иначе у него будут большие проблемы“. Все наше путешествие оказалось выставкой достижений бюрократической братии.

И вот только что я узнал, что все европейские страны договорились между собой не впускать меня ни в одну страну. Объясните мне, каким образом заправка самолета может нанести вред их морали?»

После одиннадцатилетнего отсутствия я ступила на английскую землю подобно самураю перед битвой. Кендра постоянно созванивалась с Джоном, находившимся в самолете, так что мы слышали о том, что английские власти не только не разрешили Ошо находиться в их стране, но и целую ночь продержали его в тюрьме.

Две тонны нашего багажа были погружены на тележку размером с грузовик. Носильщик только и повторял себе под нос: «Ох, голубушка, они же тебя измотают за все это. Ох, голубушка, они же тебя с этим никогда не выпустят».

Мы с Манишей и Кендрой шли рядом с тележкой, Авирбава поддерживала Савеша, чье синее, опухшее лицо выглядело довольно пугающе. Дэвид ждал нас снаружи. А Кавеша, зная искусство путешествия, при любой возможности садилась и погружалась в тишину.

Нам не хотелось говорить, что мы прибыли из Греции, и когда двое таможенников спросили Кендру, откуда мы, она, грациозно откинув локон золотых волос, соблазнительно падающий ей на лицо, сказала:

– Откуда-то!

– Откуда-то? Хм, – эхом отозвался таможенник. – А куда вы направляетесь? – и тут же добавил: – Полагаю, что Куда-то.

Кендра согласилась, на что таможенник сказал:

– О’кей.

Мы выглядели очень колоритной группой. Наш багаж был невероятных размеров, и в некоторых аэропортах служащие думали, что мы актеры, путешествующие вместе с декорациями. Естественно, нас это устраивало.

Мы остановились на квартире в Кенсингтоне, где нам предстояло провести целых две недели в ожидании. От Ошо и его сопровождающих не было никаких вестей. Мы ждали, погрузившись в тишину. В период всего нашего мирового тура саньясины из разных уголков планеты тоже ждали, погрузившись в тишину. Люди Ошо, где бы они ни находились, всегда вместе отправляются в путешествие в свой внутренний мир. Мне кажется, что, пока Ошо жил в самолете и искал, куда бы ему приземлиться, мы все чувствовали себя одинаково. Наша связь с Ошо и друг с другом через него настолько глубока, что мы движемся вместе, как единый организм. И нам не мешают ни время, ни расстояния. Так, по крайней мере, я ощущаю. Неважно, сидит ли ученик непосредственно рядом с Ошо или находится за десять тысяч километров, причастность зависит лишь от способности человека погружаться в медитацию.

В Пуне, когда Ошо давал дискурсы каждый день, факт существования коллективного сознания был очевиден. Мы все были взаимосвязаны, часто испытывали схожие эмоции, и даже мысли нам приходили похожие, и, конечно, росли и развивались мы в одном направлении. То, что Ошо отвечал именно на тот вопрос, который хотелось сегодня задать, было обычным делом. Кто-то задавал твой вопрос, причем слово в слово. Много раз Ошо говорил на тему, которую мы обсуждали с друзьями буквально накануне. От многих я слышала, что с ними происходило то же самое. Иногда это казалось слишком уж сверхъестественным, как будто Ошо подслушивал наши разговоры и мысли.

Теперь, сидя в Лондоне, мы ничего не могли сделать. Мы не знали, где Ошо, и когда мы вновь встретимся. Эта ситуация стала для нас великолепной возможностью жить в моменте. Думать о прошлом или беспокоиться о будущем было просто опасно для психики. Почва была слишком плодородной для разных ненужных мыслей, и единственным способом избежать безудержного беспокойства было оставаться в моменте.

Как-то я спросила Ошо:

– Возлюбленный Мастер, когда мне становится трудно, я нахожу спасение в «здесь и сейчас». В моменте всегда так спокойно. Только так я могу идти по лезвию бритвы. И все же я сомневаюсь, может быть, таким образом я убегаю от того, что происходит на самом деле? Может быть, это мои шоры? Мастер, помоги мне, пожалуйста, понять, что истинно, а что нет.

Вот что он ответил:

– Никогда не слушай свой ум. Ум – великий обманщик. Если ты испытываешь тишину и покой в настоящем моменте, и этот опыт очень ценен для тебя, то ум здесь больше не помощник. Он ничего в этом не понимает.

Ум только и думает о прошлом или о будущем. Это либо воспоминания, либо воображение. Он ничего не знает о настоящем моменте. А все, что по-настоящему существует, существует лишь в настоящем.

Жизнь состоит из мгновений. Нет ни прошлого, ни будущего. Если жизнь и есть, то только сейчас. В этом-то и состоит вся проблема, что жизнь – это «здесь и сейчас», а ум не бывает в «здесь и сейчас». На Востоке сделали очень важное открытие: в вопросах субъективного восприятия, в том, что касается вашего существа, ум оказывается абсолютно бесполезным…

Каждый раз, когда вы испытываете то, что не поддается разумному объяснению, ум начинает сомневаться, он начинает с этим спорить, заставляет вас чувствовать себя неловко. Эти его хитрости стары, как мир. Он не может создать ничего и близко похожего на то, что свершается в настоящем моменте. На самом деле, ум вообще не умеет творить. Все творчество, которое есть в жизни, случается за пределами ума. Лучшие картины, величайшая музыка, вся классика мировой поэзии – все самое прекрасное на земле, все то, что отличает нас от животных, создается именно в эти короткие мгновения.

Если вы научитесь сознательно переходить в такое состояние, в один прекрасный момент вы просветлеете. Даже если состояние не-ума настигает вас случайно, неосознанно, рано или поздно вы познаете, что такое великая тишина, расслабление, умиротворенность и разумность. Если это произошло по воле случая… вы достигли храма, но вам остается еще один шаг. И именно там, как мне кажется, находятся все выдающиеся художники, танцоры, музыканты и научные деятели… в одном шаге от просветления.

Мистик же постигает саму суть настоящего момента, он находит золотой ключик. Вся его жизнь становится одним сплошным радостным ликованием и благословением. И как только он приходит к просветлению, никто и ничто не может поколебать его внутреннего равновесия.

Но до тех пор, пока вы не вошли в святую обитель… даже на пороге, в самый последний момент, ум будет тянуть вас назад. Он замучает вас вопросами: «Что происходит? Это же сумасшествие!!! Ты избегаешь жизни!»

Ум ведь ни разу не дал вам ощущения жизни, ни на мгновение, поэтому вы не знаете, что такое жизнь. Он не раскрыл ни одной тайны. Но он постоянно тянет вас назад, потому что, как только вы войдете в храм, ум останется снаружи вместе с вашей обувью. Он не способен войти внутрь, у него нет на это ни потенциала, ни возможностей.

Поэтому смотри, наблюдай. Когда ум говорит тебе, что ты избегаешь жизни, спроси у него: «А что, по-твоему, жизнь? О какой жизни ты говоришь? Я убегаю в жизнь, а не от жизни». Будь внимательна. Ум – это враг, поселившийся у тебя внутри. Если ты ослабишь бдительность, враг тут же примется саботировать любую попытку расти и двигаться вперед. Тебе просто нужно быть немного внимательнее, немного наблюдательнее, и ум не сможет помешать («Путь мистика»).

Через две недели мы получили первые новости об Ошо. Он летел в Уругвай. «Уругвай! Это где? – спрашивали мы друг друга. – В Южной Америке? Но разве это не там, где постоянно совершаются военные перевороты, тайная полиция забирает людей на допрос, и больше эти люди не возвращаются?» Для нас это была неизвестная и очень опасная страна.

Помню, как в Непале мы смотрели на карту мира и думали, куда бы поехать. Перед нами лежал весь мир. А теперь мир стал очень-очень маленьким. Ехать было некуда. Хасья и Джайеш направляли запросы по всему миру, и не было ни одной страны, в которой мы были бы желанными гостями. Америка разослала сообщения о том, что мы террористы. Она запрещала странам, которые были у нее в должниках, впускать Ошо.

Я не могла понять, почему против Ошо так ополчились американские политики. Я знала, что он говорил об их культуре, обществе и вере, но то, что за правду его нужно преследовать, у меня просто не укладывалось в голове.

Я спросила Рафия, родившегося и выросшего в Америке (хотя я бы никогда не назвала его американцем), почему американцы так взбесились. Глубоким грудным голосом, растягивая слова и озорно подмигивая, он сказал: «Ну, видишь ли, Ошо спустил в унитаз всех американских богов и прежде всего самого главного их идола – деньги. Понимаешь, в Америке каждый мечтает о большой машине, а у Ошо их было девяносто шесть. Да и представление о том, что американцы всегда и везде впереди, тоже было опровергнуто. За пять лет кусок орегонской пустыни превратился в образцовый город, в плодородную ферму. И в этом городе тысячи людей жили припеваючи». Рафия вспомнил, что в те времена, когда он впервые приехал из Калифорнии в Орегон, на бамперах машин можно было увидеть наклейки с надписью: «Лучше мертвый, чем красный» и постеры с лицом Ошо, зачеркнутым крест-накрест, что означало «пусть выметается».

А потом христианство. Рейган и его правительство были истыми католиками, а Ошо говорил:

– За прошедшие две тысячи лет христианство нанесло человечеству огромнейший вред, больший, чем все другие религии вместе взятые. Религиозные фанатики устраивали массовые кровопролития, иезуиты сжигали заживо людей, их убивали во имя бога, во имя религии, а это значит для блага этих же самых людей.

А когда убийца убивает тебя ради твоего же блага, тогда он не чувствует себя виноватым. Наоборот, ему кажется, что он поступил хорошо. Он оказал услугу человечеству, богу – ради великой любви, истины и свободы («Новое распятие Христа, на этот раз в Рейгановской Америке»).

…«Если есть бог, обязательно должен быть и дьявол. Американский дьявол – это коммунизм. В коммуне мы создали высшую форму коммунизма, и она сработала. Впервые в истории всего человечества пять тысяч человек жили как одна большая семья. Жители не спрашивали друг друга, из какой они страны, какую религию исповедуют, какой они касты или расы. И каждый год к нам приезжало еще около двадцати тысяч человек, чтобы своими глазами увидеть это чудо. Американским политикам наш успех встал поперек горла»…

Чем Ошо довел официальных лиц Америки до попытки преднамеренного убийства? Что заставило министра юстиции США, генерального прокурора Орегона, федеральный магистрат, федерального судью и представителей департамента юстиции устроить заговор с целью тайного убийства Ошо? На мой взгляд, наиболее точный ответ на этот вопрос сформулировал автор многих бестселлеров Том Роббинс. Вот что он сказал:

«…Власти интуитивно чувствовали угрозу в том, что говорил Ошо. Почему они жестоко преследовали его и наказали так, как не наказывали ни филиппинского диктатора, ни любого из мафиозных донов? Если бы Рональд Рейган мог лично выбрать меру пресечения, он с удовольствием распял бы этого хрупкого вегетарианца на лужайке перед Белым Домом.

В словах Бахгвана они уловили для себя явную опасность… Его послание, при условии, что оно правильно понято, должно было помочь людям освободиться от бесчеловечного контроля государства и его представителей. Ничто так не пугает властей и их подельников – организованную религию, – как перспектива нового поколения людей, умеющих мыслить самостоятельно и жить свободно» («Новое распятие Христа, на этот раз в Рейгановской Америке»).

Иногда мне самой хотелось, чтобы Ошо не обличал политиков и священников, а просто рассказывал бы нам о магии, тихо, спокойно, где-нибудь вдали от всего остального мира. Но он так не мог. С каждым днем становилось все более и более очевидно, что неосознанность людей может довести до гибели всю планету. Он был вынужден говорить правду.

«Незачем злиться, незачем жаловаться. Как бы с вами ни поступили, обидчики всегда получат по заслугам. Они уже и так совершили ошибку, показав свое подлое нутро. Именно так поступают власти со всеми, кто отстаивает правду, все это старо как мир… Но меня чрезвычайно радует то, что один человек, не имеющий особой власти, смог испугать величайшую власть в мире, смог потрясти ее до самых корней… Я выведу их на чистую воду. Незачем на них злиться, нужно просто показать миру их настоящее лицо. Этого достаточно» («Новое распятие Христа, на этот раз в Рейгановской Америке»).

Все те страны, которые не пустили Ошо к себе, показали свою истинную сущность. Это был важный урок, благодаря которому мы смогли увидеть, что так называемые демократии на самом деле – лишь марионетки в руках Америки.

Куда бы мы ни поехали, везде мы были чужими.

Глава 14

Уругвай

21 марта, день просветления Ошо.

Вместе с четырьмя телохранителями я вылетела из лондонского аэропорта в Уругвай. Хасья и Джайеш наняли специальных людей, обученных борьбе с повстанцами и террористами. Они были профессионалами в установлении радиосвязи, в подрывных работах и в применении огнестрельного оружия. Каждый обладал каким-то определенным навыком. Они должны были охранять Ошо в Уругвае, поскольку мы совершенно не представляли себе, что творится в этой стране. Похожие на грозных солдат, телохранители окружили меня с четырех сторон, и я почувствовала себя под надежной защитой.

Ошо остановился в отеле Монтевидео. Едва приехав, я тут же принялась драить его номер. Он сидел в кресле возле окна. Я заметила, что он очень устал. Деварадж сказал, что Ошо сильно ослаб в Ирландии и что теперь ему трудно ходить. Я прикоснулась к его стопам, счастливая от того, что снова могу это сделать. Я посмотрела на него и спросила, как он себя чувствует. Он кивнул и сказал, что все в порядке. Он хотел знать, оправилась ли я после аварии, и я сказала, что, конечно, было глупо отправляться на мотоцикле в такую погоду, но для меня это было чрезвычайно ценное переживание. Он ничего не сказал. Я дала ему воды и снова принялась за уборку. Ошо сидел молча и смотрел в окно.

В этом году мы не праздновали день просветления. Помню, как в Катманду Ошо сказал, что не хочет, чтобы этот день был каким-то особенным, он хочет, чтобы каждый день был для нас праздником.

Вместе с нами в отеле были Анандо, Вивек, Деварадж, Джон, Мукти и Рафия. Они рассказали мне о своих злоключениях в Ирландии, о том, как их заперли в отеле и не разрешали выходить. Им нельзя было даже спускаться со второго этажа, на котором располагались их номера. Это было похоже на добровольный домашний арест. Целыми днями они находились в четырех стенах. Местная полиция оправдывала свои действия тем, что якобы было получено несколько угроз со стороны ИРА в отношении Ошо, вот они и были вынуждены охранять нас двадцать четыре часа в сутки. Повсюду в отеле были слышны приглушенные переговоры по рации, везде было полно баррикад из матрасов. Когда через три недели Ошо собрался уезжать и персонал пришел его провожать, Ошо сказал, что ему было очень хорошо в отеле, он чувствовал себя как дома. А в Уругвае Ошо попросил нас позвонить в тот ирландский отель и спросить у них рецепт чатни{ Индийская кисло-сладкая фруктово-овощная приправа к мясу. – Примеч. пер.}, которую они подавали на обед или ужин. Ошо заявил, что это была лучшая приправа, какую он когда-либо ел.

Приехали Хасья и Джайеш. Они нашли для Ошо дом в Пунта дель Эсте. Это место известно как южноамериканская Ривьера. Оно оказалось настолько красивым, что мы просто диву давались, почему про него никто ничего не знал.

На следующий день в Пунта дель Эсте отправились мы с Джайешем и Анандо. Дорога шла вдоль чудесных зеленых равнин, и целых три часа мы наслаждались прекрасными видами из окна. Дом, в котором должен был жить Ошо, находился в трех минутах ходьбы от песчаных дюн, за которыми виднелись пологий пляж и море! Здешний воздух считался целебным – чистый, с чуть сладковатым привкусом.

Дом был великолепен. Изначально он строился как два отдельных дома, которые впоследствии были объединены в один, поистине огромный. Рядом с домом был разбит небольшой сад, обрамленный эвкалиптами с их разноцветными стволами. Здесь же находились бассейн и теннисный корт. Хасья и Джон, которые до Раджнишпурама жили в Голливуде, сказали, что здесь даже прекраснее, чем в Беверли Хиллз.

Комната Ошо располагалась наверху, к ней вела винтовая лестница. На небольшой площадке рядом с огромным окном в целых девять метров высотой мы установили обеденный стол. Из окна Ошо мог любоваться деревьями. В одном конце небольшого коридора была просторная современная ванная, почти такая же, как в Раджнишпураме, а на другом – спальня. Спальня оказалась не самой лучшей, но это была единственная комната с кондиционером. При этом она была совершенно изолированной. В ней было темно. Треть комнаты отделяла большая дубовая перегородка, которую можно было отодвигать. В этой небольшой комнате возникало странное чувство, да и запах в ней был какой-то необычный. Мы всегда шутили, что там живет привидение. Но в целом дом был абсолютно чистым, и Ошо был доволен. Прибыв на место, он ходил по территории подбоченясь, любуясь домом и садом. Через несколько дней он начал совершать ежедневные прогулки и подолгу сиживал в своем кресле в саду. Я всегда очень радовалась, когда видела, как он спускается по лестнице, опираясь на Вивек, как он проходит мимо бассейна и садится в кресло. Однажды он вышел в одежде, которую я считаю пижамой, – в длинной белой робе, без шапки, но зато в темных очках марки «Казаль». Эти его очки мы в шутку называли мафиозными. Было что-то очень интимное и вместе с тем эксцентрическое во всем его облике.

Иногда он работал вместе с Хасьей и Джайешем, иногда с Анандо, а иногда просто сидел в тишине целых два, а то и три часа, пока не приходила Вивек и не сообщала, что пора обедать. Он ничего не читал, а просто сидел не шелохнувшись. Так и сидел без единого движения.

Когда он садился рядом с бассейном, мы старались не показываться ему на глаза, уважая его уединенность. Во время дискурсов он давал нам так много, что, когда он гулял в саду, обедал или ужинал, то предпочитал оставаться в одиночестве. А если кто-то случайно встречался ему на пути, надо было видеть, как тепло он приветсвовал этого человека, с каким абсолютным вниманием к нему относился. Его взгляд проникал в самую душу. Мои неожиданные встречи с ним всегда трогали меня очень глубоко. Но все же мы чувствовали, что ему необходимо пространство, в котором он может быть наедине с собой. И хотя мы жили с ним в одном доме, в то время, когда он не проводил дискурсы, чаще всего он оставался один.

Анандо рассказала мне, что однажды, когда она сидела с Ошо в саду и читала ему вырезки из газетных статей и письма от учеников, с моря налетел сильный ветер и начал раскачивать огромную ель, возвышающуюся над домом. С нее градом стали валиться шишки, похожие на мелкие камешки. Шишки с глухим звуком падали вокруг нее и Ошо – бум! бум! бум! Анандо предложила Ошо укрыться под крышей, но он совершенно обычным голосом сказал: «Нет, нет. Они не причинят мне вреда», и так и остался спокойно сидеть в своем кресле. А Анандо прыгала из стороны в сторону, пытаясь избежать ударов. А Ошо сидел расслабленно, в полной уверенности, что с ним ничего не случится.

Примерно через две недели полиция установила за нами круглосуточное наблюдение. Машина подъезжала к воротам и затем медленно ехала вокруг дома. Это означало конец прогулкам Ошо по саду. Теперь для безопасности он был вынужден сидеть в своей комнате с задернутыми занавесками. Мы постоянно боялись, что кто-нибудь вновь захочет причинить Ошо какой-нибудь вред, а значит, его жизнь теперь ограничивалась лишь четырьмя стенами. Но он говорил, что все равно сидит в тишине, закрыв глаза, так что ему неважно, где сидеть. Если человеку хорошо с самим собой, если он центрирован, то нет необходимости куда-то идти, потому что трудно найти место лучше, чем внутри себя. «Я всегда такой, какой есть, где бы я ни был. А поскольку я благословен, то и все вокруг меня наполняется благословением», – говорил он.

Вокруг было тихо. Туристический сезон только что закончился, и приближалась зима. Это безмятежное, уединенное место стало для меня истинными алмазными россыпями. Я исследовала себя и обнаруживала удивительные сокровища. А Ошо давал нам один ключ за другим, и мы открывали все новые и новые двери в тайну бытия.

В течение нескольких следующих недель я напрочь забыла о существовании остального мира. Я чувствовала покой и умиротворение. Нанятые телохранители уехали домой, а с полицейскими мы даже подружились. Как-то Ошо прокомментировал наши страхи и разочарование по поводу того, как мир относится к Ошо. Он сказал:

– Доверять означает полностью растворяться в том, что происходит, принимать с радостью каждый момент, не с неохотой, не с обидой, а с танцами и песнями, со смехом и любовью, иначе вы все упустите. Что бы ни случилось – все хорошо.

Существование не может поступить неправильно.

Если оно не выполняет каких-то ваших желаний, это попросту означает, что ваше желание неверно («Путь мистика»).

Хасья и Джайеш постоянно ездили в другие страны в надежде найти для Ошо подходящий дом, в случае если нам придется уехать из Уругвая. Целых сорок часов они летели до Маврикия по приглашению премьер-министра только для того, чтобы узнать, что он хочет шесть миллиардов долларов за въезд Ошо в эту страну. Франция запросила десять миллионов фактически просто за предоставление пятилетней визы. Двадцать одна страна к тому времени отказала Ошо во въезде, там были даже страны, о которых мы вообще не думали. Они ужасно боялись, что Ошо подорвет их моральные устои, просто приземлившись в аэропорту.

Ошо начал проводить дискурсы дважды в день. Он спускался по винтовой лестнице, затем, сложив руки в намасте, проходил через зал, пол которого был выложен темно-красной керамической плиткой, и входил в большую красивую гостиную, где могли разместиться примерно человек сорок. Теперь его беседы проходили совсем по-другому, поскольку обстановка была более интимной, он говорил тише и медленнее. В его словах больше не чувствовалось того огня, того жара, с которым он говорил в Раджнишпураме и в Пуне. За время одной беседы Ошо отвечал только на пять-шесть вопросов, а некоторые и вовсе отклонял. Поэтому процесс поиска вопроса был для нас отличной «чисткой подсознания». Манише было непросто собирать наши вопросы, потому что сформулировать точно, что ты хочешь узнать, всегда трудно, а уж если в прошлый раз, когда ты задал вопрос, ты получил еще и дзенской палкой вместо ответа, задача усложнялась в несколько раз.

– Запомните, когда вы задаете вопрос, будьте готовы услышать ответ, каким бы он ни был. Не ждите какого-то конкретного ответа, иначе вы ничему не научитесь и не вырастите. Если я говорю, что в чем-то вы неправы, попытайтесь посмотреть на это непредвзято. Я говорю это не для того, чтобы вас обидеть. Если я говорю, значит, так оно и есть.

И если вы будете обижаться по мелочам, тогда моя работа окажется бесполезной. Тогда мне придется говорить только то, что вам хочется услышать. Тогда я не смогу вам помочь, я попросту перестану быть Мастером.

Ошо также говорил о том прекрасном моменте, который рано или поздно наступает в жизни каждого ученика, о том состоянии, когда не остается вопросов.

– В этом и состоит настоящая работа Мастера, мистика: рано или поздно люди, следующие вместе с ним, испытывают состояние, когда не остается никаких вопросов. Не иметь вопросов и есть ответ.

– Возлюбленный Мастер, сегодня утром ты говорил об ответе, который приходит, когда нет вопросов. Я смотрела и увидела, как мои вопросы растворились и превратились в тишину, которую на мгновение я разделила с тобой. Но один вопрос все же остался: «Если мы не будем задавать вопросов, как же мы будем с тобой общаться?

Ошо:

– Да, это действительно вопрос!

Нам будет трудно. Поэтому, есть у вас вопросы или нет, все равно спрашивайте о чем угодно, можете даже задавать одни и те же вопросы. Ваш вопрос необязательно должен быть вашим личным, это может быть вопрос кого-то другого, находящегося где-то далеко отсюда. А мой ответ ему поможет, может быть, не сейчас, а когда-нибудь в будущем. Поэтому давайте продолжим играть в эту игру.

Я сам не могу ничего сказать. Если нет вопросов, я погружаюсь в тишину. Я могу говорить, только отвечая на вопросы. Поэтому неважно, ваш это вопрос или кого-то еще, важно то, что, если вопрос есть, он обязательно найдет хозяина.

Я отвечаю не только вам. С вашей помощью я отвечаю на вопросы всего человечества… и не только современного человечества, но и того, что будет жить в грядущем, когда меня не станет.

Поэтому пытайтесь рассматривать то, что вас волнует, с разных сторон, чтобы тот, кому я уже не смогу ответить на его вопрос, смог найти ответ на то, что он захочет узнать, в моих словах. Для нас это игра, но для кого-то это может оказаться вопросом жизни и смерти.

Мне становилось плохо при мысли, что Ошо понимает, что не будет признан или хотя бы понят при жизни. Он трудился на благо будущего. Мои надежды на то, что где-нибудь все же найдется такое место, где Ошо сможет жить без невзгод, и что тысячи людей будут приезжать только ради встречи с ним, рассыпались. Я мечтала, что дискурсы Ошо будут передавать по телевизору, и миллионы людей смогут услышать его послание, и сотни учеников достигнут просветления… К сожалению, это было утопией.

Отвечая на вопрос Маниши, он сказал:

– Возможно, должно пройти какое-то время. Много времени. Не нужно ждать, что революция свершится на наших глазах. Глобальные перемены могут произойти и позже. Удовлетворение приходит от осознания того, что каждый из нас вносит вклад в познание истины, что мы являемся частью той окончательной победы, которая рано или поздно все же наступит («За пределами психологии»).

У меня кружилась голова от счастья, когда Ошо говорил о техниках выхода из тела, о гипнозе прошлых жизней, о древнем Тибете, о суфиях и о тантрических техниках, но Ошо всегда возвращал нас к умению наблюдать. Он говорил, что техники выхода из тела хороши лишь для того, чтобы мы поняли, что мы – это не тело. Но ничего большего в этих техниках нет. Увидеть свои прошлые жизни, узнать, кем мы являлись раньше, – хорошо лишь для того, чтобы понять, какие модели поведения и какие ошибки мы повторяем из раза в раза, от жизни к жизни, и выйти из этого замкнутого круга, остановить колесо. Он давал нам техники, которые показывали власть ума над телом, техники телепатии, которые помогали нам увидеть, насколько мы все взаимосвязаны друг с другом.

Так рождалась Мистическая школа.

В саду была терраса с соломенной крышей, там мы играли. Именно здесь нас гипнотизировала Кавиша, иногда мы устраивали телепатические сеансы. Благодаря этим экспериментам мы превратились в сплоченную, очень гармоничную компанию людей. Ежедневная рутина, вроде уборки дома или приготовления еды, перестала казаться нам работой. Мы делали это с энтузиазмом, зная, что это нужно нам всем. Главными же для нас были дискурсы и опыты с разными техниками. Обычно мы рассказывали Ошо, что у нас получилось, а что нет, и он помогал нам продвинуться дальше, сделать еще один шаг в неизведанное.

И, несмотря на то, что Ошо брал нас в великолепные путешествия по мистическим мирам, он, тем не менее, постоянно говорил о том, что самой великой тайной является тишина и медитация.

«Духовность – это невинное состояние сознания, в котором ничего не происходит, наступает время, когда нужно остановиться, когда больше нет никаких желаний, никаких стремлений, никаких амбиций. Именно в эти моменты мы становимся всем сущим»…

«Вы отделены, отделены полностью. Вы – лишь сторонние наблюдатели, больше ничего», – говорил нам Ошо.

Он говорил, что наблюдение должно происходить в очень расслабленном состоянии, что для того, чтобы наблюдать, не нужно как-то особо напрягаться. Вы ничего не делаете, только наблюдаете, наблюдаете за своим дыханием, за тем, как вы едите, как ходите. Он советовал нам начинать с самого простого – наблюдать за своим телом, как будто мы отделены от него, наблюдать за мыслями, которые приходят нам в голову, как будто мы смотрим фильм, наблюдать за эмоциями, которые нас переполняют, и помнить, что мы – это не эмоции. Последний шаг – это погружение в абсолютную тишину, туда, где не за чем наблюдать, и тогда наблюдатель сливается с вашей сущностью.

Одной женщине он сказал, что она еще не готова к наблюдению, потому что испытывает внутренний раскол. Он посоветовал ей прежде всего выразить негативные эмоции (где-нибудь в уединенном месте, где нет других людей), потому что наблюдать нужно тогда, когда нет внутреннего подавления. Я думаю, что хорошими критериями для наблюдения оказываются чувства внутреннего умиротворения и радости. Как любой метод медитации: если вам хорошо, значит, он вам подходит.

Ошо говорил о семи уровнях сознания и об ограничениях западных психологии и психиатрии, которые очень сильно отстают от Востока. Я слушала, затаив дыхание, так внимательно и с таким усердием, что аж волосы на голове шевелились. Это было для меня абсолютно новым переживанием, потому что обычно, когда Ошо говорил, я медитировала, не слишком вслушиваясь в то, о чем он рассказывал. Как-то я спросила его об этом, и он сказал, что я научилась слушать сердцем.

«Когда сердце переполняется от счастья, радость начинает изливаться во всех направлениях, и тогда ум перестает быть чем-то отдельным. Вы слушаете внимательно, пытаясь понять, и неожиданно испытываете странное приятное покалывание в голове. Это значит, что из сердца исходит энергия, потому что покалывание не может происходить от того, что вы понимаете слова только умом… Сердце и ум сонастраиваются, их конфликт исчезает, между ними больше нет противостояния. Вскоре они станут единым целым. И тогда вы научитесь слушать сразу и тем, и другим. Слова другого затрагивают ваше сердце, словно волна, и оно трепещет, а ум начинает понимать смысл, и вы ощущаете внутреннюю целостность».

Однажды Ошо сказал:

«Следует понять лишь одно отличие между мозгом и умом. Мозг – это часть тела. Все дети рождаются с чистыми мозгами, но их ум уже загрязнен. Ум – это слой обусловленности, накопившийся на поверхности сознания. Но, рождаясь заново, вы забываете об этом слое пыли. Вот почему нет непрерывности.

В каждой жизни, когда человек умирает, умирает и его мозг, но ум, высвобождаясь, оказывается лишь наслоением на сознании. Эти явления нематериальны, это волны определенной длины. На вашем сознании накопилось уже очень много слоев» («Путь мистика»).

«Вы не видите мир таким, какой он на самом деле. Вы видите его через призму ума. И это происходит по всему миру. Люди из разных стран обусловлены по-своему. Ум – это всего лишь обусловленность» («Передача лампы»).

Как я понимаю, ум – это то, что нам дано обществом, семьей, той религией и культурой, в которой мы родились. Раса, национальность, социальный слой, мораль – все это элементы обусловленности, и именно они мешают нам быть по-настоящему уникальным человеком.

Когда мы жили в Уругвае, я постепенно училась отличать реальность от игры моего воображения. Я задала Ошо четыре или пять вопросов о реальности и воображении и начала думать, что в моей жизни не было ничего по-настоящему реального. В одиночестве я гуляла по пляжу, пытаясь разобраться. В итоге я нашла ответ. Ошо сказал нам, что никогда не заставлял нас отличать одно от другого: реальность – это то, что никогда не меняется, а воображаемое исчезает, когда ты начинаешь наблюдать. Реальность и воображение не могут существовать одновременно, поэтому нет смысла отличать одно от другого.

Оглядываясь назад, я не могу вспомнить вопросы, которые меня так увлекали. Может быть, потому, что Ошо помог найти на них ответы. Иногда я думала, что без мастера сойду с ума от экзистенциальной агонии, я бы не смогла сама найти ответы, может быть, никогда. Я гуляла по красивым аллеям, усаженным елями и эвкалиптами, проходила мимо опустевших особняков и пыталась понять, кто же я на самом деле. Но мои размышления так и не увенчались успехом.

Может быть, я была просто энергией, которая проходила через меня, когда я закрывала глаза?

Может быть, я была выражением этой энергии?

Или я была осознанием этой энергии?

Ошо говорил, что энергия, так же как и осознание, находится ближе всего к центру существования. Он сказал, что это все одна и та же энергия, но когда мы думаем или выражаем энергию, тогда она движется к периферии. «Идите в обратном направлении, шаг за шагом, – говорил он. – Это путешествие к источнику, и именно источник – это все, что вам нужно познать… потому что это не только ваш источник, это источник всех звезд, луны и солнца. Это источник всего сущего».

Стирая или убирая в комнатах Ошо, я думала над этими вопросами и в то же время пыталась переварить то, что случилось на последнем дискурсе всего несколько часов назад.

«Каково определение моего внутреннего мира и мира внешнего? Если я смотрю на внешние события своими глазами, пропускаю происходящее через свое собственное восприятие, значит, эти внешние события становятся моим внутренним миром, и тогда это уже мир не внешний, а внутренний. А с другой стороны, если наблюдение – это моя внутренняя реальность, и вместе с тем это реальность вселенной, значит я снова попадаю внутрь?» – спрашивала я сама себя.

Как-то Ошо, посмотрев на меня, сказал:

– Четана, ты сходишь с ума!

Да, так и было. Я гуляла по песчаным дюнам и пляжу и продолжала вести диалог с внутренним мастером.

– Может быть, я существую, потому что думаю, что существую! Может быть, без мыслей я просто исчезну!

Ошо сказал, что ум никогда не доберется до истины, потому что истина – это нечто, что находится далеко за пределами ума, но мне все же стоит пытаться до тех пор, пока я не упаду без сил и не пойму окончательно, что ум в мире мистики – абсолютно некудышный помощник. Я слышала, как Ошо говорил, что ум не может постичь внутренний мир, но тогда я это еще не понимала до конца, это еще не было моим опытом, моим собственным переживанием. Поэтому день за днем я изводила себя, пытаясь во всем разобраться.

Как-то Ошо рассказал нам очень красивую историю:

«Один король-мистик построил великолепный город. В центре города он приказал поставить храм. Снаружи храм был выложен красными камнями, а внутри весь отделан небольшими зеркалами… миллионы маленьких зеркал. Когда человек попадал внутрь, он видел огромное множество своих отражений. Он один, а отражений много.

