Владимир Качан

Юность Бабы-Яги

Посвящается другу – Леониду Филатову.

Я благодарю О. Гавренкову, Е. Лелюхину, Е. Ксенофонтову и особенно А. Вулыха за их интересные и откровенные рассказы, которые мне очень помогли в этой работе.

В. Качан

© В.А. Качан, 2007

© ООО «Издательство «Яуза», 2007

© ООО «Издательство «Эксмо», 2007

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть первая

Юность Бабы-яГи

Глава 1,

в которой мы знакомимся с героиней

Виолетту наконец-то изнасиловал отчим, и нельзя сказать, чтобы ей это совсем уж не понравилось. Может, даже понравилось, но несколько меньше, чем ожидалось. Ведь если так долго чего-то ждать, готовиться, лелеять, можно сказать, надежду, то случается, итог немного разочаровывает.

Близкие звали девушку попроще – Ветой, опереточная пышность ее полного имени несколько затрудняла общение. «Виолетта, вынеси мусор!» – согласитесь, звучит менее естественно, чем «Вета» – сделай то же самое… Ее полному имени столь же непросто было гармонировать и с фамилией, доставшейся от отца, – Жмыхова.

Отца своего Вета никогда в жизни не видела, и единственное, что она от него унаследовала, это отчество Антоновна и фамилия Жмыхова, которую она ненавидела всей душой. Она даже подумывала сменить фамилию, когда исполнится 16 и надо будет получать паспорт, но боялась обидеть маму. Маме, однако, созвучие имени и фамилии дочери Виолетта Жмыхова странным не казалось, никакого диссонанса она не чувствовала, наоборот, считала его красивым и эффектным. Как думают многие, имя часто определяет судьбу. Вот и мать искренне верила, что ее дочь, названная благозвучным именем Виолетта, пройдет по жизни примадонной. Мама была в этом смысле неоригинальна. Да что далеко ходить, даже в Виолеттином классе училась девочка Анжелика Крысюк, и вполне естественно, что они – Виолетта и Анжелика – дружили и сидели за одной партой: имена сближали, логично ведь Виолетте дружить с Анжеликой, а не с какой-нибудь там Марусей. А что Крысюк и Жмыхова – плевать, при знакомстве, например с мальчиками, фамилию называть необязательно. А если еще учесть, что обе хорошенькие, а одна из них, Виолетта, обещает стать красавицей, то жертвами вкуса родителей можно было пока себя и не считать. Мало ли что бывает. Встречаются такие диковинные имена, что просто ахнешь. Все от моды зависит. Некоторое время назад была мода на старославянские имена, теперь мы продвинулись в этом плане ближе к Лувру, и имя Анжелика на российских нивах уже никого не удивляло. Что с того, если через пару лет конвульсивные колебания российской моды приведут нас к тому, что у девочек самым популярным именем станет, допустим, Франческа; а у мальчиков, предположим, Педро. А что? Например, Педро Моисеевич, звучит гордо и даже вызывающе. Все будет вполне логично, так как уже сейчас любимым зрелищем являются у нас мексиканские сериалы, а любимой едой – бананы.

В юности такой своеобразный парад редких имен постоянно сопровождал Вету и временами побуждал к настоящему веселью. Даже у любимого отчима было редкое имя – Герасим, которое напрямую ассоциировалось с печальной повестью Тургенева, что, однако, не мешало Вете питать к отчиму особенную слабость и уже год, как планировать «изнасилование». Герасим Петрович, будучи бизнесменом среднего калибра, вел какие-то дела с партнерами из Армении, и самым близким из них был чернявый атлетичный брюнет по имени Гамлет. У Гамлета все передние зубы были золотыми. Остальные, возможно, тоже, но так далеко Вета не заглядывала. Когда Гамлет улыбался или смеялся, стоя напротив окна, солнечные лучи будто фокусировались на его зубах, которые сверкали и искрились, и весь рот был словно наполнен огнем. Полыхающий зев Гамлета слепил и даже пугал девочку Виолетту, хотя в остальном обладатель драгоценных зубов был веселым и вовсе не страшным. Он сам потешался над своим шекспировским именем и, будучи давно разведенным с первой женой, бережно хранил ереванскую газету, в которой в разделе объявлений было напечатано: «Саркисян Гамлет Вазгенович возбуждает дело о разводе с Саркисян Дездемоной Сысаковной». Для юмора хранил, конечно. Чтобы насмешить кого-нибудь. У них на родине многие называли детей не просто так, а дабы показать свое знание шедевров мировой литературы. Гамлет знал эту слабость своих соотечественников и однажды устроил Виолетте сюрприз. Они с Герасимом Петровичем ждали появления в квартире, снятой под офис, одного серьезного делового партнера опять же из Армении. Должна была состояться крупная сделка. «Датскому принцу» вместе с Герасимом Петровичем предстояло реализовать в Москве крупную партию обуви «Саламандер», произведенную на брегах Севана, и прийти должен был как раз хозяин этой контрафактной продукции.

Вета увязалась в тот день с ними, потому что был выходной, делать все равно было нечего, уроки на понедельник приготовлены, главное – что с Герасимом, который давно нравился. С 13 лет нравился, и к тому же она знала, что он ей не отец родной, а отчим, значит, впоследствии все возможно. И то, что возможно, будет не инцест. Вета этого слова пока не знает, но зато знает от подруг, что даже запретное кровосмешение некоторых, наиболее отважных, совсем не останавливает. Проблема запретного плода уже тогда сильно занимала девочку, и Герасим тоже был своего рода запретный плод, но все же не до такой степени, как родной отец. В общем, рано созревала девушка. И ее подруги тоже; поскольку информационное поле было унавожено чем попало и доступно всем, особенно любознательным детям.

Виолетта смирно сидела и смотрела по видаку «Граф Монте-Кристо» отечественной выделки, такой же как «Саламандер» армянского розлива. В дверь позвонили, в квартиру вошел стройный молодой человек, правда, виски у него были уже седыми. Дополняли картину сияющая белизной рубашка и галстук дерзкой расцветки. Он улыбнулся, показав Вете все те же золотые зубы, что и у Гамлета, только не сплошь, а с неравными промежутками – белый, золотой, два белых, опять золотой и т. д. Аккуратно сняв черные ботинки у входа, он в ослепительно белых носках пошел по диагонали через всю комнату прежде всего к даме, знакомиться. Приветливо улыбнулся еще раз, протянул руку и представился: «Ромео». Примерной девочке Виолетте с немалым трудом удалось произнести в ответ свое имя, но, боясь показаться невежливой, она сделала реверанс и, опустив глаза, в которых плясал смех, тоже отрекомендовалась: «Виолетта».

– Можно просто Вета, – добавила она скромно и укоризненно глянула на дядю Гамлета: мол, предупреждать же надо.

Весельчак Гамлет, с нетерпением ждавший момента знакомства, от души ржал, наполняя комнату отраженным от своих челюстей светом. Ну что поделать, если их родители при выборе имен для детей черпали вдохновение в опереттах и драмах Шекспира! И вышло, что повстречались на одном пятачке опереточная Виолетта, питавшая порочную слабость к отчиму, с двумя героями Шекспира – Гамлетом и Ромео, собиравшимися торговать в Москве левой обувью.

Спустя много лет Виолетте аукнется эта Армения.

Герасим же Петрович выгодно отличался в ту пору в глазах растущей девочки – изысканной простотой имени, одежды и манеры поведения. Виолетта жалела, что носит не его фамилию – Савицкий, ведь он же ее удочерил, но они оба договорились не обижать мать, поэтому Вета несла свою как тяжелый крест. От слов в школе «Жмыхова, к доске» ее тошнило, но она к Герасиму Петровичу не только питала сердечную склонность, но и уважение и его мнение относительно фамилии игнорировать не могла. Герасим Петрович был скромным, умным и, как полагала Виолетта, чрезвычайно красивым. Кроме того, он обладал чувством юмора, которое порой больно ранило Виолетту. Особенно в тех случаях, когда он подшучивал, к тому же в присутствии матери, над растущим в девочке женским естеством. Иногда даже слишком удачно подшучивал, рассуждая о том, что Вета хотела бы поглубже спрятать.

«Ну ничего, – думала в таких случаях Вета, краснея, – ничего, еще годик-другой, и я тебе покажу, какая я «маленькая девочка». Вот тогда ты у меня пошутишь!»

Ее, впоследствии феноменальное, женское чутье уже теперь кое-что подсказывало. Например то, что предмет застенчив, что Герасим своими шутками прикрывает простое смущение перед девочкой, которая слишком быстро взрослеет, становится красивой и, страшно подумать, желанной. Он в глубине души ужасно боится того, что она ему начинает нравиться не как приемная дочь, а совсем-совсем по-другому. Вета чувствовала, что он сам стесняется ее, а его шутки – довольно прозрачная завеса над рождающейся неловкостью в их отношениях. Мощная интуиция в ребенке иногда встречается, а в нашем случае она имеет разумное обоснование. И, значит, отроковица Виолетта благодаря своей интуиции была почти уверена, что аристократическая сдержанность Герасима Петровича лишь форма, а не содержание. Там Вета угадывала тайную склонность к страстям, грехам и всяческим вожделениям, которых он никогда себе не позволял. То есть можно было предположить, что Герасим Петрович очень хотел бы предаться разврату, но было не с кем. Ничего! Придет время, и она сорвет с него прилипшую маску джентльмена, воспитанного в строгих правилах.

Вета готовилась фундаментально. При этом о матери девочка не думала вовсе. Она ей не соперница. Сорокалетняя, почти всегда пьяная тетка, неопрятная и некрасивая, соперницей быть не могла. 20 лет назад могла бы, а сейчас – нет. Даже 10 лет назад она еще была красива, ярко, вызывающе красива, на нее всегда оборачивались встречные мужчины, но уже почему-то тогда можно было представить, какой она станет позднее, во что превратится; представить не без сожаления, как время и образ жизни изменят ее черты. Но 10 лет назад – о-о! – она была непобедимо красивой и сексапильной. Так что Герасима, которого Вета про себя уже давно называла Герой, можно было понять. Тогда он влюбился. Ничего, перевлюбится, тем более что Вета обещает стать улучшенной копией матери. Возьмет все лучшее, а уж сохранить подольше постарается: и безупречную фигуру, которой не позволит расползтись, как у мамы, и лицо, на которое можно смотреть часами и скучно не будет; и это длинные рыжие глаза, которые иногда становились совсем темными и звали мужчин черт знает куда, глаза, зовущие делать глупости. Так что спасибо маме за генетическое наследство, но на этом – все. Никаких дочерних чувств Вета к ней не испытывала, а испытывала совершенно иное: маму свою она попросту ненавидела, вернее, это была какая-то скверная смесь ненависти и брезгливой жалости к пьяной неряшливой тетке. Надо сказать, что основания для ненависти у девочки были: мама имела твердые намерения устроить жизнь дочери по-своему, а это значило, по мнению Веты, – пустить ее жизнь под откос. Как? Не будем забегать вперед, вернемся к фундаментальной, серьезной и вдумчивой подготовке девушки к неизбежному, – а она была в этом абсолютно уверена, – акту соития с Герасимом Петровичем. Справедливо было бы назвать предстоящее действие даже не актом, а терактом, направленным и против его оборонных укреплений, и против матери, которая являлась в своем роде частью этих укреплений, и ненависть к которой была все-таки сильнее жалости.

Но прежде чем подложить бомбу под семейный очаг, нужно было избавиться от обременительной и скучной девичьей невинности, которая только ограничивала свободу действий и лишала возможности импровизации, в первую очередь с Герасимом. Нельзя же, добившись близости с ним, быть при этом никакой, не умеющей абсолютно ничего. Надо, чтобы ему стало интересно, а дальше хотелось бы, чтобы он вообще потерял рассудок, чтобы остальные женщины перестали его интересовать, чтобы думал только о ней днем и ночью. Нужно было предоставить ему полный объем того, чего он не имел никогда, но втайне желал иметь, другими словами – стать идеальным воплощением его сексуальных грез. Неприступный отчим будет хотеть ее везде, где бы они ни оказались, и в любых положениях – стоя, сидя, лежа, по-всякому, и тогда их семейный очаг сгорит дотла, превратится в пыль, в пепел! Вот где-то так мечталось девочке Виолетте, вот как-то в этом плане грезилось ребенку. Однако для этого надо было овладеть хотя бы азбукой секса, и, следовательно, назревала необходимость потерять девственность не абы с кем, а с человеком более или менее опытным, во-первых, и более или менее симпатичным, во-вторых.

Поскольку одноклассница и соседка по парте Анжелика к этому времени пришла к такому же радикальному решению вопроса о девственности, то подруги сели и стали думать. Кто? Кто достоин принять такой драгоценный подарок и совершить судьбоносное действие так, чтобы оно оказалось не только полезным, но еще и приятным и запоминающимся? Выбор, однако, был невелик. Прыщавые одноклассники отпадали сразу, они не отвечали ни одному из предъявляемых требований: симпатичных среди них не было вовсе, а об опыте и говорить-то нечего. Кто еще? Обеим нравились музыкальные группы и их солисты, не все, конечно, но некоторые. Те группы, названия которых пугали, в кандидаты не годились. Ну чего хорошего можно ждать от мальчика из группы «Судорога» или «Кремация»? Вдруг окажется еще каким-нибудь садистом, что тогда? А ласковые пареньки из группы «Руки по швам»? Не слишком ли они ласковые? «У моей Наташки от меня мурашки». – Во-во! Еще подхватишь от них чего-нибудь, и будет тебе это самое запоминающееся, причем на всю жизнь. Анжелике, например, больше всех нравилась группа «Белый дятел», а Виолетте – нет, и они часами спорили, кому же все-таки отдаться, пока наконец не пришли к консенсусу. Обе девочки ничего не имели против суперпопулярной и веселой группы «Сладкий сон», состоящей из красивых и, судя по всему, достаточно развратных мальчиков. Все ребята казались достаточно легкомысленными, а это было именно то, что надо. Ничего серьезного и не должно было быть, никаких романов, слез и последующей переписки. Одна ночь, и все!.. Они им, выражаясь по-старинному, – свой девичий цвет, а избалованные поклонницами ребята – неоценимый опыт вместе с острой приправой к любви в виде бесстыдства, которого у них наверняка было в избытке. Они им поделятся с девочками, что тоже будет весьма полезно в дальнейшей жизни.

Девочки слова «цинизм» между собой не употребляли, однако вариант, что над ними немного поглумятся, предусматривался. Они и не ждали, что солисты группы, едва увидев их – таких миленьких, стройненьких, хорошеньких, – тут же схватятся за сердце и побегут за розами. Тем не менее девочки твердо решили, не обращая внимания ни на что и не обижаясь, проявить упорство и процедуры дефлорации добиться от солистов во что бы то ни стало. Солисты во время обсуждения вопроса на школьных переменах не казались столь непреодолимым барьером, девочки были в себе уверены, тем более что в свои 15 выглядели на все 18.

И вот наступили долгожданные каникулы, и подруги отправились в город Севастополь, в котором как раз в это время проходил эстрадный фестиваль с участием знаменитых артистов, в том числе и группы «Сладкий сон», выбранной шустрыми девочками в качестве сексуального колледжа. Для учебы с обязательными практическими занятиями.

Родители дали денег на дорогу и не без тревоги, с тяжелыми вздохами отпустили. У девочек была именно та фаза развития, когда запретить что-либо очень трудно, это вызывает только злобу и взаимное непонимание. Виолетту спонсировал любимый Герасим, не подозревающий даже, что является конечной целью коварного стратегического плана своей приемной дочери.

Удачно было еще и то, что у родителей Анжелики в Севастополе жили дальние родственники, которые согласились сдать девочкам комнату на три недели за чисто символическую плату. С одной стороны, это было хорошо, так как город переполнен и достать номер в гостинице не только дорого, но и попросту невозможно. А с другой, – не очень удобно, так как никого нельзя привести к себе. Впрочем, подруги намеревались проводить практические занятия на территории «учителей». Сами «учителя» пока об этом и не догадывались, но ждать им оставалось недолго.

Глава 2,

в которой происходит изучение местности и разведка подступов к объекту

Город был набит приезжими до отказа не только потому, что лето, море, разгар сезона, но прежде всего из-за фестиваля отечественного шоу-бизнеса. Кворум был полным, и форум удался, весь город дышал весельем, как Рио-де-Жанейро во время карнавала. Некоторые концерты, в частности несравненного Оскара Балканского, впрямую напоминали бразильский карнавал, однако общий накал веселья в городе ушел далеко вперед. Рио по сравнению с Севастополем в период фестиваля мог показаться унылым погостом, глухой осенней порой во время дождя. Скажете, мол, это уж слишком. Нет! И я объясню, почему. Карнавал в Рио проходит по какой-то системе, к нему тщательно готовятся целый год, там есть определенный план, сценарий. Карнавал проводится в строго определенное время, для него шьются костюмы, делаются куклы, отбираются танцоры и прочее. Там все всё-всё заранее знают, как про Рождество или Новый год. А здесь, в Севастополе, фестиваль организовался почти спонтанно, сценарий наспех писали случайные люди, да сценарию практически никто и не следовал, поэтому праздник носил характер стихийный и буйный. Что вы! Какая Бразилия! Ну сколько, например, там могут выпить? Да они обычную суточную дозу любого представителя российской музыкальной элиты считают для себя смертельной. И секс там просматривается разве что в костюмах и телодвижениях танцовщиц. Ну еще можно помечтать, что за сколько-то крузейро можно какую-нибудь танцовщицу уговорить, да и то, если ее не ждут дома пятеро детей и свирепый муж с навахой наготове.

А вот на севастопольском карнавале – не виртуальным, а вполне реальным сексом было пропитано все. Казалось, все были готовы к любому греху, хотели испытать всё и со всеми, кто попадется под руку, и, что характерно, бесплатно, только из любви к искусству. Если уж быть честными до конца, большинство артистов и их поклонниц только для того и приехали, чтобы хорошенько напиться и вкусить прелесть случайных связей. У нас же в России всё, как известно, с перебором, а если это, так сказать, неформальный филиал России на Украине – Севастополь, то тем более. Совсем как отвязный филиал Китая Гонконг. Предела нет ни в чем! Можно все! И это, знаете ли, волнует не привыкшую к беспредельным наслаждениям душу россиянина или украинца. Душа к такому не готова и смущена, но только первое время, пока не освоилась.

Вечерние толпы отдыхающих, вобравшие в себя энергию дневного солнца, в густых облаках пота, перегара и вожделения фланировали по улицам и набережной с ленивым напряжением. Казалось бы, несовместимые словосочетания, но вы только посмотрите, как лениво гуляющий человек с расслабленной походкой напряженно вглядывается во встречные лица. Он не ищет кого-то конкретно, он ищет приключения и непременно найдет, потому что на других лицах то же самое: жадное ожидание удовольствия, флирта, легкого одновечернего соития, чтобы все было сразу и радостно. Да и утром точно так же сновали по пляжу пожилые дяди в радостных трусах (поскольку давно замечено: чем старше мужчина, тем цветастее у него шорты) и такие же тети, о которых принято говорить «ягодка опять», с явным предложением на лицах – отведать этой самой «ягодки».

Ежевечерние концерты отличались от общего настроения лишь тем, что вся любовная энергетика распространялась не по сторонам, а фокусировалась в направлении исполнителя, особенно если им был роскошный Оскар, прямо-таки источающий желание нравиться, притом всеми средствами, которые имелись в его распоряжении.

Однако наши девушки не тащились от него, как другие, они уже свой выбор сделали. Теперь, в сущности, оставались пустяки: попасть на концерт любимой группы, познакомиться с кем-нибудь из фанаток, а у них уже выяснить, в какой гостинице остановились милые сердцу избранники. Хотя – какому «сердцу», помилуйте! Что это я в самом деле…

Первая задача – попасть на концерт – оказалась довольно сложной. Билеты давно распроданы, ничего не оставалось, как купить их у спекулянтов за сумму, в пять раз превышающую номинал. Всего лишь входные билеты, то есть стоячие места. Уже на этом этапе подруги стали понемногу осознавать, что путь к достижению цели не будет пустяковой прогулкой, что их ждут препятствия и придется проявить волю, упорство, терпение и, может быть, даже хитрость. Но это не так важно, главное – первый шаг уже сделан и пути назад нет.

Познакомиться с фанатками оказалось гораздо проще. За последними рядами, где столпились все со стоячими местами, рядом с ними устроились две девчонки с зажигалками в руках, чтобы потом вместе с залом размахивать огоньками. Их звали Наташами, и обе были в почтенном возрасте – 13 и 14 лет соответственно. Местные девочки, севастопольские, обе хорошенькие, но возраст все равно бросался в глаза: фигуры голодающих кузнечиков с такими же, как у кузнечиков, вытаращенными коленками; веснушки и наивно распахнутые глаза. Все это не могла прикрыть – ни «взрослая» одежда (мини-юбки, которые только подчеркивали их угловатые коленки), ни грубый, аляповатый макияж, ни дешевые сережки в безжалостно проколотых детских ушах. Столичный лоск Виолетты и Анжелики вызвал у девчушек завистливое внимание, и они познакомились. Разговорились, и тут выяснилось, что провинциалки имеют точно такие же намерения по отношению к солистам группы, как и их новые знакомые, о чем с доверчивым простодушием тут же и рассказали, не подозревая, что делятся сокровенной мечтой с потенциальными соперницами. Похоже было, и большинство поклонниц в зале хотят того же. А ребят-то всего пятеро, на всех явно не хватит, и становится понятно, что продираться сквозь дебри претенденток будет совсем непросто. Тем не менее они внимательно и даже сочувственно выслушали признания двух Наташ, принявших недавно для себя такое же нешуточное решение – потерять девственность непременно с двумя ребятами из группы «Сладкий сон». Надо признать, что аргументы Наташ были серьезными и даже немного грустными, несмотря на то что высказывались легко, просто и с разумным практицизмом. Наверное, оттого-то и грустно, что так просто и обыкновенно. Буднично, как урок труда в ненавистной школе.

– Все равно же это когда-нибудь случится, – говорила одна, – только обязательно с каким-нибудь пьяным матросом на каком-нибудь обшарпанном корабле…

– Ага. И на грязных канатах, – добавляла другая.

– Так что уж лучше заранее, по своему выбору, – снова включалась первая.

– Ага, – вновь перебивала вторая, – и пусть это будут два самых красивых мальчика из группы – Буфетов и Сёмкин.

– И больше никто! – категорически завершала первая.

В этом исповедальном месте Вета с Анжеликой переглянулись: соперничество, пусть и с недозрелыми девчонками, обострялось – у них выбор был тот же. Противно даже. Они – и вот эти недомерки. И все вместе в погоне за одним и тем же призом. Фу, прям неудобно! В такой компании! Однако стало еще понятнее, что бороться за счастье все же придется. И нехороший привкус досады не помешал-таки аккуратно выведать в антракте у глупеньких аборигешек, где живут солисты группы. Те, разумеется, уже знали, что ребята живут не в гостинице, а на круизном теплоходе, стоящем на причале во время фестиваля. И такую, с трудом добытую фору, девочки вот так запросто уступили тем, кто был постарше и похитрее. Ну что ж! Завтра надо было начинать и совершить первую разведывательную вылазку в глубокий тыл поп-группы «Сладкий сон», чтобы их собственный сладкий сон слегка потревожить.

Глава 3,

в которой впервые появляется поэт Александр Велихов, он же Шурец

Поэт Саша – в своем роде контрапункт главной героини, молодой девушки, имеющей определенные задатки для того, чтобы пройти вполне закономерное эволюционное развитие в Бабу-ягу. Развиться в Бабу-ягу непросто, тут надо сильно постараться, надо пройти весь путь до конца, все этапы. Каждый промежуточный греховный экзамен должен быть сдан на «отлично», и только тогда можно будет идти дальше, чтобы в конечном счете заслужить звание Бабы-яги.

Поэт Саша и есть такая промежуточная ступенька. На ней героиня могла бы споткнуться, остановиться и, даже, подумав, повернуть назад. Но… повернула или нет, это мы с вами еще увидим…

А теперь познакомимся все-таки с альтернативной Бабе-яге фигурой нашего повествования – поэтом.

Очаровательный и очень талантливый разгильдяй – вот самое краткое его определение. Он не носил свой талант, как знамя на гордом флагштоке, озираясь по сторонам – все ли видят. Наоборот, он относился к нему небрежно и тратил его непринужденно и щедро – на все и на всех, с кем сталкивался. Относиться к таланту, как к капиталу, который нужно беречь, приумножать и жить на ренту с него, – это было не про Сашу. В настоящем поэте трудно предположить прагматика, однако в наше, как говорится, непростое время, находясь в режиме выживания, даже свободный художник, поэт вынужден отыскивать в себе глубоко противные ему качества дельца. Вот и Саша подрабатывал то стихами, то сценариями, а временами идеями и замыслами по заказу. Бывало совсем противно, но платили слишком хорошо, чтобы отказаться, и тогда Саша, чтобы не потерять лицо и уж совсем не перестать себя уважать, выкручивался способом лукавым и дерзким, приемлемым к тому же только для него. Другие просто не могли, им Сашин рецепт был бы бесполезен. Саша писал заказ якобы очень серьезно и даже пафосно, распознать в нем скрытое издевательство могли лишь некоторые. А уж сам заказчик ни в коем случае не должен был догадаться, что там содержится ирония. Саша, когда показывал материал, всегда сохранял на лице печать глубокой душевной проникновенности. Иногда он пользовался таким приемом не для заказчика, а только для себя и друзей. Если при этом присутствовал кто-то из них, он (и только он) замечал, как подрагивает у Саши при чтении уголок рта и каких усилий стоит ему удержать на лице маску задушевной печали и неподдельного лиризма.

Однажды он читал в довольно большой аудитории свои «патриотические» стихи, в самом названии которых таилась двусмысленность. Стихи назывались «Счастье иметь тебя, Родина». Первые пять строф, в которых он описывал в буквальном смысле плотскую страсть к отчизне, в которых были и ноги-березки, и пушистый мох между ними, и еще многое другое, прозвучали при полном и недоуменном молчании слушателей. Все ведь слушали этот невообразимый стеб, как подлинно патриотические стихи, заявленные автором вначале, а значит, настроились на надлежащую волну. Но то и дело в глазах собравшихся мелькало выражение, которое словами можно было бы обозначить как «не может быть» или – «не слишком ли это для патриотического стихотворения?». Тяжелое и скверное молчание все же было сломлено, когда Саша повысил голос от нахлынувших чувств в момент, когда уже дошел практически до прямого соития с родимой землей. Ну тут только законченный придурок мог воспринять это всерьез, и до людей стало доходить, что это прикол, что им первые три минуты просто морочили голову. Сначала несмело хихикнул один, чуть громче его спутница, а дальше уже все, поняв и приняв условия игры, стали хохотать, совсем не обижаясь, что их разыграли и на некоторое время сделали элементарными лопухами. Да и как могло быть иначе, если большинство собравшихся с детства воспитывались на плохих патриотических стихах, а в школе их приучали относиться к ним с уважением, как бы отождествляя плохие патриотические стихи с самим понятием патриотизм.

Ну а прямые заказы наших коммерческих структур, или, как выражался сам Саша, наших «простых предпринимателей» он выполнял с особым наслаждением. Одни раз ему позвонили и попросили написать поздравление с юбилеем Аннексим-банку от крупнейшей страховой компании «Ингосстрах», предложив при этом довольно скромную сумму в качестве гонорара. Казалось бы, странно – заказ поздравления от супербогатой организации в адрес еще более богатой, однако мы нередко видим, что подавляющее большинство наших «простых предпринимателей» становятся чем богаче, тем жаднее. Вообще что-либо отдать для них равносильно пытке.

Саша все-таки взялся, деньги, даже такие, ему в то время были необходимы, и к тому же для него тут был свой личный, секретный кайф. Ну чем может отомстить поэт нуворишу? Да только тем, что заставит его побыть дураком, до самого конца не раскрывая карты. Он так и не догадается никогда, что им некоторое время был. А друзья порадуются.

Заказ был жестким. В том смысле, что необходимо было написать стихи на уже давно существующую мелодию известного марша «Несокрушимая и легендарная»; марша в честь Красной армии, часто исполняемого одним военным ансамблем. Поэтому, мол, им репетировать тогда не нужно, и задача, таким образом, несколько упрощается. Для них, но не для Саши, которого попросил об этом интеллигентный генерал, руководитель данного коллектива. Было еще одно условие, спецзадание: чтобы Саша в этих стихах никого не забыл. Поэтому ему дали список с фамилиями олигархов, самых крупных акционеров и еще тех, кто из верхних эшелонов власти им помогал, с указанием – кто и какие должности теперь занимает. Надо было всех упомянуть, зарифмовать и вот так стихотворно отблагодарить. Задача, прямо скажем, тяжелая для любого поэта, который в таком случае превращается в массовика-затейника. Для любого, но не для Саши, который находил в этом счастливую возможность лишний раз пошутить. Короче, через полтора часа стихи были готовы. Саша выждал еще сутки, чтобы все-таки рождение произведения выглядело посолиднее, позвонил генералу и напел ему то, что получилось.

Генерал припев уже подтягивал по телефону вместе с Сашей. Он был в восторге.

Все остальные тоже.

Никто так ничего и не понял, когда несколько рядов военных вокалистов, держа в руках красные папки со словами, во все свои 80 глоток вдохновенно выкрикивали слова Сашиного шедевра:

Несокрушимому как будто векселю,

Чья сверхнадежность у всех на устах,

Тебе, любимому, тебе, «Аннексиму»,

Шлет горячий привет «Ингосстрах».

Никто не заметил, что вексель «как будто» несокрушимый, что, кстати, и подтвердила его «сверхнадежность» в самом ближайшем будущем. Но исполнено было истово и с полной верой в правоту и искренность текста.

Деньги те, конечно, Саша прогулял, на них что-то купил, кого-то угостил и напоил, а что с ними еще делать? Саша, надо сказать, часто посещал разные тусовки, и у него была прорва знакомых в самых неожиданных сферах, но больше всего как раз в сфере шоу-бизнеса. Он занимался журналистикой одно время, даже газету свою издавал, когда деньги были. А деньги совершенно неожиданно дал один магнат на заре перестройки, когда они сваливались прямо с неба людям, жившим под девизом «кто смел, тот и съел». Для самого магната, ставшего таковым в одночасье, это было неожиданно и удивительно: как так? Такие бабки и так легко?! Потом он так и не смог справиться с удивлением и разорился. Разорился еще и потому, что тогда щедрой рукой давал деньги всем, кому верил. Под щедрую руку подвернулся и Саша, попросивший средств на газету.

– Какая это будет газета? – спросил не просыхавший в то время магнат.

– Газета будет – зашибись! – уверенно ответил Саша.

Магнат сказал:

– Классно! Такого названия еще не было. Газета «Зашибись!» – мечтательно повторил он. – Моя собственная газета…

– Ну да, – подхватил Саша, – у тебя будет своя газета. Название – «Зашибись!».