Говорят, что однажды в храм забежала собака и провела там целую ночь. В храме никого не было, и сторож, уходивший последним, закрыл ворота. И вот пес остался внутри. Увидев целое полчище своих сородичей, он лаял всю ночь. Он прыгал то на одну сторону, то на другую, и каждый раз ударялся о стену. А собаки все лаяли и лаяли… Легко догадаться, что случилось с беднягой. Всю ночь он лаял, пытаясь совладать с остальными собаками. Он бросался на стены до тех пор, пока не расшибся насмерть.

Утром люди обнаружили мертвого пса, лежащего в луже крове. Кровь была повсюду. Жители соседней округи никак не могли понять, в чем дело, почему всю ночь стоял дикий лай.

Тот пес, наверное, был очень умным. Скорее всего, он подумал: „Боже мой! Сколько здесь этих тварей! А я один – ужас! И бежать-то некуда… ну все, я пропал!“ И убил себя, хотя на самом деле в храме не было никого, кроме него.

Для понимания мистики и ее законов прежде всего необходимо осознать, что все те люди, которых мы видим вокруг, являются лишь нашими отражениями.

Мы зря тратим силы на борьбу с другими, зря их боимся. Наш страх настолько глубок, что мы изобрели атомное оружие. На самом деле есть только один пес, а остальное – его отражения.

Поэтому, Четана, не стоит так напрягать ум. Не думай об этом, иначе ты еще больше запутаешься. Лучше начни наблюдать и осознавать, и ты увидишь, как вопросы исчезнут.

Я здесь не для того, чтобы решать твои проблемы, я здесь для того, чтобы освободить тебя от проблем, а это два совершенно разных подхода» («Путь Мистика»).

Если бы мы не задавали ему вопросов, он бы все время молчал. Когда же он говорил, то рассказывал нам о великих тайнах и секретах древних мудрецов. Однажды я слышала, как он сказал: «Несмотря на то, что многие мои слова проходят мимо вас, все же я буду говорить». Мне казалось, что он должен сказать все, что мог, потому что его дни были сочтены.

Я говорила с Рафием о здоровье Ошо, и он вспомнил историю, которую Ошо нам много раз рассказывал:

«Гаутама Будда и его ученик Ананда гуляли как-то в осеннем лесу и беседовали. Ананда спросил Будду, рассказал ли тот обо всем, или что-то осталось тайной? К тому времени Будда говорил с учениками уже сорок лет. Будда наклонился и поднял целую охапку опавших листьев. Указывая на охапку, он сказал: „Видишь эти листья у меня в руке? Это то, что я вам рассказал“. Другой рукой он указал на листья, оставшиеся на земле: „А это то, что осталось тайной“».

Рафию казалось, что в Уругвае Ошо поднял целую охапку листьев, подбросил их вверх, и теперь они дождем осыпаются на учеников, находящихся рядом.

«Истина – это чистое сознание», – говорил Ошо.

Теперь он почти не шутил, но это не значит, что во время дискурсов мы не смеялись. Однажды мы смеялись так, что не могли остановиться. Помню, как я смотрела на людей, сидевших в комнате, и увидела Хасью. Стоило нам взглянуть друг на друга, и мы рассмеялись, от этого рассмеялись и все присутствующие. Мы держались за животы еще долго после того, как Ошо отпустил какую-то шутку и уже говорил о чем-то довольно «серьезном». Японка Гита смеялась заливистым, чрезвычайно заразительным смехом. Каждый раз, слыша ее смех, Ошо не мог удержаться. Он переставал говорить, и мы просто вместе смеялись, практически без причины. Остальные подхватывали, и в итоге мы превращались в один сплошной смех. Ошо говорил, что смех – это величайшее явление духовности:

«Смех Мастера и смех ученика обладают одним и тем же свойством, одной и той же ценностью. Между ними нет никакой разницы. Во всем остальном Мастер и ученик отличаются друг от друга. Ученик учится, блуждая во тьме, в то время как Мастер полон света, ему не нужно идти на ощупь. Но будь ты во тьме или полон света, вас объединяет смех.

Для меня смех – это высшее духовное качество, именно с помощью смеха происходит встреча невежды с просветленным» («Передача лампы»).

Когда Гита смеялась, у нее устанавливались свои, особые отношения с Мастером. У Миларепы тоже был уникальный способ быть близким с Ошо. Он постоянно задавал вопросы, слыша которые, Ошо не мог удержаться от смеха и постоянно подшучивал на Миларепой. То была великолепная игра.

Однако реальность внешнего мира давала о себе знать. У Ошо заканчивалась виза. И хотя было решено выдать Ошо вид на жительство, и мы даже подготовили заявление в прессе, на следующий день после принятия это решение было аннулировано. Сангинетти, президент Уругвая, получил уведомление из Вашингтона, в котором говорилось, что если Ошо поселится в Уругвае, то обещанных Америкой займов Уругваю не видать. Все просто!

Хасья и Джайеш постоянно куда-нибудь ездили. В воздухе витала идея пожить на океанском лайнере, и сначала Хасья и Джайеш уехали в Англию в надежде купить списанный самолет, а теперь они отправились в Гонконг присмотреть какое-нибудь судно. Но у Ошо голова кружилась, даже если при нем кто-то качался на качелях, так что идея с лайнером оказалась не самой лучшей. Однако, несмотря на это, Ошо увлеченно строил планы о том, как он будет жить на корабле. Я ни разу не видела, чтобы Ошо от чего-нибудь отказывался. Когда Хасья сказала, что жизнь на лайнере вредна для его здоровья, Ошо заявил: «Ну, если уж я приспособился к жизни на этой планете, то мое тело вполне привыкнет и к морской качке. По крайней мере, тогда вы будете свободны». Когда Хасья и Джайеш не путешествовали, они жили в Монтевидео у Маркоса, уругвайского бизнесмена. У него были связи в правительственных кругах, и он мог нам помочь. Кроме того, у него было большое сердце. Он делал все возможное, чтобы Ошо остался в его стране.

Однажды Ошо позвал Вивек и Девараджа к себе в комнату и сказал, что больше не чувствует себя безопасно в Уругвае и хочет вернуться в Индию.

Для меня Уругвай тоже потерял свою прелесть, мне казалось, что мы вновь окружены врагами. И буквально через два дня полицейские, которые постоянно следили за нашим домом вот уже больше двух месяцев, неожиданно сняли наблюдение. Это было очень странно: может быть, кто-то замышлял какое-нибудь злодейство против Ошо, и полиция не хотела вмешиваться? Мы связались с местным отделом безопасности. И на этот раз мы сами попросили их охранять наш дом. Мы даже им заплатили.

Атмосфера накалялась. Хасья и Джайеш улетели в поисках нового пристанища, и теперь с властями контактировали Джон и чилийская саньясинка Изабель. Она недавно приехала и сразу занялась переговорами, только уже на другом уровне. Джону и Изабель не нравилось работать с Маркосом, и поэтому они больше общались со своим другом Альваресом, который тоже занимал какой-то высокий пост. Он был прекрасным человеком, саньясином, но я почему-то ему не доверяла. Он был каким-то уж слишком милым, каким-то слишком обаятельным.

Когда мы только прибыли в Уругвай, правительство этой страны получило из НАТО телефонограмму с надписью: «Секретная дипломатическая информация». Конечно, за всем стояли Соединенные Штаты. В сообщении говорилось, что мы (ученики Ошо) распространяем наркотики, торгуем алкоголем и занимаемся проституцией!

Однажды, уже в последние несколько недель нашего пребывания в Уругвае, перед воротами вновь появилась полиция. Они хотели обыскать дом. Мы слышали, что это было небезопасно – очень часто полицейские «подкидывают» наркотики неугодным людям, а потом обвиняют их в преступлении. У полицейских не было ордера на обыск, и мы их не пустили. Я помчалась наверх к Ошо, где он как раз говорил с Хасьей и Джайешем. Я вбежала и сказала, что внизу стоят полицейские. Ошо не моргнув глазом продолжал беседовать с нашими друзьями так же спокойно, как будто не произошло ничего особенного. Я вышла, и через пять минут появилась Хасья. Она сказала, что в итоге ей пришлось встать и сказать Ошо, что она просит прощения, но просто не может сосредоточиться, потому что только и думает о полицейских, и что ей необходимо пойти посмотреть, что творится внизу.

В конце концов полицейские ушли. И, тем не менее, наше положение в этой стране оставалось довольно шатким. К тому же Ошо сказал, что хочет уехать.

До конца поверить в предстоящие перемены было трудно. Во вторую неделю июня Альварес сообщил Джону и Изабель, что власти готовы продлить визу Ошо еще на полтора месяца, а после этого он почти наверняка получит вид на жительство. Для нас это была хорошая новость. Именно это мы и хотели услышать.

16 июня я отправилась в Монтевидео подлечить зубы и, как обычно, заскочила на минутку домой к Маркосу. Маркос открыл дверь, вид у него был испуганный. Он сказал, что слышал в высших кругах, что если Ошо не покинет Уругвай к 18 июня, то его арестуют. Президент Санигетти встречался в Вашингтоне с Рейганом и просил у Америки заем. Он впервые за много лет решился на такой шаг.

Я тут же помчалась обратно и выпалила эту новость Вивек. Она передала мои слова Ошо. Мы решили снять частный самолет и улететь.

Теперь все наши надежды были обращены на Ямайку. К вечеру я собрала вещи и рано утром вместе с Рафием уехала в аэропорт. Ошо с Вивек, Девараджем, Анандо и Мукти должны были лететь следом.

В тот день, когда Ошо улетал из Уругвая, в Министерстве внутренних дел телефон звонил каждый час. Звонили из Вашингтона и спрашивали, покинул ли Ошо страну. 18 июня в пять часов вечера на виллу позвонил Альварес и сказал, что получил телеграмму из Иммиграционного департамента. Ошо должен поставить штамп о выезде до пяти тридцати вечера, иначе его арестуют.

Потом мне рассказывали, что в шесть тридцать Ошо вышел из дома, который успел стать нашей мистической школой, как раз в тот момент, когда к воротам подъехали три полицейские машины. Они проводили Ошо до аэропорта, где местные саньясины во главе с Маркосом устроили Ошо пышные проводы. Люди пели и танцевали вместе с Ошо, а полицейские наблюдали за всем этим с вытянутыми от изумления лицами. Висевшее в воздухе напряжение растворилось в атмосфере праздника.

К аэропорту примчалось еще несколько полицейских машин, пронзая всеобщее веселье диким воем сирен. Но им достались лишь два огонька на хвосте набирающего высоту самолета, постепенно растворяющегося в ночном небе.

19 июня Америка официально заявила, что Уругвай получит сто пятьдесят миллионов долларов.

Глава 15

Вы не можете меня спрятать

По пути на Ямайку мы с Рафием заехали в Майами и поэтому прибыли в Монтего Бэй уже после Ошо. От жары у меня кружилась голова. Кроме того, буквально накануне я ходила к зубному. Мне вскрыли корневой канал, и теперь боль пульсировала так сильно, что я была готова кричать.

Нас должны были встретить в аэропорту и отвезти в дом, который нашла для Ошо Аруп, стойкая и преданная саньясинка. Ей пришлось работать сразу с обеими тираншами, приближенными к Ошо, – Лакшми и Шилой, и, несмотря на это, ей все же удалось остаться неисправимой оптимисткой. Теперь она поддерживала связь с Хасьей и Джайешем, находившимися в это время в Португалии. Узнав, что в Уругвае стало небезопасно, она немедленно вылетела на Ямайку и нашла для Ошо целый дом, принадлежавший какому-то знаменитому теннисисту. Это было продолговатое бунгало, с бассейном и прекрасным видом на остров.

Большая часть наших друзей осталась в Уругвае. Они доделывали дела, связанные с домом, и просто ждали дальнейшего развития событий. Люди в Уругвае, с которыми мы встречались, подали на правительство иск, даже не столько из-за того, что Ошо не продлили визу, сколько потому, что власти уничтожили веру в свободу их родной страны. Было больно осознавать, что Уругвай – всего лишь марионетка в руках «людей с севера», так они называли американцев.

Сразу после перелета нас ждали хорошие вести: Ошо дали туристическую визу в Кингстоне на Ямайке. Все прошло гладко, без приключений. Однако ровно через пять минут нам вновь пришлось хвататься за голову: спустя десять минут после того, как самолет Ошо приземлился, в этом же аэропорту показалось военное американское судно. Это было уж очень подозрительно. Анандо видела, как он приземлился, и, пока из него выходили двое в штатском, быстро довела Ошо и всех остальных до выхода и посадила в такси. Мы знали, что наши телефоны прослушиваются. Как-то Анандо спросила у Ошо: «Почему эти люди подслушивают наши разговоры? Они что, хотят получить духовное наставление?»

И вот мы прибыли в дом теннисиста. Немного посплетничав, я удалилась к себе в комнату, которую делила вместе с Анандо. Комнатка была маленькой, но благодаря кондиционеру в ней было освежающе прохладно. Я взглянула на сервант, размышляя, стоит распаковывать вещи или нет. Затем приняла таблетки от зубной боли и уснула на целых четырнадцать часов.

Утром, когда я завтракала, кто-то громко постучался к нам в дом. Я выглянула в окно и увидела шестерых высоченных мужчин, в брюках цвета хаки, с дубинками в руках. Это были местные полицейские. Анандо решила с ними поговорить. Настроены они были явно агрессивно. Грубым тоном они приказали всем, кто вчера прибыл на Ямайку, выйти с паспортами! Анандо их заверила, что все наши визы абсолютно легальны, и спросила, в чем собственно дело. «Вы должны покинуть остров! Немедленно!» – прозвучал резкий ответ.

Когда они ушли, Анандо позвонила Аруп, остановившейся в отеле по соседству. Та тут же связалась с теннисистом, владельцем виллы. Поскольку у него были связи в правительстве, Анандо надеялась, что он поможет. Даже нам казалось, что произошла какая-то ошибка. В течение двух следующих часов мы совершили огромное количество звонков. Мы звонили знакомым нашего знаменитого теннисиста в надежде, что кто-нибудь из них сможет помочь. «Странно, – удивленно развел руками наш друг, – но, как только я представляюсь, мне тут же сообщают, что такого-то и такого-то сегодня нет. Такое впечатление, что сегодня просто никто не работает, хотя и дома их тоже нет. Не могу дозвониться ни до кого, кто мог бы помочь».

Еще через два часа вновь прибыла полиция. На этот раз я все поняла, и мое сердце ушло в пятки. Они забрали наши паспорта и аннулировали визы. К счастью, нам удалось сделать так, чтобы Ошо не было видно. Ему не пришлось стоять на крыльце под палящими лучами солнца. Полицейские были очень агрессивны, но в их лицах угадывался так хорошо знакомый нам страх. Может быть, они так же, как американцы, индусы и полицейские с Крита, думали, что перед ними опасные террористы?

Когда Анандо спросила, почему мы должны покинуть страну, ей просто ответили: «Таков приказ». И все же Анандо настаивала на более полной информации. Тогда полицейские сказали, что приказ поступил в соответствии с Актом национальной безопасности. Ошо должен улететь с острова до наступления темноты.

У нас не было самолета, и мы не знали, в какую страну нам лететь! Естественно, мы не могли оставаться и на Ямайке, потому что боялись за Ошо.

Клифф, тот самый пилот, который встретил Ошо в Дубаи с раскрытым зонтом, тут же начал обзванивать всю Америку в надежде найти чартерную компанию, которая согласилась бы отвезти Ошо в какую-нибудь страну. Большинство компаний, узнав, кто будет их пассажиром, попросту отказывались. А скрыть имя пассажира было не так-то просто. К тому же очень трудно нанять самолет, когда не знаешь, куда летишь. Любой перелет нужно планировать заранее, ведь нужно найти пилотов, согласовать маршрут и договориться с принимающей стороной.

Хасья и Джайеш пытались получить для Ошо визу в Португалию, но документы еще не были оформлены. Об остальных европейских странах не могло быть и речи. У Девараджа даже возникла идея поехать на Кубу. Но Ошо еще несколько недель назад сказал Хасье: «Нет, Кастро – марксист».

Из-за нашего поспешного отъезда из Уругвая и теперь еще из-за проблем с Ямайкой у Вивек кончились силы. Она сказала, что больше не хочет иметь с нами дела! Она разозлилась и заявила, что хочет уехать. И я начала нервничать. Я всегда нервничала, когда у Вивек случались приступы депрессивного настроения.

Рано утром, вместе с восходом сверкающего ямайского солнца Ошо встал и осмотрел дом. Потом он погулял в саду и обошел вокруг бассейна. Там его увидел садовник Лерой. Потрясенный видом Ошо, он воскликнул: «Это необыкновенный человек. Я никогда таких раньше не видел!»

Ошо хотел, чтобы в гостиной установили кондиционер и можно было бы возобновить дискурсы. Но теперь он сидел молча в своей комнате, а я сообщала ему о планах, которые то и дело менялись.

Мне было страшно от того, что полиция («А эти парни были настоящими полицейскими? – спрашивала я себя. – Ведь я даже не знаю, как выглядят ямайские полицейские») в любой момент может вернуться, и убьют всех нас, а в какой-нибудь «Ньюс Уик» или «Тайм» поместят наши фотографии, но кого это в сущности волнует.

Во второй половине дня Клиффу удалось зарезервировать самолет, который вылетел за нами из Колорадо. Нам оставалось лишь ждать! Самолет должен был прибыть на Ямайку в семь вечера. Соответственно, около шести Клифф, Деварадж и Рафия вместе с багажом отправились в аэропорт. С Ошо остались только Анандо, Вивек, Маниша и я. В доме больше никого не было. А дом находился в сельской местности. После семи часов каждая минута казалась нам вечностью. В доме отключили электричество, и мы сидели в кромешной темноте. «Это конец!» – подумала я.

Я отыскала свечу, поставила ее в стакан и, спотыкаясь, с трудом дошла до комнаты Ошо. Он сидел на стуле рядом с кондиционером, который, естественно, уже не работал. Обычно у нас был генератор, и кондиционер никогда не выключался, но Ошо об этом не знал. Я оставила ему свечу и вернулась в гостиную. Там ребята искали еще свечи. Все мы ждали звонка.

Пробило восемь, но нам так никто и не позвонил. Я зашла в комнату Ошо узнать, как он, но его там не оказалось. В комнате было совсем темно. Я позвала Ошо, но ответа не последовало. Несколько минут я стояла в растерянности и уже была готова закричать, как вдруг дверь в ванную открылась, и навстречу мне вышел Ошо, осторожно неся свечу, чтобы не обжечь пальцы. Я ужасно обрадовалась и вздохнула с облегчением. Ошо же выглядел абсолютно счастливым. Он был в полнейшем восторге, иначе не назовешь. Он улыбался, как ребенок, получивший новую игрушку. Я протянула ему свечку получше, но он сказал: «Нет, мне нравится эта». Я сказала, что он может обжечь пальцы, но он не хотел ее отдавать. Ошо дошел до кресла и сел. Я пристроила вторую свечу рядом и, оставив его с двумя свечками, присоединилась к остальным ребятам.

Стук в дверь вышиб меня из колеи окончательно. Однако это оказался наш теннисист. Он пришел проверить, как мы тут без электричества. С ним пришли его жена и ребенок. Я успокаивала себя, что все хорошо, что ничего ужасного не произойдет, если к нам приходят целые семьи знакомиться с Ошо.

Наконец-то раздался телефонный звонок! Самолет ждал нас в аэропорту. Мы бросились собирать оставшиеся вещи. Идя к машине, Ошо улыбался и, сложив руки в намасте, прощался с каждым, кто пришел его проводить.

Я ехала в машине вместе с Ошо и Аруп. Было решено лететь в Португалию. У матери Аруп, Гиты, тоже саньясинки, в Португалии был дом, и хотя он был слишком мал для Ошо, мы, по крайней мере, точно знали его владелицу.

Португалия была последней нашей надеждой, туманно представляясь нам окончанием нашего путешествия. Вместе с тем мы боялись, что Ошо все же придется вернуться в Индию, а в связи с нашим последним печальным опытом пребывания в этой стране такой исход дела казался нам наихудшим из всех возможных. Ведь тогда его западные ученики не смогут к нему приезжать.

Мы вылетели в Португалию и приземлились в Испании!

Произошла какая-то ошибка в согласовании рейсов. Но ничего плохого в этом не было, просто небольшое недоразумение. Мы спокойно просидели час в аэропорту Мадрида, пока шла заправка нашего самолета. В Лиссабоне нас встречали Хасья и Джайеш. Благодаря задержке в Испании в Португалии уже все было готово к нашему приезду. Ошо без проблем получил визу и прошел паспортный контроль. Если бы кто-то знал о наших планах, то, возможно, все было бы не так просто. На целых шесть недель Ошо «скрылся из поля зрения» мировой общественности. Прибыв в Лиссабон, мы прямиком отправились в отель Ритц. Мы умудрились пройти через задний вход, не зарегистрировав Ошо у портье, поскольку не хотели огласки. Мы с Вивек поселились в соседнем номере от комнаты Ошо. Две наши комнаты соединялись одной общей гостиной.

Для меня полет оказался непростым из-за сильного напряжения, да еще и Вивек постоянно сомневалась, оставаться ей с нами или нет. Ошо как всегда спал в самолете и просыпался, только чтобы сходить в туалет или поесть. Был момент, когда он попросил у меня диетическую колу. Вивек услышала его просьбу и сказала мне: «Не давай ему колы, она вредная. Скажи, что кончилась!» Вообще-то я никогда не запрещала Ошо делать то, что он хочет, но Вивек пристально сверлила меня глазами. Я собралась с духом и сказала: «Ты все выпил».

– Что?!» – Глаза Ошо округлились.

Мне показалось, что я только что вошла в клетку со львом – ямайские полицейские были просто милым развлечением по сравнению с этим.

– Больше нет колы?!

– Да, – смущенно пробормотала я, страстно желая, чтобы он перестал смотреть на меня так пронзительно, когда я пытаюсь ему соврать.

К счастью, кола и вправду кончилась. Но Ошо настаивал, чтобы мы достали ее сразу как приземлимся. Самое интересное, в последующие три года он не пил ничего, кроме диетической колы. Уж не знаю, было ли это простым совпадением, или нет.

Наступило наше первое утро в Лиссабоне. Я проснулась оттого, что услышала, как Ошо меня зовет: «Четана, Четана»…Никогда не забуду этого. С трудом выбираясь из сна, я слышала его голос. Он пришел к нам через комнату, соединяющую наши номера. Оказалось, что он хочет есть. Он с энтузиазмом направился к пустым тарелкам, которые я вчера не убрала, потому что очень устала. «Нет, Ошо, это вчерашняя еда», – сказала я и понеслась искать Мукти. У нее всегда что-нибудь было в одном из тех огромных куполообразных мешков, которые она вечно таскала с собой. Путешествуя на частных самолетах, Ошо любил экспериментировать с едой. Например, однажды он открыл для себя кексы, которые поедал с превеликим удовольствием. А потом «превеликое удовольствие» выпало и нам – искать точно такие же кексы. Когда он был в Мекленбергской тюрьме, ему давали йогурты «Йопле», и он их так полюбил, что много лет после этого нам приходилось договариваться с американской компанией, чтобы нам их присылали.

В полетах он много времени проводил в душе, экспериментируя с различными сортами мыла и кремов. Однажды он обнаружил спрей «Эвиан» (это ключевая вода, которая холодит, когда вы брызгаете ее на лицо) и потом много лет использовал только ее. У него было потрясающее умение влюбляться в вещи, которые только что исчезли с рынка, или производящая компания которых обанкротилась.

Когда ему что-нибудь нравилось, он ценил это по-настоящему. В Орегоне в одном из небольших магазинчиков мы купили кондиционер для волос «Кул Минт». Ошо он очень понравился, поскольку приятно освежал голову. После этого Ошо использовал только его. Первого флакона ему хватило на несколько дней. Когда же мы захотели купить еще, то выяснилось, что этот кондиционер делается в Канаде, а в Америке продается исключительно в Бенде, в Орегоне. Мы договорились с канадской компанией, что они будут присылать ящики «Кул Минта» в Германию, а уже оттуда наши саньясины станут переправлять их в ту часть света, где в это время будет Ошо.

Он очень любил зеленый ментоловый крем «Мила Мурсси», но его тоже хватало лишь на несколько дней. Этот крем был куплен в Лос-Анджелесе, в маленьком магазинчике, который вскоре после этого закрылся. Ошо был самым ценным клиентом владелицы этого магазина, и нам удалось договориться с ней продать нам все остатки крема и написать рецепт, чтобы мы могли его делать сами.

Саньясинам, снабжающим Ошо всем необходимым, часто приходилось нелегко. Мы искали товары по всему миру. Но мы, конечно, ничего не говорили Ошо, мы знали, что он скажет, что не хочет никого затруднять. Своими речами он будоражил весь мир, но это было совершенно другое дело.

Нам доставляло огромную радость дарить ему шампуни или мыла, которые ему так нравились. Мы видели, как загораются его глаза, и с удовольствием слушали, как он с энтузиазмом восклицает: «Мне это очень нравится!». На самом деле, он был простым человеком и ничего от нас не требовал.

Через несколько дней нашего пребывания в «Ритце» мы поняли, что если кто-то и будет искать Ошо в Лиссабоне, то первым делом отправится в этот отель. Поэтому Анандо нашла красивую безлюдную гостиницу (мы вновь попали в межсезонье) неподалеку, в небольшом городке под названием Эсторил. Мы планировали выехать из отеля ночью, потихоньку спуститься через черный вход в гараж. Мы с Анандо, Хасьей и Мукти должны были ждать Ошо в коридоре, затем быстро пройти с ним в заранее вызванный лифт, чтобы ни гости, ни работники отеля его не увидели. Когда же он появился в коридоре немного раньше намеченного времени, в своей белой «пижаме» и с длинной развевающейся бородой, Анандо в шутку попыталась убедить его надеть шинель с поднятым воротником и шапку с опущенными полями.

– У вас не получится меня спрятать, – сказал он.

Тогда Вивек попыталась на него повлиять, но он заявил:

– Нет, нет, они не узнают меня без моей шапки!

Я уехала в первой машине, Ошо должен был ехать следом в «мерседесе». Мы боялись американских агентов или журналистов, которые вполне могли разыскивать Ошо, поэтому мчались по узким извилистым улочкам, совершая немыслимые пируэты по темным аллеям, пытаясь таким образом сбить с толку наших возможных преследователей.

Позже Анандо рассказывала, что в отличие от нас, трясущихся от страха и измученных беспокойством, Ошо был полностью расслаблен. У него не было ума, который мог думать о будущих проблемах и неприятностях. Войдя в гараж, он улыбнулся служащим и поприветствовал их намасте. Они же уставились на него, открыв рот.

Хасья и Анандо старались побыстрее довести Ошо до машины, но он вдруг остановился. Повернувшись к Хасье, он начала рассказывать ей, какой прекрасный коврик был у него в его ванной, в отеле. Он был такой удобный, что Ошо мог стоять на нем босыми ногами.

– Ошо, пожалуйста, садись в машину! – умоляюще произнесла Хасья.

Он сделал еще несколько шагов. «Да, тот коврик был действительно хорош. Было бы здорово, если бы на новом месте у меня был бы такой же».

Через два часа мы прибыли в новый отель и как можно тише поднялись по широкой лестнице туда, где были наши комнаты. Я тут же стала распаковывать вещи, и напрасно. Оказалось, что в комнате Ошо пахнет какими-то испортившимися духами, чего раньше мы не замечали. У Ошо начался приступ астмы.

Деварадж, конечно, дал ему лекарство, но единственным приемлемым выходом было вернуться назад в «Ритц». В два часа ночи Вивек позвонила Хасье и Джайешу и попросила забрать Ошо. Мы на цыпочках спустились вниз и тихонько прошли мимо владельцев, заснувших у телевизора. У дверей отеля нас уже ждала машина. Но я не поехала. Я осталась, чтобы утром найти подходящее объяснение нашему странному поведению и уладить возможные недоразумения.

Еще через несколько дней мы нашли для Ошо дом в горах. Каких-либо других построек там не было, только высокий замок с золотой куполообразной крышей, а внизу лес. Сосновый бор! Дом стоял прямо посреди этого соснового рая. Наконец-то у Ошо появилась возможность гулять в лесу – то, что мы ему обещали целых четыре года в Раджнишпураме.

Сосновый лес был не только в конце дороги в Раджнишпураме, но и в конце нашего кругосветного путешествия.

Мы купили для Ошо новую мебель, а старую сложили в другой части дома. Мы вычистили его комнаты и обустроили их в стиле дзен. В ванную мы положили коврик, привезенный из отеля «Ритц». Из его спальни можно было выйти на балкон, который, по сути, был уже частью леса. Ошо любил на нем обедать и ужинать. Очень часто он работал с Анандо на балконе. Когда мы приехали, Ошо ходил по дому и решал, что и как можно было бы улучшить. Плавно поведя рукой в сторону бассейна, он предложил развести в нем лебедей. Немногим позже с Ямайки приехали остальные наши друзья. Казалось, что мы были готовы начать все заново. Но этого не произошло.

Я уже больше ни на что не надеялась. Несмотря на то, что мы постоянно смотрели усадьбы и дворцы, выставленные на продажу, да и с визой каждый раз уже почти все было в порядке, я чувствовала себя измотанной.

Мы обустроили комнату, где Ошо мог проводить дискурсы, но он все время сидел на балконе, любуясь многовековыми соснами.

Примерно через десять дней погода изменилась. С гор спустился туман и поглотил лес. Ошо позвал Анандо к себе и сказал:

– Смотри, в мою комнату влетело облако.

Туманы были вредны для здоровья Ошо, у него вновь начались приступы астмы. Поэтому он больше не мог сидеть на балконе и был вынужден запереться в комнате. Так он и не выходил больше оттуда до самого конца нашего пребывания в Португалии.

Я слышала, как позже он сказал Нилам, что был чрезвычайно разочарован странными португальскими вибрациями – они совершенно не годились для медитации.

Мы жили в лесу уже больше месяца, специально скрываясь от любопытных глаз газетчиков и журналистов, чтобы спокойно оформить все необходимые иммиграционные документы до того, как они к нам нагрянут и разнесут весть о местонахождении «секс-гуру», и все опять сойдут с ума.

Но на самом деле, прятать Ошо от всего мира было неправильно. Бриллианту необходимо переливаться всеми цветами радуги для каждого, кто захочет им любоваться. Именно поэтому Ошо уехал из Индии. Мы повезли Ошо в кругосветное путешествие в надежде найти место, где он мог бы встречаться с людьми и проводить беседы. Ему нужно было совсем немного – иметь возможность делиться с людьми своей мудростью.

Все эти недели я провела в постели, поскольку у меня странным образом опухла нога. Причины, которые так и не были выяснены, могли быть самыми разными – от укуса какого-нибудь ядовитого насекомого до остеомиелита. Я лежала и наслаждалась видом цветущего каштана, растущего прямо у моего окна и переливающегося, словно золото. То и дело раздавались резкие щелчки: «щелк, щелк, щелк». Это сосновые шишки лопались от жары и разбрасывали повсюду свои орешки.

Внутри меня поселилась печаль. Но это не значит, что я все время грустила. Все вместе мы были очень счастливы, совершенно не отказывая себе в удовольствиях, например, в еде! Мы устраивали совместные пиршества, сидя за длинным деревянным столом на балконе. Наш дом стоял на горе, и с балкона с одной стороны открывался чудесный вид на долину, а с другой – был виден замок. Или же мы рассаживались в великолепной столовой вокруг огромного дубового стола. Я постепенно исследовала местность и плавала в бассейне, когда рядом не было никого, кто мог бы отправить меня обратно в постель. Так мы прожили целый месяц.

Но потом к нам нагрянула полиция. Восемь полицейских на двух машинах по извилистой дороге подъехали к нашему дому. Сначала они сказали, что заблудились. Естественно, это было откровенной ложью. Уже через пять минут они захотели осмотреть дом, заявив, что мы какие-то подозрительные туристы: никуда не ходим, ничего не видим. А у Португалии и так много проблем с наркодилерами и террористами.

Я пошла к себе и переоделась в подходящую для тюрьмы одежду. И хотя я все четко осознавала, мои ноги превратились в трясущееся желе. Это было неожиданно и неприятно. Со мной никогда такого не бывало. Прежде я не ощущала нервозности в теле и думала, что уже привыкла к подобным поворотам судьбы. Я поняла, что еще чуть-чуть, и я сорвусь. Напряжение последних десяти месяцев довело меня до предела.

Я пошла к выходу. Анандо разговаривала с полицейскими. Они ушли, но на следующий день вновь вернулись. С этого момента они установили за нами круглосуточное наблюдение. Рядом с нашими воротами постоянно стояла их машина.

Ошо сказал, что хочет вернуться в Индию. Мы позвонили Нилам в Италию и попросили ее приехать, организовать переезд и сопровождать Ошо в Индию. «Мои дни сочтены. Я скоро не смогу пользоваться своим телом, уж очень это больно. Но я не могу оставить все как есть, моя работа еще не выполнена».

И вот настал день его отъезда. Когда Ошо спускался по лестнице, мы стояли в маленьком коридоре перед выходом, Миларепа играл на гитаре. В песне мы изливали всю любовь к Ошо, к этому хрупкому и вместе с тем могущественному человеку. Если нам суждено расстаться с ним навсегда, то пусть этот момент будет прекрасным. Я не хотела, чтобы Ошо видел мои страдания, мне хотелось, чтобы он понял, что один из многих даров, которыми он нас осыпал и которые мы с благодарностью приняли, это был дар умения праздновать бытие, что бы ни происходило. И неожиданно для меня самой во мне что-то поменялось, произошла алхимическая реакция, моя грусть превратилась в глубочайшее принятие. Я танцевала так, как никогда прежде. Расставание похоже на смерть. Как же часто я с этим сталкивалась раньше? Через сколько смертей мне пришлось пройти? И каждый раз я остро переживала разлуку, оставаясь один на один с неизвестностью.

«Взгляни на деревья, – сказал Ошо Нилам, – налетает сильный ветер, и кажется, что деревья вот-вот упадут. Но этого не происходит. Для деревьев, для растений ветер – это своего рода испытание, проверка на прочность. Смогут ли они расти дальше? После урагана их корни становятся сильнее и еще глубже проникают в землю.