– «Зашибись!» Классно! – И новоиспеченный медиамагнат помог, но через несколько десятков номеров деньги иссякли, а самоокупаемости не получилось, потому что Саша был еще тот бизнесмен. И он снова поехал к своему «денежному мешку» за новыми субсидиями. «Мешок», однако, к этому времени изрядно похудел. Потенциальный инвестор сидел в гостиничном люксе и пропивал последние деньги. На кровати лежала голая платная девушка.

– А-а, это ты, – вместо «здравствуй» сказал бывший магнат, который, похоже, даже думал матом, – ну как моя газета «Зашибись!»?

– Ничего, – сказал Саша, – вот еще бы десяток номеров и встанем на ноги.

– За деньгами пришел? – удивился предприниматель.

– Да, – застенчиво промямлил Саша.

– Ты что, ох…л? – праздно поинтересовался магнат. – Денег нет. Нету больше денег. Все! Деньгам п…ц! – сказал он и заплакал. Потом неожиданно предложил: – Хочешь бабу? – Он показал в сторону дивана, на котором лежала голая девушка, ничуть не смущаясь и глядя на всю эту сцену с этаким озорным любопытством.

– Нет, спасибо, – почти смутился Саша.

– Ты че? Бери, – продолжал уговаривать магнат, – единственное, что я могу тебе сейчас дать, это бабу, больше у меня нет ни х…, – и он опять заплакал. – Вот только на бабу и есть, и еще вот на этот номер, и то только на два дня.

Видно было, что он чистосердечно хотел Сашу хоть чем-нибудь одарить и жалел, что не может дать сейчас денег, продлить жизнь своей газете, да к тому же с таким клевым названием.

В журналистских кругах, само собой, у Саши было много знакомых и даже друзей. Вот и вчера он был в ночном клубе «Маяк» на дне рождения у приятеля из популярной молодежной газеты Пети Кацнельсона. В разгар веселья вдруг захотелось погулять, прокатиться на машине, друг предложил, композитор и исполнитель эстрадный, Витя. Витя трезвый был, сел за руль, поехали. Чуть отъехали от центра, на обочине девушка стоит, голосует. Притормозили – красивая, совсем молодая.

– Подвезем? – говорит Витя.

– Подвезем, – говорит Саша, – первый час ночи, жалко девушку.

Из самых лучших побуждений посадили, доброе дело хотели сделать. Поехали.

– Вам куда? – спрашивает Витя.

– 200 рублей, – отвечает миловидная девчушка.

– Чего 200 рублей? – не понимает Саша. – За 200 рублей вас отвезти куда-то?

– Нет, – улыбается она, – с вас по 200 рублей.

– За что? – удивляются опять поэт с певцом.

– Ну как за что? – в свою очередь удивляется она, – за минЭт. – Она так и сказала, – словно заказала чашечку кофэ.

– Какой ми… А-а-а! – перестают удивляться друзья и начинают удивляться только цене. Отчего это при такой внешности и так недорого? Но не спрашивают, потому что можно неожиданно сэкономить. Спрашивают другое: – А где?

– Да вот прямо тут в машине.

– Обоим? – наивно вырывается у Саши.

– Ну да, быстренько, обоим. По очереди, конечно, – смеется она, – с каждого по 200, и разбежались. Или вам в машине друг при друге неудобно? – продолжает она игриво оговаривать условия. – Ну тогда отъедем в какой-нибудь лесок, парк, Сокольники, там, Измайлово. Пойдет?

В полном молчании возвращались приятели в ночной клуб. О чем говорить, когда такие девчонки готовы отдать себя за неполные 10 долларов. И ты берешь, и не стыдно, а чего стыдиться-то, если для нее самой это не только не проблема, не только не унижение, а, напротив, нормально, не напрягаясь, со смехом, и через пять минут забыла. Более того, кажется, ей даже нравится то, что она делает и как. Это для нее своего рода творчество. Вдохновенно, изобретательно, с огоньком! Впечатление создает такое, будто она тебя, единственного, три года ждала, и вот наконец-то ты вернулся. И только верить начинаешь, что, может, ты и вправду ей так сильно нравишься, как вдруг гремит гром, и она, только что вот так дышавшая и даже стонавшая, – отрывается от тебя на мгновение и нейтральным, будничным таким голосом говорит: «Ой, кажется, гроза начинается». А потом как ни в чем не бывало вновь припадает к тебе и начинает снова стонать и извиваться.

– Профи… – вздохнул Саша.

– Ага, – подтвердил Витя. – Да чего грустить-то?

– А я и не грущу, – сказал Саша.

– Врешь, грустишь… Надо нам песню сочинить, – вдруг неожиданно сказал Витя, вроде совершенно ни к месту.

– Давай, – вяло согласился Саша.

– Давай, давай! Надо запустить шлягерок.

«Запустить шлягерок» на языке Вити означало – сочинить песню с легко запоминающимися словами и мелодией, потом раскрутить ее по ТВ и радио, чтобы она стала популярной и ее все запели. Тогда и выступать будут приглашать чаще, и за хорошие деньги.

– Запустить шлягерок – это вам не отдаться за 200 рублей, да? – не то спрашивая, не то утверждая, сказал Витя.

– Да. Шлягерок – это попроще, – согласился Саша, – хотя для кого как.

Оба засмеялись.

– А ты для чего все это делаешь? – спросил вдруг Саша.

– Что? – Витя даже затормозил от неожиданного вопроса.

– Ну вот все это. Записи, концерты, клипы, для чего? Тебе чего надо? Славы, денег?

– Ну слава и деньги не помешают…

– Так для этого?

– Наверное, не совсем.

– Так для чего? Что ты хочешь больше всего? Чего тебе надо?

– Мне?.. Чего надо больше всего? – Витя даже растерялся слегка и теперь медленно вел машину, обдумывая честный ответ на поставленный ребром вопрос. – Мне надо… Ну… как?.. Я хочу… вот! Хочу… чтобы все девчонки визжали! – закончил он неожиданно и зашелся смехом. А вслед за ним и Саша.

Приехали обратно в «Маяк» и нажрались так, что Саша уж и не помнил, как оказался дома.

Утром он разлепил рот, встал, затем, пошатываясь, пошел к холодильнику посмотреть, не осталось ли там чего-нибудь освежающего. Когда Саша открыл дверцу, ему показалось, что даже из холодильника пахнуло перегаром. Но ничего такого, что мог бы сейчас принять организм без отвращения, в холодильнике не было. И тут в дверь позвонили, а потом на пороге появился вчерашний именинник Петя, а в руках у него была целая упаковка пива «Хольстен». Молодец Петя. Хороший мальчик. Умный. Петя сел у порога на ящик для обуви и томно простонал:

– О-о-ой, я вчера себя так разрушил…

– И я… разрушил, – сказал Саша, но выпил пива, и через 10 минут он уже мог разговаривать, а через 20 Петя предложил вместе ехать на фестиваль в Севастополь от его газеты.

– Будем, – сказал Петя, – делать репортажи типа «Дневник фестиваля». Про тебя в редакции я уже сказал, все согласились, поедешь?

– А чего там вообще будет? – спросил Саша.

– Да что-что! Как всегда. Отличная тусовка, выпивка. (Тут Саша поморщился.) Праздник, как всегда.

– Да чего праздновать-то? – сказал Саша. – Когда все так неинтересно.

– Ну это ты брось. Все бесплатно: и стол, и дом, и девочки.

Петя на халяву был готов ехать хоть на Дальний Север в поселок Караул, а уж за 100 долларов он заставил бы родную мать в цирке прыгать через обруч, – Саша за ним это знал, но все равно общался – таких, как Петя, среди журналистов вагон, и что, с ними со всеми ссориться, что ли?

– Так что ты брось, Шурец, поедем, оттянемся, отдохнем.

Петя называл Сашу именем, рожденным в небольших глубинах своей фантазии, – Шурец. Ему казалось, что Сашино совсем несолидное для его таланта поведение дает ему право на такую фамильярность. Нельзя же себе представить, например, чтобы Маяковского называли Вовец, а Пушкина – Шурец, а Сашка такой простой, что может быть и Шурцом. При этом нельзя сказать, чтобы Петя не знал размеров Сашиного таланта и не уважал его, напротив, он часто за бутылкой говорил ему: «Шурец, ты гений. И я это знаю, и все. Но ты никогда, слышишь, никогда не будешь признан как гений, даже как высокий талант, потому что ты своим талантом жопу подтираешь и ведешь себя не как большой поэт Александр Велихов, а как самый обыкновенный Шурец. И денег поэтому никогда хороших ты не заработаешь. Ты не умеешь себя поставить…» Саша не обижался. Он вел себя, как ему велось, и знал, что помимо тусовок, пьянок и безалаберности за ним есть еще кое-что, за что он в отличие от приятелей мог бы себя уважать. У него в столе лежала целая стопка превосходной лирики, которая прошибала до зависти и до холодка внутри – что я так не могу – самых искушенных в этой области людей. Только Саша редко кому эти стихи показывал.

– Ну поедем, Шурец, – канючил Петя после еще двух банок пива, – поедем, а? – Петя упрашивал так потому, что знал: писать все будет Шурец, а он, Петя, будет отдыхать и тусоваться.

– Поехали! – Саша решительно стукнул банкой об стол. И уже на следующий день пара аккредитованных журналистов вылетела в Севастополь.

Глава 4

Встреча у «звездного» лайнера

Не в гостинице, а на корабле, оказывается, предпочли жить очень многие наши эстрадные знаменитости вместе со своими телохранителями, чья основная функция состояла в том, чтобы, соответствуя должности, охранять тело звезды от приближения назойливых фанаток и фанатов. Пусть организовывают свои фан-клубы, если больше нечем заняться, но держатся подальше. Хотя телохранители – это была скорее всего дань престижу или, как они сами говорили – имиджу. Перефразируя известную цыганскую песню, в которой поется о том, что «цыган без лошади, как без крыльев птица», можно сказать, что «звезда без имиджа», как без того же самого: ну неудобно, неловко как-то даже перед коллегами без одного хотя бы телохранителя и лимузина, гадко даже как-то… Звезда без телохранителя – это хуже, чем бизнесмен без офиса. Реального смысла в телохранителях, конечно, не было никакого, ну разве что отталкивать поклонниц, так ведь это и милиция делает. А если даже самому распоследнему дурню придет в голову мысль – умыкнуть, скажем, того же Балканского и затем потребовать выкуп, то эта неразумная акция ничего ему не даст, кроме хлопот, а самому Балканскому, как всегда, повысит рейтинг.

Но, так или иначе, обилие личных телохранителей, да к тому же внешняя охрана лайнера сильно затрудняли проникновение на его борт Анжелики с Виолеттой и двух Наташ. Наташи сами привели и показали, где стоит корабль. А все потому, что были девочками добрыми и отзывчивыми. И сейчас все стояли невдалеке от трапа и ждали подходящего случая. Действовать решили порознь. «Все вчетвером никогда не пройдем, – сказали девочки Наташам. – Давайте попробуем сами по себе».

Был вечер. У искомой группы концерта сегодня не было, они должны были находиться тут. Вета с Анжеликой стояли уже битый час, но входили и выходили все лица незнакомые, а начинать следовало хотя бы с автографа, а уж потом, пустив в ход все свои немногочисленные чары, добиться приглашения на корабль. Две Наташи тоже, видимо, ничего лучшего не придумали и топтались у трапа, жадно вглядываясь в проходящих мужчин.

– Что-то есть захотелось, – сказала Анжелика, – пойдем пока перекусим.

– А где? – спросила Вета.

– Да вон на набережной хот-доги продают, пойдем, а там видно будет.

Виолетте есть не очень хотелось, а хот-доги она вообще презирала. Как это можно есть то, что переводится с английского, как «горячая собака»? А вдруг и правда в этой сосиске, засунутой в булку, мясо вовсе не говяжье или свиное, а, страшно подумать, чье? Что где-то в Южной Азии едят собак, Виолетту утешало мало, они там и червяков едят, и саранчу, и змей. Но за компанию пошла, можно было хоть «Фанты» выпить и покурить в сторонке. У лотка подруги присели на лавочку, посмотрели в сторону корабля и увидели, что у трапа никого нет, Наташи исчезли. То есть – или повезло и они уже там, или же просто устали и ушли. Подруги расслабились, вытянули ноги, открыли банки с «Фантой». С корабля неслась лихая танцевальная музыка.

Кто-то пел и, похоже, что не в записи, а живьем, потому что после песни раздались аплодисменты, крики и свист, означающий теперь, как и в Америке, одобрение. Спет был один из хитов прошлых лет, и не исключено, что автором, так как на корабле собрались все-таки участники фестиваля. Этот хит чрезвычайно вписывался в атмосферу и место действия. «Хочу туда, где ездят на верблюде, и от любви качает теплоход». И если с верблюдами в Севастополе было сложно, то остальное в перспективе было вполне возможно. Пока теплоход от любви не качало, но ведь еще не вечер. Подруги за истекший час видели, какие дамы туда проходили без сопровождающих; их там встречали, их там ждали. «Праздник, который проходит мимо», – с грустью подумала Виолетта. Отсюда, с лавочки, была видна часть палубы, вся в огоньках; столы, кто-то танцевал, а кто-то на корме уже целовался.

– Здравствуйте, красавицы, – вдруг произнес кто-то справа, – можно к вам присесть?

Подруги обернулись и увидели двух довольно симпатичных молодых людей. Они улыбались, в руках у каждого было по бутылке шампанского и по два пластиковых стаканчика. Лица их были незнакомы, послужить средством доставки на корабль они скорее всего не могли, но ничего страшного, ребята симпатичные, не старые, не пьяные, не наглые, и если выпить с ними шампанского, то это еще ни к чему не обязывает, «Правда, Вета?» – «Правда, Жика», – обменялись подруги взглядами, прочитав в них и вопрос, и ответ, и подвинулись. Кстати, Жикой Вета называла подругу для краткости и, только один на один или по телефону, понимая, что таким сокращением совершенно девальвирует благородство и звучность имени Анжелика.

– Меня зовут Саша, – располагающе улыбнулся Саша Велихов (ибо это, как вы уже несомненно догадались, был именно он), – а это мой друг Петя. – Петя вытянулся струной, резко наклонил голову и щелкнул шпорами, то есть – задниками кроссовок. Саша разлил шампанское. – А вас? – выжидательно посмотрел он на девушек.

– Я – Анжелика, – сказала Жика, – а это моя подруга Виолетта.

– О-о-о! – простонал Петя. – Какие имена, а у нас так банально, – он скривился, – Петя и Саша. Рядом с вами гармонично было бы называться, по меньшей мере, Сигизмундом и Альфредом, а мы прямо дворняги какие-то.

– Ну-у, – заметила Виолетта, – а как бы мы вас в таком случае потом звали? Если бы когда-нибудь познакомились ближе? А? – Сизя и Альфик, что ли? Нет, уж лучше Петя и Саша. Правда, Анжел?

– Правда, – подтвердила Жика, затягиваясь сигаретой и сдерживая кашель.

«Да, непростая девочка», – подумал Саша, пристально вглядываясь в Виолетту. Та глаз не отводила и почти насмешливо разглядывала Сашино лицо, словно говоря, ну, и что дальше? Чем вы можете быть интересны?

– Ну, давайте, за знакомство, – предложила Вета, прерывая знакомство визуальное, от которого становилось как-то неспокойно. Наверное потому, что Саша смотрел на нее уж очень тепло (не рановато ли?), но там было еще кое-что: чуть-чуть сожаления (с чего бы это?) и немного грусти (почему?). А у Саши всегда было такое выражение лица, когда он чувствовал, что может ни с того ни с сего влюбиться и что это ему ничего, кроме неприятностей, не сулит, однако фатально шел по этой дороге, потому что любой поэт обречен на состояние влюбленности, иначе стихов (не тех, про Аннексим-банк), а других, настоящих, – не будет.