Ты можешь думать: „Это растение слишком мало; сильный ветер вырвет его с корнем“. Но нет, если растение принимает ветер, оно сливается с ним, становится с ним единым целым. Так оно выживает. И не только выживает, но становится гораздо увереннее в своем желании жить. Оно начинает расти быстрее благодаря силе, которой с ней поделился ураган.

Но если дерево или растение не станет гнуться туда, куда его клонит ветер, то оно не выдержит напора и сломается. Если не сейчас, то в следующий ураган, потому что внутри у него нет глубинной потребности жить, оно не знает законов существования: если ты принимаешь происходящее, если ты идешь вместе с существованием, то оно тебя обязательно защитит. Ломает нас борьба».

Ошо долго танцевал с каждым из нас, двигаясь через весь дом на веранду, а затем к машине. И даже Рафия, у которого в руках был фотоаппарат, не смог удержаться, чтобы не потанцевать с Мастером. Только Вивек отказалась танцевать. Она со слезами бросилась к Ошо – то был ее уникальный танец.

Мы проводили Ошо до аэропорта. Там мы забрались на крышу терминала и смотрели на самолет, который вот-вот должен был увезти нашего Мастера.

Когда Маниша писала книгу{ Джулиет Формен. Один человек против всего безобразного, устаревшего человечества.}, Джон очень красиво описал ей свои чувства. Он сказал:

– Для меня этот мировой тур стал чрезвычайно важной точкой отсчета. Именно тогда я увидел Ошо в контексте всего мира, и все это время Ошо оставался именно таким, каким, по словам самого Ошо, должен быть человек дзен: простым и совершенно обычным.

Джон знал нескольких калифорнийских так называемых духовных лидеров «Новой эпохи». Все они только и твердили: «Я такой возвышенный!», «Жизнь прекрасна, не так ли?», «Я пребываю в единении со всей вселенной». Но это были лишь интеллектуальные рассуждения. Джон провел с Ошо довольно много времени, и Ошо мог бы сказать такое не раз – например, когда его арестовывали на Крите. Но он не сказал: «Простите их, они не ведают, что творят». Или когда он был в английской тюрьме, он не стал высокомерно заявлять: «Несмотря на этих идиотов, я все равно чувствую себя в единстве со вселенной». Когда его выдворяли с Ямайки, лишь потому, что у него была «плохая репутация», он не стал нести всякий бред типа: «Я возвышен, а эти люди так низко пали». Он лишь хотел стакан молока, или чтобы кто-нибудь объяснил, зачем ему приносят кашу на завтрак, или чтобы ему сказали, который час…

Самолет выехал на взлетную полосу, взревел моторами и, в конце концов, понесся в неизведанную даль. Мы стояли молча, превратившись в единый монолит тишины. Я видела, как Ошо помахал нам рукой, когда был уже высоко в небе. Два слова сорвались с моих губ… «пустая лодка»…

Я словно плыла в пустой лодке по бескрайнему океану.

Глава 16

Отношения

После отъезда Ошо в Индию я целый месяц провела в Лондоне. Тогда нам казалось, что через месяц будет безопаснее попробовать въехать в Индию снова. Вивек уехала на две недели раньше меня. Позже она рассказала, что в тот день, когда я должна была прибыть в Индию, она сказала Ошо, что очень беспокоится, поскольку от меня не было никаких вестей. Ошо лишь усмехнулся. Я приехала вовремя.

Ошо жил в доме Сураджа Пракаша, принявшего саньясу много лет назад. Сурадж был с нами в Раджнишпураме. Индийские ученики Ошо, прошедшие через Раджнишпурам, приобрели зрелость, и это отличало их от остальных индусов. Казалось, они идеально сочетали в себе черты Запада и Востока и являли собой того самого «нового человека», о котором так много говорил Ошо.

Первые несколько недель в Бомбее я жила вместе с Миларепой в комнате, которая была в два раза больше моей прачечной.

Ошо вновь начал проводить дискурсы по вечерам. Он беседовал с группами примерно в сто человек. По мере прибытия западных учеников народу становилось все больше и больше. Многие из них не виделись с Ошо с тех пор, как он уехал из Америки. Цикл бесед назывался «За пределами просветления». В то время я не вполне понимала, что значит «просветление», а уж то, что выходит за его пределы, было для меня совсем туманным. При одной мысли об этом у меня начинали вскипать мозги! Я все еще была в начале своего путешествия. По крайней мере, мне так казалось. Отношения с Миларепой были для меня куда важнее просветления. Поэтому я решила ненадолго свернуть с пути и заглянуть в долину «Отношения». Я хотела увидеть, насколько Ошо помог мне понять, что заставляет мужчин и женщин сходить друг по другу с ума.

Сотни раз на даршанах и дискурсах Ошо говорил о проблемах отношений. Складывалось впечатление, что это было самой главной проблемой западных учеников. Именно в этом месте их энергия отклонялась от естественного развития и вновь и вновь текла по одному и тому же замкнутому кругу. Очень давно, еще на даршанах в Пуне, каждый вечер перед Ошо садилась какая-нибудь пара и рассказывала о своих бедах. Он слушал их с бесконечным терпением и разными способами пытался до них донести, что не стоит принимать все слишком близко к сердцу, а вместо этого следует развивать любовь и учиться понимать друг друга как можно глубже. Иногда он давал нам техники, которые мы могли делать в паре.

В те годы у меня был роман с медитацией, и я не понимала, как это люди так легко сбиваются с пути. Медитируя, я чувствовала себя такой счастливой, такой самодостаточной, что мне попросту не нужен был никто другой. Однако в жизни должен быть баланс. Ошо не хотел бы, чтобы мы жили как монахи и монахини. К тому же естественное желание никуда не делось, а бороться с ним с помощью интеллектуальных концепций вроде: «Я медитирую, поэтому мне никто не нужен», было глупо. От этого оно только росло. «Если воздержание и одиночество приходят к вам сами собой, если для вас это естественно, то это совсем другое дело. Нужно доверять и исследовать все, что случается с вами спонтанно». Естественный период моего одиночества продлился около года или двух, и затем я вновь переключилась на отношения.

Я считаю, что отношения возникают тогда, когда огонь любви гаснет, но двое остаются вместе, опираясь на потребности, привязанности и надежды, что когда-нибудь пламя разгорится снова. А пока они будут бороться друг с другом за власть, искусно подсчитывая, кто, кому и что должен. Нужно быть невероятно осознанным и смелым, чтобы увидеть тот переход, когда любовь превращается в отношения, и вовремя разойтись, чтобы в итоге остаться друзьями.

Для меня важнее всего жить полной жизнью, исследовать глубины своего внутреннего мира и заниматься творчеством. Если любовные отношения помогают мне в этом, то я их приветствую и иду в них. Мне все равно, каким образом двое остаются вместе. Я не придаю абсолютно никакого значения бракам, которые «свершаются на небесах» и длятся вечно, потому что убеждена, что это невозможно. Да, в мире существуют исключения, но я их пока не встречала.

Монахи и духовные искатели прошлого, да и нынешние тоже, отрекаются от любви и секса. Они закрываются от противоположного пола, и я понимаю, почему: стоит только влюбиться, как сразу возникает куча проблем. Эмоции вроде гнева, ревности и многие желания, о которых я предпочла бы забыть навсегда, вдруг всплыли на поверхность во всем своем безобразном великолепии.

Быть с Ошо и позволять себе жить полноценной жизнью – это огромный вызов. Ничего не отрицается, наоборот: добавляется важная вещь – осознанность. Ошо делился с нами своей мудростью, а потом уходил в тень, давая нам полную свободу выбора. Мы могли слышать его слова, а могли пропускать мимо ушей. Он верил, что если мы не понимаем чего-то прямо сейчас, то жизнь сама нас научит. Рано или поздно мы все равно станем разумнее и поймем его. Он вообще не вмешивался в жизнь своих учеников.

С тех вершин, с которых Ошо смотрел на нас, наши жалкие потуги наверняка казались ему смешными. Мы вновь и вновь бросались в омут отношений и ходили по одному и тому же замкнутому кругу. Я слушала его, и все казалось таким простым! Почему мы не можем просто любить, почему нам все время нужно страдать? Думаю, дело в зависимости. Мы впадаем в зависимость, когда используем другого человека, чтобы не смотреть в лицо собственному одиночеству. Мне всегда было трудно принять то, что Ошо говорил об отношениях, потому что это противоречило моей глубочайшей обусловленности. Например, во всех наших песнях только и поется: «МОЙ мужчина», «МОЯ женщина». Мне потребовалось много лет, чтобы научиться воспринимать другого как абсолютно свободную личность, не принадлежащую никому.

Ошо говорил:

«Свобода приносит столько радости. Ваш любимый наслаждается свободой, вы наслаждаетесь свободой. Вы можете встречаться, можете расстаться. Может быть, когда-нибудь вы встретитесь еще. И тогда… Все исследования отношений указывают на одно определенное явление, о котором до сегодняшнего дня было не принято говорить в обществе. И даже сейчас, когда я о нем говорю, повсюду я встречаю осуждение. Когда ваш мужчина начинает интересоваться другой женщиной, это не значит, что он вас разлюбил. Это, скорее всего, означает, что его вкусы изменились.

В новом мире, строительству которого я посвятил всю свою жизнь, не будет браков, будут лишь люди, любящие друг друга. До тех пор, пока им будет хорошо вместе, они будут вместе. Как только они почувствуют, что вместе уже слишком долго, они могут внести в свою жизнь какое-то разнообразие. И не нужно будет печалиться, не нужно злиться. Нужно лишь глубокое принятие собственной природы» («Золотое будущее»).

На Востоке совершенно нормальным считаются браки по расчету, хотя, конечно, сейчас они уже вышли из моды. С помощью таких браков люди пытались избежать неопределенности, свойственной любви. Теперь же люди придумали брачные узы.

Ошо говорил:

«Старые браки не увенчались успехом. Новые тоже, потому что новые браки – это лишь реакция на то, что было раньше. Люди женятся не потому, что понимают друг друга, а просто потому что раньше жениться по любви было нельзя, а теперь можно.

Вы вообще не знаете, что такое любовь. Вы просто видите красивую женщину или симпатичного мужчину, видите стройную фигуру и думаете: „Боже мой, я влюблен!“ Такая любовь продлится недолго. Через два дня эта красивая фигура, которую вы видите двадцать четыре часа в сутки, вам надоест. Вам станет скучно. Одно и то же тело… вы уже исследовали его вдоль и поперек. Вновь и вновь одна и та же география. Вы начинаете чувствовать себя идиотом. Ради чего?

Браки по любви, романтические браки себя не оправдали. А причина в том, что вы не умеете ждать, вы не даете любви времени, вы не дожидаетесь, пока она случится.

Вам нужно научиться такому медитативному состоянию, как ожидание. Тогда любовь перестанет быть страстью, перестанет быть отчаянным желанием. Тогда любовь не будет замешана на сексе. Вы научитесь чувствовать, как ваши сердца бьются в едином ритме. Дело не в красивом лице или стройной фигуре. Это нечто гораздо более глубокое. Это гармония.

Если ваша любовь вырастает из гармонии, значит, ваша жизнь состоялась, вы счастливы и удовлетворены. А любовь становится лишь глубже, потому что не зависит от внешних обстоятельств. Такая любовь ориентирована на внутренний мир. Она не зависит от носа, от того, большой он или маленький, она зависит от внутреннего ощущения единства двух сердец, от осознания того, что они бьются в едином ритме. И наполненность этого ритма нарастает, вы можете исследовать все новые и новые глубины и пространства. Секс может быть частью этого, но не всем. Секс может случаться, а может и не случаться вовсе. Любовь больше, чем просто секс.

И не важно, молод ли человек, которого вы любите, или он глубокий старик» («За пределами просветления»).

На даршане в 1978 году я спросила Ошо о том, каким было мое основное свойство. Как-то раньше Ошо говорил, что, в соответствии с теорией Гурджиева, путешествие внутрь может начаться только после того, как человек познает свое основное свойство. Я же не могла понять, каково оно, это мое основное свойство, поэтому обратилась к Ошо. Вот что он мне ответил:

«У тебя хорошее свойство – любовь. Мм? Запомни это. Любовь может как сильно ранить, так и вознести тебя на вершины. Тебе нужно быть очень и очень внимательной, ведь любовь – наша основа. Если человек наблюдает за энергией любви, тогда все идет хорошо. Твое свойство прекрасно, но тебе нужно быть по-настоящему бдительной. Всегда люби нечто большее, чем ты сама, и тогда у тебя не будет проблем. Всегда люби нечто большее, чем ты. Люди стремятся любить то, что меньше их. Тогда они могут доминировать. Это дает им чувство собственного величия, их эго довольно. Но как только они начинают растить эго, они не могут любить, и их жизнь превращается в ад.

Любовь больше, шире, просторнее, это то, в чем ты можешь потеряться, это то, чем ты не можешь управлять. Она может владеть тобой, но владеть ею ты не можешь. В любви эго исчезает, а когда любовь освобождается от эго, она превращается в молитву».

Его ответ показался мне очень загадочным, и, чтобы понять его, мне нужно было обратить все свое внимание на феномен любви как таковой, на энергию, свободную от биологического притяжения. Любить любовь как таковую, потому что энергия гораздо больше, чем я. Я не могла дотронуться до любви, не могла ею манипулировать или как-то ее контролировать. Она должна завладеть мной. Тогда смысл ответа Ошо был мне совершенно недоступен, но со временем я все поняла.

Много лет я жила рядом с Ошо, у меня не было мужчины, и я была счастлива, полагая, что переросла любовные страсти раз и навсегда. То было легкое, спокойное время, но, снимая с себя маску за маской, я оказывалась все ближе и ближе к самым корням моих желаний.

В первую неделю нашего пребывания в Раджнишпураме я стояла возле разваленной сараюшки. Неожиданно неподалеку от меня остановился грузовик. Из кузова выпрыгнула, по меньшей мере, целая дюжина мужчин. Они направились в столовую.

Все они были одеты в джинсы, бутсы и ковбойские шляпы. И все же один из них был не похож на остальных. Я видела только их спины, но… Я увидела, как он идет, и влюбилась. Его звали Миларепа. В тот день после обеда мы пошли прогуляться по округе, и я вернулась к стирке только после вечернего чая. Это было началом семи лет несбыточных грез и мечтаний.

Миларепа обладал чувством свободы, к которой я сама стремилась. Но под воздействием собственной биологии я не обращала взгляд внутрь себя. Я постоянно пыталась заполучить и удержать нечто внешнее, и Миларепа не упускал шанса меня помучить. Он очень любил женщин – многих женщин. Я же поняла, что сконцентрирована только на нем. Я в нем потерялась. Я знала, что это наваждение, но ничего не могла с собой поделать. Очень часто, пробираясь среди гор к его дому, взбираясь по скользким, заснеженным склонам к тому месту, где он жил, я говорила себе: «Не делай этого, не ходи к нему» и все-таки продолжала идти вперед, словно в глубоком трансе я переходила от одного несчастья к другому.

Ошо узнал о моей связи от Вивек и однажды на дискурсе сказал:

– У Четаны есть друг, Миларепа. Миларепа Великолепный! Хотя в сущности он всего лишь убийца женщин. Он убивает их тут и там, повсюду. А я даже его не знаю!

Он продолжал шутить о том, как постоянно ищет Миларепу, когда проезжает на машине мимо саньясинов. Кто же этот разрушитель женских сердец? Ошо хотел взглянуть на него, но ему это все никак не удавалось.

– Кто такой Миларепа? – спрашивал Ошо. – Он наверняка похож на лорда Байрона. У него столько женщин, но ни одна из них не чувствует себя уязвленной. Они все понимают, что он из тех, кем нельзя завладеть («Библия Ошо»).

В итоге после этой шутки, которую услышала вся коммуна, я лишь еще больше стала бояться потерять Миларепу. Им тут же заинтересовались все женщины. Кто же это такой?! Даже много лет спустя к нему подходили женщины и говорили: «А! Так ты и есть Миларепа. Всегда мечтала с тобой познакомиться».

Каждый раз, когда я оставалась с Ошо наедине и либо приносила ему чай, либо сопровождала его в машине, он спрашивал меня о Миларепе. Ошо посмеивался, когда я рассказывала ему об очередном увлечении моего возлюбленного и о моей печали. Много раз я задавала Ошо один и тот же вопрос: «Может, мне стоит расстаться с Миларепой?» Но Ошо всегда отвечал: «Нет». Однажды я спросила, почему, и Ошо ответил: «Нет, потому что тебе будет его не хватать». – «Но это продлится недолго», – возразила я. «Ему тоже будет тебя не хватать…» – добавил Ошо. Что мне оставалось делать?

В своем упрямстве я хотела «пройти через все» с одним мужчиной. Я не видела смысла в том, чтобы менять партнеров. После медового месяца все равно возникают одни и те же проблемы. Я слышала, как Ошо говорил, что партнер здесь не при чем, корень проблемы нужно искать в самом себе. От смены партнеров личные проблемы не исчезают.

«Вы просто меняете экран, а проектор остается прежним. Вы можете менять экраны сколько угодно. Они могут быть лучше, больше, шире, но разница будет невелика, ведь проектор все тот же, соответственно, и кино все то же.

Вы и есть этот проектор, вы и есть этот фильм. Вы проецируете одно и то же, только на разные экраны. Дело не в том, какого качества экран перед вами. Как только вы это поймете, вы увидите, что вся ваша жизнь – майя, магическое шоу. Ответы внутри вас. Снаружи проблем не существует. Снаружи вообще ничего нет. Прежде всего, нужно понять, что все внутри, и тогда проблемы переместятся в нужное место, туда, где их действительно можно решать. Иначе вы так и будете смотреть не туда и ничего не сможете изменить». Хотя, конечно, я не думаю, что нужно поддерживать неудачные отношения.

Мое упрямство сделало меня печальной. Теперь-то я понимаю, что глупо было тратить время на несчастье. Жизнь с огромной скоростью движется в неизведанное, и случиться может все что угодно. Конечно, легко сказать, да трудно сделать. Трудно помнить об этом постоянно. Но если забывать, жизнь постепенно выскальзывает из рук, и, оглядываясь назад, можно лишь сказать: «Если бы только я помнила о том, что „и это тоже пройдет…“»

Однажды Вивек с горечью в голосе сказала, что ее любовный роман закончился. Тогда я сказала Ошо: «Со временем у нее все наладится». – «Время не при чем, – возразил Ошо. – Время нужно, только если живешь в прошлом. Если живешь настоящим, то можешь отбросить все несчастья прямо сейчас».

Однажды вечером мы гуляли с Миларепой среди гор. Светила полная луна, на землю хлопьями падал пушистый снег. Было так хорошо! Еще никогда я не ощущала себя такой расслабленной. Между нами чувствовалась настоящая близость. И вдруг он сказал, что хочет провести этот вечер в одиночестве. Меня чуть не разорвало на части оттого, что, с одной стороны, я восхитилась его смелостью и желанием делать именно то, что он на самом деле хочет, а с другой – я вскипела от возмущения, потому что это было совсем не то, чего хотела я.

Через полгода совместной жизни мы решили поехать отдохнуть и просто шикарно провели целый месяц в Калифорнии. Туда же из Англии приехали мои родители, и несколько дней мы были с ними. В тот раз я заметила, насколько далеко отошла от «общественных норм»: мостов, соединяющих меня с родителями, почти не осталось. Кроме любви, конечно. Но ее можно выражать только молча. Отец спросил меня, хочу ли я детей, потому что есть только одна радость в жизни – это дети. Я сказала: «Нет, сначала мне нужно родить саму себя. У меня нет времени на воспитание ребенка». Я сказала ему, что мир и так уже перенаселен и что на земле есть по крайней мере несколько тысяч людей (саньясинов), которые не хотят вносить вклад в это безумие. Они улучшают качество жизни, а не ее количество. Очень редко можно было встретить саньясина с ребенком. Все религии мира пытаются увеличить число своих сторонников, заявляя, что предохраняться грешно. Им наплевать на то, в каких условиях живут люди, им важно лишь увеличить свою паству.

То, что случилось с моим материнским инстинктом после того, как я начала медитировать, удивило, прежде всего, меня саму. Когда мне было двадцать лет, я родила ребенка. Но поскольку я была не замужем и не могла его содержать, обеспечив ему ту королевскую жизнь, какую хотела, я отдала его на усыновление. Потом я сильно переживала и страдала долгое время. Я даже обратилась за помощью к одной христианской монахине, поддерживающей незамужних матерей. Вот все, что она смогла мне сказать: «Надеюсь, это послужит тебе уроком!»

У меня необычайно сильный материнский инстинкт (для тех, кто разбирается в астрологии, – у меня Солнце в Раке прямо в середине неба). Я решила, что как только встану на ноги и смогу себя обеспечивать, у меня будет пятеро детей – с мужем или без мужа – мне было все равно. Беременность и роды оказались самым чудесным событием в моей жизни. Я ощущала единство с землей и чувствовала себя превосходно. Я считала аборт убийством, и право ребенка на жизнь было для меня выше материнского такого же права. Но после нескольких недель Динамической медитации мой материнский инстинкт бесследно исчез. Не осталось ни мыслей, ни переживаний – ничего. С того дня все мое внимание было направлено на рождение самой себя. К тому же я обнаружила, что медитация дает мне то же чувство единения со всем сущим, что и беременность. Поддерживать любовные отношения с мужчиной в коммуне – куда интереснее и труднее, чем строить семейные отношения в рамках общественных норм. Круг друзей в коммуне гораздо больше и разнообразнее, поэтому у двоих людей нет такой уж жесткой необходимости быть все время вместе только из-за страха остаться в одиночестве. Среди стольких людей, стремящихся стать более любящими и понимающими, гораздо легче отказаться от своих страданий и лишь весело смеяться над назойливой ревностью и непреходящим желанием обладать другим. Если любовь проходит, то самое большее через несколько недель переживания иссякают, тогда как в обычном обществе, в котором постоянно чувствуешь себя чужим, жалеть об утраченных отношениях можно годами. К тому же задачей общины было помочь человеку осознать его абсолютное, тотальное одиночество. Знаю, это кажется противоречивым, но только на первый взгляд. Живя в коммуне, я чувствую, что могу быть самой собой, мне не нужно подстраиваться под общепринятые правила совместной жизни. Здесь можно выражать себя спонтанно и быть уникальной, и все окружающие лишь поддерживают тебя в этом. Если мне хочется побыть в тишине и не обращать ни на кого внимания, то никто не станет мое желание осуждать.

Когда Раджнишпурам закрыли, мы с Миларепой оказались в разлуке и очень скучали друг по другу. Он присоединился к нам в Уругвае, и оттуда мы вместе поехали в Португалию, затем в Англию и в Индию. Наши отношения были выгодны для Ошо.

Когда Миларепа приехал в Уругвай, Ошо спросил Вивек:

– А он привез с собой гитару? Чем еще он занимается?

– Больше ничем. Он только и умеет, что играть на гитаре и гоняться за женскими юбками, – ответила она.

– Спроси у него, играет ли он на гитаре? – попросил Ошо. – Если нет, то ему следует начать, а бесконечные ухлестывания за женскими юбками могут плохо сказаться на его здоровье. Пусть хоть для разнообразия время от времени играет на инструменте.

– Но он не взял с собой гитару. Думаю, ему нужно ее подарить. Он все потерял. Теперь он не боится что-то потерять и может спокойно волочиться за женщинами… («За пределами психологии»).

Он и вправду волочился за многими. Его привлекла Вивек, и они собирались провести вместе ночь. Когда Ошо спросил меня, почему я выгляжу такой подавленной, я обо всем ему рассказала. Ошо же возразил, что если уж мы не можем позволить нашим любимым наслаждаться свободой и проводить время с тем, с кем им хочется, тогда получается, что мы ведем себя абсолютно точно так же, как и все остальные люди в этом мире. «Если не здесь наслаждаться свободой, то где еще?» Горькая правда этого утверждения задела меня, я отвернулась и все поняла, или, скорее, увидела вещи в правильном свете. Если Ошо может дарить нам столько любви и терпеть все наши выходки, то уж я-то точно могу хотя бы расслабиться и не делать из мухи слона, если двое моих друзей хотят побыть вместе.

Много раз я напоминала себе, что живу в коммуне не для того, чтобы выйти замуж или построить идеальные отношения с каким-либо мужчиной. Если бы я хотела именно этого, то могла бы спокойно остаться дома в Корнуолле и нарожать детей какому-нибудь симпатичному фермеру или рыбаку.

Мы жили в Бомбее, и где-то через полгода я стала замечать, что между Миларепой и Вивек как будто кошка пробежала. Они не выказывали большого интереса друг к другу с тех пор, как мы уехали из Уругвая. Вивек была счастлива с Рафией. Но сейчас Рафии рядом не было, и я ощущала, что между ней и Миларепой существуют какие недомолвки, атмосфера была напряженной. Чувствовалось, что их что-то гнетет. Поэтому однажды вечером я собралась и уехала ночевать к друзьям. На следующий день Миларепа с Вивек выглядели окрыленными, между ними все наладилось. Я так и не сказала им, что в ту ночь просто ушла с дороги. Они тоже мне ничего не сказали. Но, сделав своих друзей счастливыми, я успокоилась. Что-то внутри меня изменилось.

Я слышала, как во время дискурсов Ошо говорил, что его люди поддерживают отношения друг с другом через него. Так и есть. Меня вдохновляла любовь Миларепы к Ошо, и моя любовь становилась лишь сильнее. В конце концов мы – два искателя на Пути, и то, что мы встретились, – это своего рода бонус, небольшое экстравагантное шоу со стороны существования. Когда двое разделяют любовь к такому человеку, как Ошо, буквально изливающему на них свою любовь, тогда отношения приобретают все новые и новые измерения. Каждый ответ Ошо на стихотворение или вопрос Миларепы затрагивал меня гораздо глубже, чем если бы я сама о чем-то спросила.

И хотя мы с Миларепой были вместе уже семь лет, жили мы в разных местах. У каждого из нас был свой дом. Возможно, именно поэтому наши отношения длились так долго. Однако когда мы вернулись в Индию, мы поселились в одной квартире. Наша совместная жизнь оказалась довольно трудной. Нам обоим не хотелось расставаться, но и вместе нам было тяжело.

Думаю, что ни одной паре не стоит жить друг с другом дольше, чем несколько дней во время отпуска или каких-либо праздников. Чем больше пространства между двумя людьми, тем более живой остается их любовь. Хорошо, когда у каждого есть свой дом, и нет определенной уверенности в ежедневных встречах. Есть чудесная очень старая история о том, как мужчина и женщина очень любили друг друга. Женщина хотела, чтобы мужчина на ней женился. Мужчина согласился, но при условии, что они будут жить раздельно. Оба они жили около озера, и их дома стояли на разных берегах. «Если мы случайно встретимся, проплывая на лодке мимо, или во время прогулки по берегу, это будет прекрасно».

Ошо рассказывал эту историю много раз, и она мне всегда не нравилась. Но поняла я ее только теперь.

Как-то в Раджнишпураме Ошо сказал с горечью в голосе: «Никто из вас так и не понял того, что я пытаюсь вам сказать о любви».

В первый год нашего возвращения в Индию Ошо вновь стал отвечать на вопросы, связанные с отношениями.

«…Мне совершенно не интересны ваши личные отношения, это ваш собственный кошмар. Выбираете страдать – страдайте. Но когда вы задаете вопрос, помните: я отвечаю не лично вам, а тому внутри вас, кто способен наблюдать, тому, кто не является чьей-то половиной. Обычно, когда люди жалуются на отношения, другие стремятся их утешить.

И хотя между мужчиной и женщиной постоянно возникают проблемы, за десять тысяч лет ничего не изменилось, люди не стали относиться друг к другу лучше.

Я хочу помочь вам ясно увидеть, что вы сами создаете свой собственный мир. Для меня каждый из вас – это его собственная жизнь. Вы сами пишете свой сценарий… Наберитесь же смелости, сделайте усилие и измените хоть что-нибудь.

Я бы хотел, чтобы вы развивали свою индивидуальность, чтобы вы учились быть более свободными, более внимательными и осознанными. Ваши отношения – это отличный повод для медитации. Но если вы злитесь, если сходите с ума, начинаете защищаться, то не обращайтесь с этим ко мне. Мне это неинтересно. Ваши отношения – это ваше личное дело.

Меня интересует лишь медитация. Странно, но вы очень редко задаете мне вопросы о медитации. Такое впечатление, что это для вас не главное, что ваши мысли заняты чем-то другим. Медитация в списке ваших дел стоит на последнем месте, явно не на первом. На первом месте у вас всякие глупости. Вы теряете свое и мое время» («Скрытое великолепие»).

«Без медитации любые отношения обречены на провал», – говорил нам Ошо.

На одном из вечерних дискурсов он сказал: «Пары ругаются друг с другом из-за подавленной сексуальности». Мне показалось, что в этот момент я прозрела. Я подумала, что моя сексуальность тоже подавлена. Я взяла в руки карандаш и, вложив в вопрос всю свою душу, написала Ошо. Он же на мой «очень серьезный» вопрос стал шутить и рассказал целых два анекдота про английских леди и про женщин средних лет. В конце еще прибавил, что мое заблуждение возникло из-за того, что Миларепа вновь начал заглядываться на других женщин!

– Ты живешь рядом со мной уже столько лет, как же ты можешь говорить, что твоя сексуальность подавлена? Ты испортишь мне всю репутацию!

Конечно же, он хотел помочь мне не принимать все слишком серьезно. Но я разозлилась. На следующий день, отвечая на чей-то вопрос, Ошо сказал:

– Все трудности в жизни, в любви, в отношениях возникают из-за человеческой неосознанности. Мы не ведаем, что творим, а когда понимаем, то уже слишком поздно. Что сделано, то сделано…

Вот только вчера я ответил Четане на ее вопрос, я сделал это легко, с любовью, с радостью. Я пошутил, а она обиделась – я видел. И Миларепа тоже разозлился.

Вы не понимаете, что делаете. Вы не можете управлять своими действиями, вы реагируете на происходящее автоматически. Если Четана слышала, что я сказал… я говорил ей: «Не будь такой серьезной!» Я смеялся, а она нет. Вы все смеялись, потому что это случилось не с вами. Но чем больше вы смеялись, тем ей было больнее…

В жизни каждого человека рано или поздно что-то меняется. Но важно помнить, что если вы меняете образ жизни, перемены должны происходить естественно. Это не в вашей в власти. Природа распорядилась так, что в тринадцать-четырнадцать лет вы начинаете интересоваться сексом, при этом вы ничего специально не делаете. Затем в возрасте примерно сорока-сорока двух лет биологическая функция сходит на нет. Гормоны, которые раньше вами управляли, перестают вырабатываться. И принять это очень трудно. Вы начинаете думать, что стали непривлекательными, что вам нужно сделать подтяжку.

Запад постоянно ставит природе условия, диктуя свои правила. Никто не хочет стареть. Поэтому, когда приходит время трансформации, начинают происходить странные вещи. Именно это случилось с Четаной. И это будет так вне зависимости от того, буду я шутить по этому поводу или нет. Свеча догорает, осталось всего несколько секунд, прежде чем она погаснет, и именно в этот момент пламя становится необычайно сильным. Никто не хочет перемен».

Он рассказал нам, что больные перед самой смертью очень часто ощущают себя абсолютно здоровыми, как будто болезни и не бывало. Родственники и друзья счастливы, но на самом деле такое внезапное здоровье означает лишь скорое приближение конца. Это последняя волна жизни. То же происходит и сексуальностью – последние усилия, и вот я уже только и думаю, что о сексе.

«…Когда вы взрослеете, гормоны перестают вырабатываться и интерес к сексу исчезает, но перед смертью случается взрыв невероятной силы.

Если вы пойдете к психоаналитику, он вам скажет, что вы подавляете сексуальность. Я же не могу этого сказать, потому что знаю: подобное наваждение вскоре пройдет само собой, вам не нужно ничего делать. Это просто признак того, что вы вступаете в фазу перемен. Отныне ваша жизнь станет спокойнее и легче. На самом деле, эти перемены прекрасны.

Секс – это слегка по-детски. Когда вы взрослее, обретаете зрелость, секс перестает вами управлять, и это хорошо. Вы должны радоваться, нет никаких проблем. Наоборот, наступает настоящий праздник.

На Востоке ни одна женщина не станет беспокоиться по поводу перехода от молодости к старости. Скорее, она будет невероятно счастлива, что этот безобразный демон от нее отстал и жизнь превращается в более спокойную и полноводную реку. Но на Западе люди живут в иллюзиях. Одна из них состоит в том, что есть только одна жизнь. Это создает очень много проблем. Если жизнь одна, и секс исчезает, значит, исчезаете и вы сами. Но это не так. У вас просто появляется больше возможностей, вам больше не нужно испытывать лишнее волнение. Никто больше не станет вам врать: „Ты прекрасна, поэтому я люблю тебя и буду любить тебя вечно“.

Когда сексуальная активность снижается, у вас возникают проблемы из-за иллюзии конечности жизни, а потом еще и психоаналитики или другие терапевты в один голос твердят, что секс – это синоним жизни. Якобы чем вы сексуальнее, тем полноценнее ваша жизнь. От этого, когда секс становится не таким интенсивным и постепенно исчезает из жизни, человек чувствует себя использованным картриджем и теряет смысл жизни. Вместе с сексом уходит и сама жизнь. И тогда люди пускаются во всякие авантюры: делают подтяжку лица, пластические операции, накачивают силиконом грудь. Но это глупо, просто глупо.

У людей есть потребность в близости, особенно у женщин. Но они думают, что внимание – это и есть близость. А когда на них перестают обращать внимание, они ужасно страдают. Как будто женщина может привлечь мужчину только с помощью секса. Из-за того, что мужчина в свое время не позволил ей познать другие измерения, например стать великой художницей, танцовщицей, певицей или выдающимся ученым, все, что у нее есть, – это тело. Мужчина отсек то, что сделало бы ее привлекательной не только в сексе и что помогло бы ей получать уважение и внимание в зрелом возрасте. Мужчина оставил ей только тело. Поэтому она так сильно о нем печется, разными способами пытается избежать старения, стремясь удержать мужчину около себя. Она ужасно боится, что если мужчина от нее уйдет, то обязательно найдет себе другую – моложе и красивее. Без внимания женщина умирает. Зачем жить, если больше никто на нее не смотрит? У нее не было возможности сотворить свою особенную уникальную жизнь.

Но здесь, рядом со мной, вы учитесь совершенно другому. Во-первых, необходимо научиться принимать любые естественные перемены. В молодости есть красота, но и в старости тоже есть своя прелесть. Возможно, в ней нет секса, но если человек живет в тишине, в ладу с самим собой, если он медитирует, то его зрелые годы будут отмечены особенным величием.

Любовь случается только тогда, когда человек освобождается от биологического рабства. Только тогда любовь прекрасна. И если в вашей жизни случаются подобные естественные перемены, вы должны не только принимать их, но ликовать. Наконец-то все эти глупости остались позади, теперь вы свободны от собственной биологии. Весь вопрос только в том, как вы это воспринимаете. Вы должны научиться принимать происходящее. Ваша неосознанность не позволяет вам радоваться естественной жизни. Вы все время хотите чего-то другого.

Очень хорошо, что секс уходит. Теперь тебе будет легче оставаться одной. Ты сможешь испытывать невероятное блаженство, забыть о страданиях. Вся эта игра под названием секс приносит лишь одни страдания: борьбу, ненависть, зависть и ревность. Такая жизнь не приносит умиротворения и покоя.

Но только лишь благодаря покою, тишине, благости, одиночеству и свободе вы можете наслаждаться истинным вкусом жизни.

Впервые в жизни вы можете обратить внимание на себя. Вам больше ничего не нужно от других, потому что никто, кроме вас самих, не даст вам блаженства, экстаза, бессмертия и того удивительного танца, который врывается в вашу жизнь вместе с экстазом. Никто не даст вам тишину, которая оказывается песней вашего сердца» («Приглашение»).

Этот дискурс глубоко затронул всех женщин ашрама – и молодых, и пожилых. Все, о чем говорил Ошо, касалось каждой из нас. Как всегда, Ошо ответил сразу всем, не только мне.

Мы с Миларепой жили вместе, но последние четыре-пять месяцев я не замечала, что происходит между нами. Его стали привлекать молоденькие девушки, и я потеряла покой, чувство собственного достоинства, сравнивая себя с ними и чувствуя, что, естественно, я проигрываю. У меня не было искрящегося темперамента семнадцатилетнего подростка, и мне казалось, что я какая-то не такая. Я вдруг забыла о том, что у меня тоже есть темперамент, просто другого качества. Я перестала заглядывать внутрь и стала больше обращать внимание на внешние обстоятельства.

Чтобы понять, какой стереотип относительно отношений причиняет мне столько страданий, я прибегла к помощи самогипноза. За несколькими исключениями я всегда влюблялась в мужчин, которых не очень привлекала идея постоянной партнерши. Больше всего они ценили свободу, а то, как я к ним относилась, угрожало их одиночеству. Каждый день в течение недели я ложилась на кровать и целый час себя гипнотизировала. Я обращалась к своему подсознанию с вопросом, откуда у меня возникла такая модель. Постепенно я поняла, что причиной, на самом деле, была моя мама. Ее бросил любимый мужчина, когда она была беременна мною, а когда ребенок находится во чреве, он наследует не только физиологию, но и психологию. Даже еще не родившееся дитя способно улавливать материнское настроение и эмоции. Я родилась и за первые несколько лет своей жизни крепко-накрепко усвоила то, что мужчина, которого женщина любит, обязательно ее бросит. В подростковом возрасте и затем в юношестве я постоянно влюблялась в мальчиков, которым я была неинтересна. Влюбляться в недоступных мужчин стало для меня естественным.

Поняв, что причиной моих неудач было даже не мое убеждение, а то, что думала о мужчинах моя мать, я испытала огромное облегчение. Конечно, это не значит, что в моей жизни сразу же все изменилось, но, по крайней мере, я теперь понимала, что происходит. Я все еще любила Миларепу, но при этом стала больше ценить свою собственную свободу и больше не посягала на свободу моего возлюбленного. Я осознавала, что, лишив себя свободы, я превратилась в нищую попрошайку. Я только и делала, что искала того, кто мог бы мне помочь. И случилось то, чего я боялась больше всего: мы с Миларепой стали хорошими друзьями. Обиды и желание опереться на другого больше не мешали нашим отношениям. И то, от чего я так бежала, в действительности оказалось самым прекрасным опытом в жизни. Я смотрела на Миларепу и чувствовала огромную любовь. Он все так же продолжал увиваться за женщинами, но мне от него уже ничего не было нужно. В его глазах я видела любовь, незамутненную страхом, и, конечно же, таяла.

«Все меняется, и любовь – не исключение.

Наверное, я первый в мире человек, который хочет, чтобы вы поняли, что любовь меняется. Она зарождается, становится зрелой, стареет и умирает. И, по-моему, это очень хорошо. Так вы сможете любить многих, и ваша жизнь может стать богатой и насыщенной, ведь от каждого человека вы сможете взять что-то свое. Чем больше вы любите, тем богаче становитесь, тем больше любви рождается у вас внутри.

Если вы откажетесь от идеи вечной любви, то автоматически перестанете ревновать. В этом не будет никакого смысла. Точно так же как однажды вы вдруг влюбляетесь, не прилагая к этому никаких усилий, – любовь озаряет ваше сердце, и вы не можете ничего с этим сделать, кроме как подчиниться этому всепоглощающему чувству, так же естественным образом она уходит, и не в вашей власти ее остановить. Ласковый ветерок наполняет вашу жизнь, а потом стихает. Он был прекрасен и свеж, у него был чудесный аромат, который вы могли вдыхать полной грудью. Вам же хотелось удержать его навсегда. Вы в панике закрывали окна и двери, отчаянно пытаясь сохранить его аромат и свежесть. Но, плотно закупорив все щели, вы убили его, убили его свежесть и аромат. Воздух стал затхлым и тяжелым» («За пределами психологии»).

Когда мои отношения с Миларепой закончились, и прежде чем они возобновились вновь в качестве дружбы, мне было очень больно. Но вместе с тем, этот период оказался для меня чрезвычайно полезным. Я начала глубже заглядывать в себя. Я обнаружила саму себя, не связанную ни с кем. Я ощутила свое одиночество, которое проявилось, как белая надпись на черной доске. Одно из достоинств духовного пути в том, что все происходящее используется для исследования себя, для внутреннего роста. И чем болезненнее опыт, тем интенсивнее ваша внутренняя работа: просто нет ни сил, ни возможности пребывать в расслабленном состоянии гипнотического сна. В таких ситуациях оказывается опасно думать. Поэтому я обнаружила себя на пике осознанности.

Прошел целый год моего одиночества, и, когда я вновь «вернулась к внешней жизни», со мной произошло чудо: великая тайна под названием любовь вновь озарила мое существование. Только на этот раз все оказалось иначе. Я разорвала свой билет в одну сторону в страну любви и поняла, что отношения с мужчиной могут стать великолепной возможностью быть еще более осознанной. Каждый раз, когда мы проводим время вместе, мы ощущаем себя так, будто это наша единственная встреча. Я больше не питаю иллюзий насчет вечной идиллии с этим человеком, потому что опыт показывает, что жизнь меняется. И теперь в моих отношениях есть легкость и одновременно глубина.

Я все еще иногда ревную, но уже больше не мучаюсь, изводя себя мыслями о том, что я могу его потерять. Когда меня одолевают сомнения, я просто говорю: «А, да это же ревность!» Я спрашиваю себя, хочу ли я быть несчастной. Разве можно быть несчастным, если только ЭТОТ момент ты можешь провести с любимым? Завтра этого уже не будет. Вот я и решаю наслаждаться сегодня. Все дело лишь в нашем умении выбирать. Выбор отменяет привычку. И это единственный способ быть здесь и сейчас. Мне кажется, что духовный путь похож на закручивающуюся вверх подобно горной тропе спираль. Я вновь и вновь попадаю в одни и те же «ловушки», испытываю одни и те же эмоции, и все же каждый раз что-то меняется, я становлюсь немного более осознанной. До того, как я приняла саньясу, я всячески избегала ситуаций, в которых могла бы проявляться моя ревность, предпочитая не связывать себя ни с одним мужчиной. Единственным исключением был Лоренс, он любил меня так, что я всегда чувствовала себя с ним уверенно. Мы жили вместе и, хотя у него были незначительные романы со многими женщинами, которых он встречал на своем пути совершенно случайно, он приводил их к нам дом и знакомил меня с ними. Мои друзья говорили, что я его не люблю, потому что не ревную. Мне это было непонятно!

Лишь недавно я поняла слова Ошо о том, что если вы ревнуете, значит, вы не любите. Ревность связана с сексом, а не с любовью.

Мне же нужно было исследовать всевозможные ситуации, связанные с отношениями, испытать все страсти и неосознанные желания. Возможно, это нужно не всем искателями истины.

Многие годы я знакомилась со своими внутренними драконами и демонами. Я видела, как они распускают крылья и поднимают отвратительные головы. Но теперь я их знаю и всеми силами сознания воспринимаю их просто как привычные стереотипы, которые никак не мешают мне чувствовать себя свободной.

Сейчас я лучше понимаю свои потребности как женщины, и удивительно вот что: когда я начала их осознавать, между мной и ними возникла некая дистанция. Теперь они не завладевают мной, а просто проходят. Например, я говорю любимому мужчине: «До свиданья», и он тоже говорит: «Пока. Увидимся», – и больше ничего. Я, конечно же, улыбаюсь, и вроде бы все в порядке, но мои глаза в эту минуту похожи на два пустых сосуда, жаждущих, чтобы их наполнили, а внутренний голос кричит: «Увидимся? Когда? Где? В какое время?» И тут же я ловлю себя на этом. Это всего лишь мгновение, но я его поймала. Я увидела это «Где? Когда? Мы еще встретимся?». Да, это внутри меня. Я мгновенно осознаю, что моя реакция относится не к тому, что происходит здесь и сейчас, а к древним временам, когда женщина полностью зависела от мужчины, от того, вернется ли он с добычей, принесет ли он мясо для нее и для их детей. Но теперь это уже неактуально! Я ведь и мяса-то не ем!

Поддерживать легкие отношения, полные игры и радости, быть друзьями и радоваться каждой встрече – именно к этому, мне кажется, Ошо нас и подвигал. Но вот последнее, что Ошо сказал мне про любовные романы: «Любой роман – это катастрофа!!!»

Сейчас как раз самое время сказать, что я использую слова Ошо и привожу цитаты из его дискурсов в своем собственном контексте, вкладывая в них свое понимание. Его слова могут относиться к любой ситуации. Об Ошо невозможно рассказать словами, но я использую его выражения так, как я их понимаю, потому что мое понимание – это все, что я могу вам предложить.

Любовь, которую я испытывала к Ошо, была духовной. Между нами всегда стояла медитация. То же касалось и всех остальных учеников, вне зависимости от их пола. В отношениях с Ошо не было и намека на биологическое притяжение. И если я могу испытывать такую любовь к Ошо, то, надеюсь, однажды я смогу почувствовать то же самое и по отношению ко всем на свете.

Ошо говорил: «Мастер – это отсутствие. Когда вас нет, два нуля растворяются друг в друге. Два нуля не могут существовать отдельно. Два нуля – это не два нуля, а один.

Несколько дней назад я сказал, что у меня нет отношения ни к чему. Отношения между мастером и учеником односторонни. Я получил от Четаны замечательное письмо, в котором она написала: „Ты так красиво об этом сказал. Это была пилюля в сахарной оболочке, но она застряла у меня в горле“.

Четана, выпей еще немножечко меня, чтобы эта пилюля могла проскочить внутрь. Отпей еще немного от того, кого нет. Я понимаю, это больно. Это горькая пилюля, хотя она и покрыта сахарной оболочкой. Трудно принять, что отношения есть только у тебя, а у Мастера их нет. Ты бы хотела, чтобы Мастер тоже в тебе нуждался. Ты бы хотела, чтобы я сказал тебе: „Ты нужна мне, я очень тебя люблю“. Я понимаю твою потребность, но сказать это будет неправдой. Я могу лишь сказать: „Я не нуждаюсь в тебе, и я тебя люблю“.

Потребность возникает из-за эго. Я не могу как-то к тебе относиться, потому что меня нет. Ты же можешь ко мне относиться, потому что ты еще есть. И потому, что ты есть, ты можешь поддерживать со мной отношения, но эти отношения всегда будут половинчатыми, прохладными.

Если ты тоже исчезнешь, как и я, тогда произойдет встреча. Не отношения, а слияние. Отношения не способны принести удовлетворение. У тебя было их так много, и что с ними теперь? Ты любила, у тебя были друзья, ты любила отца и мать, любила своих братьев и сестер, ты любила и мужчин, и женщин. Столько раз между вами завязывались отношения. И ты знаешь, что после любых отношений остается горький привкус. Они не приносят истинного удовлетворения. Ты можешь быть довольна лишь на мгновение, но потом всегда наступает разочарование. Они могут тебя согревать, но раз за разом ты остаешься один на один с ледяным ветром своего одиночества.

В отношениях нельзя познать истину. Ее можно познать только в единении, только в истинном слиянии. Когда между вами отношения, вы разделены, а в разделении связь оказывается отвратительной, неверной, болезненной. Лишь слияние это исцеляет.

Поэтому, Четана, испей еще немного моего отсутствия, еще немного моей любви, которая не нуждается в тебе. Ты проглотишь пилюлю и сможешь ее переварить. И однажды наступит такой день, самый великий день из всех, когда ты тоже сможешь любить меня и в то же время не нуждаться во мне.

Когда двое любят друг друга и в то же время могут существовать сами по себе, у их любви вырастают крылья. Это больше не обычная любовь, не земная, она принадлежит тому, что находится за пределами обычного человеческого опыта. Такая любовь трансцендентальна» («Юнио Мистика», том 1).

Глава 17

Снова Пуна. Диагноз: отравлен таллием

Гераклит сказал: «Вы не можете войти в одну и ту же реку дважды». Ошо сказал: «Вы не можете войти в одну и ту же реку даже единожды».

Поэтому Пуны «снова» не существует.

Когда мы приехали в Пуну в начале января 1987 годя, я чувствовала себя так, будто повзрослела на несколько сотен лет, если не больше. Я прожила уже столько жизней, пережила столько смертей. Я видела цветущие сады и видела, как их уничтожали.

И все же Ошо не унывал. Он все еще пытался провести нас как можно дальше по пути к тому, что он считал естественным человеческим правом, данным от рождения, – к просветлению.

Именно в эти три года, с 1987-го по 1990-й, Ошо «наговорил» сорок восемь книг, учитывая еще, что треть этого времени он болел и лежал в постели. Это колоссально!

Ошо провел четыре месяца в Бомбее, но в ту ночь, когда мы приехали в Пуну, около четырех часов утра четвертого января, подъезд к ашраму был заполнен саньясинами, желающими его поприветствовать. Ошо лежал в машине на заднем сидении и спал. Когда мы подъезжали, он проснулся и махал людям рукой, не вставая. В этот момент он скорее был похож на маленького сонного ребенка, разбуженного посреди ночи.

Через три часа прибыли полицейские с предписанием не пускать Ошо в Пуну. Предписание должны были вручить Ошо перед въездом в город. Если бы ему вручили документ, когда он был еще в пути, то, въехав в Пуну, он нарушил бы закон. Однако мы уехали из Бомбея ночью, чтобы избежать жары и пробок на дорогах, и полицейские опоздали, пусть и на несколько часов. Они ворвались в ашрам, вошли в дом Лао-цзы и проследовали в спальню Ошо. Ошо еще спал. Никто не входил в его комнату, когда он спал. Поведение полицейских показалось нам вероломством и глубоким оскорблением. Мы с Вивек, Рафией и Миларепой стояли на лестнице, наверху. Поскольку мы были иностранцами, то решили не вмешиваться. С полицейскими разговаривали Лакшми и Нилам. Из комнаты Ошо до нас доносились крики, был слышен и голос самого Ошо. Перепалка продолжалась десять минут. Вивек не выдержала и пошла к ним. Войдя в спальню Ошо, она предложила полицейским чаю! Она сказала, что они выглядели так, как будто у них камень с души свалился. Они столкнулись с чем-то неизмеримо большим, выходящим за рамки их понимания, и были рады поскорее убраться из ашрама.

10 января во время дискурса Ошо рассказал нам о том, что произошло:

«Я был в Бомбее. Один важный человек, президент какой-то влиятельной политической группировки, написал главному министру письмо, а мне отправил копию. В письме говорилось, что мое присутствие в Бомбее может отрицательно сказаться на атмосфере.

Я сказал себе: „Мой бог, еще есть кто-то, кто может отрицательно повлиять на атмосферу Бомбея – самого грязного города в мире?..“ Я жил там четыре месяца, я ни разу не выходил на улицу, даже в окно не выглядывал. Двери в мою комнату были заперты, и все же я чувствовал вонь… как в туалете! Таков Бомбей.

…После этого на моего друга саньясина, хозяина дома, в котором я гостил все эти четыре месяца, власти стали оказывать давление. Ему присылали письма с угрозами: если я не уберусь из его дома, то его и его семью сожгут вместе с домом.

То ли смеяться, то ли плакать.

…Я уехал из Бомбея в субботу вечером, а на следующее утро его дом был окружен пятнадцатью вооруженными полицейскими.

…Сюда я приехал в четыре утра, и через три часа полиция – уже тут как тут. Я спал. Открыв глаза, я увидел в своей комнате двух полицейских. Я сказал себе: „Вообще-то мне никогда не снятся сны, в особенности кошмары. Как эти придурки сюда попали?“

– У вас есть ордер на обыск? – спросил я, но у них ничего не было. – Тогда как вы оказались в моей частной спальне?

– Мы должны вручить вам уведомление, – пролепетали они.

Иногда думаешь: „Эти люди что, спят на ходу, когда говорят?“ Разве так вручают уведомления? Разве так ведут себя служащие, которые служат людям? Они – слуги народа, мы им платим. Они и должны вести себя, как подобает слугам. Они же ведут себя как хозяева.

– Я не совершил никакого преступления. Я просто спал три часа, это что, преступление? – спросил я.

Один из них сказал:

– Вы человек, появление которого вызывает бурные дебаты, и полицейский комиссар опасается, что в городе могут начаться беспорядки. А в уведомлении…

Я его прервал:

– Прочитайте, в чем меня обвиняют? В том, что я человек, к которому люди относятся по-разному? А скажите, пожалуйста, вы вообще видели когда-нибудь известного человека, к которому люди относятся одинаково?

Вызывать споры среди людей – это не преступление. На самом деле, вся эволюция человеческого сознания происходила благодаря людям неоднозначным, таким как Сократ, Христос, Гаутама Будда, Махавира, Бодхидхарма и Заратустра. Им повезло, что никто из них не въезжал в Пуну.

Полицейский повел себя грубо. Я лежал на кровати, и он кинул уведомление мне в лицо! Я не мог терпеть такого варварского поведения. Я тут же разорвал эту бумажку и выкинул ее. А полицейским я сказал:

– Идите, доложите своему комиссару.

Знаю, уведомление нельзя рвать, но всему есть пределы! Во-первых, законы должны быть написаны для людей и уважать человеческое достоинство. Только тогда можно ожидать, что и люди будут их уважать» («Мессия», том 1).

Полицейский комиссар отказался отменить распоряжение, но согласился отложить его на неопределенный срок при определенных условиях, которые он выдвинул ашраму как «нормы поведения». Это был список из четырнадцати условий, определяющих содержание и продолжительность дискурсов, проводимых Ошо. Ему нельзя было обличать религии или говорить то, что могло вызвать серьезные споры. На территории ашрама могли находиться не больше ста иностранцев, и лишь тысяча человек могла посещать ашрам единовременно. Все иностранцы должны регистрироваться в полиции. Условия предписывали, сколько должно быть в день медитаций, сколько они могли длиться по времени, и что полицейские оставляют за собой право входить в ашрам в любое время суток и должны обязательно присутствовать на дискурсах.

Ошо ответил на эти условия львиным рыком. Когда во время дискурса он нам рассказывал об этом, он весь горел:

«Разве же это свобода, за которую тысячи людей отдали свои жизни?

Это храм бога. Никто не может запрещать нам медитировать больше часа…

И я буду высказываться против религий, потому что все они фальшивы. Среди них нет ни одной истинной. А если ему (полицейскому комиссару) хватит ума доказать обратное, то вперед…

Мы не верим в страны, не верим в нации. Для нас все равны, среди нас нет иностранцев».

Относительно полицейских, разгуливающих по ашраму, он сказал: «Нет, это храм бога, и вы должны вести себя в соответствии с нашим правилами» («Мессия»).

Ошо сказал, что если полицейского комиссара и тех двоих, что среди ночи ворвались в его спальню, не уволят, то он подаст на них в суд.

В третью неделю января Вивек на три месяца уехала в Таиланд. Я заняла ее комнату и стала выполнять ее работу. Мы вновь были в опасности. Вилас Тупе, тот самый, который пытался убить Ошо в 1980 году, бросив в него нож, заявил в прессе: «Мы не позволим Ошо жить здесь спокойно». Он требовал ареста Ошо в соответствии с Национальным актом безопасности и угрожал, что двести каратистов и дзюдоистов, участников его организации (индуистской секты Андолан) ворвутся в ашрам и насильно заберут и выдворят Ошо из города. Городские власти тоже не остались в стороне: они поставили у наших ворот несколько бульдозеров, которые запросто могли снести ашрам с лица земли.

К тому же полицейские могли явиться к нам в любой момент, прервать мою визу и отправить обратно в Англию. Много ночей я провела без сна, опасаясь вторжения полиции. У нас была сигнальная сирена, с помощью которой мы могли бы предупредить об опасности всех жителей ашрама, и каждый из нас должен быть охранять определенное окно и дверь. Я спала за стеклянными дверьми, ведущими в комнату Ошо. Если полиция вздумает ворваться в его дом, то им придется перешагивать через наши трупы, прежде чем они смогут добраться до самого Мастера. Полицейские появлялись дважды ночью и много раз днем, но ни разу не входили в дом Ошо.

После нескольких месяцев борьбы в судах, которую вели наши юристы-саньясины во главе с храбрым саньясином Рамом Джетмалани, полицейские постепенно перестали нас травить, а Виласу Тупе было запрещено посещать Корегоан Парк. Мэр Пуны принес Ошо свои извинения и отменил постановление о сносе ашрама. Однако индийские консулы по всему миру еще целых два года предвзято относились к саньясинам и отказывали в визе, если подозревали, что те едут в ашрам к Ошо. Многих саньясинов задерживали в Бомбейском аэропорту, тут же сажали на самолет и отправляли туда, откуда они приехали, без каких-либо объяснений. Но, несмотря на это, волна иностранных учеников, прибывающих в ашрам, нарастала, как во время прилива.

Похоже, война закончилась. Мы могли вновь жить в тишине и спокойствии со своим Мастером.

А потом Ошо начал с нами танцевать. Он танцевал, когда входил в зал Чжуан-цзы и когда выходил. Звучала неистовая музыка, и я чувствовала, как энергия сначала изливается на меня мощным потоком, а потом взрывается и горит ярким пламенем в те минуты, когда я орала на Ошо в «Джибереше». Не понимая собственных слов, я просто что-то выкрикивала, не в силах удержать в себе столько энергии. Затем начались упражнения «Стоп», в которых Ошо доводил нас в танце до безумия, а потом неожиданно замирал, подняв вверх руки. Мы тоже останавливались. Обычно в это время он смотрел кому-нибудь в глаза. У того человека появлялась потрясающая возможность увидеть свою собственную пустоту, отраженную в зеркале Ошо.

Эти практики напомнили мне энергетические даршаны в прежней Пуне, но я понимала, что Ошо предстоит проделать еще много работы, чтобы восстановить ту энергию, которая наполняла это пространство до его отъезда. По возвращении в Пуну нам было горько видеть, в какое запустение пришел ашрам. Здания давно не ремонтировались, а сады стояли неухоженные, словно компания останков людей, некогда здесь обитавших. Люди же, населявшие ашрам, были похожи на разношерстную толпу: вокруг них не было того сияния жизненности и энтузиазма, какое обычно исходит от саньясинов. В первые дни наша компания состояла из нескольких придурков из Гоа – приезжих с Запада, путешествующих по Индии и ненадолго посетивших ашрам, нескольких новоиспеченных саньясинов и небольшой группы саньясинов, основательно потрепанных жизнью. Я смотрела, как Ошо танцует с нами: в нем чувствовались такие тотальность и сила, которые мы никогда не смогли бы проявить по отношению к нему. Атмосфера в аудитории накалялась, становясь густой, насыщенной электричеством, когда он с жаром рассказывал нам о чем-то во время дискурсов. Ему пришлось начать все с нуля. Но какую бы магию он ни применил, это сработало. В ашрам снова начали приезжать люди. Поначалу они вели себя осторожно. В последние годы нам всем пришлось усвоить не один жизненный урок, и многие саньясины, уехав из ашрама, обосновались в обычной жизни: у них были дома, машины, служебное положение. Конечно, им не хотелось со всем этим расставаться. Однако сотни людей бросали все и приезжали к нам, открытые, с широко распахнутыми глазами. К концу февраля жизнь в ашраме постепенно закипала, подобно воде в кастрюле, греющейся на маленьком огне! Параллельно с празднованием бытия Ошо рассказывал нам о своем видении ситуации, сложившейся в современном мире.

Как-то, рассказывая нам про Халиля Джебрана и его «Пророка», Ошо сказал:

«Халиль Джебран никогда не пытался воплотить свои мечты. Я же, напротив, предпринял не одну попытку и обжегся.

Путешествуя по миру, я обнаружил с потрясающей ясностью, что человечество зашло в тупик. Ждать чего-то от этих людей, по меньшей мере, глупо. Возможно, есть пара человек, которых еще можно спасти. Именно для них я и строю свой Ноев ковчег (состоящий из осознанности), зная наверняка, что когда он, наконец, будет построен, скорее всего, не останется никого, кому бы он мог понадобиться. Все эти люди уже пойдут своим путем» («Скрытое великолепие»).

В своем дискурсе под названием «Лезвие бритвы» Ошо привел пять причин грядущей смерти человечества:

1) атомное оружие;

2) перенаселение;

3) СПИД;

4) экологическая катастрофа;

5) расизм, национализм и религиозный шовинизм.

Ошо сказал, что миру нужно не меньше двухсот просветленных.

«Но где их взять? Им придется родиться среди вас – вы должны стать теми двумя сотнями. Но вы растете так медленно! Боюсь, что когда вы станете просветленными, этого мира уже не будет.

Вы не вкладываете всю свою энергию в медитацию, в осознанность. Медитация – это то, чем вы занимаетесь параллельно со многими другими вещами. Она даже не на первом месте в списке ваших приоритетов.

Я хочу, чтобы она стала для вас делом номер один. Я пугаю вас концом света, потому что как еще мне вас убедить, как зажечь внутри вас страстное стремление медитировать?

На вас лежит огромная ответственность, ведь больше нигде в мире люди не пытаются достичь просветления, медитировать, быть любящими и радостными. Мы с вами – малюсенький остров в мировом океане, но это не имеет значения. Если можно спасти хотя бы нескольких людей, то все человеческое наследие, наследие всех мистиков, всех пробужденных может быть сохранено с вашей помощью».

Это была слишком горькая пилюля.

Сарджано спросил Ошо: «Почему в глубине души я начинаю смеяться каждый раз, когда мне кажется, что ты используешь целый мир в качестве инструмента для нашего роста и в то же время используешь нас как инструменты, с чьей помощью можно спасти мир?»

Ошо: «Сарджано, тебе нужно прекратить смеяться по этому поводу. Это не инструмент. У нас нет времени на разные инструменты. Твои смешки – это всего лишь рационализация: ты не хочешь поверить в то, что этого мира скоро не станет, потому что не хочешь перемен. Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что это всего лишь инструмент, и тогда ты можешь расслабиться и продолжать жить в соответствии со своими старыми моделями поведения и восприятия. Но я не могу тебе врать.

Когда я использую что-то в качестве инструмента, я вам так и говорю: это инструмент. Но сейчас речь идет не об инструментах. Либо вы трансформируете мир, либо он трансформирует вас. Я попросту констатирую очень печальный факт. Твое хихиканье – не что иное, как попытка сделать мои усилия напрасными.

Смейся по любому поводу, только не по поводу трансформации. Этот смех идет из подсознания. С его помощью ты себя обманываешь, убеждая себя, что будущее существует, что волноваться не о чем.

…Я хочу заронить в самую глубину вашего существа зерно понимания, что мы подошли к концу пути. Нам остается только танцевать и веселиться. Чтобы вы научились жить СЕЙЧАС, мне придется полностью уничтожить ваше завтра. Я забираю его вместе с вашим умом, неразрывно связанным с разного рода завтра…

Просветление – это лишь то, что ваше сознание концентрируется в одной-единственной точке, в здесь и сейчас.

…Я еще раз говорю: нет такого будущего, которое было бы связано с какими-то проблемами. Начало любого будущего в вас. Если вы сумеете его отбросить, отбросить так, чтобы и следов от него не осталось, у вас тут же появится возможность просветлеть. И это хорошо, потому что будущее на самом деле ИСЧЕЗАЕТ СЕЙЧАС. Но пусть даже в самом отдаленном уголке сознания у вас не будет и мысли о том, что это тоже может быть инструментом. У ума очень много разных способов и стратегий, из-за которых вы так и остаетесь все теми же прежними зомби» («Скрытое великолепие»).

Но Ошо говорил не только на такие серьезные темы. Он много шутил, рассказывал анекдоты. Рядом с ним было невозможно воспринимать происходящее всерьез. Мы относились ко всему искренне, но не серьезно. Во время дискурсов он часто подшучивал над Анандо, изображая из себя привидение, когда шел через ее комнату в зал для бесед. Они оба смеялись и разыгрывали друг друга. Бывало, Ошо выходил из аудитории, оставив изумленных слушателей, которые не понимали, закончился дискурс или нет, и с ехидной улыбкой шел прямиком в ванную Анандо. Он знал, что она там спала. (На дискурсы в Чжуан-цзы собиралось так много народа, что яблоку было негде упасть, вот она и забиралась в ванну, обложив себя подушками и одеялами. Оттуда было тоже хорошо слышно.) Ошо любил постучаться к ней в дверь и слышать, как она вскрикивает от неожиданности. Однажды она спряталась в шкафу для полотенец. У этого шкафа одна стена была лишь имитацией. Анандо помахала Ошо рукой из-за двери в ванную, и когда тот вошел, то увидел пустую ванную. Он открыл шкаф и начал сильно толкать заднюю стенку. Тут же послышался озорной смех, и перед небольшой группой удивленных людей, стоящих в коридоре, предстала Анандо во всей своей красе. Я очень любила эти игры, потому что они напоминали мне рассказы Ошо о его юношеских проделках. Он очень любил, когда мы его разыгрывали. Лучше всего это получалось у Анандо.

Она рассказывала нам, что иногда ночью просыпалась от какого-то непонятного стука в ее комнате. Ошо смеялся и говорил, что это привидение. Однажды посреди ночи Ошо позвал меня и предложил разыграть Анандо. Он попросил меня постучаться в дверь, затем медленно ее открыть и втолкнуть в комнату инвалидное кресло, на котором сидела кукла человека. Эту куклу сделала сама Анандо. Она посадила ее в кресло и выставила в коридор, чтобы Ошо наткнулся на нее, когда утром пойдет на дискурс. Фигура сидела, положив ногу на ногу, и читала газету. Я никогда не видела, чтобы что-то могло вывести Ошо из равновесия. Годами он ходил по этому коридору в Чжуан-цзы дважды в день. Мы изо всех сил старались сделать так, чтобы ничто не мешало ему на пути. И тем не менее, в то утро, когда Ошо наткнулся на совершенно незнакомого человека, сидящего в кресле и читающего газету, расположившись, словно в собственной гостиной, он нисколько не смутился, а, слегка усмехнувшись, подошел поближе, чтобы рассмотреть это странное явление. Зато… наша шутка удалась на славу. Мой стук встревожил Анандо. И когда я вкатила в комнату инвалидную коляску, она вскочила с кровати, полусонная, и увидела «его», освещенного лишь тусклым светом фонаря, горевшего на улице за окном. Анандо не узнала собственное творение и закричала.

«Столько игры, столько детской непосредственности, столько жизни – это и есть дзен».

Когда мне выпадала честь заботиться об Ошо, я всегда вела себя с ним очень тихо, находясь в каком-то благоговейном ужасе. Ошо называл меня «молчаливой». Очень редко я рассказывала ему какие-либо новости или сплетни, и когда он спрашивал меня о том, что творится в мире, я мало что могла рассказать, потому что моим миром были несколько деревьев, на которых только что распустились новые листики, и сад, в который время от времени прилетала райская мухоловка.

Анандо была более приземленным человеком, и в ее отношениях с Ошо была какая-то необыкновенная легкость. Она рассказывала ему обо всем, что творится в ашраме и за его воротами. Однажды я слышала, как она говорила Ошо что-то о политике. Ее отношение к индийским политическим деятелям впечатляло. Она знала их всех по именам, знала названия всех партий. Анандо и Ошо болтали, как два старинных друга, понимающих друг друга с полуслова. Мне кажется, что мы с Анандо отлично дополняли друг друга.

Вивек же была похожа на нас обеих. Такое впечатление, что она вобрала в себя обе наши личности. Ее отношения с Ошо были для меня всегда большой загадкой: они казались мне очень древними. В эти три года она несколько раз уходила из ашрама, но каждый раз, когда она возвращалась, Ошо принимал ее с радостью и тут же давал ей возможность решить для себя, хочет ли она взять на себя какие-нибудь обязанности или станет просто расслабляться и ничего не делать. Она всегда была свободна в своем выборе и могла делать в ашраме все, что захочет. Это исключение Ошо делал только для нее и больше ни для кого. Не бывает правил без исключений, да и Ошо всегда относился ко всем по-разному. Не было ни одного человека, к которому он не относился бы как-то особенно. На один и тот же вопрос, заданный разными людьми, он мог дать совершенно противоположные ответы.