– Давайте, – сказал он, отводя взгляд от Ветиного лица, на которое хотелось смотреть и смотреть. Все улыбнулись друг другу и беззвучно чокнулись пластиковыми стаканами.

И уже гораздо позже, под утро, таращась восторженными глазами в потолок своей каюты и сознавая, что на него опять обрушилась любовь с первого взгляда, Саша подумал, что, вероятно, все поэты такие безнадежные лохи. Только поэт способен испытывать восторг от полета в пропасть; ему неважно, что он разобьется об острые камни внизу, ему важно само это гибельное парение, призрачное счастье коротких мгновений, пока летит. Чувства самосохранения у поэта, кажется, вовсе нет. Они, как правило, – жертвы, особенно те, у которых внешность обратно пропорциональна внутреннему миру, где царят мечтательность, романтизм, идеализм и прочие глупости, совершенно непригодные для жизни, особенно в пресловутое «наше непростое время». Внутри он Рюи Блаз, Сирано, д’Артаньян, капитан Грей, а внешне – черт знает что…

У Саши был такой друг, выдающийся поэт, высокий лирик с внешностью типичного ростовщика из романов Бальзака. У поэта были мутные невыразительные глаза, скорее всего оттого, что он был вечно погружен в себя. Собеседник, да и вообще люди вокруг его интересовали мало. Глаза оживлялись только при виде какой-нибудь особы женского пола, при появлении сладкой мазохистской надежды на то, что эта особа его погубит на некоторое время. И тогда возникнет новый цикл стихов, посвященный ей, которую он назовет совершенством, своей Лаурой, Беатриче, равной которой нет на всем белом свете, а потом, через короткое время, когда она его непременно бросит, он будет пить водку и обзывать ее самыми последними, грязными словами. И родится новый цикл стихов, трагический. У него каждая женщина, появлявшаяся в его жизни, рождала обычно два цикла. Условно их можно было обозначить словами: 1-й – «Любовь пришла» и 2-й – «Любовь ушла». Мог, но реже, возникнуть и 3-й – «Почему ушла?». Поэт честно пытался разобраться, откуда приходит и куда уходит любовь, причем делал это суперталантливо, с налетом этакой высокой ирреальности. Наверное, если бы Вечность обрела хоть какие-нибудь формы, – они были бы похожи именно на эти зарифмованные слова и строки. Но кому она интересна, эта вечность? По вопросам Вечности – только к поэтам. Налево, в конце коридора, рядом с туалетом… Почему? – задавал он себе вопрос в стихах, хотя ответ был прост, как репка: посмотри на себя в зеркало, а потом вспомни, как ты себя иногда ведешь, как одеваешься, как ешь, сколько требуешь от возлюбленной, которая просто не в силах взять ту романтическую высоту, ту недосягаемую планку, установленную тобой. Вспомни, и тогда перестанешь задавать вопрос «почему?».

А уж насчет зеркала и «как ешь» – тем более. Помимо мутноватых карих глазенок, которые, деликатно говоря, – не привораживали, у него была большая (ну а как же! Ума-то много!) и почти лысая голова. Сзади волосы еще росли и падали на обсыпанный перхотным снегом воротник и плечи; победить такую неряшливость рекламируемым шампунем поэт и не пытался, считая это лишним и унизительным для короля тонких материй. Ну а то, что оставалось сверху, поэт зачесывал, начиная глубоко слева, с виска – через всю лысину поперек, тщетно сооружая подобие прически. Эту хрупкую конструкцию мог растрепать не то что порыв ветра, а даже вентилятор, работающий в другом конце комнаты. И зачем нужна была эта жалкая попытка скрыть очевидное, к тому же то, что следовало бы, наоборот, гордо выставить напоказ – огромный лысый череп с выдающимися лобными долями, как намек на высокоразвитый интеллект? Но он считал, что так ему идет, что он так красивее. Вот уж поистине, где бог дал, там и взял! Как ему не приходило в высокоразвитую умную голову, что усовершенствовать некрасивость – значит сделать еще страшнее и показать всем, что на сей счет у тебя комплекс. Саша как-то пытался ему намекнуть на это, но друг не услышал. Кроме того, Поэт был толст и толстогуб, невероятно толстогуб. Губы свешивались с его лица, как два неаккуратно слепленных вареника. Еще и поэтому он ел неопрятно и чавкая; с губ вечно что-то текло и падало. А поскольку Поэт обладал отменным аппетитом и очень любил поесть, то происходило это часто в присутствии возлюбленной Музы, которой многое надо было в себе преодолеть, чтобы продолжать любить такое.

Любовь ведь продолжается тем дольше, чем дольше человек нравится. Любовь, знаете ли, любовью, но человек должен при этом продолжать нравиться, просто нравиться, поверьте, это очень важно.

Сашин друг Поэт ничего не делал для того, чтобы нравиться, он это игнорировал. Правда, последний удар был самым тяжелым хотя бы потому, что он таки сделал единственную в своей жизни попытку нравиться Музе: потому что всерьез подумывал жениться на ней, создать семью, даже детей хотел – мальчика и девочку. Оказалось – непоэтическое это дело: вить гнездо, растить птенцов и прочее. Поэт должен лишь мечтать и страдать из-за того, что у него такого гнезда нет, из чего тоже время от времени должны произрастать стихи.

Последняя Муза заставила его учиться играть в теннис. Она сказала, что ему надо худеть, что она его таким не потерпит, и что если он хочет связать воедино их судьбы, то пусть приведет себя в порядок. Сама она играла давно и неплохо, но когда привела его на корт, тут же пожалела, поняв, что над ним, а главное – над ней будут смеяться все окружающие. Поэт в шортах с ракеткой в руке, с разметавшимися по лысине руинами прически, с пузом, упрямо и словно назло вылезающим из шорт, отчего те спускались все ниже и ниже до самого паха – выглядел оскорблением не только теннису, но и всему спорту вообще; словно неприличный жест с вытянутым средним пальцем прямо в лицо олимпийским идеалам. Ко всему прочему он пытался закурить там же, на корте. Словом, зрелище было гадкое, что и говорить. Муза, украдкой вытирая слезы, увела Поэта обратно в раздевалку. За обедом в Доме журналистов он ее добил.

Она и раньше не была в восторге от его манеры жрать так, будто завтра Всемирный потоп и больше ничего не дадут, но как-то терпела, а сегодня, после его бенефиса на корте, чувства были обострены и нервы на пределе.

Поэт аккуратно разложил перед собой все закусочки, поставил слева бокал с пивом, справа рюмку для водки, потом переложил малосольный огурец поближе, чтобы правой рукой опрокинуть рюмку, левой – запить пивом и опять правой схватить огурец. Затем порезал бифштекс на мелкие кусочки и один кусочек наколол на вилку, чтобы он был наготове. Во всем этом была своеобразная пищевая эстетика, а Поэт, как уже сказано, был гурманом, поэтому ничего особенного не было в приготовлениях. Но Муза, видевшая все его обеденные манипуляции неоднократно, сегодня наблюдала за ними будто впервые: брезгливо и даже на грани с тошнотой. Поэт так ласково, как на нее никогда не смотрел, вглядывался в продукты; потом нежно взял графинчик с водкой и налил себе. После чего с автоматической точностью отправил все в рот в той последовательности, которую наметил. Последним был кусок мяса, нанизанный на вилку. Дожевывая огурец, Поэт не сводил с него глаз, вдруг переставших быть неопределенно мутными: в них появились и ясность, и цель, и энергия. А потом произошло уж и вовсе невероятное. Поэт не поднес вилку ко рту, нет. Рука спокойно лежала на столе, а вилка торчала в ней, увенчанная куском бифштекса. Поэт широко открыл рот и вдруг быстро нанизал голову на кусок мяса. Как клюнул! Не вилку в рот, а рот со всей головой надел на вилку!

– Нет, я этого больше не вынесу! – зарыдала Муза и выскочила из-за стола, опрокинув свой стул.

Поэт бросился ее догонять, решив, что ей стало плохо (что, однако, было близко к истине), но она оказалась гораздо резвее его; выскочила тогда из ресторана, села в свою машину и уехала за минуту до того, как Поэт выбежал за ней следом. Он не нашел ее ни в этот день, ни позже. Она через Сашу передала ему, что все кончено и она не вернется больше никогда. Поэт ничего не понял… Видели бы вы, как он стонал, обхватив свою большую лысую голову обеими руками и раскачиваясь взад-вперед будто от острой зубной боли, которую уже не берет никакой анальгин.

– Ну почему, почему? – спрашивал он себя и Сашу через каждую минуту и все стонал, стонал…

Более попыток жениться Сашин друг не делал и на вопросы о семье отвечал небрежно, что жена, мол, – это скверная привычка мужчин, которые боятся одиночества. В то время как именно одиночество – обязательное условие для творчества. Саша в такие моменты, если был рядом, очень жалел его, понимал: Саша-то как раз успехом у девушек пользовался, нравился он им.

Однако, что ж это мы покинули скамейку, на которой расположились четверо новых знакомых, болтая, кокетничая и укрепляя взаимопонимание. Их пластиковые стаканчики не опустели, впереди была еще целая бутылка, да что там бутылка, целая ночь была впереди, а в ней – и другие бутылки, и еще много чего интересного.

Глава 5,

в которой автор пытается описать эротическую сцену, преодолевая свойственную ему застенчивость

Знакомство шло в нарастающем темпе. Петя пересел на другой край скамейки к Анжелике. Ему было, в сущности, все равно с кем, а по длинному взгляду друга на Ветино лицо он понял, что Саша уже запал, и, хотя Вета явно была получше, ему надо было довольствоваться тем, что осталось. И теперь, так сказать, приоритеты, можно было перейти к интимным диалогам попарно. Петя еще налил шампанского, положил руку на спинку скамейки, поближе к плечу Анжелики, придвинулся к ней чуть теснее и, добавив в голос немного бархата, доверительно попросил: «Ну, расскажите мне о себе, Анжелика. Как вы, что вы, откуда?» Так мог бы спросить психоаналитик, который хочет всем сердцем помочь решению ваших проблем. Ну, Жика и начала не спеша рассказывать о проблеме самой насущной – как попасть на корабль. Единственное, о чем говорить не следовало, это – с какой целью им нужно попасть на корабль. Она, Жика, может, и дура, но не до такой же степени, чтобы парню, который за ней начал ухаживать, буквально с первых тактов сообщить, что хочет отдаться эстрадному идолу. Надо что-то наплести про то, что они собирают автографы, что у них уже огромная коллекция, что не хватает только подписей той группы, а ребята живут на корабле, а на корабль не пускают, и нельзя ли им помочь, и не имеет ли Петя какое-нибудь отношение к фестивалю, не может ли помочь осуществиться девичьей мечте заветной, желанью робкому и чувству пылкому… Не к ребятам из группы, боже упаси! они их в мужском смысле вовсе не интересуют, а только чувству пылкому к музыке, к эстраде. Петя внимательно слушал, радуясь про себя, что у него в руках появляется лишний и очень весомый козырь: он не только может провести на корабль, но и познакомить с кем надо, а она за это… Ну, короче, можно было пестовать девочку до самой постели в своей каюте. Они ведь с Сашей, как журналисты влиятельной газеты, освещающие весь ход праздника, в том числе и его закулисную жизнь, тоже жили на том же самом корабле, среди эстрадной элиты, и у каждого была отдельная каюта. Словом, правильно развивалась беседа, в нужном направлении.

Стайка пугливых старушек вспорхнула с соседней скамейки и пошла мимо нашей молодежи, поджав бескровные губки и косясь то на них, то на корабль – взглядами, в которых непостижимо сочетались униженность и осуждение. Одна из них робко спросила Петю:

– У вас бутылочка не освободилась?

Петя царским жестом протянул старушке пустую бутылку.

– Ой, это от шампанского, – с усталым разочарованием сказала старушка. – Тогда не надо.

– Их не принимают, что ли? – сочувственно спросил Петя и, не дожидаясь ответа, достал бумажник, вынул оттуда 50 рублей, но так, чтобы и Анжелика видела – сколько, и помог бабульке справиться с нуждой хотя бы на сегодня. Бабулька, мелко и часто кланяясь, побежала догонять остальных. А Петя, исполненный благородства и самоуважения, откинулся на спинку скамейки и, положив руку уже на плечо Анжелики, спросил: «Так на чем мы остановились?» Анжелика, по его мнению, теперь должна была понять, что их новые знакомые – ребята не только симпатичные, но и щедрые, и что в средствах они не стеснены, 50 рублей для них – пустяк. Хотя это и был чистый блеф, пыль в глаза: у Пети денег-то было всего ничего, да и у Саши немногим больше. Но их тут и кормили, и поили, и оплачивали дорогу, так что беспокоиться было не о чем. А их собственные карманные деньги только и годились, что на блеф.

Послушаем, однако, как строился диалог основной пары; Петя с Анжеликой у нас все же персонажи второстепенные, а главные – вот они, уже держатся за руки, надо же… И что говорят?.. И как?.. Банальностей типа «мне почему-то кажется, что мы где-то встречались» – удалось избежать, так как Саша был талантлив, а талант банальностей не любит и по протоптанным тропам старается не ходить; а Вета, хоть и была юна и опыта не имела, зато имела врожденное отвращение к стандартам и шаблонам, к тому, как говорит и поступает большинство, к правилам и нормам поведения, к придуманным, с ее точки зрения, законам морали.

Она прочла как-то у Пушкина (вне школьной программы, разумеется) о том, что «ветру и орлу, и сердцу девы нет закона», и фраза эта стала для нее путеводной звездой. Она всегда чувствовала, что для нее закона быть не должно, а если уж сам Пушкин подтвердил, то какие могут быть сомнения? Правда, Пушкин имел в виду только девичье сердце, которому нет закона, но Вета толковала фразу шире. Там у Пушкина, кстати, есть продолжение: «Гордись, таков и ты, поэт, и для тебя условий нет». Вот и получается, таким образом, что на лавочке сидят поэт и дева, для которых нет ни закона, ни условий, а значит, есть предпосылки для дальнейших интересных совпадений.

– Что мне сделать, чтобы познакомиться с вами поближе, – спросил Саша, уже открыто любуясь Ветиным лицом, переводя взгляд с волос на губы, затем на глаза, на шею и опять вверх. Ему ужасно хотелось поднять руку и погладить ее по щеке, и он, спросив: – Можно? – осторожно взял ее руку.

Саша боялся, что она отшатнется, возмутится, что он тем самым порвет тонкую паутинку взаимного интереса, протянувшуюся незримо между ними в самом начале. Он думал, что надо аккуратно сплести еще хотя бы несколько паутинок, не сеть, нет, он же не паук какой-нибудь, который ловит муху, чтобы ее сожрать потом, нет, еще несколько хотя бы паутинок, тогда не жалко будет одну и потерять. Он и не подозревал, что Вета была совсем не против прикосновений, Саша ей очень нравился, и руку она не отняла, но с другой стороны, и не хотелось показаться сразу слишком доступной. Также не следовало забывать и о конечной цели путешествия, и главные телесные радости приберечь для будущего первого мужчины.