Теперь мы заботились об Ошо все вместе. Из-за его слабости и плохого здоровья мы часто менялись друг с другом обязанностями. И хотя Амрито, врач Ошо, был британцем и к тому же мужчиной, он часто подменял нас с Анандо. Он стал очень мягким и даже женственным, но всегда сохранял ясность ума и умел справляться со своими эмоциями. Я ни разу не видела, чтобы он колебался или не хотел что-то делать, если речь шла об Ошо. Сам Ошо часто говорил, что Амрито очень скромный человек.

У Ошо начали сильно болеть зубы, и в течение трех недель ему часто приходилось обращаться к дантисту. Во время лечения обычно присутствовали Гит, ее помощница Нитьямо, стоматологическая медсестра, Амрито, Анандо и я.

Однажды я сидела на полу рядом с креслом Ошо, и он сказал мне: «Перестань болтать. Помолчи». Я растерялась. Вообще-то я сидела молча, думая, что медитирую. Но медитация была для меня явлением новым, и поэтому я никогда не знала наверняка, на самом ли деле я медитирую, или все это лишь мое воображение. При малейшем признаке появления того, что не подходило под мое определение медитации, я говорила себе: «Ну, к черту все это» и вообще переставала практиковаться. Вместо этого я размышляла на заданную тему. Например, я сознательно представляла себе картину, которую я нарисую. Мой опыт медитации показывает, что это очень уязвимое и хрупкое состояние, и очень легко попасть во власть мыслей о том, что «все это полнейшая чушь». В начале так и было, а «в начале» я была очень и очень много лет.

Поэтому, несмотря на то, что я думала, что медитирую, каждый раз, когда Ошо просил меня замолчать, я страшно смущалась и злилась. Он говорил, что мой ум болтает без умолку, как самая отъявленная сплетница, и мешает ему. Я же не понимала, что он имеет в виду.

Это продолжалось больше недели, и каждый день я закрывала глаза и пыталась уйти в себя как можно глубже, стремясь достичь того места, где слова Ошо не будут меня задевать. Весь день я пыталась расслабиться, но как только Ошо заходил в кабинет дантиста, я испытывала напряжение. Я злилась и сильно расстраивалась. Однажды он сказал всем присутствующим: «Видите, как Четана на меня злится?»

Я же думала про себя: «Почему он выбрал именно меня? Можно подумать, все остальные уже превзошли свой ум! Они что, погрузились в тишину?»

На самом деле, именно это меня так огорчало, как будто я единственная не умела медитировать. Я, у которой было столько мистических переживаний!

Прошло две недели, а я так и не сумела утихомирить свой ум. В итоге Ошо сказал: «Сядь с другой стороны кресла». Во время лечения он повернулся к пустому месту и сказал: «Перестань разговаривать. Помолчи». По окончании процедуры он сказал, что болтала не я, на том месте было привидение. И добавил, что иногда призраки или духи проникают в тела людей, чтобы поболтать. Я оказалась подходящим экземпляром, и призрак не преминул мною воспользоваться. Ошо просил меня ничего не говорить поварам, потому что дверь кухни была в двух шагах от этого места. «Только не рассказывай поварам, иначе от испуга они не смогут работать», – тихонько прошептал он. Ошо пообещал, что когда-нибудь расскажет нам о привидениях. И тут я вспомнила, что это была та самая комната и то самое место, где в первой Пуне я медитировала и позволяла какой-то силе овладевать мною. Раньше я думала, что привидения, как сны, – бесполезны, их не стоит воспринимать всерьез. Они как еще один цвет в радуге, цвет, который мы не способны различить, но иногда чувствуем его присутствие.

Когда я осознала, что мой внутренний мир до сих пор является неисследованной территорией и что медитация – это, так сказать, наша «работа на целый день», тогда я поняла, почему Ошо не придавал большого значения эзотерике, со всеми ее духами и привидениями. Я могла потеряться в мирах призраков и монстров. К тому же насколько бы эзотерика ни была мистической, она находилась вне меня и соответственно никак не могла помочь мне становиться более осознанной.

Совершенно ясно, что существуют другие измерения, которые иногда просвечивают сквозь пелену нашей обычной реальности и которые мы никак не можем объяснить. Например, наши мысли. Из чего они состоят? Можно ли читать мысли других людей, если они не материальны?

Однажды Ошо проснулся, когда я оказалась запертой в ванной Анандо и взывала о помощи. Комната Ошо располагалась довольно далеко, и он не мог слышать мой голос. Но позже он спросил меня, что случилось и почему я кричала.

Более того, Ошо говорил, что иногда к нам в голову приходят мысли, о существовании которых мы даже и не подозреваем.

Впервые с тех пор, как я жила рядом с Ошо, он начала отменять дискурсы. Он был слишком слаб и иногда в течение нескольких дней не мог ни с кем разговаривать. У него страшно болели суставы. Он ничего не мог делать, кроме как целыми днями лежать в постели. Иногда я видела Ошо в ситуациях, когда он умел полностью отстраняться от боли. Например, когда ему вырвали зуб, в тот же день он провел двухчасовую беседу. В другой раз ему сделали укол прямо в сустав после массажа. Массаж делала ему Анубудда, одна из тех, кто занимается телесной терапией в ашраме. Мы с Ошо сидели на полу и разговаривали, пока врач готовил шприц и лекарство. Затем эта трудная процедура началась. Доктор никак не мог найти места между костями, куда нужно было вводить лекарство. От этого он тыкал иголкой несколько раз, и все не туда. Каждый раз, когда игла протыкала кожу Ошо, мы с Анубуддой вздрагивали, Ошо же продолжал расслабленно с нами беседовать. Его дыхание почти не менялось, а выражение лица и вовсе оставалось неизменным. Ошо сказал Анубудде, что просветленный на самом деле острее чувствует боль, только он может от нее отстраниться. Я ни разу не видела, чтобы Ошо беспокоился о чем-то или чего-то боялся. Про себя я знаю, что во мне страх боли чисто психологический. Он рождается оттого, что я не понимаю, что со мной происходит, и делает меня слабее.

В ноябре 1987 года Ошо подхватил, казалось бы, простую ушную инфекцию. Но ему потребовалось примерно два с половиной месяца, чтобы поправиться, несмотря на постоянные уколы антибиотиков и местную хирургическую операцию, сделанную ему в Пуне. Именно тогда его врачи начали подозревать, что он был отравлен.

Они взяли у него анализы крови и мочи, а также образцы его волос, сделали ему рентген и вместе с историей болезни отправили в Лондон лучшим экспертам в этом вопросе. После всестороннего и довольно утомительного исследования там пришли к выводу, что, судя по всему, симптомы, от которых Ошо страдает с тех пор, как побывал в американской тюрьме, указывают на отравление тяжелым металлом, таллием.

Глава 18

«Можем ли мы отпраздновать появление десяти тысяч будд?»

Ошо не раз говорил, что в Америке его работа была уничтожена. Я не могла понять, что он имеет в виду, и часто отвечала: «Ну, по крайней мере, ты теперь известен на весь мир. Ты показал всем подноготную политиков из многих стран, и твои саньясины обрели зрелость, а это здорово». Но я его не понимала. Я не знала, что он умирает.

Оглядываясь назад на последние три года его жизни, я вижу, что ему пришлось проделать огромную работу по восстановлению той энергии, которой была наполнена первая Пуна.

Помню, как однажды он проспал весь день, встал к обеду и затем вновь вернулся в постель, заявив, что, к сожалению, не может работать. Я сказала, что на того, кто не может работать, он не тянет, потому что делает невероятно много.

– Не можешь работать?! Да прямо сейчас, в эту минуту, тысячи людей чувствуют, что ты с ними работаешь.

– Это правда, – отозвался он.

Однажды во время дискурса в Уругвае он сказал:

– Я вижу, как тысячи моих людей меняются, сами того не осознавая. Они изменились уже очень сильно, но перемены произошли почти незаметно для их ума. Ум не участвовал в этом процессе, участвовали только сердца («За пределами психологии»).

Знаю, что это правда. Я сама видела, как многие стали совершенно другими рядом с Ошо. Иногда мы не замечаем, что меняемся, потому что видим друг друга каждый день. Мы похожи на родителей, которые не замечают, как взрослеют их дети. Но иногда нам случается посмотреть на происходящее со стороны, с расстояния – не с физического, а с того, которое образовывается внутри во время многих медитаций. В этом пространстве мне хочется припасть к стопам всех, кто совершал вместе со мной это удивительное путешествие.

Мои алмазные дни были не только лишь огранкой внутреннего алмаза, бывали и моменты, когда все мое существование искрилось в лучах света. Это те самые дни, которые я провела с Ошо, делая для него то малое, что могла: подавая ему еду, стирая для него одежду, просто сидя рядом с ним и наблюдая за тем, как скромно он живет, как тотально, молчаливо и мягко празднует бытие. Чувства переполняли меня, когда я видела, как он делает самые простые вещи – например, складывает полотенце для рук, которое всегда лежало рядом с его кроватью. Но именно эти простые вещи и не поддаются описанию, а посему эти самые ценные бриллианты так и останутся в тишине, без слов.

Комната, в которой для Ошо шили одежду, была уникальной. У Гьян, Арпиты, Ашиша, Сандьи и Сунити всегда было полно дел, потому что Ошо был не просто щепетилен в этом вопросе, а очень щепетилен. Здесь встречались противоположности. С одной стороны, ему было все равно, что носить. Иногда он до последнего момента не знал, что наденет, даже на праздник. Мы давали ему робы вместе с подходящими шапочкой и носками. Вся его одежда должны была быть мягкой, струящейся, развевающейся на ветру. Но иногда ткань была слишком грубой, и тогда роба выглядела на нем довольно странно. Однажды он надел робу, которая оказалась твердой, как воинские латы. Это было очень смешно. Ошо позвал Гьян к себе в комнату и показал ей платье. Оставалось пять минут до начала дискурса. Я сказала, что принесу другой наряд, но он сказал: «Нет, нет, – и улыбнулся, – надену этот. Посмотрим на реакцию людей». Однако я была решительно против. Мне пришлось настоять на том, чтобы он переоделся. Я знала, что ничего кроме смеха его вид не вызовет. Ошо же нисколько это не заботило. С другой стороны, ему нравилось выбирать ткани. Бывало, он отказывался от робы даже после того, как сам выбрал для нее материал. «Но ведь тебе же понравилась ткань», – говорила я. «Да, но я не всегда знаю заранее…» – отвечал он.

Однажды он попросил меня принести ему праздничное платье… потому что каждый день – праздник. А через неделю спросил: «Почему ты даешь мне эти цветастые наряды? Мне нравится простая одежда». Когда какая-нибудь роба ему нравилась, нужно было видеть, с какой любовью он к ней прикасался, и слышать, с какой благодарностью он говорил: «Она мне очень нравится: просто и со вкусом». И говорил это каждый раз, когда ее надевал, как будто видел впервые. Больше всего ему нравилось носить черное.

Вернувшись из Таиланда, Вивек сменила имя на Нирвано, чтобы, так сказать, начать жизнь с чистого листа. Она привезла Ошо большой мешок с часами, сделанными под золото, с искусственными бриллиантами. Часы ему очень понравились, и весь следующий год ему привозили такие часы, а он их тут же кому-нибудь дарил. Мы просили всех, кто ехал в Таиланд, привезти Ошо часы. Ошо любил делать подарки и неважно, что он дарил – было ли это дорогой вещью или простой безделушкой, – он делал это с огромной любовью, которую проявлял к каждому. Однажды мы сделали для него шкаф, который наполнили подарками. Ошо с большим вниманием и заботой подбирал подарки, когда хотел что-нибудь кому-нибудь подарить. Он открывал дверцу шкафа и смотрел, что бы ему такое выбрать. Очень часто он звал меня в свою ванную, в которой стоял этот шкаф. Он садился на корточки, как настоящий индус, и один за другим доставал шампуни, кремы, лосьоны и, протягивая их мне, просил отдать их тому-то и тому-то. Иногда это происходило за несколько минут до семи часов, прямо перед началом вечернего дискурса. Подарков он доставал целую дюжину, а то и больше. После того, как мы возвращались из Будда-холла, он обычно спрашивал меня, раздала ли я все подарки. Для Ошо всегда было только СЕЙЧАС. Другого времени просто не существовало.

Анандо и Нирвано решили построить для Ошо стеклянный коридор, ведущий прямо в сад, чтобы он мог время от времени разминаться в те дни, когда ему не здоровилось и он не проводил дискурсы. Ошо согласился, хотя, подозреваю, он знал, что ему придется пройтись по этому коридору всего лишь пару раз. У них была еще одна идея – художественная мастерская. Прежде Ошо прекрасно рисовал, но потом у него развилась аллергия на запахи фломастеров и чернил. Мастерская прилегала к его спальне. Ошо мог бы рисовать кистями, чернилами и ручками без запаха. Комната была сделана из зеленого и белого мрамора, и, хотя она была очень маленькой, Ошо ее очень любил и спал в ней целых девять месяцев, называя ее своей маленькой хижиной. Но рисовал в ней лишь однажды.

Как-то он позвал меня в свою «маленькую хижину». Было время муссонов, и дождь лил как из ведра. Когда я вошла, Ошо воскликнул:

– Вот как пишутся хокку:

«Медитация.

Дождь барабанит по крыше.

Капли дождя – не поэмы, а удивительные картины».

Затем он повернулся на другой бок и уснул.

Было решено построить для Ошо бассейн и гимнастический зал, оснащенный самыми современными тренажерами. Все мы искали любую возможность, только бы помочь ему «задержаться» в теле, в то время как он будет бороться с отравлением девять лет. Таков срок действия яда. Из Японии привезли множество разных снадобий, которые, как мы думали, выведут яд из организма Ошо. Он принимал специальные ванны, надевал специальный пояс, излучающий определенную дозу радиации. Говорили, что с помощью этого пояса люди излечивались от многих болезней.

Друзья со всего мира, от алхимика, живущего уединенно в горах Италии, до знаменитых японских ученых присылали Ошо свои лекарства и травы.

Но Ошо слабел буквально на глазах. Он перестал давать утренние дискурсы. Вместо этого Анубудда и японка Ананда делали ему массаж. Вечером он все же приходил к нам в Будда-холл.

Вскоре Ошо начал страдать от обмороков. Он мог неожиданно упасть, и это было плохо для сосудов, особенно в области сердца. Мы постоянно беспокоились (я ужасно этого боялась!), что он упадет и что-нибудь себе сломает, а рядом никого не будет. И все же он не хотел, чтобы мы тряслись над ним каждую секунду, вторгаясь в его пространство.

В марте, когда мы праздновали тридцать пять лет со дня его просветления в новом Будда-холле, который теперь выглядел как корабль, началась серия встреч под названием «Мистическая Роза». Это стало началом совершенно новой медитации, новой группы и нового приветствия – каждая из них раскрывала магию спонтанности Ошо. Приветствие теперь было: «Йаа Хуу!» Именно так мы приветствовали Ошо, когда он входил и выходил из зала. Мы поднимали обе руки вверх и хором кричали: «Йаа Хуу!» Ему это очень нравилось. Каждый вечер, когда Ошо ложился спать, я укрывала его одеялом, выключала свет и на цыпочках выходила из комнаты. Когда же я укрывала Ошо, он смотрел на меня и говорил: «Йаа Хуу! Четана», и в глазах его горели озорные огоньки.

Однажды, на одной из таких встреч, Ошо преподал нам урок, будто «огрел» нас дзенской палкой. Отголоски того события слышны до сих пор. В течение нескольких дней во время дискурсов среди участников то и дело смеялись и разговаривали. Как-то вечером Ошо отвечал на вопрос о тишине и умении прощаться с прошлым. Мне казалось, что мы вместе с ним поднимаемся все выше и выше. Мы слушали Ошо, затаив дыхание. Но как раз в тот момент, когда его голос достиг небес и уже был готов унестись в заоблачную даль, среди саньясинов разразился взрыв истерического смеха. Ошо продолжал говорить, но смех становился все громче, и уже через мгновение несколько человек смеялись как сумасшедшие. Ошо замолчал, а потом сказал: «Все, пошутили, и хватит»… но люди продолжали смеяться. Как будто нас прервали в самой середине полета. Прошло несколько минут. Ошо посмотрел на присутствующих, затем с большим достоинством и спокойствием отложил папку для записей в сторону, встал, поклонился всем, сложив руки в намасте, и направился к выходу из Будда-холла. «Завтра меня не ждите», – сказал он на прощание.

Когда он встал, я бросилась за ним. В тот день была моя очередь его сопровождать. Меня тошнило от шока. Когда мы вошли в его комнату, я нагнулась, чтобы помочь ему переодеть туфли. Я хотела извиниться, ведь мое подсознание ничем не отличалось от остальных, но я не могла выдавить из себя ни слова. Он попросил меня позвать Нилам, Анандо и доктора Амрито. Когда они пришли, Ошо уже лежал в постели. Он проговорил с ними целых два часа. Он спрашивал, зачем ему приходить в Будда-холл каждый вечер, если мы не можем слушать его? У него были сильнейшие боли, и он все еще жил в этом мире только ради нас. Только ради нас он каждый вечер садился в кресло и говорил. А мы не можем хотя бы выслушать его…

Было ужасно холодно и темно, и только возле кровати горел маленький ночник. Ошо говорил шепотом. Нилам, Анандо и Амрито склонились над ним. Я стояла рядом, но была в таком смятении, что совершенно не могла понять, что чувствую. Я спрашивала себя: «Что ты чувствуешь?» – но не находила ответа. Внутри была пустота, я не могла понять, что со мной происходит. Ошо сказал, что хочет покинуть тело, и Нилам заплакала. Анандо пыталась шутить, но Ошо не реагировал на ее шутки. Это был плохой знак. В конце концов, эмоции хлынули на меня, словно приливная волна. Я заплакала: «Нет, ты не можешь уйти. Мы еще не готовы. Если ты сейчас уйдешь, я пойду с тобой». Ошо перестал говорить, слегка приподнялся и посмотрел на меня… я плакала и вместе с тем чувствовала, что все это превращается в трагический спектакль. Мы все дрожали от холода и плакали. Наконец, Нилам сказала: «Давайте дадим Ошо поспать».

У него была привычка есть по ночам. Хотя, конечно, все зависело от того, как он себя чувствовал. В эти несколько месяцев он вставал несколько раз за ночь. Еда помогала ему уснуть. Как он сам говорил, это началось еще в детстве, когда он жил у бабушки, и она давала ему перед сном что-нибудь сладенькое. Ошо проснулся около полуночи и в тот раз. Когда он меня позвал, я принесла ему еды. Он ел, сидя на кровати. Я же сидела на полу и ждала… но он больше ни слова не сказал о том, что хочет уйти из тела. Он говорил о чем-то совершенно другом, как будто ничего и не произошло. Я сидела тихо-тихо, не желая напоминать ему о вечернем разговоре.

На следующий вечер он пришел на дискурс. С тех самых пор его слушатели уже больше не были слушателями, они превратились в людей медитирующих. Изменилось качество того, как мы слушали, даже вновь прибывшие легко попадали в это состояние, будто соскальзывали по тонкому шелку во что-то мягкое.

Через несколько недель в конце каждого дискурса Ошо начал вводить нас в медитацию. Все начиналось с «Джиббериша». Людям необходимо было выбросить из себя весь мусор, скопившийся в их умах. Затем Ошо говорил: «Стоп. Замрите», и мы сидели, словно окаменевшие статуи. Затем он говорил: «Отомрите», и мы падали на пол. И вот, когда мы лежали, Ошо мягко подталкивал нас вперед к пространству тишины, которое должно было стать нашим домом. Он давал нам возможность прикоснуться к своему внутреннему миру, заглянуть туда, где рано или поздно нам предстоит поселиться навсегда. После этого он возвращал нас назад и спрашивал: «Можем ли мы отпраздновать появление десяти тысяч будд?»

Алмаз – самый твердый камень на свете. И труднее всего для Ошо было разбить мои бессознательные представления о себе как о женщине. Многовековая обусловленность настолько глубока, что чрезвычайно тяжело, практически невозможно отсоединиться и понять, что и это тоже не я.

Под «многовековой обусловленностью» я имею в виду то, что моя мать запрограммировала мое сознание, а ее сознание запрограммировала ее мать и так далее. Возможно, вам не удастся это принять всем своим существом, но хотя бы поразмышляйте о том, что ваше сознание «не ново». Ум – это собрание мыслей, представлений, убеждений, накопленных человечеством за многие тысячелетия.

Никто прежде не давал женщине столько свободы и возможности развиваться и проявлять свою уникальность. Вокруг Ошо всегда был матриархат.

Мне нравилось слышать, как в течение нескольких лет на дискурсах Ошо прославлял женщин, а саньясины-мужчины стонали, что они родились не того пола. Но только в 1988 году Ошо стал уделять нам внимание совершенно иного качества. Столько сострадания, столько заботы – по всей вероятности, нам это было просто необходимо. С женской обусловленностью справиться гораздо труднее, ведь очень долго мы позволяли мужчинам держать нас в рабстве, и где-то в глубине души мы все еще несем эту рабскую психологию. Однажды, отвечая на вопрос Маниши относительно учеников, с которыми у Ошо сложились особые отношения, он ответил: «Дело не в том, Маниша, что особые отношения означают „переезд в дом Лао-цзы (дом Ошо) и ежедневные беседы с Мастером“. Если ты осознаешь, о чем спрашиваешь… ты понимаешь, что ревнуешь? Видишь ли ты свою женщину?»

Он объяснил, что люди приходят к нему исключительно по работе. Все люди в коммуне не могут делать одно и то же. Кто-то готовит еду, кто-то записывает его слова, кто-то выполняет секретарскую работу. Затем он рассказал, почему он выбрал именно Анандо для ее работы и почему Маниша занимается тем, чем занимается. А потом он сказал:

«Первую коммуну разрушила женская ревность. Женщины в ней постоянно ссорились. Из-за женской ревности потерпела крах и вторая община. Это третья коммуна и последняя, потому что я начинаю уставать. Иногда мне кажется, что Будда был прав, когда целых двадцать лет не пускал в свою общину женщин. Я не сторонник шовинизма. Я первый, кто дал женщинам равные права с мужчинами, равные возможности. И те, и другие способны просветлеть. Но я уже дважды обжегся о женскую ревность.

Я, конечно, упрямый человек. Несмотря на фиаско двух общин и вложенных в них усилий, я создал третью коммуну, и при этом ничего не изменил. Третьей коммуной снова управляют женщины. Но теперь я хочу, чтобы они вели себя не как женщины. Пусть будет меньше ревности…» («Хаякуджо: Эверест Дзен»).

Еще раз я впала в шок, когда Ошо на одном из дискурсов сказал:

«…Сегодня утром Девагит лечил мне зуб. Впервые за много лет, когда я встал с кресла, я его спросил: „Ты доволен?“ Я видел его недовольство. Он расстроился, что не смог сделать то, что хотел.

Вечером я попросил его закончить начатое, ведь – кто знает? Может быть, завтра меня уже не будет, тогда зачем вообще лечить зубы? Девагит сделал все, что было в его силах, но я мастер, который учит людей присутствовать в моменте. Однако даже мои близкие постоянно меня спрашивают: „Ты нас любишь, Ошо?“

А разве я могу иначе? Мне все равно, какими качествами вы обладаете или не обладаете, моя любовь безусловна. Но я вижу нищету человеческого сердца. Оно только и спрашивает: „А нужно ли я кому-нибудь?“ До тех пор, пока вы не освободитесь от потребности быть нужными, вы никогда не познаете свободу, не познаете любовь и истину.

Вот Четана усердно трудится, заботится о том, чтобы я чувствовал себя хорошо, но все время спрашивает: „Ты меня любишь?“ Я сижу у зубного, мне сделали укол анестезии, а она спрашивает: „Ты меня любишь?“ А я уже обещал врачу не разговаривать… Это просто невозможно.

И из-за того, что я не сказал ей: „Да, я тебя люблю“, она расстроилась, да так, что забыла положить мне в ванную чистое полотенце, и я должен был мыться без полотенца. Позже, когда я сказал ей об этом, она попросила прощения.

Но это происходит не только с ней. Это происходит практически со всеми. Я учу вас уважать себя. Когда вы просите любви, вы теряете собственное достоинство, особенно когда вы просите любви Мастера, который и так вас любит. Зачем быть нищими? Я хочу, чтобы каждый из вас был императором.

Когда вы, наконец, ощутите невероятную мощь присутствия в моменте, вам больше ничего не будет нужно. Вы будете удовлетворены и испытаете огромную радость: „Ага! Потрясающе! Я всегда был здесь, а искал совершенно в другом месте“».

Сознательно я никогда не спрашивала Ошо, любит ли он меня. Но Мастер работает с подсознанием. Он показывает нам наши подсознательные желания, чтобы мы осознали их, и они перестали бы нами управлять.

Это произошло после нескольких приемов у зубного, когда Ошо работал с моим подсознанием, в то время как Девагит работал с зубами Ошо.

Пока Девагит возился с зубами Ошо, ловко орудуя инструментами, Ошо умудрялся говорить без остановки. На типичном сеансе лечения у зубного обычно присутствовали Амрито, Девагит, Нитти, Анандо и я. Анандо садилась справа от Ошо и записывала то, что он говорил. Я же практически всегда сидела слева, рядом с Нитти. Время от времени Ошо вынимал из-под накидки, которой мы его укрывали, руку и махал в сторону Нитти или Ашу, помощницы Девагита, иногда держал кого-то из них за руку, отчего им было очень трудно работать. Или расстегивал на платье Анандо пуговицы и мягко постукивал по ее горлу или по сердечной чакре. Это было очень весело, за исключением того, что я в такие моменты напрочь теряла чувство юмора. Монолог Ошо был примерно таким:

«Я слышу твои мысли… Четана, все не так… Четана, просто наблюдай… Где моя Анандо? – Берет Анандо за руку. – На ее месте должна быть Четана. Это не ее рука… Я не хочу нарушать ничью свободу… Четана, ты заставляешь меня говорить. Я знаю тебя лучше, чем ты сама. Оставь это желание быть нужной. Твоя рука чувствуется иначе. – Берет меня за руку. – Четана, помолчи, просто наблюдай… Отпусти мою руку! – Резко вырывает руку и прячет под накидкой. – Будь здесь, Четана, просто будь здесь. Да, ты можешь плакать. То, что я говорю, может ранить, но что я могу поделать? Я должен это сказать. Просто перестань ревновать… Девагит! („Да, Ошо?“), Четана меня изводит… Ты что, не можешь просто быть? Все, чему я вас учу, это просто БЫТЬ. – Грозит мне пальцем! – Четана, твоя задача – просто быть… Где Четана? Возьми меня за руку, иначе ты пропадешь. Иногда я говорю тяжелые вещи, которые в обычной обстановке я никому бы не сказал. Не обижайся, медитируй… Четана, ты можешь идти и заняться своей работой, если хочешь. Любое оправдание хорошо для подсознания… Я так и слышу твои всхлипывания и звук открывающейся и захлопывающейся двери… Я хочу, чтобы ты была здесь всегда. Но перестань меня просить. Будь молчалива, будь здесь… Я жесток, но мне наплевать на твое сознание… Если ты еще раз попросишь, Четана… Нет! Четана плачет, но слезы не помогут. Видите, как я плачу из-за Четаны? Желание быть нужной – вот от чего ей нужно избавиться… Целая драма на маленькой сцене, где никто кроме меня ничего не осознает… Смех в пустом театре… Что касается понимания, то тут женщинам приходится тяжело… Как же трудно быть мастером… Анандо, запиши, что Четана все еще хочет чего-то, хотя у нее есть все, что я могу ей дать… – Тут он начинает искать пуговицу на платье Анандо, со словами: – Ищу пуговицу… Что случилось с твоей пуговицей? Запиши: „Искал пуговицу, но так и не нашел“. Она должна быть где-то здесь. Ты ее прячешь… Четана, я слышу твои мысли. Постоянная потребность быть нужной. Я хочу, чтобы люди были здесь из-за любви, а не из-за потребности быть нужными…»

Подобные сеансы длились часами, а поскольку Ошо нужно было лечить не один зуб, то эта пытка не кончалась несколько недель. В этот период я не спала, потому что ночью Ошо просыпался, чтобы поесть, каждые два часа. Обычно он звал меня, я приносила ему еду и была с ним, пока он ел, затем мыла посуду. Когда же я возвращалась в постель, мне оставалось спать около часа, и потом снова нужно было нести ему еду. Около двух с половиной месяцев я не спала дольше, чем два часа за раз. Думаю, что у меня было нарушено то, что называется фазой глубокого сна. Потребность видеть сны, видимо, была у меня такой сильной, что иногда сон начинал мне сниться еще до того, как я засыпала. Как-то Ошо сказал, что если человек спит восемь часов, то шесть из них он видит сны.

Меня поражало, в каком беспорядке находилось мое подсознание. Могут проходить дни, месяцы, и все так легко, все идет хорошо, как вдруг тебе выпадает «счастливый» шанс увидеть, что с тобой происходит ночью. Тогда я поняла, что мой ум пребывает в полнейшем хаосе! Обычно человек не осознает всех своих снов, но если его постоянно будить в самой середине сна, он может их осознать. Оказывается, это потрясающе беспорядочное высвобождение подсознания.

Поскольку мой сон был нарушен, я стала, мягко говоря, «уязвимой». Оглядываясь назад, я не понимаю, как это меня можно было так легко поймать на крючок, но Ошо точно знал наши тонкие струны и мастерски на них играл. Мое эго, мой ум, мои мысли были настолько прозрачными – почему же я сама их не видела?

Я злилась, плакала, обижалась и спрашивала Ошо, почему он на меня кричит. Он говорил, что просит меня сидеть молча и быть лишь свидетелем того, что со мной происходит. Но мне этого было недостаточно. Мне было мало просто сидеть и молчать. Он говорил, что кричит не на меня, а на мое подсознание. Разве я не понимаю, что все это моя обусловленность, что мой ум мною управляет? Он сказал, что я сравниваю себя с Анандо, думая, что ей достается больше внимания мастера. Но Анандо просто делала свою работу, а я должна делать свою. Однако моя обусловленность говорила, что ей достается больше. «Разве ты не видишь? – говорил он. – Вот почему Будда никогда не инициировал женщин. К женщинам относились как к собственности, и они с этим соглашались. Женщины хотели быть нужными и думали, что если они не нужны, то кто-то другой займет их место, а их выбросят за ненадобностью. Потребность быть нужной так велика и так глубока, что ее практически невозможно увидеть самой. Кто-то другой должен показать женщине ее потребность со стороны. Быть нужной значит потерять свое достоинство. Это унизительно. Научись быть одинокой. Будь самодостаточной». Пока Ошо мне все это говорил, он доедал ужин. Мы с Анандо сидели на полу, а Ошо – за обеденным столом. Я взглянула на него и увидела, насколько сильно он устал. Какую безнадежную и неблагодарную работу он для себя выбрал! Он пытался помочь мне проснуться, а я злилась. Я посмотрела на него, на его плечи, слегка сгорбленные от непосильной ноши. Что он получает от того, что пытается мне помочь? Ничего! Он выглядел очень древним – древним мудрецом, миссия которого практически невыполнима. Его сострадание бесконечно, его терпение и любовь подобны бескрайнему небу. Я расплакалась и прикоснулась к его стопам.

Через месяц здоровье Ошо стало еще хуже. Сколько раз он говорил мне, что никак не может поверить в то, что американское правительство могло поступить с ним так жестоко!

«Ну почему они меня просто не убили?» – недоумевал он.

Боль в суставах усиливалась. Особенно у него болели правое плечо и обе руки. «Я чувствую, что мои руки искалечены», – говорил он. Его шатало при ходьбе, и теперь он все больше лежал. Его дни становились все короче и короче. Однажды он проснулся в пять утра, принял ванну и позавтракал. Затем, выходя из столовой и увидев на часах, стоявших на моем столе, что уже семь, он сказал: «О! Семь часов. Мой день окончен. Еще один день!» Было всего лишь семь утра, а для него подошел к концу еще один день. Он, бывало, смеялся, что мы называем его трапезы завтраками, обедами и ужинами – потому что на самом деле все это были лишь небольшие перекусы. Ошо не знал, какое сейчас время суток, до тех пор, пока мы так или иначе не называли еду.

Он стал чаще спать днем и уже не работал с Нилам и Анандо так интенсивно, как раньше. Иногда они приходили к нему и беседовали, пока он обедал или ужинал. Во время еды он диктовал Анандо книгу, которая охватывала всю его философию: «Философия существования: мир Ошо». Это было очень трогательно: Ошо сидел за маленьким столом, скрестив ноги и опустив их на ножку стола или на подушку. Анандо с Нилам сидели на полу и записывали то, что он им говорил. Одна стена столовой была полностью стеклянной и выходила в прекрасный розовый сад, который подсвечивался по ночам.

Именно в один из таких моментов Ошо сказал: «Четана могла бы написать книгу» и даже дал моей книге название: «Алмазные дни с Ошо», с подзаголовком «Новая алмазная сутра». Я рассказала ему, что когда я только-только стала саньясинкой, то написала ему письмо, в котором обещала подарить ему бриллиант. Потом я никак не могла понять, зачем я дала это обещание. Я ведь знала, что у меня никогда не будет денег, чтобы купить ему такой дорогой камень. Советом написать книгу Ошо преподнес мне бесценный дар, за который я до сих пор остаюсь у него в неоплатном долгу.

Больше относительно книги он мне ничего не говорил, никаких советов о том, как и что писать, более того, время шло, а он ни разу не спросил, приступила ли я к работе. Он упомянул об «Алмазных днях» лишь однажды, и то была загадочная случайность.

На дворе стоял август 1988 года, Ошо вызвал меня по переговорному устройству. Была середина ночи. Я бежала по коридору, подозревая, что у него начался приступ астмы. Отперев дверь, я увидела, что он проснулся и сидит на кровати. В комнате было темно, только маленький ночник горел на тумбочке возле его постели. Холодный воздух и запах мяты полностью прогнали мой сон. «Принеси бумагу для записей, – попросил меня Ошо. – У меня кое-что есть для твоей книги». Я вернулась с бумагой и ручкой и села на край кровати так, чтобы он мог видеть, что я пишу. Ошо продиктовал мне имена и попросил написать их, расположив по окружности.

Он убедился, что я все поняла, затем лег и уснул. Я не стала задавать вопросов и больше никогда не упоминала про этот список. Я просто положила его в папку и все. Я никому не рассказывала про него и всегда считала, что он нужен «для книги». Интересно, что хотя он говорил про двенадцать человек, имен он назвал тринадцать. Оказывается, имя Нирвано нужно было опустить, просто в то время я об этом не знала.

В центре должно было стоять имя Ошо, а вокруг него по часовой стрелке: Джайеш, Авирбава, Нитти (Нитьямо), Нирвано, Кавиша, Маниша, Девагит, Нилам, Дэвид, Четана, Хасья, Анандо, Амрито.

Ошо сказал: «Двенадцать имен открыты, а тринадцатое останется в тайне. Такова моя тайная группа. В центре неизвестный Ошо».

Восемь месяцев спустя Ошо сформировал «внутренний круг» из двадцати одного саньясина. Вышеупомянутой тайной группе он не дал никаких указаний. Мы просто так и остались – тайной группой!

Каждый раз после обострений болезни, когда Ошо вновь начинал давать дискурсы, он выглядел еще более хрупким, как будто после путешествия за тысячи световых лет. Но, начав говорить, он постепенно набирал силу. Было заметно, как крепнет его голос, и через пару дней он выглядел уже совсем иначе. Он всегда говорил, что беседы помогают ему оставаться в теле, и после того дня, когда он прекратит говорить, ему останется совсем немного. Когда он говорил, он выглядел таким мощным, что трудно было поверить в его болезнь. Но так бывало лишь один раз в день. Остальное время он копил силы, чтобы на следующий день вновь прийти к нам.

Я ни разу не слышала, чтобы после дискурса Ошо упоминал о чем-нибудь, о чем он говорил во время встречи, как будто его слова приходили из ниоткуда и лились сквозь него, не оставляя никаких следов в его памяти. Лишь однажды вечером после очередной беседы он спросил меня, не кажется ли мне, что сегодня он кое-что выразил очень точно? То, как он подчеркнул это, заставило меня еще раз обратить внимание на его слова. А сказал он вот что:

«Все, что происходит на сцене, – всего лишь игра.

Все, что происходит на сцене, – одна лишь драма.

За кулисами же пребывает чистейшая тишина.

Ничто, отдых, расслабление.

Все приходит в абсолютный покой».

Он начал беседы о дзен, но для меня это было скорее подготовкой к тишине, нежели настоящими беседами. Очень часто он останавливался и говорил: «…Тишина…», чтобы мы могли ощутить ее изнутри. Иногда он замолкал и просил нас обратить внимание на окружающие звуки: потрескивание бамбука, звук дождя, песнь ветра, играющего опавшими листьями. «Слушайте…» – говорил он, и ажурное покрывало тишины ниспадало на Будда-холл.

Я никогда не понимала, шутит ли Ошо, используя ситуацию в качестве инструмента, или же разные явления на самом деле были таковыми, какими мы их видели. Например, призраки: на дискурсах Ошо часто говорил, что призраков не бывает, что это всего лишь человеческие страхи. Кроме того, он знал, что подобного рода феномены мне интересны. Однажды я даже сказала ему, что встречала только добродушных привидений и ни капли их не боюсь. В любой ситуации, касающейся Ошо, единственное, что я могла делать, – это быть абсолютно искренней, потому что он сам был таковым. Относительно духов и привидений он как-то сказал, что не возражает против их существования, лишь бы они ему не мешали спать. Несколько раз он звал меня к себе в комнату и спрашивал, бывал ли кто-то в его комнате, пока его не было.

Однажды он позвал Анандо и сообщил ей, что видел, как кто-то вошел в комнату, подошел к его кровати и встал за стулом. Потом подошел к нему и пытался дотронуться до его стоп, и после этого вновь прошелся по комнате и вышел через дверь. Ошо заявил, что мирно спал, но дух нарушил его покой. И теперь он не уверен, был ли это умерший человек или кто-то, кто очень хотел быть с Ошо. Ему показалось, что это была я, поскольку походка у этого духа была точь-в-точь как моя. Но я на самом деле в этот момент тоже спала, причем особенно хорошим сном, одним из тех, когда наполовину спишь, наполовину бодрствуешь, а после чувствуешь себя по-настоящему отдохнувшим. Поэтому, когда Анандо рассказала мне о случившемся, я подумала, что это вполне могла быть я. Скорее всего, стремление моей души было удовлетворено, пока мое тело спало, и именно поэтому я так хорошо себя чувствовала, когда проснулась.

Комната Ошо располагалась в конце небольшого коридора, попасть туда можно было через двойную стеклянную дверь, которая обычно запиралась. Его комната тоже всегда была заперта на ключ. В одном конце коридора была комната Ошо, а в другом – комната, в которой я обычно оставалась, когда подходила моя очередь заботиться об Ошо. Несколько раз он звал меня к себе и говорил, что слышал стук в дверь. Но этого не могло быть, двери были закрыты, и никто по коридору не ходил. Такое иногда случалось в течение пары лет, а в последнее время подобные случаи участились. Впервые это произошло, когда в комнате для помощников оставалась Нирвано. Ошо сказал, что кто-то стучал в дверь и попросил ее выяснить, кто бы это мог быть. Было два часа ночи. Нирвано обошла нас всех и спросила, не стучался ли кто в комнату Ошо. Но мы в это время спали. И охранники сказали, что никто не входил в дом. С тех пор подобное случалось не раз, но тайна так и осталась тайной.

11 декабря 1988 года, незадолго до дня рождения, у Ошо вновь началось обострение. О нем заботились Нирвано и Амрито. Я стирала белье в соседней комнате. В доме было тихо и темно. Я знала, что Ошо очень болен, но не знала, чем. И вот настал момент, когда я не получила его белья, и это значило, что он не вставал с постели, не принимал ванну и не менял одежду. Ошо не хотел, чтобы люди знали о его болезни, иначе все начнут волноваться, расстраиваться, это негативно скажется на энергии ашрама и никому не принесет никакой пользы. В эти несколько недель он был на краю смерти.

Глава 19

Последнее прикосновение

Ошо сказал Анандо, что хочет переделать зал Чжуан-цзы в свою новую спальню. Она нашла строителей. Материалы для спальни прибывали к нам со всего мира, и работа кипела. Ошо детально объяснил, что и как он хочет устроить. Казалось, что впервые у него будет спальня именно такая, какая ему была нужна. Несколько раз он приходил на стройку и постоянно спрашивал Анандо обо всех мельчайших подробностях работы. Никогда прежде он не говорил о том, в какой комнате хочет жить. Его нынешняя спальня была сырой, и из-за того, что он проводил в постели почти все время, в ней было всегда темно. Совсем как в пещере.

Когда в новой комнате установили белый итальянский мрамор и укрепили панели из синего стекла, в которых отражалась огромная хрустальная люстра, семи метров в диаметре, многим стало ясно, что это никакая не спальня. Это был храм, самадхи. Однако, несмотря на то, что мы об этом знали, нам не хотелось в это верить. Нам было слишком тяжело признавать очевидное: Ошо строил свое собственное самадхи.

Когда в январе он вновь начал давать дискурсы, встречи с ним иногда длились по четыре часа. Раньше такого не случалось. Я вспомнила слова Ошо: «Когда свеча догорает, перед тем как погаснуть, на долю секунды пламя становится намного ярче». После этого он проболел несколько недель и вышел к нам только в марте. Мне нужно было задать ему свой последний вопрос. Впервые мы посылали ему вопросы, не подписываясь. И хотя я спрашивала его не о реинкарнации, он ответил:

«…Идея реинкарнации, присущая всем восточным религия, заключается в том, что душа переселяется из тела в тело, путешествуя из жизни в жизнь. В религиях, произошедших от иудаизма – в христианстве и исламе, – этого нет. Но сейчас даже психиатры находят подтверждения, что люди помнят свои прошлые жизни. Эта идея обретает твердое основание.

Но я хочу кое-что вам сказать. Идея переселения душ ошибочна. Да, верно, когда человек умирает, его сущность становится частью целого. Был ли он грешником или святым, не имеет никакого значения. Однако у человека есть еще и то, что мы называем умом, памятью. В прошлом у нас не было фактов, которые могли бы подтвердить, что ум – это всего лишь набор мыслей, волны определенной длины, но теперь дело обстоит проще.

Я считаю, что именно в этом вопросе Гаутама Будда намного опередил свое время. Он единственный, кто согласился бы с моим пониманием. Он лишь намекал, но не мог привести веских доказательств. Он сказал, что, когда человек умирает, его память переходит в новое чрево. Только память, но не суть. Теперь мы можем это понять. Когда вы умираете, вы оставляете вокруг себя огромное количество воспоминаний. И если вы были несчастны, все ваши воспоминания обязательно найдут новое пристанище, они войдут в какую-нибудь другую систему памяти, либо же все целиком попадут в одно лоно. Таким образом, человек может помнить свое прошлое. Но это не ваше прошлое, это ум того, кто жил в прошлом. Вы попросту его унаследовали.

Большинство людей ничего не помнят, потому что им достался не весь «кусок», не все наследие какого-то одного человека. Они могут получить лишь частичные обрывки памяти. Именно из-за этих обрывков вы и страдаете, из-за всех тех, кто когда-то жил на Земле и умер в горе. Очень мало людей умирают в радости. Очень мало людей умирают, реализовавшись, в состоянии не-ума. Они не оставляют после себя следов, не обременяют никого своей памятью, они просто растворяются во вселенной. У них нет ума, нет системы памяти, они уже растворили ее в медитациях. Вот почему просветленные больше не рождаются.

Непросветленные же во время смерти продолжают разбрасывать вокруг себя разного рода модели страданий. Так же как «деньги к деньгам», так и «беда по одной не ходит». Страдания притягивают еще больше страданий. Если вы несчастны, то страдания придут к вам непременно, потому что вы для них – подходящий сосуд. И вы даже не заметите, как это случится. Несчастья невидимы, они как радиоволны. Они витают вокруг вас, но вы их не слышите. Однако, как только у вас в руках оказывается антенна, настроенная на их волну, они тут как тут. Даже тогда, когда радио еще не было, волны страданий все равно кружились над вами.

Реинкарнации не существует, есть лишь перерождение несчастий. Раны миллионов людей витают повсюду и ищут того, кто готов страдать. Естественно, блаженные не оставляют следов. Человек пробужденный умирает подобно птице, летящей по небу. От ее полета не остается ничего. Небо все так же ясно, как и прежде. Благословенные движутся, не оставляя следов. Вот почему мы не получаем наследия будд, они попросту исчезают. А разные идиоты и сумасшедшие снова и снова воплощают свои воспоминания, и человеческая память от страданий становится все больше и больше.

Внимательно относитесь к своим желаниям и стремлениям, потому что это семена вашей новой формы. Они появляются, а вы ничего об этом не знаете» («Манифест дзен»).

«Манифест дзен» – последняя книга Ошо. 10 апреля прошел его последний дискурс, Ошо произнес свои последние слова перед публикой:

«Последним словом Будды было саммасати.

Помните, каждый из вас – будда. Саммасати».

Как только он это произнес, он странным образом изменился, как будто какая-то его часть улетела навсегда, как будто он потерял связь с телом. Он с трудом встал. Было видно, как ему тяжело идти. Когда он подошел к машине, я взглянула на него. Он выглядел так, словно не понимал, где находится. Однако это всего лишь мое видение. Из-за недостаточного понимания я не могу подобрать иных слов. Я так и не поняла, что с ним случилось в тот вечер. По дороге домой он сказал, что с ним произошло что-то странное. Я сказала, что тоже это заметила. Позже он еще раз об этом упомянул. Казалось, он был озадачен не меньше моего. Но он не рассказал конкретно, что с ним было. Несколько дней спустя он сказал, что, наверное, уже больше не сможет говорить.

Через несколько месяцев он ослабел настолько, что перестал приходить в Будда-холл. Он все время проводил в своей комнате. Люди уже не так сильно зависели от его присутствия во время медитации. Несколькими годами раньше мы бы ужасно разволновались и расстроились, но теперь мы постепенно начинали принимать факт его ухода.

И тогда в ашраме начался бум творчества. Люди танцевали, устраивали пантомимы, театральные представления, играли музыку прямо на улице. Многие из тех, кто раньше никогда не занимался живописью, начали рисовать. В первых двух коммунах у нас не было пространства для исследования собственного творчества. Когда мы только вернулись в Пуну, все наши сады были заброшены. Но сейчас я вхожу в ашрам, и все внутри меня замирает… Я вступаю в иной мир: мир, в котором шумит водопад и веет прохладой под сенью сотен цветущих деревьев. Я ощущаю покой и расслабление. Эта тишина не похожа на тишину кладбища – в ашраме сотни людей, они смеются, занимаются своими делами. А я иду и думаю, почему они все мне улыбаются? И тут же понимаю: они улыбаются не мне, они просто улыбаются!

Когда Ошо ослабел настолько, что больше не мог работать с Нилам и вникать в то, что творится в ашраме, он стал во время обедов и ужинов общаться лишь с Анандо, которую он звал «ежедневной газетой», и Джайешем. Каждый день он спрашивал, все ли хорошо в ашраме без него. Да, в ашраме все было хорошо. Кажется, до нас наконец начало доходить его послание. Среди нас больше не было борьбы за власть, не было иерархии. Теперь люди работали, потому что им это нравилось, а не потому, что они ждали за работу награду. Ошо также интересовало, в достаточной ли мере мы заботимся о вновь прибывших. Есть ли у них возможность знакомиться и дружить с теми, кто живет в ашраме уже давно.

Он попросил, чтобы мы выкрасили все здания ашрама в черный цвет и вставили синие стекла, а также чтобы мы построили несколько пирамид. Дорожки ашрама должны были быть сделаны из белого мрамора и по ночам освещаться зелеными фонарями в виде колонн. Он всегда замечал, что какой-то фонарь перегорел, и настаивал, чтобы у лебедей в пруду тоже был свет, чтобы они не чувствовали себя одиноко. Он не упускал ни мельчайшей детали. Он очень хотел, чтобы ашрам стал красивым. Он обращал внимание на людей, стоящих около Будда-холла, ждущих своей очереди попасть в зал. Он хотел, чтобы у всех была возможность побывать внутри, и поэтому если замечал, что какой-то человек стоит на улице слишком часто, то просил, чтобы его впустили.

Ошо подарил мне все краски и кисти, какие у него были, и хотя я никогда прежде не рисовала, он всячески подбадривал меня и советовал поучиться у Миры (прекрасной японской художницы, необузданной и свободной). Проходя через мою комнату в столовую, он подходил к моему столу и спрашивал: «Ну что, ты сегодня рисовала?» И если я оставляла для него свои «творения», он брал их в руки и внимательно рассматривал, поднося к свету, чтобы лучше видеть. И все же мне было трудно принимать его комплименты, ведь я считала, что не умею рисовать.

К концу сезона дождей, в августе настало время великого празднования, поскольку Ошо снова стал приходить в Будда-холл. Он просто сидел с нами в тишине. Казалось, мы вступили в какую-то новую фазу нашего общения с ним, и радость от того, что мы вновь могли его видеть, совершенно не омрачилась даже тем сообщением, которое он передал через Анандо: «Лишь немногие поняли мои слова».

Входя в зал, он махал руками, приглашая всех танцевать, и зал взрывался от музыки и восторга. Затем в течение десяти минут мы просто сидели рядом с ним, и в эти десять минут я достигала таких же высот, что и прежде, но тогда для этого мне нужен был целый час. По дороге домой в машине Ошо обычно поворачивался ко мне и спрашивал, все ли было в этот раз хорошо. Хорошо? Все было просто великолепно! Каждый вечер он задавал один и тот же вопрос таким невинным тоном, словно это не из-за него мы взрывались от восторга. Он очень хотел, чтобы люди не скучали по дискурсам. Я говорила ему, что мы настолько счастливы, что у нас есть возможность хотя бы видеть его, что никто из нас даже и не вспоминает о дискурсах.

Позже в том же месяце у него начался отит, но потом выяснилось, что это вовсе не отит, а зуб мудрости, который нужно было удалить. Однако сделать это было очень сложно. Каждый раз, когда ему нужно было лечить зубы, мы беспокоились о том, что он становится настолько слабым, как будто его «корни уже почти все вырваны из земли».

20 августа, во время очередного лечения, Ошо сказал: «Странно. Мне явился символ Ом. Этот знак становится явным лишь перед смертью». После сеанса он нарисовал этот символ на листе бумаги. 29 августа: «Символ Ом в синих тонах постоянно стоит у меня перед глазами». Тот раз я очень хорошо запомнила. Я все время думала, что его слова были слишком фантастичными, слишком возмутительными. Разве могла я принять то, что Ошо говорит о приближении собственной смерти? «Нет, – твердила я себе, – он это специально говорит, чтобы приблизить нас к просветлению».

Ошо продолжал приходить в Будда-холл, чтобы посидеть с нами. Музыка перемежалась с периодами тишины. Ошо был доволен «встречами», так он назвал то, что между нами происходило. Теперь он часто повторял, что наконец нашел своих людей и что это очень хорошие люди.

«Встреча была прекрасной, отклик людей был прекрасным. Никто до меня не пытался работать на таком уровне сразу со многими людьми. И музыка звучала именно тогда, когда я хотел. Мне нужно еще несколько дней, мне не нужны недели. Вы должны помочь мне еще немного побыть в теле», – сказал он, в очередной раз сидя в кресле у зубного.

После целого года невероятных усилий (Ошо подгонял Анандо, говоря: «Если комната не будет готова в ближайшем будущем, она станет моей могилой!») зал Чжуан-цзы был наконец готов, и 31 августа мы все испытывали счастье оттого, что Ошо впервые спал в прохладной комнате, отделанной мрамором и хрусталем.

У Ошо так сильно болели зубы, что его дантист, Гит, позвал доктора Моди, местного стоматологического хирурга. Ошо обычно предпочитал, чтобы о его здоровье заботились его люди, потому что их величайшая любовь была уже сама по себе целительной. И все же, доктор Моди мог увидеть то, чего не видел Девагит. Когда доктор пришел, сложилась забавная ситуация. При виде его Ошо улыбнулся и сказал: «Вы думаете, что пришли работать со мной, но это я буду работать с вами».

Ошо использовал любую возможность помочь нам пробудиться. Лечение зубов требовало много времени. Но несмотря на адскую боль главным для Ошо все же оставались мы и наша осознанность. Он постоянно твердил, что мое бессознательное его изводит. Из-за моей потребности быть нужной от меня исходила опасность. Он говорил мне много прекрасных и теплых слов, но я пропускала их мимо ушей и слышала лишь то, что он говорил о моей потребности. Однажды он сказал: «Вы все для меня очень много значите. Но вы поймете это только тогда, когда меня не станет». И это оказалось правдой, но в то время это было за пределами моего понимания. «Четана, ты такая любящая. Где бы ты ни находилась, ты всегда в со мной», – говорил он и в то же время просил меня выйти из кабинета, где ему лечили зубы.

Однажды он попросил меня выйти, сказав, что это было вопросом жизни и смерти. Я сидела в своей комнате и недоумевала, что он имел в виду? Говорил ли он про свою жизнь и смерть, или про мою? Возможно, он сказал, что если я не пойму этого, если я недостаточно осознанная и не вижу своей обусловленности, то это величайшее препятствие на моем духовном пути. И тогда это может быть как-то связано с моей жизнью и смертью. Я и представить себе не могла, что это могло хоть как-то относиться к его собственной жизни и смерти.

Когда в тот день лечение закончилось, мне сказали, что он все еще слышит, как я продолжаю просить. Я была озадачена. Мне-то казалось, что я сидела в полнейшей тишине.

Авирбава, женщина, с которой мы познакомились на Крите во время нашего мирового турне, несколько раз тоже была с нами, когда Ошо лечили зубы. Она сидела и обнимала стопы Ошо. Он сказал, что ее любовь к нему была чистой и невинной. Иногда присутствовала Нирвано. Анандо сидела сбоку от Ошо и записывала его слова, а он в это время простукивал ее сердечную чакру и шутил, что пишет прямо у нее на сердце. Всегда на таких сеансах был Амрито. Ошо часто просил его встать, а потом сесть. Еще были, конечно же, Гит и его помощницы: Ашу и Нитьямо (девушка из Манчестера, она была тихоней, но ее скромность лишь прикрывала внутреннюю силу).

Большую часть времени Ошо проводил в своей новой комнате, он тяжело болел. Всегда, когда у него шло обострение, возникало много трудностей, потому что как только ему давали лекарство от какой-нибудь одной болезни, у него тут же начинало болеть что-то еще, и каждый раз ему было все хуже и хуже. Его тело имело очень тонкие настройки, диета и лекарства были подобраны специально, чтобы поддерживать баланс. Малейшее отклонение, хотя мы и понятия не имели, было ли оно на самом деле малейшим, причиняло кучу неприятностей. И все же Ошо всегда знал, в чем нуждалось его тело, и когда приходил врач, то скорее он слушал Ошо, нежели говорил сам. Ошо уже давно не ел нормальной еды и в течение нескольких дней только пил воду.

Но, наконец, настал великий день, когда ему захотелось есть. Саньясины из одной японской деревушки специально для него сами сделали целый набор пиал, покрытых глазурью. Пиалы были черными, с рельефными серебряными лебедями в полете. К чашкам прилагался такой же красивый поднос. Я принесла Ошо еду и, пока он ел, сидела у его ног рядом с Авирбавой. Это был один из моих алмазных моментов. Я думала, что раз он ест, то все будет хорошо, что он поправится и останется с нами навсегда. Для меня это так много значило, и я плакала от радости, которой не суждено было продлиться долго.

Рентгеновские снимки челюсти Ошо были показаны врачам, которые не были саньясинами, и они все в один голос согласились, что подобное разрушение костной ткани и, в частности, зубов, могло быть вызвано только радиацией. Когда Ошо был в американской тюрьме, его облучали.

Я получила от Ошо сообщение, что больше не буду о нем заботиться. «Он хотел бы, чтобы ты стирала его одежду», – сказал мне Амрито. Меня это очень тронуло, ведь прежде он никогда не говорил, что хочет, чтобы я что-то для него делала. Меня всегда спрашивали, хотела бы я что-то делать, но ни разу не говорили, чего он хочет сам. Больше я не присутствовала на его лечении. Но Ошо сказал Анандо: «Ну вот, Четана ушла, теперь ты начала». Оказывается, она тоже бессознательно его изводила.

Сейчас, когда я это пишу, то никак не могу понять, почему тогда я не осознавала, чему Ошо пытался меня научить. Помню, как обижалась, терялась, злилась, но все было словно во сне. Теперь же ума не приложу, как я раньше этого не понимала. Он заставлял меня смотреть ВНУТРЬ, в себя, в свой собственный мир, увидеть свою бессознательную обусловленность и подняться выше нее. Много раз я слышала, как он говорил: «Вы доходите до самой грани, но тут же отступаете». В тот период я слепо блуждала туда-сюда, проходя мимо открытой двери, иногда даже задевала рукой дверной косяк. Но просьбы не присутствовать во время лечения оказалось недостаточно. Ошо попросил меня уходить из ашрама во время этих сеансов вместе с Анандо. В первый раз, когда это случилось, мы отправились к нашим друзьям, которые жили возле реки. Я хотела с пользой провести время и взяла с собой солнцезащитный крем, надеясь позагорать у них на крыше. По дороге обратно в ашрам я сказала Анандо: «Отличное начало дня! Было бы здорово проводить так каждое утро!»

Меня «высылали» из ашрама все чаще, и порой мне было некуда идти. Однажды я пять часов просидела у каменной стены на улице, где росли банановые деревья, на задворках ашрама. Мой энтузиазм относительно замечательного утреннего загара испарился. Меня все чаще посещали мысли, а не сбежать ли мне в Гималаи. Я ощущала себя беспомощным котенком, не способным разобраться в собственном подсознании. Я не слышала внутри себя голоса, который постоянно молил о любви, словно нищий. Мне никак не удавалось пройти глубже. Я не могла понять, но вместе с тем знала, что Ошо никогда ничего не делает просто так. Он не сказал ни одного слова, которое не было бы наполнено пониманием и стремлением нас пробудить.

Бывать в доме Ошо и знать, что в любой момент я могу его потревожить, даже сама того не замечая, стало для меня сильным стимулом учиться быть в моменте. Когда я осознанна и нахожусь здесь и сейчас, мое бессознательное не может шуметь.

Во время стирки я следила за тем, чтобы не витать в облаках, потому что знала, что именно в такие моменты подсознание и работает. Я внимательно следила за теми моментами, когда мое подсознание могло делать свое дело без моего ведома.

Однажды, возвращаясь с обеда, я встретила Амрито, который ждал меня возле входа в Лао-цзы. Он передал сообщение Ошо, что я и Анандо должны немедленно покинуть дом. Думаю, я восприняла это не слишком болезненно, потому что в последние несколько дней испытывала благодарность за то, что Ошо подталкивал меня к самой себе. После того, как я провела большую часть дня, осознавая свои шаги на пути к обнаружению внутреннего «Я», я почувствовала себя хорошо. Я поблагодарила Амрито и пошла собирать вещи. Единственное, меня почему-то тошнило.

Ко мне пришли друзья, чтобы помочь мне все упаковать. Однако тошнота усилилась. Я думала, что это из-за слишком жирного обеда.

«Конечно, – успокаивала я себя, – это вовсе не эмоциональное, это просто жирная пища».

Наконец, все мои вещи были вынесены, и какой-то Свами уже был готов занять мою комнату.

Я шла от ворот Лао-цзы в свой новый дом по мраморной дорожке и смотрела на дерево, которое мы называли «Лесное пламя». Я любовалась тем, как его ветви раскинулись над дорогой, создавая ажурный полог удивительной красоты. Каждый вечер, когда Ошо возвращался на машине из Будда-холла, дерево усыпало дорогу ярко-оранжевыми цветами. Ежедневно к семи часам дорогу поливали из шланга и подметали, так что не было видно ни единого опавшего листочка. Но затем, прямо перед возвращением Ошо, дерево осыпало дорогу цветами, и это выглядело как подношение богов Ошо, едущему на машине сквозь дымку оранжевых цветов.

Я шла мимо «Лесного пламени». Мне было ужасно грустно, что я покидаю дом Мастера вот так. Кто знает, может быть, это было началом глобальных перемен в ашраме? Может, теперь ашрамом будут управлять мужчины? Ошо был первым мистиком, давшим женщинам шанс прикоснуться к миру духовности, но, возможно, женская обусловленность настолько глубока, что не стоило этого делать. А вдруг это конец всем женщинам? Я вошла в свою комнату, и меня вырвало.

Мы с Анандо переехали в новые комнаты в доме Мирдада, прямо через дорогу от ашрама. Но когда все вещи были перевезены, нам позвонил Амрито и сообщил, что, как только он сказал Ошо, что мы с Анандо выехали из дома, Ошо сказал: «Скажи им, что они могут вернуться». Я села на пороге и расплакалась.

В тот же день Ошо выехал из своей новой комнаты. Он провел в ней всего две недели. Он называл ее «магической», «уникальной» или «настоящей Калифорнией». Ошо спросил Амрито, может ли он вернуться в свою старую спальню (Ошо хотел, чтобы ее переделали в комнату для гостей). Пока Амрито кивал головой, Ошо встал с постели, вышел из «Калифорнии» и прямиком направился в свою прежнюю комнату. Он так и не объяснил почему, и никто его об этом не спрашивал.

Ошо вырвали десять зубов, и после недельного отдыха он сказал, что снова будет приходить в Будда-холл и сидеть с нами в тишине, а я могу его сопровождать. Когда я его увидела, я поразилась, настолько он изменился. Его походка стала другой – медленнее и какой-то детской. Он казался легче и при этом абсолютно незащищенным и ранимым. Но, что самое странное, он выглядел еще более просветленным! Казаться «более просветленным» вообще-то бессмысленно. Я сказала об этом Ошо, и он улыбнулся.

Несмотря на то, что я очень долго и усиленно пыталась обнаружить свою подсознательную обусловленность, мне это так и не удалось. Я провела много времени просто в тишине, чувствуя, что та горная тропа, по которой я шла, была очень узкой и в то же время бесценной. Однако я так и не увидела никаких признаков обусловленности до тех пор, пока однажды в присутствии Ошо до меня неожиданно не дошло. Я осознала свою женскую потребность быть нужной. Она проявлялась в том, как я говорила, как двигалась, как смотрела на него. В каждом моем жесте был вопрос: «Ты меня любишь? Я нужна тебе?» Все мое тело было одним сплошным вопросом. Когда я это поняла, я впала в шок, мне было чрезвычайно стыдно. После всего того, что он мне дал, моя женская обусловленность все еще была во мне. А потом я осознала, что обусловленность была во мне всегда, просто я впервые ее увидела.

И тогда я спросила себя: «Почему так происходит? Отчего эта обусловленность все еще во мне?» Наверное, я все еще не соприкоснулась со своим истинным существом. Я не понимала, что моя истинная суть ни в ком и ни в чем не нуждается. Я до сих пор общаюсь с этим миром через свое женское начало, а не через внутреннюю сущность. А пока я женщина, я чувствую, что мне чего-то не хватает. «Женщина» не нужна. Но достаточно соприкоснуться со своим существом – и любые желания и потребности уйдут.

Амрито теперь проводил рядом с Ошо почти весь день. Я будила Ошо в шесть вечера. Мне всегда было как-то неловко его будить, ведь это он пытался «разбудить» меня. Он вставал, принимал душ, затем отправлялся в Будда-холл, а в семь пятьдесят четыре уже снова лежал в постели. Он копил всю свою энергию для того, чтобы каждый вечер встречаться с людьми. Он очень медленно входил на подиум и уже больше не мог танцевать. А потом часто спрашивал: «Люди скучают по моим танцам?» Однажды я ему ответила: «Мы не можем все время от тебя зависеть, ты не можешь постоянно помогать нам в нашем праздновании бытия. Нам нужно найти свой собственный источник танца». Сказав это, я почувствовала себя странно. Мои слова прозвучали холодно, и все же это была правда. Ему нравилось видеть, как мы празднуем, как мы счастливы. Он обращал внимание на каждого из нас. Как-то он сказал, что Нилам выглядит спокойной и довольной.

Ему нравилось, что в медитациях мы погружаемся все глубже и глубже в тишину, и не раз он отмечал, что наконец-то люди начинают что-то понимать. «Тишина становится такой явной, что ее можно даже потрогать».

Он редко работал или разговаривал с кем-то, кроме Анандо. И то это случалось, когда у нее было что-то действительно важное. Он проводил с ней минут десять. Когда же он спрашивал меня, например, хотел ли Джайеш с ним поговорить, и я отвечала «нет», Ошо удовлетворенно вздыхал: «Как прекрасно, что люди стали настолько любящими и восприимчивыми, что больше ничего от меня не хотят». В тот период я была счастлива и думала, что еще очень долго мы будем вместе с Ошо.

В последний раз, когда я была с ним наедине, он спросил:

– Я ведь не выгляжу очень слабым?

– О, нет, Ошо, – ответила я, – ты всегда выглядишь великолепно. Людям трудно поверить в то, что ты болен.

На следующий день я заболела сама. Почему-то раз в три-четыре месяца я простужалась. Подозреваю, что причина была какой-то психологической. Когда-то очень давно, во время дискурса, Ошо сказал:

«Иногда вы подходите ко мне совсем близко и тогда наполняетесь светом. Именно это случилось с Четаной. Несколько раз она была очень близка, и было видно, как она светится. Но потом она решала искать темноту и уходила от меня.

Так происходит с каждым из присутствующих. Вы то приближаетесь ко мне, то отдаляетесь. Вы похожи на маятник, иногда вы очень близко, а иногда далеко. Но так нужно. Вы не можете вобрать меня всего прямо сейчас. Вам нужно учиться, учиться вмещать в себя нечто настолько огромное, что похоже на смерть. Много раз вам еще будет нужно сохранять дистанцию» («Мудрость песков»).

В последние три месяца перед тем, как Ошо покинул тело, я видела его только в Будда-холле. Теперь Анандо будила его, а Амрито заботился о нем круглые сутки.

Нирвано работала с Джайешем и Читеном уже почти полтора года. Каждую неделю дня на два или на три она ездила в Бомбей. Она говорила мне, что ей нравится то, что она делает. «Все так насыщенно и интересно!» Иногда она приходила на вечернюю медитацию, и то, как она праздновала существование, затмевало всех остальных. Иногда она долго не приходила, в течение нескольких недель у нее была депрессия, но однажды она пошла потанцевать с Миларепой и Рафием и потом всю следующую неделю появлялась в их компании.

9 декабря я стирала белье. Неожиданно ко мне прибежала Анандо и сказала, что Нирвано умерла от передозировки снотворного.

Глава 20

Секс и смерть

Для меня всегда было странно, что Ошо называют «гуру секса». Скорее всего, так говорят те люди, которые никогда не слышали бесед Ошо о сексе и никогда не читали его книг. Он не осуждал секс так, как это делают религиозные деятели. Но именно за это его и критикуют. Читая журналы и газеты, я вижу, что мир буквально помешался на сексе. Предполагаю, что если слово «секс» поставить в заголовке газетной статьи, то успех и статье, и газете обеспечен.

Грань между распущенностью и выражением естественных энергий очень тонка. Именно по этой грани Ошо осмелился вести людей в абсолютно целостное бытие.

Ошо помогал нам идти к просветлению. И путь туда лежит через раскрытие своей сексуальности, потому что это естественная энергия жизни. Но самым главным для него был выход за пределы секса. Это невозможно, если вы секс подавляете, поэтому первым шагом должно стать его выражение. Все просто.

«…С медитацией вы откроете для себя врата высшего сознания, врата сверхсознания. Энергии нужно движение, она не может стоять на месте. И эти новые неизведанные дали гораздо интереснее. Они влекут и завораживают.

Вы уже знаете, что такое секс. Это хорошо в плане биологии, но это обычно. Сексом занимаются и животные, и люди, и птицы. Здесь нет ничего уникального. Но если с помощью медитации вы приближаетесь к сверхсознанию и у вас много энергии, то вся ваша энергия автоматически начинает двигаться по новому каналу. Именно это я имею в виду, когда говорю о трансформации» («Передача лампы»).