Потом, правда, ее посетит неожиданная мысль о том, что идея «первого в жизни мужчины» непременно из любимой эстрадной группы – довольно вздорная и, по меньшей мере, – детская. Несколько позже она спросит себя: а с какой это стати именно певец Сёмкин? Почему бы и не Саша? Тем более что он очень хорош, да и опыт, наверное, у него тоже есть? Вот уж поистине «сердцу девы нет закона»! Не всякой, впрочем, девы, а только своеобычной, которой Вета и была. Анжелика, например, останется верной своему замыслу и с тупой настойчивостью будет добиваться его реализации. Но свои вопросы Вета задаст себе много позже, через целых 72 часа, а пока – только прелюдия, обещающая сегодня же перейти в нервную музыку предчувствия любви и затем – в мощную тему ее, (то есть любви) – прихода. Причем одной из самых лихорадочных ее форм – «любви с первого взгляда». Да так, что Вета на время забудет даже о своем Герасиме Петровиче, которого она любила с детства, но совсем по-другому, и для которого, собственно, все и делалось. Впрочем, про любовь с Ветиной стороны следует забыть с самого начала. Максимум – увлечение. Но без такой увертюры ничего и не вышло бы.

Поэтому, когда Саша спросил, что же ему предпринять, чтобы поближе познакомиться, Вета ответила:

– А вы уже это делаете…

– Что? – не понял поначалу Саша.

– Все… чтобы поближе…

– Вам это не нравится? – спросил Саша, помолчав. Она все время опережала его на мгновение, будто заранее угадывая следующий ход и тут же отвечая контрприемом, который обескураживал Сашу своей прямотой. Вета молчала, отвернувшись и глядя на теплоход. Саша опять спросил: – Не нравится?

– Что? – повернулась Вета. – А-а! Я уже забыла. Что вам хочется поближе познакомиться? Нравится или нет, не скажу… Пока… не скажу, – добавила она, улыбнувшись. – Скажу так: это меня не раздражает.

Улыбнулась она так, что у Саши что-то произошло с сердцем. Он однажды встретил в своем проходном дворе ночью, когда возвращался опять с какой-то вечеринки, не совсем пьяного, но очень страшного человека.

Сашины новые туфли гулко стучали в проходном дворе, ни сзади, ни спереди не было совсем никого, и вдруг из-за угла вышел этот человек, руки у него были в карманах, а во рту тлел окурок сигареты, что не помешало ему попросить закурить. Он даже не скрывал, что это – стандартное клише для начала драки. Саша остановился и отступил на полшага.

– Не бойся… Сейчас пока не бойся, – сказал человек, усмехнувшись. – Есть сигареты?

– Есть, – Саша вынул пачку и дал. Человек, все так же усмехаясь и тяжело глядя на Сашу, сказал:

– А всю пачку дашь?

Саша промолчал.

– А не дашь, – сказал человек, – я остановлю тебе сердце. Ножом или заточкой… Ты что предпочитаешь?

Саша глядел на эту сцену будто со стороны, будто все не с ним происходит. Он только холодно, как литератор, оценивал необычную манеру говорить, уголовную поэтичность этого типа. Он даже удивился про себя, даже восхитился немного.

– А нельзя не останавливать мне сердце? – услышал он свой голос. – Может, пусть побьется еще немного? Пачку я тебе подарю, – сказал Саша, – а ты угостишь меня парой сигарет. На ночь. Дома больше нету.

– Хорошо, что ты не боишься, – сказал человек. – А то вот собаки бродячие, к примеру, догоняют и кусают того, кто испугался и побежал. А кто идет прямо, не боится, того не трогают. Ты прохожий, а я – бродячая собака, – добавил он вдруг с неожиданной горечью. – Давай пачку, – сказал он и вынул правую руку из кармана. Рука была вся синяя от татуировок. Человек вынул левую руку, точно такую же, сам вытащил из пачки три сигареты и протянул Саше. – Ступай с богом, прохожий, – сказал он и исчез в темноте.

Саша подумал тогда, что человеческая жизнь, в сущности, висит на волоске, что сегодня, поведи он себя иначе, его могло бы уже и не быть. Сейчас он вспомнил тот эпизод, потому что, когда Вета улыбнулась ему, он подумал, что сердце можно остановить не только ножом, заточкой или инфарктом, его можно остановить, к счастью – на время, вот такой улыбкой, невозможно красивой, открытой и зовущей.

– Что вы? – спросила Вета. – У вас сейчас лицо окаменело.

– Нет, нет, ничего. Просто вы мне так улыбнулись…

И он вдруг взял и рассказал ей про тот самый эпизод во дворе.

Вета опустила голову, помолчала, потом спросила, как-то сразу перейдя на «ты»:

– Так что же, я тебе сердце остановила?

– Ну не совсем, я же живой пока. Но такие вещи, – он подумал немного, – улыбка такая, ну еще музыка, не всякая, конечно, или даже сама любовь – что-то томится там, внутри, стонет, а что именно – ты не знаешь и где именно – не знаешь.

– Э-э, да вы поэт, – сказала Виолетта (опять перейдя на «вы») не то с уважением, не то с разочарованием, и Саша осекся, застеснявшись своего высокого стиля. Ну нельзя же говорить о сокровенном с девушкой, которую знаешь полчаса. И к тому же так серьезно. Он подозрительно глянул на нее – не смеется ли она над ним.

– А если поэт, то что? Это плохо? У вас на поэтов аллергия?

– Почему? Наоборот, я их люблю…

– Всех?

– Нет, только хороших.

– По школьной программе? Кстати, прости, что спрашиваю, ты школу-то закончила?

– Да, как раз неделю назад, – уверенно соврала Вета, так как знала, на сколько выглядит. Могла бы запросто соврать, что уже год назад простилась со школой. – Вот как раз после выпускного бала – прямо сюда.

– Значит, 18 уже есть?

– Есть, есть, не беспокойтесь. Уголовной статьи для моего возраста уже нет.

– Ну зачем вы меня так обижаете? – сказал Саша, все еще не выпуская Ветиной руки. – Я вовсе не об этом. Да и вообще я не очень пуглив. Даже если бы вам было 15.

– То что? – с кокетливым вызовом спросила Вета, грациозно наклонив головку на длинной тонкой шейке и лукаво поглядев на Сашу сквозь красиво упавший локон. «Что ж ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоня?» – подумал Саша.

– Нет, ты от вопроса-то не уходи. – Она подергала его за руку. – Ну же, скажи, как бы повел себя, если бы узнал, что мне 15?

То на «ты», то на «вы» балансировали молодые люди на тонкой границе перехода к чуть большей близости.

– А тебе что, правда 15?

– Нет, 18, но я хочу знать.

– Для чего?

– Для того чтобы понять: первое впечатление от тебя правильное или нет.

– Ну хорошо. Если бы тебе было 15, я бы продолжал вести себя точно так же и желал бы с тобой близости и хотел бы тебя погладить, а потом поцеловать. Сначала поцеловал бы тихо так, едва касаясь, нежно, а потом, если бы чувствовал, что ты не против… – Саша говорил тихо, почти шептал, влюбленно глядя на нее. Он говорил, а сам будто делал то, что говорил. Он решил, что с этой девочкой надо вести себя так, как она сама; честно говорить, что думаешь и чего хочешь. – А потом… – повторил он и замолчал.

Вета подняла голову и тоже, прямо посмотрев на него, спросила:

– Что? Что потом бы сделали?

– А потом, – Саша вздохнул и, понимая, что ставит на зеро последнее, честно сказал: – А потом уже поцеловал бы как следует…

Это был ключевой момент диалога. Именно сейчас, в эти секунды решался вопрос: быть ли продолжению или все немедленно закончится, или даже превратится в шутку.

– А как… следует? – спросила Вета, но спросила так, будто уже раздевалась в первую брачную ночь.

– Как вас надо поцеловать? – так же шепотом продолжал Саша.

– Да…

– А вы не знаете?

– Нет, – сказала Вета и почти не врала. Познания ее в этой области были скорее теоретическими, почерпнутыми из многочисленных видеокассет, а также фильмов дальнего зарубежья, идущих по разным телеканалам. Ну целовалась с мальчиками в подъезде несколько раз, мальчики неумело тыкались ей в рот своими жесткими губами, и Вета недоумевала после: что за радость такую находят все любовники из кино в этом процессе.

– Правда, не знаете? – недоверчиво произнес Саша.

– Правда. А что, непохоже?

– Непохоже. Красивые девочки выучиваются этому делу раньше других.

– Почему?

– Потому что красивые. Больше мальчиков, а значит – больше шансов.

– Спасибо, я польщена. Но вот видите, бывает и так, как со мной.

Разговор все больше уходил в область теоретического анализа, но ни ему, ни ей этого вовсе не хотелось.

– А как, вы сказали, вначале бы сделали?

– Я сказал, что сначала бы погладил, осторожно очень, вот по этой щеке, потом тихо…

– А можно без сослагательного наклонения? – перебила его Вета, термин из школьного учебника вспомнился сейчас очень кстати.

– То есть?.. – опешил многоопытный Шурец.

– Ну без «бы»… Погладил бы, поцеловал бы… А просто – «погладил, поцеловал»… и далее – со всеми остановками. – Вета выжидательно, с полуулыбкой глядела на Сашу, и в глазах ее мерцал вечный зов, влекущий слабохарактерных мужчин в неумолимую бездну внебрачных связей. А мужчин неженатых, но с гипертрофированным воображением (например, некоторых поэтов) – в гибельный водоворот связей случайных, которые, как они всякий раз надеются, могут оказаться совсем не случайными и, может быть даже – Судьбой.

– Просто… поцеловал? – переспросил Саша растерянно, понимая, что и в искренности она его обошла. Он был честным, а она – еще честнее, он шел ей навстречу, что называется, с открытой душой, но она – просто-таки с душой распахнутой. Он казался в этот момент себе наивным ребенком по сравнению с Ветой. И так же ребячески, так что Вете стало даже чуточку смешно, спросил:

– А можно?

– Нужно, – серьезно ответила Вета и опять так, будто снимала с себя последнюю деталь одежды. – Зачем же отказывать себе в таких естественных порывах. Давайте. Немедленно гладьте и немедленно целуйте. Только делайте это именно так, как говорили. А говорили вы хорошо… Ну, смелее… – Вета сама сняла его руку со своей и поднесла к своей щеке. – Гладьте, – повторила она и закрыла глаза. Учеба началась.

И Саша поцеловал ее, сначала едва прикасаясь, как и обещал, потом все теплее и горячее. В первые же 20 секунд он убедился в том, что Вета не врала, признаваясь в своей неопытности; в следующие 20 секунд он удивился тому, как она быстро учится; в оставшиеся 20 секунд он подумал, что теперь ему надо учиться у нее; а когда их губы наконец разъединились, а руки продолжали обнимать, и они замерли оцепенело и только тяжело дыша, – Саша вдруг осознал и даже испугался немного, что его «любовь с первого взгляда» – не простое приключение на знойном юге, что эти губы он не скоро забудет. «Будет лентой пулеметною красоваться поцелуй» – как предупреждал об опасности один песенный шлягер. Но… как уже было сказано выше, падать в бездну – излюбленная забава некоторых Поэтов; и страх, что все теперь будет непросто, их никогда не останавливает.

Говорить после такого соединения губ, рук и сердец – было бы совершенно невозможно. Любое слово сейчас было бы фальшивым или по крайней мере ниже и хуже только что происшедшего. Оставалось одно: целоваться дальше, но уже не как учителю-сексологу с ученицей, а как равноправным партнерам. Остальные двое им не мешали. Саша посмотрел в их сторону и увидел, что они заняты тем же. Вета тоже посмотрела и негромко засмеялась.

– Ты что? – спросил Саша. Теперь уже обращение «вы» было бы совсем неуместным.

– Да так, – сказала Вета, – я подумала: не слишком ли быстро мы все набрали обороты?..

– И что ты себе ответила?

– Мне все равно, – подумав, сказала Вета, – потому что было хорошо.

Стало совсем темно, что было только на руку двум парам, которые на скамейке упоенно предавались скромным радостям безопасного секса, не заходя пока за красную черту. К тому же минут пять назад фонарь, стоявший рядом со скамейкой, очень кстати погас. Темнота скрывала все возрастающую дерзость Сашиных рук и полуобнаженную грудь Виолетты, которую он целовал, все более возбуждаясь от отсутствия возражений с ее стороны. Ее тоже возбуждало все больше и больше все то, что они с Сашей делали. Его рука, гладившая ее в тех местах, к которым до сих пор никто не прикасался, заводила ее еще больше. Вета с удивлением поняла, что, слегка раздвинув ноги, до этого сомкнутые напряженно, она испытывает непривычные, но приятные ощущения и позволяет его руке двигаться все дальше. Но дальше было нельзя, и Вета мягко убирала Сашину руку, а потом, словно компенсируя этот безмолвный отказ, начинала его целовать, шепча: «Саша, пожалуйста, ну, не надо, ну, пожалуйста». Но через минуту Сашина рука вновь возвращалась туда же, и все начиналось по новой.

«Я сейчас или лопну, – думал Саша, – или произойдет семяизвержение». А Виолетта думала: «Ни за что! Я буду принадлежать тут в Севастополе только Сёмкину!» А потом думала: «Может, и хорошо, что и Сёмкин меня возьмет уже чего-то умеющей, хотя бы – целоваться. Саша добрый и хороший, он научит и поймет. Я ему потом все расскажу. А основному, главному, пусть научит Сёмкин». Хотя и было слишком наивно думать, что ее Сёмкин – этакая «Камасутра» для русской территории, и он знает нечто такое, что могло бы озадачить и Индию, и Францию, и что с ним она испытает такие пароксизмы страсти, которые сделают ее стопроцентной женщиной. Неизвестно еще, каков Сёмкин мужчина. «А может, он вообще голубой?» – вдруг посетило Виолетту страшное предположение. А Саша – вот он, живой, теплый, нежный, неглупый, добрый… но сразу нельзя, нет. Нет, сразу – ни в коем случае! И потом, с Сёмкиным надо хотя бы попытаться, и уж если не получится, тогда ладно, тогда с Сашей.

Саша пока не знал, что назначен дублером первого мужчины. Знал только одно: он хочет эту девушку, как никого и никогда, и у него были основания предполагать, что и она хочет. У него уже все ломило в паху, слишком долго продолжался этот петинг и слишком долго он был возбужден, не имея никакого выхода. Ему надо было извергнуться во что бы то ни стало. «Не в нее, конечно, она на это не пойдет, по крайней мере сегодня, это уже ясно, – думал Саша, как всегда, идеализируя партнершу, – но хоть как-нибудь и куда-нибудь». Отойти для последующей мастурбации куда-нибудь в сторону было как-то совсем недостойно, и Саша, в очередном пике ласк, вдруг взял и положил Ветину руку на то место, которое приносило ему сейчас наибольшие физические муки. Вета испугалась, вздрогнула, отдернула руку, но Саша, продолжая целовать ее, мягко, но настойчиво эту руку вернул. И Вета вдруг испытала еще большее возбуждение от этого прикосновения, вернее от того, что почувствовала: она сейчас с ним может делать все, что захочет. Саша сжал ее руку своей в этом месте, и она догадалась, как следует поступить с тем, что попало ей под руку. Саша застонал.

– Отойдем в сторону, – хрипло и страстно шепнул стихотворец.

– Куда? – опять испугалась Вета.

– Не бойся ничего, – продолжал Саша, поднимая ее со скамейки, – я ничего плохого тебе не сделаю. Отойдем туда, в кусты, – он показал в сторону позади скамейки.