Будучи человеком западным, я всегда считала, что когда секс уходит, то все хорошее в жизни заканчивается. Ошо много раз пытался объяснить нам, что на Востоке люди считают иначе.

«Для восточных людей, когда секс перестает их волновать, наступает время радости. Для западных людей это время печали, это беда.

Однажды ваша потребность в сексе перестанет вас волновать, необходимость в сексе исчезнет, вместо нее остается лишь игривость и легкость в отношении секса. Вы больше не будете испытывать слепого влечения. Здорово осознавать, что однажды вы сможете выбирать, играть вам или нет».

Я надеюсь, это случится прежде, чем мое тело станет немощным, а секс – лишь предметом размышлений. Думаю, что у меня все получится.

Когда мы были в Катманду, я спросила об этом Ошо, и его ответ показался мне таким прекрасным, что я привожу его здесь полностью.

«Возлюбленный Мастер, в последние несколько недель я ощущаю мощное присутствие секса и смерти. Что это, в чем причины того, что со мной происходит?»

Вот что он мне ответил:

«Всегда нужно понимать, как работает твое сознание и чем занято твое сердце. Нужно постоянно обращать внимание на свой собственный внутренний мир. Попытки разобраться дадут тебе необходимую дистанцию и возможность осознать, что ты – это не то, что с тобой происходит. Это великая алхимия понимания. Попытайся понять все, что касается тебя самой. На самом деле, разбираясь в себе, ты отделяешься от своих мыслей и эмоций, они становятся для тебя объектом изучения. Ты никогда не сможешь стать объектом, потому что ты – субъект. Поэтому попытки понять себя помогают тебе дистанцироваться от твоих чувств, какими бы они ни были. Это первое.

Второе: дистанция даст тебе возможность понять, что с тобой происходит. Всему есть свои причины. Иногда тебя волнует что-то очень фундаментальное. Например, твой вопрос, я бы сказал, самый фундаментальный: какова связь между сексом и смертью. И если ты сумеешь увидеть эти два явления в целом, то заметишь, как разница между сексом и смертью постепенно исчезнет, и они станут одной энергией.

Возможно, секс – это смерть в розницу. А смерть – это секс оптом.

В любом случае это действие одной и той же энергии. Благодаря сексу жизнь начинается, со смертью она заканчивается. Так что секс и смерть – два полюса одной энергии. Они не могут существовать друг без друга.

Секс и смерть напоминают мне паука, найденного в Африке, у которого эти два явления подходят друг к другу очень близко. У человека – дистанция между одним и другим в семьдесят-восемьдесят лет, а у этого вида пауков такого расстояния нет. Они занимаются любовью всего лишь один раз в жизни. Как только самец достигает оргазма, самка начинает его поедать. Но он в такой эйфории, что ему все равно. К тому времени, когда оргазм заканчивается, заканчивается и его жизнь.

Смерть и секс невероятно близки! Однако вне зависимости от того, близки они или далеки друг от друга, у них одна и та же энергия. Иногда человек может ощутить их присутствие одновременно. И это прекрасно, если вы можете воспринимать их в единстве, это высшее понимание, поскольку обычно люди не видят между ними никакой связи. Люди практически слепы, они никогда не соотносят секс со смертью. Скорее всего, это происходит из-за бессознательного страха, ведь если они увидят секс и смерть как единое целое, они могут испугаться секса как такового, а это опасно для их биологической функции. Для биологии лучше, если люди будут разделять эти два понятия.

Было замечено, что когда людям отрубали голову – кстати, до сих пор существуют страны, где это делают, – странно, но в самый момент, когда мужчина лишался головы, он непроизвольно эякулировал. Странно, потому что разве это подходящий момент для эякуляции? Но это происходит с человеком непроизвольно, помимо его воли. Когда он умирает, когда жизнь уходит, вместе с нею высвобождается и вся его сексуальная энергия. Это целостное явление. Энергии больше незачем оставаться в теле.

Этот вопрос очень важный. И это вовсе не значит, что ты скоро умрешь. Просто твоя сексуальная энергия достигла пика, поэтому одновременно ты ощущаешь и присутствие смерти. Ты бы ее не ощущала, если бы твоя сексуальная энергия постоянно высвобождалась.

Ты, скорее всего, давно не занималась сексом. Твоя энергия накопилась и стала настолько интенсивной, что ты невольно вспоминаешь о смерти. Смерть, если вы умираете осознанно, приносит вам наивысшее наслаждение, самый потрясающий оргазм, какой только вы испытывали в жизни.

Кстати, женщины живут дольше, чем мужчины, они здоровее, устойчивее к разным заболеваниям, им труднее сойти с ума, и они реже совершают самоубийства. Скорее всего, это происходит потому, что их сексуальная энергия негативна. Позитивная энергия мужчин – это активная сила. Негативная энергия женщин – сила воспринимающая, вбирающая в себя.

Возможно, из-за негативной, воспринимающей энергии тело женщины здоровее и устойчивее к болезням – вот женщины и живут дольше. Если бы биологи смогли освободить их от месячных, женщины были бы еще здоровее и, наверняка, жили бы еще дольше. И тогда именно они стали бы „сильным полом“.

Вот почему желание секса и ощущение смерти приходят одновременно. Это просто значит, что сексуальная энергия накапливается – позитивная или негативная. Негативная энергия может накапливаться дольше.

Знаете, я наблюдал за джайнскими монахами и монахинями. Эти люди обычно очень искренни в том, что они делают. Может быть, они поступают глупо, но в их искренности сомнений нет. Так вот, придерживаться целибата монахиням гораздо легче, чем монахам. У них возникают те же трудности, что и у христианских монахов, и у монахов других конфессий.

Негативная энергия более молчаливая, она ждет появления активной силы, которую сможет в себя вобрать. Но у нее нет своей активной силы. Именно поэтому я против лесбийской любви. Это глупо – две негативные энергии пытаются достичь оргазма. Они попросту притворяются, или то, что они называют оргазмом, – это всего лишь клиторальный оргазм, который не идет ни в какое сравнение с вагинальным. Клиторальный оргазм – это лишь подготовка, прелюдия. Он может помочь вам достичь вагинального оргазма, но не заменит его.

Удивительно, что такое важное явление, как секс, до сих пор остается неизученным. Я заявляю, – и, возможно, подобное заявление делается впервые в истории, – что клиторальный оргазм имеет огромное значение для прелюдии. Физиологи растеряны, они не знают, зачем женщинам нужен клитор, считая, что у него нет никакой биологической функции. И, чтобы избежать дальнейших вопросов, они часто отрицают наличие вагинального оргазма вообще, утверждая, что существует только клиторальный оргазм, и оправдывают таким образом наличие этого органа.

Мужчины слишком быстро кончают. За такое короткое время, всего несколько секунд, нельзя довести до оргазма женщину. Но если во время предварительной ласки она достигла клиторального оргазма, значит, она готова и к вагинальному. Процесс запущен: клиторальный оргазм запускает в организме женщины определенные процессы.

Но мужчины не заботятся о том, чтобы женщина испытала клиторальный оргазм, потому что их оргазм может случиться только через вагину. Их больше интересует собственный оргазм, а после секса их вообще ничего не интересует.

Лесбиянки появились тогда же, когда возникло освободительное движение женщин. Именно тогда женщины получили право на клиторальный оргазм. Но это еще одна глупость, потому что такой оргазм – всего лишь прелюдия. Как будто из всей книги вы прочитали лишь предисловие, а книгу положили обратно на полку. Если женщина очень долго ждет, в ней накаливается негативная энергия. Если этой энергии слишком много, то у женщины может возникнуть ощущение смерти, потому что занятие любовью в этом состоянии и совершенно потрясающее оргазмическое ощущение, к которому она придет, даст ей понимание того, что происходит с человеком во время смерти.

Не нужно бояться смерти. Ведь в этот момент ничего не разрушается. Это просто самый-самый пик вашей жизни.

Если вы жили неосознанно, в страдании, если вы были несчастны, то, прежде чем наступит настоящая смерть, вы впадете в кому. И тогда вы не испытаете оргазма и не осознаете, что смерть происходит не с вами, а только лишь с вашим телом, с той биооболочкой, которую вы сейчас используете.

Если бы этот вопрос задал мужчина, ему необходимо было бы понять то же самое. Но мужчины очень редко доходят до такого пика, что начинают думать о смерти. Их энергия настолько динамична, настолько активна, что, прежде чем дойти до наивысшей точки, она высвобождается. Поэтому мне кажется, что вопрос задала женщина.

Никто не прислушивается к словам женщины. Никому и дела нет до того, что она чувствует и как себя ощущает. Мужчинам нужно понять… В Индии у нас есть картины и статуи, отражающие то, что, находясь в женщине, мужчина испытывает своего рода смерть. Но это не так. Он испытывает смерть не в женщине, а в своей собственной сексуальной энергии.

Но это отражает то, как мужчины видят ситуацию. Они не понимают, что не женщина, а их собственная сексуальная энергия приближает их к смерти. Они не способны это ясно осознать, потому что мужская энергия не достигает такого пика, когда появляется ощущение смерти. Но женщины, если бы только их выслушали, могли бы рассказать вам много интересного об этом явлении.

Христиане истребляли мудрых женщин. В средние века их сжигали тысячами. Слово ведьма означает „ведунью“, женщину, которая ведает, обладает знанием. Но поскольку таких женщин осуждали, то и слово стало носить негативный характер. На самом деле, назвать женщину ведьмой должно быть комплиментом. Мудрая женщина ничуть не уступает мудрому мужчине. По всему миру были „ведуньи“. Они обладали знанием, в которое может посвятить только мудрая женщина.

Если вы не понимаете этого явления, то индийские статуи и картины покажутся вам довольно странными. Например, Шива лежит, а его жена, Шивани, танцует у него на груди. В руках у нее обнаженный меч и только что отсеченная голова другого мужчины. На голове Шивани венок из мужских голов, из которых все еще сочится кровь. А она кружится в безумном танце. Кажется, что она убьет Шиву. Ее танец настолько неистовый, и сама она в таком состоянии, что у Шивы уже практически нет надежды.

Именно об этом опыте я и говорил. На Востоке к женщинам прислушивались. К мудрым женщинам всегда прислушивались и следовали их мудрости, потому что каждая из них – вторая половины мужчины. Мудрость мужчины – это всего лишь половина до тех пор, пока к ней не присоединяется мудрость женщины. Нужно спрашивать женщину о том, что она испытывает, о ее чувствах, переживаниях, о ее опыте.

Женщина, испытывающая множественный оргазм, особенно на Востоке, ощущает присутствие смерти, словно та кружится вокруг нее. Я говорю „особенно на Востоке“, потому что в древние времена, еще до того, как подавляющие идеологии начали раскалывать человеческую психику, сексом на Востоке не занимались до тех пор, пока партнеры не испытывали такого огромного желания, что уже не могли сдерживаться.

Им не нужно было заниматься сексом каждый день. Оба партнера ждали друг друга, они дожидались того момента, когда энергия начинала бить через край. Естественно, те люди были куда мудрее. Они занимались сексом раз в неделю или раз в месяц, но их секс давал им такой потрясающий опыт, какой нельзя получить, занимаясь сексом каждый день.

У вас просто не хватает энергии на великие свершения. Энергии должно быть столько, что вам уже трудно ею управлять, вы должны пульсировать, и только тогда вы пуститесь в безумный танец, в котором две энергии сплетаются воедино. И на самой вершине мужчина тоже почувствует смерть. Ощущение смерти наполнит его, потому что все это одна и та же энергия. Но потом, когда энергия высвободится, ощущение смерти пройдет.

Только недавно ученые-медики признали тот факт, что люди, занимающиеся сексом, не умирают от сердечных приступов. Однако возникает вопрос: „Они умирают от чего-то другого?“ Они живут дольше. И дольше остаются молодыми. Вы можете заниматься сексом при самой „низкой температуре“ – так обычно и происходит. Такой секс не удовлетворяет, такой секс не запоминается, он не приносит никакого удовольствия. После него вы ощущаете лишь еще больше отчаяния, чем прежде.

Сексом нужно заниматься на пике, а для этого нужно следовать определенной дисциплине. Люди же пытаются соблюдать дисциплину, чтобы не заниматься сексом вообще. Я же учу вас дисциплине, чтобы вы занимались сексом правильно, чтобы ваш секс перестал быть лишь биологическим явлением, чтобы вы могли достичь хотя бы уровня психологии, а в идеале и уровня духовности. Когда вы достигните самой высокой точки, вы сможете войти в мир духовности.

Так почему же в этот самый момент человек вспоминает о смерти? Именно потому, что он забывает о своем теле, и в голове у него нет никаких мыслей, он превращается в чистое сознание. А это очень похоже на смерть.

Когда вы умираете, если вы делаете это осознанно, вы отбрасываете тело, работа ума прекращается, остается лишь чистое сознание, которое сливается с целым. Это слияние с целым в тысячи раз прекраснее, чем то, что мы испытываем во время оргазма. Но, несомненно, секс и смерть взаимосвязаны. Они суть одно. И тот, кто хочет понять смерть, должен понять секс, и наоборот.

Странно, что такие люди, как Зигмунд Фрейд или Карл Густав Юнг, с одной стороны, пытались понять природу секса, а с другой – так сильно боялись смерти. В своих исследованиях они ушли не так уж далеко. Никто не хочет думать о смерти, никто не хочет о ней говорить.

В обществе считается неприличным вести диалог на эту тему. О смерти не стоит говорить, лучше обойти эти вопросы стороной. Но, игнорируя смерть, вы не можете понять жизнь. Все взаимосвязано: секс – это начало, смерть – конец. А жизнь посередине, энергия течет от секса к смерти. И нужно понимать все три явления.

Но люди даже не пытаются их понять. Они не экспериментируют, особенно в современном мире. На Востоке много столетий назад, еще до Будды и Махавиры, люди исследовали и то, и другое. Иначе зачем заставлять жену Шивы плясать у него на груди и вешать ей на голову венок из скальпов? А что у нее в руках? В одной – она держит только что отсеченную голову, из которой все еще сочится кровь, а в другой – обнаженный меч. И выглядит она абсолютно сумасшедшей.

Но это всего лишь аллегорическое изображение глубочайшего оргазма, оргазма женщины. И пока она танцует, мужчина лежит под ней. Она вполне может отрубить и его голову, или же он сам может умереть от этого безумного танца. Присутствие феномена смерти налицо. И неважно, произойдет ли она или нет.

Возможно, это одна из подспудных причин, почему западные люди так боятся секса. Они выбрали всего одну позу – мужчина сверху – потому, что только так он может контролировать женщину и не позволять ей пускаться в различного рода безумия, как это делает Шивани на груди Шивы.

И в течение многих веков женщин учили, что двигаться неприлично. Леди так не поступают. Двигаются только проститутки. И вот ей приходится лежать как мертвой, не совершая ни единого движения. Естественно, она никогда не достигнет оргазма – ни клиторального, ни вагинального. И при этом она – леди. Вопрос репутации и уважения выходит на первый план. Ей не позволено наслаждаться, ей надлежит быть серьезной. Двигаться может только мужчина.

Мне кажется, всему виной страх. На Востоке во время секса сверху чаще всего находится женщина, а не мужчина. Мужчина сверху – это отвратительно! Он же тяжелее и выше. Он может нанести женщине ненужную травму. Если подходить научно, то правильнее будет, если мужчина будет снизу, чтобы не слишком много двигаться. Тогда у женщины будет больше свободы, она сможет кричать от наслаждения, бить мужчину, кусать его, царапать ему лицо, в общем, делать все, что ей хочется.

Она должна быть Шивани. У нее нет меча, но у нее есть ногти, длинные ногти, с их помощью она может делать многое. К тому же, если она сверху, то ее энергия будет двигаться быстрее, а энергия мужчины будет двигаться медленнее, а это значит, что они смогут достичь оргазма одновременно. Но мужчину это не волнует, он просто использует женщину.

Мудрые люди древнего Востока обладали совершенно иным отношением к женщине. Во времена, о которых говорится в Упанишадах, женщину почитали наравне с мужчиной. Тогда не было проблемы неравенства. Женщины могли читать любые духовные тексты и даже участвовать в великих диспутах.

То был самый худший день в жизни человечества, когда мужчина решил, что отныне женщины будут считаться существами второго сорта. С тех пор женщинам запрещается не только читать духовные тексты, но и принимать активное участие в жизни общества. И, естественно, их ни о чем не спрашивают. А ведь их мнение – это мнение половины человечества. Из-за этого люди дошли до повсеместной шизофрении, их сознание раскололось на части. Настало время по-настоящему объединить мужчин и женщин. Их опыт, их понимание, их медитация – все должно восприниматься как единое целое, и это будет началом нового человечества» («Свет на пути»).

Ошо говорил, что человек во время медитации переживает смерть, только не тела, а ума, и затем вновь рождается. На санскрите такой человек называется «Двиджа» (дважды рожденный). Одно дело – сидеть рядом с Ошо на дискурсе и следовать соблазнительному ритму его речи, его мягкому голосу, увлекающему в медитацию, проваливаясь в тишину и безвременье в паузах между словами, и совершенно другое – быть осознающим в течение всего дня. Например, идти и в это время ни о чем, кроме ходьбы, не думать, или есть и обращать внимание только на процесс еды, а не на диалог, происходящий в это же самое время в голове. Мне это казалось чрезвычайно веселым занятием, почти игрой, я училась все больше и больше медитировать, даже когда я что-то делаю. Но сидеть в тишине одной в комнате – это вообще нечто третье. Сидеть и ничего не делать – по-настоящему похоже на смерть. Я чувствую, что прощаюсь со всем, что знаю, а разве смерть не есть прощание со всем подряд? Ошо говорил, что именно поэтому люди умирают неосознанно. Самая великая хирургическая операция, на которую способна природа, – это отсекание души от тела и ума, с которыми она отождествлялась в течение всей жизни, и поэтому неосознанная смерть – самый добрый способ уйти из этого мира. Вот люди и не помнят свою предыдущую смерть и жизнь.

Когда я только начала сидеть молча, первым мне пришло в голову: «ДЕЛАЙ что-нибудь. У тебя столько ДЕЛ!» И даже наблюдая за собственными движениями в течение дня, я что-то ДЕЛАЛА, по крайней мере, за чем-то наблюдала. Мой ум боялся тех моментов, когда я садилась и сидела молча. Он говорил мне: «Ну просидишь ты так целый час, и что? Что это тебе даст? Ты станешь еще более уязвимой и не способной справляться с жизнью». ЭТО был удар ниже пояса. Моя жизнь прекрасна, я наслаждаюсь тем, что у меня есть, а что если однажды я все это потеряю? Ага! Я вспомнила историю про алмазные копи. Ошо обещал нам, что, медитируя, мы достигнем гораздо большего.

Я читала в научных журналах и газетах рассказы людей, прошедших через опыт клинической смерти. Например, во время операции сердце человека остановилось, или человек лежал долгое время в коме после несчастного случая, а потом эти люди вновь возвращались к жизни. Когда я об этом читала, меня потрясало то, что их переживания в точности похожи на те, которые я испытываю во время медитации.

В прошлом году в «Геральд Трибьюн» была статья о таких людях. Оказывается, когда они покидали тело, то впадали в глубочайший шок. Каждый из них говорил о свете в конце тоннеля, через который они проходили, и об ощущении бесконечной любви и блаженства. Некоторые были христианами и считали, что этим светом был Иисус. После выздоровления эти люди становились еще более религиозными. Я же все это испытывала во время медитации, хотя всегда возвращалась до того, как свет поглощал меня полностью.

Как-то во время дискурса о «Скрытом великолепии» один саньясин задал Ошо вопрос о таких переживаниях. Он видел «…большое черное пятно, внутри которого было пятно белое». Белое пятно вращалось по кругу и становилось все больше и больше. Но как раз перед тем, как от черного пятна уже совсем ничего не осталось бы, он открыл глаза.

Вот что Ошо ему ответил:

«То, что с тобой произошло, – чрезвычайно важно, редко и уникально. Еще один вклад Востока в развитие человечества состоит в открытии третьего, внутреннего глаза, который находится между двумя физическими глазами и который в обычном состоянии закрыт. Человеку приходится напрягать все свои силы, чтобы направить сексуальную энергию вверх, несмотря на законы гравитации. И когда энергия доходит до третьего глаза, он открывается».

Ошо посоветовал этому саньясину попытаться не выходить из этого состояния и идти в него еще глубже.

«…Как только ты познаешь то, что за пределами черного пятна, когда ты увидишь, что происходит после того, как оно растворится… черное пятно – это ты, а белое – это твое сознание. Черное пятно – это твое эго, а белое – это твоя сущность. Позволь своей сущности стать больше и распрощайся с эго.

Тебе нужно всего немного смелости. Это может быть похоже на смерть, потому что до сих пор ты отождествлялся с черным пятном, которое исчезнет. А с белым пятном ты прежде никогда себя не соотносил. С тобой будет происходить что-то необычное, что-то еще неизведанное».

Как я понимаю, в медитации это не может принести никакого вреда, поскольку всегда остается тот, кто наблюдает, свидетель. Когда я сказала Ошо, что иногда во время медитации чувствую, что вот-вот упаду в обморок, он посоветовал мне: «Иди дальше. Не бойся упасть в обморок, погрузись в это состояние, пусть оно тебя захватит. На мгновение ты потеряешься, но только на мгновение. А потом неожиданно увидишь лучи восходящего солнца, и ночь для тебя закончится» («Мятежник»).

Ошо много говорил о смерти, о ее величайшей тайне, о самом последнем табу. В своей книге «Упанишады Ошо» он сказал:

«Вы прощаетесь с жизнью с самого первого вздоха, потому что рождение – не что иное, как начало смерти, и каждый миг вы умираете все больше и больше.

Вы не умираете в один прекрасный день, когда вам за семьдесят. Нет, смерть – это не событие, это процесс, который начинается с рождения. На его завершение требуется целых семьдесят лет, это может быть слишком много, но это процесс, а не событие. И я подчеркиваю этот факт, чтобы вам стало ясно, что жизнь и смерть – не два отдельных явления. Они становятся раздельными понятиями, если смерть считать событием, после которого жизнь заканчивается. Тогда да, это два противоположных, враждебных друг другу явления.

Утверждая, что смерть – это процесс, начинающийся с рождения, я говорю о том, что жизнь – это тоже процесс, начинающийся с того же самого рождения, и что это не два отдельных процесса, а один целостный процесс. Начинается он с рождения, а заканчивается смертью. Жизнь и смерть – как крылья птицы или как две руки, или две ноги.

Жизнь – это диалектика, и если вы это понимаете, то к вам естественным образом приходит глубинное принятие смерти. Она не враг, она часть вас, без нее вы не могли бы жить.

И я заявляю: смерть – это фикция. Ее нет, потому что нечему умирать, это всего лишь переход в другое качество. И если вы осознанны, то вы можете перейти в лучшее качество. Так свершается эволюция».

Смерть Нирвано была неожиданной, скоропостижной и нелепой. Я чувствовала, как вместе с ней умерла какая-то часть меня. С того момента я ощутила острое желание жить еще более полноценно. Ее смерть стала для меня даром, вселив в меня непреодолимую жажду жизни. Если бы Ошо мог сделать кого-нибудь просветленным, если бы он мог передать кому-то свой дар, то он отдал бы его ей. Но мы должны идти по своему пути в одиночку, Мастер может лишь указать дорогу. Так много из того, что говорил нам Ошо, я считала поэзией и не осознавала, что он передавал нам Истину.

Примерно лет десять назад мы с Нирвано сидели у ног Ошо. Мы вместе медитировали в его комнате. Он сидел на стуле, а мы на полу. Так продолжалось около часа. В какие-то минуты я ощутила взрыв и на какое-то время потерялась в красках и свете. Через несколько мгновений Ошо сказал: «Прекрасно, теперь возвращайтесь». Он улыбался и сказал, что нам удалось пройти гораздо глубже, чем он ожидал, и что теперь мы (я и Нирвано) близнецы – энергетические близнецы.

Целых двенадцать лет мы провели вместе, иногда мы любили друг друга, а временами были «врагами номер один», как однажды заметил Ошо, и «не могли вместе находиться в одной и той же комнате». В наших отношениях была сила. Больше всего мы сблизились в Бомбее, в конце мирового тура. Прачечная Ошо располагалась в ее спальне, и, хотя нам было очень трудно из-за нехватки места, да еще и из-за невыносимой жары (сто двадцать градусов на солнце), между нами была любовь, которую я сохраню в сердце навсегда. Будучи англичанкой, она всегда держалась с людьми немного сдержанно, но, когда мы оказались с ней в одной комнате, от ее холодности не осталось и следа. Мне нравилось ее причесывать. Я собирала ей волосы на макушке и закалывала шпильками. Но прическа держалась недолго – уж слишком шелковистыми и тяжелыми были ее волосы.

Когда я видела ее живой в последний раз, она выходила из Будда-холла, а я сидела около двери. Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись, словно на прощание.

Когда она умерла, у меня не было чувства, что я не успела ей что-то сказать или сделать. И все ее друзья тоже ощущали полноту и завершенность. Она проживала каждое мгновение. К тому времени я поняла, что должна вести себя осознанно с каждым, кого я знаю, что между нами не должно быть никаких недомолвок. Я не хотела быть неосознанной с друзьями, потому что мы на самом деле можем больше никогда не увидеться, а любые недосказанности оставляют после себя дыру, рану, которую невозможно исцелить.

Нирвано была для меня великой загадкой: какой она была и как она жила. Порой она выглядела совершеннейшим, невинным ребенком, а иногда на нас смотрела хладнокровная мать Кали, размахивающая свои волшебным мечом. Ее смерть тоже стала для меня загадкой. Я не знаю, от чего она умерла. Знаю только, что она была отчаянно несчастна, и о том, что она хочет умереть, я слышала от нее с тех самых пор, как мы впервые с ней встретилась. Но я всегда надеялась, что внутри нее что-то щелкнет, и она изменится. Я верила, что однажды Нирвано просветлеет. Мне казалось, что она очень близка к просветлению. Она была мудрой женщиной и находилась на одной волне с Ошо, как никто другой. Много раз, когда он заболевал, она интуитивно знала, в чем его проблема. Да и сам Ошо много раз говорил о том, с какой глубокой любовью она о нем заботилась. Она обладала ясным умом и проницательностью, она очень тонко чувствовала и понимала людей и особенно хорошо видела их слабости. В депрессию же она погружалась так глубоко, что ощущала себя абсолютно беспомощной, но при этом не позволяла никому ей помогать. Она закрывала двери и страдала в одиночестве.

В детстве родители возили ее в Швейцарию к разным врачам-специалистам, потому что она отказывалась есть. В последние несколько лет у нее были проблемы с гормональной системой. Она постоянно пила какие-то лекарства. Но ей ничего не помогало. Раньше, еще в 1989 году, она решила полечиться в психиатрической больнице в Англии, но выдержала там всего два дня. Она сбежала оттуда, заявив, что врачи в этой богадельне оказались еще безумнее, чем она, благодаря чему она поняла, что сама сможет справиться со своей болезнью.

В последние несколько месяцев я ее почти не видела. Когда я приходила к ней в гости, она просила зайти попозже, а потом и вовсе не открывала дверь. Я решила, что она не хочет меня видеть.

Мне и в самом деле лучше было держаться от нее подальше, потому что я очень легко перенимала все ее страдания. В последние несколько раз, когда нам все же удалось поговорить, она рассказала мне о том, что ощущает внутри сильную тревогу, и что у нее постоянно болит «хара», место внизу живота. В течение многих лет она каждое утро просыпалась с ощущением тошноты. После разговора с ней я вернулась домой, а на следующее утро проснулась от боли в животе. Я открыла глаза, и первое, о чем я подумала, было: «О, нет! Только не это!» Я воспринимала все ее раны как свои.

В последний мой визит мы просто сплетничали. Я злилась на своего возлюбленного, потому что «он опять где-то пропадает, скорее всего, с какой-нибудь женщиной!» Я наговорила про него гадостей, выставив его глупым перед девчонками. После я подумала, что была к нему несправедлива. На самом деле, я не знала точно, где он. Именно это меня и расстраивало. Утром я подошла к Нирвано и попросила ее забыть все, что наговорила вчера. Я сказала, что не имела права его осуждать, поскольку не знала всей ситуации. «Ради бога, – взмолилась она, – да ведь мы всего лишь посплетничали, между нами, девочками. В этом нет ничего плохого. А то ходила бы тут, как полупросветленная. А здесь, знаешь ли, нельзя быть полупросветленной. Ты либо просветленная, либо нет».

По-моему, она была чертовски права. Я считала ее очень мудрой.

Когда я закрываю глаза и думаю о ней, то вспоминаю исключительно ее смех. В своем счастье она была самым экстатичным, самым живым человеком на свете.

В Будда-холле, когда я в последний раз сидела рядом с ней и Ошо, мы медитировали. В тот период Ошо хранил молчание. Я услышала звук, идущий у нее изнутри. Я знаю, что сама издаю такой звук, когда ощущаю себя удовлетворенной и центрированной, когда чувствую внутреннее тепло. И тогда я поняла, в каком пространстве она пребывает. Именно поэтому, когда через неделю она умерла, я была потрясена до глубины души, ведь я, находясь в таком состоянии, никогда бы не смогла погрузиться на самое дно депрессии. И, несмотря на то, что она испытывала это глубинное медитативное чувство, ее депрессия была такой сильной, что уже ничто не могло ей помочь.

Я знала, что Ошо делал все, чтобы она была рядом, но она была вольна в своих передвижениях и могла уехать в любую точку земного шара. Много раз она уезжала в Англию, проводила там один-два дня, а потом возвращалась. Как-то она решила отправиться в Австралию и начать там новую жизнь, но уже через пару дней снова была с нами. Она улетала во многие страны: в Испанию, Швейцарию, Таиланд, но каждый раз через несколько дней непременно возвращалась. Мне кажется, если бы она дождалась момента, когда Ошо покинул тело, то «щелчок» все же произошел бы. Это событие могло стать для нее поворотным. Ошо говорил, что ее смерть была преждевременной.

В тот вечер тело Нирвано отнесли к реке на место для погребальных костров. По просьбе Ошо на похоронах присутствовали лишь самые близкие ее друзья. Обычно здесь собирались толпы саньясинов, но теперь я видела всего лишь человек сорок. Мои стояли в торжественном молчании и ждали машину скорой помощи, которая должна была привезти ее тело.

Когда Нирвано положили на погребальный костер, я сложила руки в намасте и поприветствовала ее, а мой друг Амийо сказал: «Это не Нирвано. Она ушла».

Тело поместили в центре места для сжигания и сверху положили поленья. Когда костер заполыхал, я стала ходить вокруг и в какой-то момент обнаружила, что стою с правой стороны.

«Странно, – подумала я, – я впервые вижу, как сжигают человеческое тело, и это тело Нирвано. Она – моя самая близкая встреча со смертью».

Поленья были сложены особенным образом, или же они слегка сдвинулись, но около ее головы образовалось «окно», через которое было видно ее лицо, похожее на чистую белую маску, плавающую на ветру и постепенно исчезающую в бледной дымке костра. Ее темно-вишневые губы распухли и, танцуя в языках пламени, будто шептали «Нирвано». Я подняла голову и прямо перед собой увидела почти полную луну.

Я повернулась к костру спиной и медленно пошла прочь. Но не успела я сделать и нескольких шагов, как потеряла сознание. Открыв глаза, я не поняла, где нахожусь, и подумала, что, скорее всего, я умерла.

Нирвано, наверняка, гордилась бы мной – свалиться в обморок на ее похоронах. Это так драматично! Она любила такого рода выходки, а обо мне всегда говорила, что я какая-то малахольная.

Я не знала точно, но все же догадывалась, как сильно Ошо ее любил. Между ними было что-то мистическое. Перепады ее настроения и бурный темперамент никогда его не задевали. Всякий раз, когда она уезжала, чтобы начать новую жизнь, а потом возвращалась, Ошо тепло ее приветствовал. Вернувшись из Австралии после двух дней поездки «навсегда», она сказала мне: «Посмотрим, что мой сумасшедший ум выкинет в следующий раз».

И хотя я не помню свои прошлые жизни, у меня всегда было впечатление, что отношения Ошо и Нирвано очень древние. Как-то в 1978 году на дискурсе он сказал, что в прошлой жизни она была его девушкой (всего сорок лет назад), и что она умерла в семнадцатилетнем возрасте от тифа. Но она обещала к нему вернуться и заботиться о нем.

Ошо никогда не судил о ком-то по его делам или действиям, его не волновало, чем человек занимается. Нирвано же, с одной стороны, была прекрасной «душой» или энергией, а с другой – очень трудным человеком. Ошо говорил, что она вообще не медитирует и постоянно мешает его работе. К тому же, по его словам, она всегда усложняла работу его секретарш, кто бы ни был на этой должности. Может быть, она не до конца понимала, в чем состоит работа Ошо? У него были тысячи учеников, и он работал с каждым из них. Этот факт могут подтвердить многие, кто был открыт к переменам в жизни, к трансформации, которая началась вместе с медитационными техниками Ошо.

Нам трудно понять, что такое безусловная любовь, любовь, которая не просит ничего взамен. Она так редко встречается в нашем мире. Та любовь, которую мы знаем, всегда связана с обладанием и доминированием. Любовь Ошо, его сострадание были неизменными, он всегда был готов разделить их с Нирвано. Он сам был любовью, и его любовь ждала, что кто-то захочет ее принять. Иногда Нирвано была не способна ее принимать, но таковы все мы.

Многое так и останется непостижимой тайной, загадкой без ответа. По-видимому, саму природу вещей невозможно понять в принципе. Чем больше я пытаюсь охватить умом все, что происходило с нами в последние несколько лет, тем чаще оказываюсь в настоящем времени. Я ощущаю прикосновение легкого ветерка; вижу дерево за окном – такое мощное; вижу, как солнце и ветер играют его ветвями, и те двигаются, словно длинные пальцы; слышу пение птиц и журчание водопада, смотрю в глаза тишины. Что там, на самом деле? Возможно, мы никогда этого не поймем.

«Жизнь – это тайна, которая дана нам, чтобы ее постигать, а не проблема, которую нужно решить», – говорил нам Ошо.

Глава 21

Ошо! Ошо! Ошо!

Когда я начала писать главу о смерти Ошо, я поняла, что написать ее невозможно, потому что он не умер. Если бы он умер, я бы ощущала потерю, но с тех пор, как он покинул тело, я ни разу не испытала чувство утраты. Конечно, я не вижу, как его дух витает в воздухе, словно привидение, не слышу его голоса, звучащего с облаков. Нет, просто сейчас я ощущаю его присутствие так же явно, как в те времена, когда я сидела у его ног. Энергия, которой он был окружен, когда был «жив», скорее всего, была просто чистой энергией, или бессмертной душой. И теперь, когда у него нет тела, я все равно ощущаю эту энергию. Чем больше я смотрю на него на видео или читаю его книги, тем глубже убеждаюсь в том, что его как человека вообще никогда не было, даже при всем том, что у него было тело.

«Сейчас меня нет точно так же, как меня не будет, когда я умру, с одной только разницей… сейчас мое отсутствие обладает телом, а потом у моего отсутствия тела не станет», – сказал Ошо в Уругвае.

Он так часто говорил нам, что он – никто, что он – самое настоящее отсутствие чего бы то ни было, но я никак не могла этого понять. Однажды все в том же Уругвае, когда он говорил с нами, я вдруг увидела пустое кресло, а сквозь стену, у которой оно стояло, я видела небо и море. Я видела, как огромный поток энергии проходит сквозь Ошо, такой мощный и стремительный, что я испугалась, потому что сам Ошо выглядел абсолютно уязвимым. «Я не позволю существованию со мной так поступить», – услышала я голос в собственной голове. Я написала об этом Ошо и сказала, что испугалась. Он ответил:

«Тебе нужно глубже взглянуть на такое явление, как просветленный человек. Он есть, и в то же время его нет. Он есть, потому что у него есть тело, но его нет, потому что у него нет эго.

Нет того, кто мог бы сказать: „Вот он я“. И одновременно с этим ты видишь всю его структуру. Но внутри она наполнена лишь чистым пространством. И это чистое пространство и есть божественность, внутри у просветленного то же, что и снаружи, – чистое небо. Тебе только кажется, что небо существует… на самом деле его нет. Если ты отправишься на поиски неба, ты его нигде не найдешь, это всего лишь видимость.

У просветленного, как и у неба, тоже есть видимость, но если ты настроишься на его волну, то увидишь, что его нет. Это может тебя испугать. Так оно и случилось.

Ты настроилась на меня. На мгновение, Четана, ты перестала думать о себе. Время от времени ты забываешь про себя и сонастраиваешься со мной. И только если ты забываешь о своем эго, мы можем с тобой встретиться. И во время этой встречи ты видишь, что мое кресло пусто. Это может быть лишь мгновение, но то, что ты видела, гораздо реальнее, чем все, что ты видела до сих пор. Тебе удалось заглянуть внутрь полого бамбука и узреть чудесную музыку, которая из него льется».

После этого дискурса Ошо дал мне новое имя. Теперь меня зовут не Четана, а Прем Шуньо, что означает «любовь пустоты».

«Мое присутствие становится все больше и больше похожим на отсутствие.

Я есть, и меня нет.

И чем больше я исчезаю, тем лучше я способен вам помогать» («Упанишады Ошо», Бомбей, 1986 год).

Когда я смотрела на Ошо, в его глазах я видела пустоту, но мне было трудно принять тот факт, что у него полностью отсутствовали личность и эго, потому что я вообще не понимала, что это значит. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю. Я вижу, как он нас учил, мягко приглашая в путь к открытию наших самых глубоких тайн, в путь, на котором мы сможем вознестись над собственными страданиями, в путь, который приведет нас к самой сути того, что значит быть человеком, путь, отвергающий организованные религии, и, тем не менее, это путь, на котором человек обретает свою истинную религиозность. Я вижу, что хотя он целых тридцать пять лет помогал людям, он делал это абсолютно бескорыстно. Он делился своей мудростью, а мы сами решали, принимать ее или нет, слушать его или нет, понимать его или нет. Он никогда не злился, если мы чего-то не осознавали, никогда не выходил из себя, если видел, что мы продолжаем совершать одни и те же ошибки.

Он говорил, что однажды мы просветлеем, потому что так должно быть, и неважно, когда это случится.

«Я делюсь с вами тем, что испытываю сам, я готовлю вас к тому, что потом вы будете точно так же работать с другими. Но зависит только от вас, останутся мои слова или умрут. Мне абсолютно все равно.

Пока я здесь, я отдаю себя вам. И я благодарен, что вы мне это позволяете. Кто беспокоится о будущем? Во мне нет никого, кто бы волновался о том, что будет. Если существование нашло меня и сделало своим помощником, то оно может найти и еще тысячи людей, таких же помощников, как я» («От фальши к истине», 1985 год).

Он знал, что на сотни лет опережает свое время, и всегда говорил, что гении никогда не встречают поддержку среди современников. В день, когда умер Кришнамурти, Ошо сказал: «Теперь я остался один». Когда же его спросили, как он хочет, чтобы о нем вспоминали, он ответил: «Я бы хотел, чтобы меня простили и забыли. Не нужно помнить меня, нужно помнить себя. Люди помнят Гаутаму Будду, Иисуса Христа, Конфуция и Кришну. Но какая в том польза? Вот я и хотел бы, чтобы обо мне забыли и простили, потому что, не простив, меня трудно будет забыть. Прошу вас, простите, что доставляю вам массу неудобств. Помните себя» («Передача лампы»).

Он покинул землю, не имея даже имени. Ошо – это вовсе не имя. Он попросил, чтобы все его книги (все семьсот) были переименованы с Бхагвана на Ошо. Следующее поколение уже не будет знать, кто такой Бхагван Шри Раджниш. Только Ошо и останется, а Ошо…?

«Ты – безымянная реальность.

И это хорошо потому, что любое имя

Ограничивает тебя и уменьшает» («Великий духовный путь отсюда сюда»).

И все же после себя он оставил наследство, не сравнимое ни с какими алмазами на свете. Он оставил свои труды и своих людей. Тысячам людей он помог совершить гигантский скачок вперед на пути эволюции человечества. Может быть, мы еще не все до конца осознаем, но то, что смерти нет, мы усвоили хорошо. Для современных людей смерть является самым великим табу, самой глубокой тайной, самым великим ужасом. Наш Мастер провел нас через это на другую сторону. Умирает лишь тело, и я познала это на собственном опыте. Тайна смерти, рая, жизни после смерти и реинкарнации – все эти тайны теперь раскрыты.

В последний раз, когда я смотрела Ошо в глаза, я не испытывала страха. Раньше я боялась, потому что видела, как он угасает. Мы по-настоящему встретились в тот вечер, когда умерла Нирвано.

Она умерла незадолго до того, как мы все отправились в Будда-холл в семь вечера. Я ждала, когда Ошо приедет на машине, и тогда я открою ему дверь. Нас было шестеро, и мы делали это по очереди. Так вот, в тот вечер была моя очередь. Когда он вышел из машины, он посмотрел на меня проникающим взглядом. Он понял, что я уже знаю. Думаю, что он хотел узнать, как я это переживаю. Помню, что тоже посмотрела на него и заодно внутрь себя и сказала: «Да, Ошо». Мне кажется, что я почти не понимала, как ему, должно быть, было больно, да я никогда и не пойму. Но я знаю, как сильно он ее любил. Я хотела сказать ему, что я буду сильной.

Ошо перестал танцевать при входе в Будда-холл еще два месяца назад. Он очень медленно ходил по подиуму и приветствовал всех присутствующих в зале. Сначала он выставлял в сторону правую ногу, затем подтягивал левую, сложив руки перед собой в намасте. Иногда он встречался взглядом с кем-нибудь из первых рядов, но потом поднимал глаза к горизонту, словно смотрел на далекую звезду.

С того места, где я сидела, я видела, как он все меньше и меньше фокусируется на каком-то конкретном человеке, присутствующем в Будда-холле. Его люди были для него якорем в этом мире, но его взгляд, похоже, уже был обращен в пространство. Он все еще продолжал невинно шутить и играть, например с Авирбавой. И тогда он вновь «возвращался» в тело и был как игривый ребенок. Для меня было самым большим счастьем видеть, как он возвращается в этот мир и играет с Авирбавой. Он смеялся, и тело его сотрясалось от смеха, а глаза сияли. Кивком головы он приглашал Авирбаву подняться к нему на подиум, а та театрально вскрикивала и падала на пол.

Ошо сидел с нами, когда музыканты играли индийскую музыку. Время от времени инструменты стихали. Но потом он вновь куда-то «уходил». Порой мне хотелось крикнуть ему: «Вернись, вернись».

В середине декабря Ошо прислал нам сообщение, что во время тишины он слышал, как кто-то распевал мантру, и это ему мешало. Никто не слышал ни звука, но я знала, что Ошо чрезвычайно восприимчив, и поэтому его послание нисколько меня не удивило.

Но, несмотря на просьбу перестать петь, звук продолжался и начал причинять Ошо боль в животе. Он сказал, что кто-то делает это намеренно, поскольку, когда он сидит с нами в Будда-холле, он абсолютно открыт и уязвим, ведь только так мы можем ощутить всю глубину его тишины. Нападки на Ошо были спровоцированы теми же людьми, которые уничтожили его коммуну в США. Позже он сказал, что это было ЦРУ и что они применяли черную магию.

Мы пытались найти человека или людей с помощью экстрасенса, а также методом простого исключения. Мы просили некоторых людей удалиться из Будда-холла. Звук шел в основном с правой стороны от Ошо. Он обычно открывал глаза и пальцем указывал на то место, откуда доносилось пение.

Однажды я сидела справа от Ошо чуть позади него. Я наблюдала за людьми, сидевшими рядом со мной, и постепенно один за одним их просили выйти, чтобы посмотреть, не исчезнет ли пение. Много раз Ошо поворачивал голову и долго и пристально смотрел в направлении, в котором сидел мой «подозреваемый». Но когда его удалили, звук не прекратился. Мы не могли найти злоумышленника, и это мешало всеобщей медитации. Мы сами создавали шум, когда подползали к кому-нибудь и тихонько просили выйти. У нас не было иного способа изловить негодяя. Мы сами ничего не слышали, и от этого блуждали в потемках. Однако Ошо осознавал все очень четко. Он точно знал, что происходит и откуда идет звук. Но мы не могли понять, что он хотел нам сказать.

Мы проверили все электроприборы в поисках какого-нибудь современного устройства, которое могло бы посылать смертельные лучи или издавать звук, не доступный для человеческого слуха.

В конце концов, уходя из зала 16 января, Ошо сказал мне: «Этот человек сидит в четвертом ряду». Мы засняли на камеру всех, кто сидел в четвертом ряду в тот вечер, и потом не раз просматривали запись, пытаясь понять, кто же из них пел мантру. Но Ошо сказал, то это был не один человек. Видя нашу беспомощность и подавленность, он попросил нас оставить поиски.

Он прислал сообщение, что мог бы вернуть эту энергию тому человеку да еще и усилить ее в два раза, но его уважение к жизни настолько тотально, что он не может использовать силу в разрушительных целях.

С каждым днем ему становилось все хуже и хуже: боль в животе усилилась. Мы сделали несколько рентгеновских снимков, но на них ничего не было видно. Боль двигалась по направлению к харе. Ошо сказал, что, когда она дойдет до этого центра, его жизни придет конец. Он как будто все меньше и меньше принадлежал этому миру.

Он приходил к нам иногда. А я от бессилия и злости хотела встать в Будда-холле и закричать: «Не уходи!» Но он уходил. Каждый раз, когда я смотрела на него, я буквально слышала, как он мне говорит: «Ты одна, ты одна».

В то время у меня было желание отодвинуться от него и танцевать где-нибудь подальше от центра зала, потому что там я чувствовала его сильнее, и меня не расстраивал вид пустоты в его глазах. Однажды я танцевала так неистово, что чуть не упала на москитную сетку, натянутую вокруг Будда-холла. Я несла бред, выкрикивала абракадабру, делая «Джиббериш», как в старые времена на даршанах. Рядом с Ошо я была настолько подавлена фактом его постепенного исчезновения, что не могла праздновать бытие. И все же передвинуться в конец зала мне удалось только в тот единственный вечер.

В последний раз он вошел в Будда-холл и медленно направился к своему креслу. Я поняла, что не чувствую никакого праздника. Я сидела напротив его кресла. Он подошел ко мне, остановился рядом, затем неожиданно повернулся и медленно пошел к дальнему концу подиума, чтобы поприветствовать людей с той стороны. Я же казалась воплощением самого несчастья.

Когда он стоял на другом конце подиума, я ощутила всем своим существом, что вижу его в последний раз и лучше отбросить страдания или хотя бы оставить их на потом. Я начала плавно двигать руками и танцевать. Ошо вернулся к нам и вновь оказался напротив меня, всего в двух шагах. Мы не встретились глазами, но он стоял рядом со мной, а я размахивала руками в танце и говорила себе: «Ну и пускай. Ты много лет оставался в теле ради нас. Если тебе пора уходить, значит, так надо. Пусть будет так». Я махала ему рукой на прощание: «Если тебе пора уходить, что ж? Я счастлива. Прощай, Возлюбленный Мастер».

Он снова перешел к другой части подиума и, прежде чем совсем уйти, повернулся и взглянул справа от себя, на небо за пределы Будда-холла, туда, где не было людей. Я увидела его глаза и увидела в них улыбку, почти смех. Можно сказать, то был взгляд путешественника, который провел в пути много-много лет и теперь видит свой дом уже совсем близко. Это был взгляд того, кто это знает. Ту улыбку я вижу до сих пор, когда закрываю глаза. Но описать ее невозможно. Она была в его глазах и лишь чуть касалась губ. Он улыбался самому существованию. Я тоже улыбнулась, самой теплой и самой искренней улыбкой. Мое лицо сияло, и в то же время я ясно ощущала свое одиночество. Когда он ушел, на прощанье я подняла руки над головой в намасте. Я прощалась с ним, а он уходил.

В тот вечер мы ужинали с подругой. Ей тоже показалось, что она видела Ошо в последний раз. Но как она могла подумать такое! Ее слова звучали для меня так, словно их произнес иностранец. Я чувствовала это, я знала это и все же отрицала этот факт. К нам подошел Рафия и спросил: «Как Ошо? Я за него боюсь». – «Я тоже», – ответила я.

На следующий день я очень волновалась, но не могла себе признаться, что мое волнение вызвано предчувствием скорой смерти Ошо. В конце концов, я всегда считала, что если Ошо умрет, то я умру вместе с ним. Жизни без него я себе не представляла.

В тот вечер мы получили сообщение, что Ошо пожелал остаться в комнате, и мы должны были медитировать без него. Я вспоминаю его слова. Он говорил, что когда его люди достигнут такой глубокой тишины, что смогут медитировать без него, он уйдет из тела. Но в ту ночь я об этом не думала.

В последние два дня я не выдерживала и уходила задолго до конца встреч в Будда-холле. Когда начинался просмотр дискурса, я выбегала из аудитории и бежала к себе в прачечную – в мое лоно.

Мы медитировали в Будда-холле без Ошо. Индийская музыка перемежалась с тишиной. Ошо предпочитал индийскую музыку, говорил, что она более медитативная.

На следующий день в рикше по дороге куда-то я погрузилась в мягкое блаженство. Я сказала себе, что могу выбирать. Именно так я могу жить, если захочу. Весь остаток дня я наблюдала за тем, как я теряю самообладание безо всяких причин, и, наконец, увидела реальность, поняла, как работает мой ум. Я ощущала желание упасть в темноту, желание уйти в депрессию и в то же время могла выбирать, я могла решить, что не хочу в темноту. Я знала: все зависит от меня. В таком состоянии я провела целый день.

Я сидела в своей комнате, которая располагалась прямо над комнатой Ошо. Я буквально жила у него на потолке, на очень холодном потолке! Всю вторую половину дня я дописывала последнюю главу сказки, которая должна была стать эпилогом к этой книге. Около шести вечера я находилась в комнате Анандо и распечатывала последнюю главу. Неожиданно в комнату вбежала Маниша со слезами на глазах. «По-моему, Ошо умирает», – едва выговорила она. В коридоре мы увидели врача-индуса, выходившего из дома. Ошо приглашал посторонних врачей, только если чувствовал себя действительно плохо. Поэтому мы и решили, что случилось что-то серьезное.

Я отправилась в свою комнату, чтобы подготовиться к вечерней медитации в семь часов. В это же время ко мне зашел мой дзенский друг и любовник Марко. Обычно мы танцевали и смеялись по дороге в Будда-холл, но сегодня нам было не до смеха. Мы были словно тени, витающие в мареве грядущей беды. На нем были белая роба и сверху накидка. Он посмотрел на меня и сказал: «Шок в твоих глаза меня пугает. Что случилось?» Я ответила, что пока ничего не случилось, но я чувствовала, что с Ошо что-то происходит.

И тут пришла Маниша и сказала, что Ошо покинул тело. «Господи, как я зла! – Ее слова утонули в слезах. – Они победили». Они – это власти США. «Нет, – сказала я, – теперь все увидят: его нельзя убить!»

Она ушла, а я бросилась на кровать и, обращаясь к Ошо, закричала: «Ошо, все только начинается. Я знаю, это всего лишь начало». Но после мгновенного прозрения меня охватил шок. Я двигалась очень медленно, а застывший взгляд был обращен в никуда. Я не понимала, что делаю. В ашраме уже все знали, и я повсюду слышала рыдания.

Я встретила Мукту. Она принесла розы и положила их на носилки, на которых мы должны были нести Ошо на погребальный костер. Я отправилась на поиски чего-нибудь красивого, в чем можно было бы нести цветы. Мне нужно было что-то делать. Так я чувствовала себя лучше. Я нашла серебряный поднос, метра полтора диаметром. Его использовали для свадебных церемоний в религии парси. Этот поднос Ошо подарила его ученица Зарин. Ошо он очень нравился.

В дверях я столкнулась с Авешем, он был водителем Ошо уже много лет. Авеш пришел узнать, нужно ли везти Ошо в Будда-холл. Он посмотрел на меня испуганно и заявил, что не понимает, что происходит. Никто ему ничего не сказал! Я притянула его к себе и обняла, но я не могла говорить. Через несколько минут я сказала, что не могу выговорить эти слова. Тогда он посмотрел на меня и спросил: «Он ушел?» Авеш разрыдался, но мне нужно было идти. Казалось, что в тот вечер все мы ощущали глубочайшее одиночество. У каждого саньясина были свои уникальные отношения с Ошо, в которые никто другой не вмешивался.

В коридоре я встретила Анандо. Она сияла. Она отвела меня в комнату Ошо, где он лежал на своей постели. Когда я вошла, она закрыла за мной дверь. Я поклонилась до самого пола, ощутив головой холодный мрамор, и прошептала: «Мой Мастер». Я испытывала лишь благодарность.

Я помогла перенести Ошо в Будда-холл. Там мы положили его на носилки, которые поставили на подиум, и укрыли розами. Он был в своей любимой робе и шапочке с жемчужинами, которую ему подарила одна японская ясновидящая.

Наступил праздник десяти тысяч будд.

Мы понесли Ошо к месту сожжения. Наш путь лежал через всю Пуну. Стемнело, но на улицах было полно народу. Я не сводила глаз с его лица. Вокруг звучала музыка, люди пели.

Обычно погребальные костры разводили около реки в лагуне. Там было место для нескольких тысяч людей. Миларепа и остальные музыканты играли всю ночь, а люди вокруг были одеты в белое. В прежней Пуне Ошо всегда носил белое. Он говорил, что это признак чистоты. Я думала, что мы перейдем на белую одежду только после просветления, но в тот момент, в день его смерти, все саньясины были в белом.

Повсюду слышались крики воронов, словно рассвет уже был близко. Я закрыла глаза и прислушалась к крикам. «Боже мой, – удивилась я сама себе, – неужели я простояла с закрытыми глазами так долго?» – но, открыв их, я увидела, что все еще середина ночи. Мне было физически плохо, все тело болело. Я не ощущала никакого величия момента. Раньше я представляла себе, как грандиозно буду себя чувствовать, когда Мастер покинет тело. Но смерть Ошо заставила меня пристально вглядеться в свою собственную реальность.

На следующее утро я проснулась и, хотя я не думала об этом, но подспудно ожидала, что после его смерти ашрам опустеет. Но ничуть не бывало. Выйдя на улицу, я повсюду увидела людей. В Будда-холле проходила медитация, кто-то подметал улицы, для всех был готов завтрак. Несмотря на то, что мы не спали почти целую ночь, кто-то все же встал и приготовил завтрак, да еще с такой любовью. Это растопило мое сердце и вселило уверенность, что мечта Ошо будет исполнена.

Амрито и Джайеш были с ним до самого конца. Вот что рассказал мне Амрито:

«В ту ночь (18 января) ему становилось все хуже и хуже. Каждое движение явно причиняло ужасную боль. Вчера вечером я заметил, что его пульс стал нитевидным и нерегулярным. „Кажется, ты умираешь“, – сказал я ему, он кивнул головой. Я предложил позвать кардиолога и сделать стимуляцию сердца. Но он сказал: „Нет, просто позвольте мне уйти. Существование решило, что уже пора“.

Я отвел его в туалет. Когда мы вернулись в комнату, Ошо сказал: „Вот здесь повесьте ковер, точно такой же, как тот, что лежит в ванной“. Потом он настоял, чтобы его отвели к креслу. Он сел и стал говорить, что нам предстоит сделать с некоторыми вещами, находившимися в комнате.

– Кому это отдать? – размышлял он вслух, указывая на небольшой стереомагнитофон. – Это же аудио? Как вы думаете, Нирупе он понравится? – Нирупа убирала его комнату уже много лет.

Затем он прошелся взглядом по всей комнате и оставил распоряжения относительно каждого предмета. Указывая на осушители воздуха, он попросил, чтобы мы их вынесли из комнаты.

– И позаботьтесь о том, чтобы один кондиционер всегда был включен, – продолжал он.

Потрясающе. Он смотрел на все просто, очень реально и практично. Он был так расслаблен, будто собирался за город на выходные.

Теперь он сидел на кровати. Я спросил его, где нам лучше сделать его Самадхи.

– Просто поставьте мой прах в зале Чжуан-цзы на кровать. Люди будут приходить туда и медитировать.

– А что делать с этой комнатой? – спросил я.

– А она подойдет для Самадхи? – удивился Ошо.

– Нет, – сказал я, – Чжуан-цзы будет гораздо лучше.

Я также сказал, что мы хотели бы оставить его спальню такой, какая она сейчас.

– Ну, тогда сделайте так, чтобы здесь было красиво, – заметил Ошо, а потом добавил: – И отделайте ее мрамором.

– А что ты скажешь насчет церемонии прощания? – поинтересовался я.

– Отнесите меня в Будда-холл на десять минут, а затем – на место для сожжения. Да, и прежде наденьте на мое тело носки и шапочку.

Я спросил, что мне сказать всем присутствующим.

– Скажи, что с тех пор, как я побывал в американской военной тюрьме в Шарлотте, в Северной Каролине, – сказал он, – мое тело медленно умирало. В Оклахомской тюрьме меня отравили таллием и облучили. Это стало известно только после того, как мы обратились к высокопрофессиональным специалистам-медикам. Американские спецслужбы отравили меня так, чтобы не осталось следов. Мое изувеченное тело – это работа христианских фундаменталистов, состоявших в сговоре с американскими властями. Я никому не говорил о своей боли, но жить в этом теле стало просто невыносимо.

Он снова лег. Я пошел к Джайешу и рассказал, что происходит: похоже, Ошо очень скоро уйдет из тела. Когда Ошо вновь позвал меня, я сказал ему, что за дверью ждет Джайеш, и Ошо пригласил его войти. Мы сели на кровать, и Ошо обратился к нам с последними словами:

– Никогда не говорите обо мне в прошедшем времени. Мое присутствие будет во много раз глубже и ощутимее без этой тяжкой ноши, в которую превратилось мое тело. Напомните моим людям, что они смогут чувствовать меня гораздо глубже. Как только я избавлюсь от тела, все сразу это ощутят.

Я держал его за руку и в какой-то момент начал плакать. Ошо сурово взглянул на меня.

– Нет, нет, – воскликнул он, – так не пойдет.

Я вытер слезы и улыбнулся.

Затем Ошо обратился к Джайешу и рассказал, в чем он видит продолжение своей работы. Он сказал, что теперь, после того, как он покинет тело, в ашрам будет приезжать гораздо больше людей, гораздо больше людей начнет интересоваться им и его работой, и его дело продвинется гораздо дальше и выйдет за пределы его собственных идей. Ему было совершенно очевидно, что обуза в виде тела лишь усложняла работу, мешала ему цвести. Затем он сказал:

– Я ОСТАВЛЯЮ ВАМ СВОЮ МЕЧТУ.

Потом он прошептал так тихо, что Джайешу пришлось нагнуться к нему. Ошо сказал:

– И запомните, Анандо – моя посланница.

Он остановился на мгновение и добавил:

– Нет, Анандо будет моим медиумом.

В этот момент Джайеш пересел на другую сторону кровати, и Ошо обратился ко мне:

– Медиум – подходящее слово?

Поскольку я не слышал предыдущей фразы, то не понял и переспросил:

– Медик?

– Нет, для Анандо, медиум – она будет моим медиумом.

Потом он лег и замолчал. Мы сидели рядом, я держал его за руку и следил за его пульсом. Он медленно угасал. Когда я уже почти его не чувствовал, я сказал:

– Ошо, похоже, это все.

Он мягко кивнул и закрыл глаза навсегда».

Раджниш означает «Господин полной луны». Ошо жил в темной комнате почти целый год. Он выходил лишь для того, чтобы встретиться с нами в Будда-холле. В его комнате царила кромешная тьма: изнутри окна завешивались двойными шторами, а снаружи закрывались ставнями. Мне кажется очень поэтичным, что он ушел из тела на темной стороне луны.

И к тому же так совпало, что через двадцать один день после того, как он покинул тело, ночное небо озарила полная луна, и в ту же ночь произошло полное лунное затмение. Я смотрела на луну всю ночь. Из серебряной она постепенно превратилась в золотую, а на ее «лице» танцевали то голубые, то розовые, то сиреневые блики. Было так много падающих звезд. Казалось, все небо празднует возвращение Господина полной луны. Он вернулся домой.

Я так много раз слышала, как Ошо называл себя совершенно простым человеком. Он говорил, что «если такой обычный человек, как я, смог просветлеть, то у вас это тоже получится».

В Уругвае во время цикла бесед, который он называл «Передачей лампы», он как-то сказал: «В Индии не хоронят только святых. Их тела держат в самадхи, в своего рода усыпальнице, потому что еще сотни лет после ухода их останки излучают энергию.

НО ТЕЛА ОБЫЧНЫХ ЛЮДЕЙ НЕМЕДЛЕННО СЖИГАЮТ».

Ошо попросил, чтобы его тело сожгли сразу после ухода. Он не хотел, чтобы из него сделали святого, он хотел быть похороненным, как все обычные люди.

Прошло уже два года. За это время я стала гораздо более осознанной, словно прошло уже много лет. Мне нужен был мастер, и, хотя Ошо все еще остается моим Мастером, теперь он мне не нужен так отчаянно, как раньше. Он показал мне, что однажды наступит такой момент, когда я не буду нуждаться в чьей-либо поддержке вообще. Жизнь настолько богата и разнообразна, что даже идея просветления не нужна, потому что просветление так и останется лишь идеей до тех пор, пока оно с вами не случится.

Сквозь безбрежный океан вечности я слышу слова древнего Мистика: «Я дал тебе алмазы. Теперь иди ВНУТРЬ».

Для получения более подробной информации посетите сайт

www.OSHO.com

Это комплексный многоязычный сайт, где вы сможете найти книги Ошо, беседы с Ошо в аудио– и видеоформате, библиотеку архивных текстов Ошо на английском языке и на хинди, а также обширную информацию об Ошо-Центре медитации и отдыха.

Веб-сайты:

http://OSHO.com/resort

http://OSHO.com/allaboutOSHO

http://OSHO.com/shop

http://www.youtube.com/OSHO

http://www.oshobytes.blogspot.com

http://www.Twitter.com/OSHOtimes

http://www.facebook.com/pages/

OSHO.International

http://www.flickr.com/photos/oshointernational

Связаться с «OSHO International Foundation» можно по следующим адресам:

www.osho.com/oshointernational, oshointernational@oshointernational.com

Об авторе

Книги Ошо не поддаются классификации. Его многочисленные беседы охватывают все темы – от поиска человеком смысла жизни до самых насущных социальных и политических проблем современного общества. Ошо не писал книг – его книги представляют собой аудио– и видеозаписи импровизированных устных обращений к слушателям со всего мира. Он говорил: «Помните: все, что я говорю, не только для вас… Я также беседую и с будущими поколениями».

Лондонская газета «Sunday Times» назвала Ошо одним из «тысячи создателей двадцатого века», а американский писатель Том Роббинс охарактеризовал его как «самого опасного человека со времен Иисуса Христа». Газета «Sunday Mid-Day» (Индия) включила Ошо – наряду с Ганди, Неру и Буддой – в десятку людей, изменивших судьбу Индии.

Сам Ошо о своей работе сказал, что он помогает создавать условия для рождения человека нового типа. Он часто называл этого нового человека «Зорба-Будда», который способен наслаждаться как земными радостями, подобно греку Зорбе, так и тихой безмятежностью, как Гаутама Будда.

Все беседы и медитации Ошо проникнуты мировоззрением, включающим в себя как вечную мудрость всех времен и народов прошлого, так и высший потенциал науки и технологии настоящего и будущего.

Ошо также известен своим революционным вкладом в науку внутренней трансформации. Его подход к медитации учитывает ускоренный темп современной жизни. Уникальные «Активные медитации» Ошо призваны, прежде всего, освободить тело и разум от стресса, чтобы затем было легче перенести в повседневную жизнь состояние покоя и свободного от мысли расслабления.

Существуют два автобиографических произведения автора:

«Автобиография духовно неправильного мистика» и

«Проблески золотого детства».

ОШО-центр медитации и отдыха OSHO® MEDITATION RESORT

Расположение. Расположенный в ста километрах к юго-востоку от Мумбаи в процветающем городе Пуна, Индия, Ошо-Центр медитации и отдыха является прекрасным местом для того, чтобы провести здесь отпуск. Центр протянулся более чем на сорок акров по живописной местности, являющейся жилым районом. Прекрасные сады и леса раскинулись на территории Центра.

Уникальность. Ежегодно Центр принимает тысячи посетителей из более чем ста стран. Единственный в своем роде, Центр предоставляет возможность получить уникальный личный опыт нового образа жизни – жизни в большей осознанности, радости и творчестве. Центр предлагает большой выбор часовых и годовых программ. Ничегонеделанье и отдых являются одной из них!

Все программы базируются на идее Ошо о «Зорбе-Будде» – качественно новом человеке, который способен как творчески участвовать в повседневной жизни, так и расслабляться в тишине и медитации.

Медитации. Полное ежедневное расписание для каждого посетителя Центра включает в себя разные методы медитации – как активные, так и пассивные, как традиционные, так и революционные, в том числе «Активные Медитации» Ошо. Медитации проводятся в Аудиториуме Ошо – самом крупном зале для медитаций в мире.

Мульти-институт. Индивидуальные занятия, курсы и семинары охватывают все: от творчества и искусства до холистических методов лечения, трансформации личности, проблем взаимоотношений, проживания важных жизненных этапов, духовного консультирования, эзотерических наук и дзен-подхода к спорту и отдыху.

«Basho Spa». Роскошный спа-салон «Basho», окруженный тропическими деревьями, предлагает отдых в бассейне под открытым небом. Просторные джакузи, сауны, тренажерный зал, теннисные корты – все это усиливает впечатление от потрясающе красивой обстановки салона, оформленного в уникальном стиле.

Кухня. Разнообразные кафе и рестораны на территории Центра предлагают вкусные вегетарианские блюда западной, азиатской и индийской кухни – большинство овощей выращены органическим способом на собственной ферме коммуны. Хлеб и торты пекут в собственной пекарне Центра.

Ночная жизнь. На территории Центра проводится много различных мероприятий – вам будет из чего выбрать. Танцы всегда находятся у посетителей в приоритете! Среди других популярных мероприятий – медитации под звездами в полнолуние, различные шоу, музыкальные представления и медитативные вечера. Либо вы можете приятно провести время, общаясь с отдыхающими в кафе «Plaza», или прогуливаться по садам, наслаждаясь сказочными видами.

Удобства. Вы можете приобрести все необходимые вещи и средства гигиены в «Галерее». Здесь вы также сможете купить разные товары, относящиеся к учению Ошо – их ассортимент очень велик. Кроме того, на территории «Галереи» находятся банки, туристические агентства, интернет-кафе. Для тех, кто любит шопинг, Пуна предлагает большой выбор товаров, начиная с традиционных этнических индийских вещей и заканчивая продукцией знаменитых брендов.

Проживание. Вы можете выбрать проживание в элегантных номерах Пансиона Ошо или остановиться на более долгий срок в Гостиной Ошо (эту возможность предоставляет программа пакета услуг на территории Центра). Либо вам будут предложены такие варианты, как комнаты в отелях или посуточная аренда квартир.

www.osho.com/meditationresort

Content

Прем Шуньо
Алмазные дни с Ошо. Новая алмазная сутра

Предисловие

Пролог

Глава 1 Я – здесь

Глава 2 Светящаяся темнота

Глава 3 Любовь приходит без лица

Глава 4 Энергетические даршаны

Глава 5 США – замок

Глава 6 Раджнишпурам

Глава 7 Раджнишпурам – продолжение

Глава 8 США – тюрьма

Глава 9 Распятие по-американски

Глава 10 Кулу

Глава 11 Непал

Глава 12 Крит

Глава 13 Молчаливое ожидание

Глава 14 Уругвай

Глава 15 Вы не можете меня спрятать

Глава 16 Отношения

Глава 17 Снова Пуна. Диагноз: отравлен таллием

Глава 18 «Можем ли мы отпраздновать появление десяти тысяч будд?»

Глава 19 Последнее прикосновение

Глава 20 Секс и смерть

Глава 21 Ошо! Ошо! Ошо!

Об авторе

ОШО-центр медитации и отдыха OSHO® MEDITATION RESORT