Вета уже не контролировала себя (почти не контролировала! – следует отметить ради полной истины), она была взведена до предела, щеки ее горели, во рту было сухо. Они скрылись в густой темноте кустов. Саша опять поцеловал ее и опять взял ее руку и поднес к своему детородному органу, который сейчас обречен был не выполнять свои основные функции, предназначенные природой для рождения детей, а напротив – грубо, неэкономно и бездарно окропить землю города-героя Севастополя. Трясущимися руками, не способными в данный момент удержать ничего, кроме содержимого брюк, он расстегнул на них «молнию». Вету такое продолжение уже не шокировало, она этого даже ждала.

– Вета, возьми, сделай хотя бы рукой, иначе меня просто разорвет, – продолжал лопотать и захлебываться Сашин половой энтузиазм. Но ее и просить уже было не надо. Она знала или же угадывала, что и как надо делать, только мелькнула в тот момент тень удивления: а чем же еще, если не рукой? – и тут же исчезла, уступив место вдохновенному эрзацу полового акта, который она сейчас совершала. Саша только поскуливал тихо, закрыв глаза, и весь дрожал. И Вета внезапно ощутила совсем новое, никогда до того не испытанное – она сейчас владела им, он был весь ее, он в эти секунды был ее рабом. И еще одно – что это ощущение безграничной власти над мужчиной, хотя бы на короткое время, возбуждает ее еще больше. А Сашина рука в это время продолжала все лихорадочнее и быстрее гладить ее ноги и грудь, и она вдруг испытала настоящий экстаз в ту же секунду, когда Саша отстранившись, чтобы не запачкать ее платье, оросил своим семенным фондом траву у ее ног. У них все произошло одновременно, у него – от естественного хода событий, у нее прежде всего от осознания власти над ним. А ведь это – всего лишь детские шалости в кустах, и что же будет, когда она научится основному?..

Постепенно успокоились и вернулись к скамейке. Там тоже что-то произошло – в этом же плане, в другом ли, – но произошло, и Петя с Анжеликой допивали шампанское, мирно беседуя.

«Ну вот и хорошо, – облегченно подумал Саша, – теперь можно и просто поговорить, отвлечься на какое-то время от изнурительного полового влечения».

Анжелика тут же обрадовала подошедшую подругу, что у них появился шанс проникнуть на корабль. Вета чуть приподняла брови, что должно было означать безмолвный вопрос: надеюсь, ты не сказала, зачем?.. Жика чуть прикрыла глаза, давая понять, что все в порядке, и тут же сказала (надо же было Вету предупредить, что версия причины, по которой они должны туда попасть, ею уже озвучена):

– У нас же их автографов только нету, да Вета?

– Почему? – включилась Вета мгновенно. – Нет еще Васина с Никой, Станиловского нет, потом еще вот этой, со смешной фамилией Оксана Чушь… – Вета перечисляла тех, кого сейчас могла вспомнить, тихо закипая от ненависти к себе и Жикиной идиотской версии, которую она сейчас вынуждена была поддержать.

Саша чуть насмешливо и не слишком-то доверчиво посматривал на нее; он уже немного знал ее, и она совсем была непохожа на обыкновенную собирательницу автографов. А Вета с возрастающим ужасом думала, как выкручиваться, если он вдруг попросит показать их мнимую коллекцию автографов, ведь если они за автографами пришли, то у них сейчас должен быть и соответствующий блокнот. «Скажу, что собираем на отдельные листочки, а потом вклеиваем в специальный альбом», – подумала Вета, чувствуя себя сейчас набитой дурой, пустоголовой поклонницей у подъезда эстрадного фетиша. Она невольно играла сейчас роль человека глупее, ограниченнее, неинтереснее самой себя, – той, которая была перед Сашей все это время. И Саша не верил, она это видела и даже покраснела, что, в общем-то, было ей несвойственно. Хорошо еще, темно было. Но Саша, видно, решил принять предложенное вранье, потом он все равно узнает подлинную причину, ну а Пете… Пете вообще было все по фигу.

– Так вы с Петей, значит, тут из-за фестиваля? – спросила Вета.

– Ну да, мы тут вроде как журналисты.

– Вроде?..

– Ну не вроде… Мы тут репортажи делаем с этого форума.

– Но ты же сказал вначале, что ты поэт.

– Это правда. Но люди часто работают в одном месте, а зарабатывают в другом.

– А что, – искренне удивилась Вета, – разве нельзя совместить? Я слышала, что авторы стихов к их песням, – она кивнула в сторону корабля, – очень неплохо зарабатывают.

Разговор только в первых фразах получился общим. Теперь уже диалоги шли опять попарно. Уже наладились свои, личные связи, и так было легче.

У Саши с Виолеттой наладились связи физические, теперь же можно было прозондировать связи духовные: будут ли совпадения вкусов, пристрастий, желаний… А вдруг!.. Тогда это будет совсем интересно для Веты и приведет к большой любви Сашу. Несмотря на свои реальные 15 лет, Вета была очень развитой девушкой. Не только внешне. Она много читала и много думала, оставаясь одна, а оставалась одна она часто. Список литературы, который Вету интересовал и который она частично уже освоила, мог бы Сашу сильно удивить. Там были такие фамилии, такие книги, о которых обычные школьницы и не слышали. Кроме того, там было несколько трудов по приватной магии (и белой, и черной), представляющей для нее с детства особый интерес, но с этой стороной ее интересов и ее жизни мы познакомимся немного позднее.

А сейчас перед Сашей образованная, остроумная и взрослая не по годам девочка, являющаяся собеседником интересным, равным, а во многом даже превосходящим. Но Саша пока об этом не знает… «Любимая, да ты и собеседник…», как сочинил когда-то Сашин приятель Володя Черешневый, тоже, между прочим, – поэт.

Мы остановились на вопросе, заданном Ветой, – нельзя ли поэту зарабатывать хорошие деньги, сочиняя стихи к эстрадным песням.

– Смотря, что ты называешь стихами, – сказал Саша. – Я думаю, стихами их назвать нельзя…

– А как можно?

– Это песенные тексты. Ну и песни ведь разные бывают. Некоторые оказывают действие только физиологического порядка…

– Это как? Что-то вроде приятного почесывания? – Она засмеялась. – Да, правда, есть такие…

– Во-во! – обрадовался Саша, что его так быстро поняли. – А бывает, что обращается только к чему-то зверскому в человеке.

– Например, – сказала Вета.

– Давай без примеров. Не хочу никого обижать. Но представь, бессмысленный текст и агрессивная музыка. Для чего? Разбудить во мне зверя? Вот сочиняет автор нечто такое. Чего он хочет?

– Ну, допустим, хочет показаться оригинальным, – предположила Вета.

– Да какое там! Такая продукция уже настолько массова, что оригинально как раз – не любить это.

– Дышите глубже, вы взволнованы, – мягко улыбнулась Виолетта. – Или вы о наболевшем?..

– Конечно. – Саша слегка смутился от некоторого ехидства вопроса. – Хорошие стихи им не нужны.

– Кому?

– Да ни певцам, ни публике! Им почему-то нужна всякая дрянь. Но я, например, не могу себя заставить такую дрянь сочинить, чтобы только заработать. Вот почему после концерта какой-нибудь группы бывают кровавые драки? В людях пробудился звероящер, – закончил Саша свою краткую рецензию о некоторых аспектах современной музыки.

– Ну ладно тяжелый рок, мне тоже не нравится… в больших дозах. Но когда просто заводит, это хорошо. Иногда слушаешь, и так накроет!.. Все внутри пляшет. Адреналин нужен время от времени, да, Саша? И инстинкты звериные тоже, правда, Саш? – Вета с неприкрытым плутовством взглянула на Сашу и положила как бы невзначай свою руку ему на колено.

«Вот же бестия!..» – подумал Саша, а вслух через несколько секунд осевшим голосом спросил:

– Будем продолжать разговаривать или опять отойдем туда, где были?..

– В кусты? – шепотом и улыбаясь спросила Вета.

– Да…

– А ты хочешь опять? – задала Вета совершенно никчемный вопрос, так как сама знала ответ.

– Да-а-а, – прохрипел Саша плотоядно.

– Ну вот ты и звероящер сейчас, – сказала Вета спокойно, убрав руку с Сашиной эрогенной зоны. – Тиранозавр, вот ты кто сейчас.

– Да, – опять согласился Саша, – ну так что, идем?

– Попозже, – пообещала юная искусительница, – у нас вся ночь впереди, правда?

– Да, – уже радостно подтвердил Саша, не замечая, что он уже давно обходится в их разговоре только одним простым словом.

– А сейчас давай еще о стихах и песнях, мне это интересно, давай?

– Да, – вновь умиленно подтвердил Саша, и они продолжили.

– Ну хорошо, а другие стихи песенные есть?

– Конечно. Если для ума или сердца, или воображения. А еще лучше, когда и для того, и для другого, и третьего. Тогда песня – не однодневная дрянь.

– А это для здоровья невредно? – продолжала Виолетта немного посмеиваться, хотя и была с Сашей согласна.

– Нет! Невредно! – опять завелся он. – У человека должно хоть иногда чаще биться сердце от чьей-то любви или чьей-то печали, или от осознания красоты, к которой хочется двигаться, которой хочется подражать.

– Зачем? Ты не многого ли хочешь от простой песни?

– А затем, что душу надо тренировать. И ум. Иначе они станут такими же незатейливыми, как у собирателей автографов, – вырвалось у него вдруг, и он замолчал, сам испугавшись своей невольной бестактности.

– Продолжай, – сказала Вета спокойно. – Ты меня не обидел. Автографы мне не нужны, ты ведь и сам не поверил, правда?

– Правда. Тогда зачем…

– А вот зачем, я тебе потом объясню, ты продолжай.

– Ладно. Так вот, душу и ум надо тренировать. Ты замечала, как часто говорят про какую-нибудь книгу или фильм, или спектакль: «Он заставляет думать». Думать, стало быть, необходимо заставлять. Будто бы это не естественное состояние человека, а естественное – это не думать ни хрена ни о чем. Вот и с песнями – то же самое. Большинство из них не только не заставляет думать, а заставляет – не думать.

– Ну перестань, есть же действительно хорошие…

– Есть. Мало. И они все меньше нужны. А спрос все больше – вот на это, – он посмотрел в сторону теплохода. Оттуда, словно живое подтверждение вышесказанному, неслось: «Вечером на лавочке у нас – песни, танцы, шманцы, просто класс». Они немного послушали, и им одновременно стало смешно. Саша обрадовался, что и это совпало. – Вот как? По-твоему, шманцы – это что? Промежуточная фаза между танцами и совокуплением. И почему танцы – на лавочках? Шманцы, – повторил он презрительно. – А ведь это моя знакомая написала. Настоящим поэтом она была когда-то… Потом, видно, поняла, что из настоящих стихов шубу не сошьешь, и теперь вот чем занимается. Теперь она поэтесса-песенница. Близко – к пепельнице. Шманцы, – опять повторил Саша брезгливо.

– Так ты и вправду не знаешь, что такое «шманцы»? – сказала Виолетта, придвинувшись к нему чуть ближе.

– Нет, – настороженно ответил Саша, опасаясь, что она снова подшучивает над ним.

– Ну-у, это так просто… Я тебе сейчас объясню. Шманцы – это то, чем мы занимались с тобой полчаса назад, – она совсем приблизила к нему свое лицо, а потом, поднеся губы к его уху, еле слышно прошептала: – И это то, чем мы займемся с тобой сейчас.

– Шманцами?

– Ну да, именно ими.

После чего Вета, не откладывая дела в долгий ящик, перенесла свои губы от Сашиного уха – куда надо и поцеловала его так, как уже научилась. И через минуту сама сказала ему:

– А теперь отойдем… ты опять хочешь… Пойдем, а потом я покажу тебе, как я сочиняю стихи.

И опять удивился Саша, но сейчас было не до этого, он был вновь во власти этой порочной девчонки; он пребывал в упоении от ее дерзкой и безошибочно направляемой сексуальности и от собственного сладострастного рабства. Они метнулись в кусты, будто от чьей-то погони. Дальше ей предстояло добивать его своими стихами. «Кусты, стихи – как это, однако же, рядом», – успел подумать Саша перед тем, как Вета уже сама расстегнула ремень на его джинсах. «Кусты, стихи, скамейка», – да из этих трех слов можно шлягер сложить», – мелькнула у него последняя мысль перед тем, как провалиться в вулканический кратер пламенной страсти, жгучих прикосновений и вызываемых ими огненных чувств, словом, всего пламенного и огненного, что сопровождает темпераментное соединение тел. Или, еще раз обратившись к чудесным образцам нашей эстрады, облагородим происходящее нижеследующей цитатой из песни.

Музыка тела пела и пела

Музыка тела вечной была.

Ты не хотел и я не хотела —

Музыка тела нас позвала.

Впрочем, они оба хотели, ну а «музыка тела» не заставила себя долго ждать.

На сей раз Вета позволила ему чуть больше познать свое тело, приоткрыла новые горизонты, он уже почувствовал – куда ему следует стремиться в следующий раз, он уже узнал: как и в каких именно зонах он может довести девочку до того состояния, когда уже она будет его рабой. Саша обольщался. Вета умела получать удовольствие, всю ситуацию в целом держа под контролем. Вета училась, Саша влюблялся… Все больше и больше. Но так и должно было быть.

Не только поэты – жертвы. Занятные аналогии можно найти и в животном мире. И даже у насекомых. Что самка богомола, например, пожирает самца сразу после оплодотворения, – это не секрет даже не для энтомолога. И потом, в богомолах нет никакого обаяния, согласитесь. Их даже не очень жалко. Но вот сурки! Кошмар! Вы посмотрите, что у сурков делается! Милейшие существа, казалось бы! Но оказывается, во время спаривания самка кусает, затем просто грызет самца. Грызет и поедает! А он, будто не чувствуя этого, продолжает ее любить! Иметь ее, хотя на самом деле имеет его она. Она им в этот момент с аппетитом подкрепляется, а он продолжает, отдавая в буквальном смысле свою жизнь. Жизнь – за любовь, представляете! А люди?! Разве далеко ушли? Та же Клеопатра! За одну ночь любви! И на это шли безусловно только Поэты. Поэты – в душе, необязательно профессионалы. Только романтический простофиля способен так распорядиться своей жизнью и вручить ее на блюдечке с голубой каемочкой какой-нибудь стерве, которая заслуживает только того, чтобы ее отлюбила подряд и без остановок армия римских легионеров, только что вернувшихся из длительного похода.

Саша… бедный сурок… «И мой сурок со мною», – жалостливая песня Бетховена. Но будем все же надеяться, что у Саши до этого не дойдет, что его все-таки не слопают так просто, а только сильно покусают или попытаются им утолить голод, но почему-то не выйдет… Посмотрим. Во всяком случае, мы Сашу до такой степени в обиду не дадим, мы его не угробим в этом рассказе, его не стрескают так, за здорово живешь! Он выживет!

Глава 6

Временная победа поэзии над плотью

Они вышли из темноты, держась за руки. Саша улыбался счастливо, Вета – блаженно. Петя с Анжеликой куда-то отошли. Можно было предположить, что в кусты рядом. Жика могла подумать: «Ей можно, а мне нельзя, что ли?» – и позволить Пете чуть более смелые ласки. Они сели. Саша сам вспомнил:

– Так что стихи?

– Что стихи?

– Ты хотела показать.

– Показывать нечего. Я их сочиняю сразу и набело.

– Как это так? – удивился поэт.

– Ну как акын. Что вижу, что чувствую, то и пою.

– Ну-ка, ну-ка, попробуй.

Вета сосредоточилась буквально на минуту, а потом прочла:

Когда вдруг грешная душа

Сольется с грешною душою,

Скажу я: «Видите, Луна

Встает над грешною Землею?

Грешна она и все мы грешны,

Мы грех изведали давно.

Так разве грех грешить нам, грешным,

Когда грешить нам не грешно?

Вета улыбнулась Саше, задавая этот вопрос, потом сказала:

– Погоди, еще не все. Теперь постскриптум, другим размером. Сейчас…

Она помолчала несколько секунд, прикрыв глаза, затем нараспев произнесла:

По-твоему, довольно смелый стих?

Но он тебе за первый шаг награда.

Я с нетерпеньем жду стихов твоих.

Твоих стихов! Других уже не надо.

Вета закончила. Ее глаза хитровато блестели. Это было правильное, правдивое выражение глаз, часто принимаемое поэтами за «сияние». Да и прозаики тоже частенько злоупотребляют выражениями типа: «ее глаза сияли», притом под аккомпанемент «часто вздымающейся груди». Правильно! Нельзя же говорить про взволнованную женщину словами и выражениями темных переулков и глухих задворок, даже слишком просто – нельзя, иначе получится что-то вроде – «Виолетта часто дышала» или, того хуже – «дышала, как собака после бега. А ее глаза были покрыты глянцем, как начищенный сапог». Это будет правда, но некрасивая правда! Кому она нужна? Надо же все-таки о струне рассказывать, а не о ржавой проволоке! О звенящей гитарной струне в начале любовной серенады! И посему глаза обязаны блестеть, а в крайних состояниях – сверкать, а грудь обязана вздыматься и, что характерно, вздыматься – соблазнительно. Хотя, справедливости ради, надо отметить, что женщина, играющая в любовь, часто увлекается настолько, что остановиться уже не может и начинает сама верить в подлинность своих чувств, в достоверность показа. И уже и слезы текут настоящие, и руки дрожат на самом деле, и даже до состояния аффекта может дойти. Одно слово – оперетта! Ах, Виолетта – оперетта! Такое юное существо, а уже знает, догадывается, что надо делать, какие кнопки нажимать с такими, как поэт Саша Велихов. Она знает, что таким одного тела, одной физиологии – мало; им нужна серенада и никак не меньше. И Саша свою порцию серенады уже получил. Он оторопело смотрел на Вету, потому что не поверил своим ушам: нет, разумеется, стихи были дилетантскими, но если она не врет и сочинила такое моментально, то какие же у нее резервы! Но что в данный момент было еще важнее, они были о нем, о них, о том, что сейчас между ними. Вчера придумать такое было нельзя, она еще ничего не знала, – значит, правда?.. Она же не ясновидящая какая-нибудь, чтобы предвидеть, что с нею будет, и с кем, и написать об этом заранее, а сейчас сделать вид, что это – импровизация!..

Вот тут, однако, был прокол… Но Саша в нем не виноват, не мог же он предположить тогда, на скамейке, что Виолетта…

Стоп! Опять рассказчик забегает вперед, чуть было не раскрыв то, о чем следует пока помалкивать. Так что помедленнее, не гоните сюжет, литератор… Тем более что название всего рассказа – само по себе подсказка… Останемся в неведении: импровизация ли это, или импровизация, заранее подготовленная.

А пока – все по плану: глаза блестят, грудь вздымается, стихи прозвучали и, как и предполагалось, ошарашили. Мысли материализовались в слова и глупые вопросы.

– Ты это… сама?

– Ну да, конечно…

– О нас?

– Ты же слышал…

– И вот прямо сейчас?..

– А когда еще я могла это придумать, – усмехнулась Виолетта. – Вчера тебя еще не было. Вернее, ты был, но не в моей жизни…

– А еще можешь?

– Могу, но сейчас не стану…

– Почему?

– Давай лучше ты, ты же профессионал.

– Да в том-то и дело, что профессионал так сразу не может… – Саша помолчал. – Слово какое-то чужеродное по отношению к поэту – профессионал, верно?

– Пожалуй, – подумав, согласилась Вета.

– Похоже на профессиональную любовь. Тогда это иначе называется.

– Проституция?

– Ну да, и в поэзии тоже. Вот там такое и поется, – он опять мельком глянул на фестивальное плавсредство.

– Может, пойдем теперь туда? – неуверенно предложила Вета. – Обстановку сменим.

– Нет, давай ребят подождем. Петя с Анжеликой вернутся, тогда и пойдем. А пока… Знаешь, ты во мне азарт разбудила, я тоже попробую, только подумаю немного…

– А-а-а, все-таки разбудила… – не без злорадства заметила Виолетта. – Профессиональную честь…

– Ну не надо, – попросил Саша, – мы же согласились, что это слово не совсем к поэзии подходит. Согласились?

– Да.

– Тогда зачем эти подковырки?

– Да так, из вредности, извини. Давай, я не буду тебе мешать, – Вета отвернулась.

– Ты мне не мешаешь, – уже думая над строчками, сказал Саша. – Ты помогаешь…

Они оба почему-то одновременно посмотрели на небо, Вета просто так, праздно, а Саша – тревожно и просительно, будто именно там искал подходящие слова и верную музыку.

– Ах! – выдохнули оба, потому что столько звезд они никогда не видели. Это был парад звезд и звездочек, они словно все решили нынешней ночью себя показать. Большие – само собой, их и так видно каждой безоблачной ночью, но и маленькие, которых никто, кроме астрономов, не замечал. Будто кинул кто-то в небо золотым песком и не дал упасть, велел: замри! И эта золотая россыпь в прекрасном желтом беспорядке блестела и посверкивала теперь от горизонта до горизонта. А впереди было море, и там далеко, у горизонта звезды и море соединялись. В море падал золотой дождь. Посреди черной, вязкой южной ночи, перед обнажившимся лицом Вселенной, перед тем, что не может, не в силах вместить в себя обыкновенное человеческое сознание – и потому называется абстрактно – бесконечность; перед бездонными размерами мироздания – сидели на лавочке двое, два недолговечных и ломких человеческих существа, которых Он (тот, кто разбросал звезды) наделил непрочным телом, пищеварительным трактом, животными инстинктами и поместил в разряд высших (что все равно малоутешительно) – млекопитающих. И, наверное в этом был какой-то особый смысл, который мы не сумели пока разгадать. Или же нам и не дано разгадать. Там, за рекой по имени Лета, нам объяснят. Отчего такую богатую духовную жизнь может легко прервать такая паразитарная мерзость, как рак, или автокатастрофа, или еще многое другое. Бац – и нету! И где ты теперь? Со всеми своими стихами и любовью? Или все-таки где-то… Но есть же все-таки наказ оттуда: жить днем сегодняшним. И жить теми средствами, которые тебе даны, в том числе и телом, относящимся к животному миру, а не духовному. И вот сидели двое – ничтожная, но все-таки часть Вселенной, и ведь зачем-то созданная часть, каждый со своей улыбкой, со своим обаянием, со своей мелодией, со своим светом внутри и со своей тьмой, со своими мечтами, летающими над ними, как ночные птицы, или же летучие мыши, чьи серые тени разрезают черноту ночи.

А над ними, внося в душу смятение, висела полная Луна, которая, как известно, командует многими таинственными процессами на Земле.

Минут пять они молчали, а потом Саша стал говорить. Произносить слова, стихи, которые сейчас сочинились. Он будто исполнял собой, как инструментом, ту музыку сфер, которую сейчас услышал. И не небо, не Вселенная продиктовали ему этот романс в сумерках, они только помогли; он говорил или почти пел то, что произошло с ним сегодня. С ним и с Виолеттой. Вполне по-земному. Это было непостижимо, но гармонично связано: двое, лето, тополиный пух, мечты, ночные птицы, море, счастье и его краткость, судьба, звезды, тревожная луна, все вместе рождало эти слова. И соединялось, соприкасалось то, что соприкасается редко: музыка сфер и земных, и небесных.

Сквозь тихий сквер фата тумана

Плыла бела, плыла бела.

И наша встреча так нежданна

Для нас была, для нас была

Вы мне явились в одночасье,

Как летний дождь, как летний дождь.

Как часто мы случайность счастья

Не ставим в грош, не ставим в грош.

Нам никуда теперь не деться:

Открыли счет, открыли счет.

Хлебнувшее безлюбья – сердце

Нас обречет, нас обречет, —

поставил Саша точку и посмотрел на нее. Вета бросилась его целовать. Она знала цену того, что только что услышала. Сашу можно было не только любить, не только использовать, его можно было еще и уважать. А Вета мало кого уважала. Она поняла, что Саша не бахвалился, говоря о себе, как о Поэте, что это не треп, что у него были все основания так о себе думать. Другое дело, что поэзия и поэты не входили в Ветину жизненную программу, но, знаете, можно разделяя совмещать: вот это для тела, а вот это для души, одно для дела (или денег), другое для изящного развлечения и удовольствия. Вета была девушкой современной и полагала, что одно другому не вредит, а, напротив, делает ее натурой многообразной и гармоничной. И целовала она сейчас Сашу, представьте себе, со слезами на глазах и, растроганно гладя его голову, все говорила, говорила тихонько, будто заранее утешая его, что на него неизбежно обрушится много бед, которые сопровождают всю жизнь каждый большой талант, но которые он непременно переживет и выдержит!

– Саша, как хорошо, как это было здорово, – все повторяла она между поцелуями, – ты настоящий, если у тебя такое получается; как же ты можешь сказать так, как другие только чувствуют, когда другие немы и беспомощны и не умеют; хотят, из них рвется, а не могут! Как хорошо, как хорошо!

В красивой девушке Виолетте царила сейчас гармония тела, дела и души. Быть может, в первый и последний раз. Но все равно – наши поздравления!

Подошли Петя с Анжеликой. Петя глумливо поинтересовался, не устали ли они еще целоваться? Вета посмотрела на Петю, как на навозную муху, залетевшую в бокал с французским шампанским, но тем не менее ответила:

– Мы не так целуемся.

– А как? – продолжал Петя оживлять разговор.

– А вот как, тебе вряд ли понять.

– Почему это, – обиделся Петя. – Мы, значит, типа

Море цвета индиго,

Небо вкуса ванили.

Твои губы опять

Не туда угодили, —

процитировал он в свою очередь популярный песенный хит. – Значит наши – не туда, а ваши – куда надо?

– Это я его за стихи-и-и благодарю, – сказала Вета и нежно посмотрела на Сашу.

– А-а, тогда понятно. Шурец у нас – гений. Хорошо, что ты это просекла. Ну пошли, что ли? На пароход, – предложил Петя и тут же запел фальшиво и нахально: «Пароход белый-беленький, черный дым над трубой. Мы по палубе бегали, целовались с тобой».

– Пошли, – сказал Саша, обнял Вету, и все направились к белеющему трапу, у которого еще какие-то два часа назад безнадежно торчали две школьницы, не подозревая о том, что через эти два часа они станут намного взрослее и опытнее, что вполне женские навыки они приобретут еще до контакта с группой «Сладкий сон», и останется только сделать последний шаг.

Глава 7

На теплоходе

Проблемы пройти и примкнуть к веселящимся массам вовсе не было. Каждый житель корабля имел пропуск, каждый участник фестиваля – пластиковую карточку, каждый журналист – аккредитационную карточку. У наших друзей – было все, и они могли провести с собой еще хоть пять человек.

На верхней палубе, прямо у лесенки, сидел за столиком пьяный Гоша из группы «Мистер Хадсон». Напротив него сидела жрица любви или, как говорили в старину, «погибшее, но милое созданье», или еще «жертва общественного темперамента». В том, что сидела именно она, у Саши и Пети сомнений не было, они их распознавали еще прежде, чем они откроют рот и произнесут свое сакраментальное: «Мужчина, не хотите ли отдохнуть?» Гошу было жалко, он постоянно горел на проститутках, но все не желал успокоиться. Стол был большой, и сидели только они. Гоша плавно и широко повел рукой и предложил присаживаться. Сели. Саша пошел покупать еще шампанское. А Гоша, ничуть не смущаясь присутствием посторонних, продолжал, видно, уже давно начатый разговор. Разговор был (и тоже, видно, давно) в патовой ситуации.

– Ну нет у меня больше денег, – говорил Гоша, – давай так просто.

– Нет, – скучающим голосом отвечала путана.

– Ну почему нет! Я ведь тебе за вчерашнюю ночь сколько бабок отвалил, помнишь?

– Помню, – равнодушно отвечала та.

– Ну так что, ты один разок не можешь за так, да?

– Не могу, – неприкрыто зевнув, отвечала панельная дама. Работа, видно, у нее была тяжелая, в две смены, фестивальная страда требовала особых усилий, спать некогда, вот она и зевала, и бедный обнищавший Гоша был ей ни к чему.

– Почему? Что, я тебе совсем не нравлюсь, да? Ну сам по себе? Скажи!

– Нравишься. Но без денег не пойду.

– Да подожди. Ты ко мне испытываешь хоть что-то? Ну хоть какую-нибудь симпатию, как к мужчине, а не как к кошельку. Ты меня любишь? Ну скажи. Любишь хоть чуть-чуть?

– Люблю, – снова зевнув, продолжала терпеть девушка, решившая, однако, стоять до конца. Или сидеть, пока на горизонте не появится новый клиент.

– Ну так почему, почему? Ты что же, когда всю ночь говорила, как любишь меня, что я у тебя такой единственный, врала, да? Ну скажи, врала?

– Кончай Игорь, бесполезно, – устало молвила путана и незаметным, но цепким взглядом агента внешней разведки окинула площадку: не появился ли кто.

Саша, подошедший с шампанским, некоторое время прислушивался к разговору, потом неожиданно спросил:

– Сколько?

– Что сколько? – не понял Гоша, однако дама его сердца поняла.

– Ему, – она кивнула на Гошу, – как постоянному клиенту, тысячу рублей за час.

– Тебе часа хватит? – спросил Саша.

– Мне полчаса хватит, – ответил Гоша, сокрушенно и пьяно мотая головой.

– А за полчаса, значит, пятьсот? – продолжал Саша прицениваться к сомнительному товару.

– Нет, все равно тысячу. Хоть пятнадцать минут, хоть час.

– Это как междугородный телефонный разговор, – встрял Петя, – меньше чем за три минуты нельзя. Даже если разговариваешь одну.

– Во-во, – сказал сомнительный товар. Предмет Гошиного вожделения и впрямь оставлял желать лучшего. Грубое лицо, толстый нос и давно не мытые волосы, расчесанные на прямой пробор, жесткими прядями спадающие на кофточку, бывшую, возможно, белой, но позавчера. А глазки такие маленькие, что их размер невозможно было скрыть, даже дорисовав их до самых висков. Выразительности и живости в них было столько же, сколько в пуговицах от старых кальсон. То есть – нормальному человеку, если уж так стало невтерпеж, – быстро, в безлюдном ночном дворе, где пахнет кошками, между двумя мусорными баками, стоя, ни в коем случае не спрашивая, как зовут, и чтобы быстро уйти и не вспомнить больше никогда, и красная цена – тридцать рублей и две пустые бутылки…

Но сейчас, на фестивале, спрос есть. Есть спрос, и работа кипит. И бедный Гоша такое чучело любит. И хочет. По крайней мере сейчас.

– Ну пятьсот за полчаса, – продолжал торговаться Саша.

– Сказала, тыщу, значит, тыщу. И потом, кто платить будет?

– Я, – сказал Саша, доставая бумажник. Гонорар обретал реальные черты, а других предложений пока не было, поэтому она сказала: «Девятьсот».

– Семьсот, – сказал Саша, – больше не дам. Тем более ты тут без сутенера и можешь не делиться. Идет?

– Ладно, – согласилась корабельная гетера, – деньги вперед.

– Хорошо, – сказал Саша, вынул из бумажника семь сотен. Она пересчитала.

– Ну что, идем в твою каюту, голубок, – пропела она Гоше голосом циркулярной пилы и начала поднимать его со стула.

– Идем, конечно, – радовался пьяный Гоша, вожделенно поглаживая ее зад, только что взятый напрокат.

– Шурец, не беспокойся, я отдам, ты ж меня знаешь.

– Знаю, – сказал Саша. – Я и не беспокоюсь.

– Я потом вернусь, – пообещал Гоша, оборачиваясь.

– Хорошо, хорошо…

– Моя дорогая, моя любимая, как я тебя хочу, Анжела, – ворковал Гоша, удаляясь, тиская свою подругу и разогревая себя до нужной кондиции.

– Анжела, – повторил Саша и посмотрел на Анжелику, – гм, надо же…

– Да мать – дура, – вдруг в сердцах вырвалось у Жики. – Проще не могла назвать.

– Ну ладно, – успокоил Саша, – я просто так, ради шутки.

– Меня, – сказала Анжелика серьезно, – твои шутки задевают. Я и так всю жизнь мучаюсь, понимаешь?

– Понимаю, – сказал Саша. – Извини меня.

– А кто это был, приятель твой? – поинтересовалась Жика, быстро простив.

– Ты не узнала? Он же солист группы «Мистер Хадсон».

– Да-а? Странно, а чего же он с такой?..

– Ну с этой он давно. Он ее еще в Питере подцепил. В гостинице «Октябрь», у них там свой проститутский кооператив, называется знаешь как? «Шалунья»! Теперь здесь работает. Где сезон, там и трудится.

– «Шалуньи» – это его болезнь, – пояснил Петя, – он все время на любых гастролях берет проституток, тратит на них все деньги и всякий раз требует от них подлинного чувства, нежности требует, хочет, чтобы они ему в любви признались. Это, конечно, можно. За отдельную плату. Они так и делают, пока деньги у него не кончатся…

– А потом?

– А потом – вот как сейчас ты видела. Но Гоша к этому времени уже думает, что у них роман, что деньги уже ни при чем, что они вот-вот поженятся…

– Бедный, – вздохнула Жика и подумала, что годика через два, а может, даже и теперь, только после Буфетова, она помогла бы несчастному Гоше из одного только альтруизма. И потом, он такой знаменитый… и так поет хорошо…

– Ничего он не бедный, – усмехнулся Саша, – он чего хочет, то и получает. Он странным образом только проституток и любит. Вот на тебя он и не посмотрел бы даже, – добавил он, будто прочитав Жикины мысли.

Скрывая смущение, Жика повернулась к Пете и обняла его.

– Петечка, открой нам шампанского. Ты это делаешь так неопасно, бесшумно.

Польщенный Петя потянулся за бутылкой. Можно было спокойно осмотреться. Кто-то танцевал, кто-то слушал, как поют, кто-то просто выпивал. Благодаря Саше с Петей девушки попали прямо в самую гущу эстрадного мира, который казался до этого совершенно недосягаемым. Изнанки этого мира они не знали, а фасад выглядел очень привлекательным. Богато и весело все было. Многие лица были знакомы; кого-то девушки узнавали сразу и, толкая друг друга в бок, перешептывались: «Смотри, вон Дубин пошел. – Где, где? – Да вон, вон туда, смотри. – А-а! Да, да, вижу. С кем это он? – Ну с этой, с этой телеведущей, как ее фамилия? – Не помню… – А она ничего… – А вон Бойцов, погляди. Он что, покрасился или выгорел? – Нет, нельзя так выгореть, наверно, все-таки покрасился. – А Скакунов-то, Скакунов! – Где, где, покажи. – Ну вон стоит, с манекенщицей, наверное. Лучше бы не стоял: в ней все метр восемьдесят, а он такой высоты достигнет только в прыжке».

Девушки увлеклись настолько, что на время позабыли о своих партнерах по вечеру, по скамейке, поцелуям и стихам. Они вдруг снова превратились в наивных девчонок, школьниц, сплетниц, в тех, кем, в сущности, и были; все взрослое и женское в них опять ушло на задний план, в тень, будто застеснявшись того, что не вовремя себя показало, поторопилось. Они толкали друг друга, хихикали и перешептывались. Петя с Сашей смотрели на них с недоумением и некоторым испугом: они вдруг увидели их подлинный возраст. Саша взглянул на свою новую возлюбленную будто со стороны: и свежий взгляд проявил беспристрастное фото, на котором были школьный ранец, дневник, тройка по алгебре… И тут Вета случайно перехватила Сашин взгляд и жутко смутилась. Единственным, что могло ее смутить в тот вечер, было то, что в ней могут угадать школьницу 15 лет. Она все сделала для того, чтобы быть с Сашей взрослой, готовой к любви девушкой, и тут… на тебе, потеряла бдительность. Надо было исправлять поведение по-быстрому. Вета на полуслове оборвала оживленное обсуждение эстрадных звезд, резко сказав Жике:

– Ну хватит! Все это не так интересно. Выпьем!

Жика, однако, не могла остановиться и все жадно высматривала знаменитостей на палубе, но все попытки привлечь подругу к перемыванию их костей не встречали теперь никакого отклика. Вета будто поставила между ними ледяную стенку: хочешь продолжать оставаться школьницей – давай, но без меня, я в этом больше не участвую. И тебе не советую, опомнись, ты компрометируешь и себя, и меня, будто говорила взглядом она подруге, намекая, увещевая и осаживая ее школьное любопытство, ее неприличный аппетит к ставшему столь близким миру эстрадных звезд. Но Жика все не унималась:

– А это кто, кто это с тобой поздоровался? – теребила она Петю.

Надо сказать, что Саша с Петей были тут далеко не новобранцами: их знали, они в этом кругу давно были своими, эстрадные тусовки для них дело привычное, отчасти даже место их работы, и сейчас с ними многие здоровались, кивали издалека приветственно, махали руками, приглашая к своим столам.

– Ну кто это, кто, – все допытывалась Анжелика у Пети, – Вахлакова или Леда Шанс? Я их все время путаю.

– Да какая тебе разница, кто! – уже разозлился Петя. С тех пор как они пришли на корабль, его новая подруга обратилась к нему лишь дважды, да и то с двумя просьбами: открыть шампанское и напомнить имя прошедшей мимо певицы, все остальное время он для нее не существовал, она его просто игнорировала. Петя даже обиделся. Хотя в профессиональном смысле обижаться было невыгодно: будешь, допустим, брать интервью, перепутаешь опять, как почти каждый журналист, свободу с развязностью и смелость с хамством, ну и тебя пошлют… Ты можешь, конечно, обидеться и уйти, но тогда так и останешься без интервью, без пикантных подробностей, а значит, и без гонорара. Поэтому Петя обижался редко, но сейчас на Анжелику обиделся. Он, зная предмет, что называется, изнутри, не считал, что наши поп-звезды достойны такого уж внимания. – Ну Вахлакова прошла, ну и что? Кто тебя еще интересует? Бойцов? Давай, познакомлю.

– Нет, не хочу, – опомнилась Анжелика. – Не так уж и нужно. Просто я в первый раз в жизни их вижу так близко. А вообще-то они такую ерунду поют.

Она пыталась себя как-то реабилитировать перед Петей.

– Ну уж слишком ты строга, – заметила Вета. – Ведь весело всем.

– Да, но они же сами все вот это стихами называют, – Жика хотела казаться умнее, чем была.

– Это правда, – сказала Вета, – со стихами они на «вы». Но есть кое-кто… Как ты, Саша, сочинил: «Соединение в полете судеб и рук», – повторила она тихо, словно про себя, а Петя встрепенулся.

– Это Сашка сочинил?

– Да, – сказала Вета.

– Когда?

– Да только что. Мне…

– Это понятно. А как там дальше?

Саша прочел все.

– Ну гений и все, – всплеснул Петя руками. – Шурец, все вот эти, – он повел рукой вокруг, – по сравнению с тобой – косноязычные обезьяны. А ты можешь!.. Девочки, давайте за Сашку выпьем. За его талант, за его здоровье. А ты, – сказал он Вете, – гордись, что это тебе. Ты, считай, уже увековечена.

– Я горжусь, – сказала Вета.

Выпили.

– Я водки возьму, – распалился Петя, – Шурец, будешь? А вы, девочки?

Шурец был не против, девочки решили продолжать пить шампанское и попросили еще мороженого. Петя явился через пять минут и с тем, и с другим. После водки Петя продолжал развивать тему, которую можно было бы сформулировать вопросом: что есть подлинная ценность? Тему Петя развивал на ярком примере: мало кому известный, но гениальный Шурец в сравнении со всеми известными, но, по сути, чепуховыми поп-звездами, о которых забудут сразу после того, как исчезнут с телеэкранов их клипы. «Вечность и сиюминутный дешевый успех» – вот к такой глубокой теме прикоснулся Петя после водки, но, судя по всему, весь пафос темы был продиктован ему не тогда, когда Саша прочел стихи, а когда все внимание Анжелики было отдано знаменитостям, а он, Петя, которому она недавно чуть ли не отдавалась в кустах, оказался сейчас вовсе ненужным, всего лишь средством доставки Анжелики на орбиту тех самых поп-звезд. Ракета-носитель. Отброшенная третья ступень. Петя – умнее и интереснее их всех, но он, однако, всего лишь журналист из популярной, бульварной газетки (кстати, оттого и популярной, что бульварной), который вынужден растрачивать свой ум и, может быть, даже талант на освещение жизни всех этих никчемных, пустоголовых, самовлюбленных павлинов. И не только он вынужден, но и гениальный Шурец. Обидно, а как же! Злоба на весь отечественный шоу-бизнес оптом копилась у Пети давно, и ему было чем сейчас плюнуть в колодец, из которого он тем не менее продолжал регулярно пить воду. Продолжал, а куда деваться! И это его все более унижало, поэтому злоба росла, превращалась в ядовитые отходы, в токсины, отравляющие Петин организм, которые необходимо было хоть изредка куда-нибудь сливать. А куда? Не на страницы же своей или даже любой другой газеты, тогда вообще кислород будет перекрыт и Петю не подпустят даже к самой захудалой начинающей старлетке. Слить яд можно было только в приватных беседах, что Петя и делал иногда и, надо сказать, не без юмора.

– Когда твоим именем названа звезда, – начал Петя свою лекцию, – вот как в случае с Высоцким, например, это серьезно. А когда твоим именем не назван даже завалящий астероид, но ты сам называешь себя звездой, и все в твоем тусовочном бульоне называют друг друга звездами, это совсем несерьезно. Но мы все (тут Петя конкретно обратился к Анжелике) настолько к этому привыкли, что нам даже несмешно. У нас есть хорошие и популярные артисты, есть популярные и плохие, вторых – значительно больше. Но и те, и другие называются звездами, особенно популярные плохие, потому что первые, хорошие, еще как-то стесняются. У вторых какое-то особенное свое сообщество, со своими законами, своим вкусом, своей лексикой, слов эдак в 50, а из этих 50 30 – это новый русско-американский сленг, дикий такой коктейль из Брайтона, зоны, междометий и мата; свои шутки, от которых смешно только им самим; свои девушки, спутницы-фанатки, свои журналисты, короче – своя тусовка, за пределами которой им ничего не интересно. Такое ощущение, что они ничего не читают, кроме рецензий своих журналистов на самих себя. Хотя, впрочем, это ведь не рецензии, то, чем мы, журналисты, занимаемся, это скорее эпизодические жизнеописания, подсмотренные, как правило, через замочные скважины их спален. Эти наши звезды с их личными астрономами в их личном космосе!.. Они, бедные, даже не подозревают, что и они – не звезды, и мир их далеко не космос, а только мирок, аквариум, в котором они, рыбки наши золотые, гуппи и неоны, резвятся, искрятся, поблескивают, кокетничают и позируют. А за аквариумом все время следят их продюсеры. Именно они меняют там воду и сыплют им корм. Захотят – подсыплют, захотят – нет, а захотят – вообще рыбку выкинут и заменят новой…

Петя немного помолчал, потом сардонически засмеялся.

– Никому в голову ведь не взбредет назвать звездой Толстого или Чайковского, Шопена или Бальзака. Идиотски даже звучит: Достоевский – звезда. Я думаю, что и сам Христос сильно возражал бы против этой формулировки в свой адрес, которой его наградили в ХХ веке – «Иисус Христос – суперстар». А ты как думаешь, возражал бы? – агрессивно спросил он Анжелику.

– Наверное, да, – пожала она плечами. – Я об этом не думала…

– А думать надо. Думать надо всегда, – нравоучительно поднял палец Петя. – Вот мне друг рассказал, он на «Эхе Москвы» работает. В какую-то передачу, забыл, как называется, что-то там про любовь, приглашают гостя, звезду, так сказать. Заранее спрашивают: какую музыку вы хотели бы услышать? Ну в качестве такого аудиоподарка для себя? Так вот только один человек попросил не свою музыку, не свою песню. Для всех звезд речь не шла о том: моя или не моя. Без вопросов – моя! Вот только: сколько можно дать в эфир, одну или две? Один только искренне удивился и сказал: зачем я, когда есть, например, Моцарт. Настоящая звезда вон там, – Петя показал на звездное небо, – светит, и все.

И еще греет. А после того, как умирает, гаснет, – ее свет еще долго-долго доходит до дальних планет.

Это (он брезгливо скривился и повел рукой вокруг) всего лишь фейерверк на народном гулянье, который только и делает, что шумит, сверкает и трескает. Бенгальские огни! А народ это тешит. Но помнит он их только, пока они шумят и трескают. Только! А потом – только черные палочки и в мусорник! – закончил Петя категорически. – Давайте выпьем, – удовлетворенно сказал Петя, – за настоящих звезд. За больших.

Чем больше звезда, тем меньше от нее шуму, тем меньше она трещит. Чем крупнее, тем дольше светит. Вот как наш Шурец.

Выпьем за Шурца! Вот он себя звездой не считает, хотя имеет на это полное право. Мы все рядом с Шурцом – очистки картофельные, а те – просто помои, свиной корм.

– А я, стало быть, – клубень, сама картошка, – постарался перевести все в шутку сконфуженный от лобового комплимента Саша.

– Ты картошка, капуста, лук, редиска, все! Ты – витамины! – закричал Петя. – Витамины для нашей отупевшей, оболваненной публики. Она – ребенок, у которого уже диатез от того, что его все время кормят только сахарной пудрой, вареньем и повидлом. Ребенок, который вместо того, чтобы завтракать, обедать и ужинать, все время «сникерсняет». За витамины! – орал Петя. – За Шурца!

– Пойду, закусить чего-нибудь возьму, – сказал «витамин» Саша, чтобы хоть как-то приземлить только что спетую оду в свою честь.

– Да-а-а, – протянула Виолетта, уважительно глядя на Петю, – ты тоже сказать умеешь.

– Нехило у тебя получилось, – подхватила Анжелика. – Молодец! Да и друг ты, видимо, настоящий…

– Но у меня есть вопросы, – сказала Вета. – Что же, по-твоему, все так безнадежно? Все, что ли, сплошные бенгальские огни? Неужели нет никого, кто достоин уважения?

– Есть. Некоторые. Хотя, с другой стороны, их и не должно быть много. В то время, как основная масса наших свежеиспеченных «звезд», которых и вправду пекут, как пирожки, на «фабрике звезд», пробирается по, так сказать, эстрадному тракту – в то время, как они уже и не знают, что придумать, чтобы их заметили и чтобы о них говорили – что педераст, что ограблен или купил такую-то машину, а ее угнали, что спивается или, наоборот, завязал, – не имеет значения, лишь бы только не забывали, говорили, любой ценой, но на виду. – Петя еще выпил и продолжил важно и таинственно: – Так вот, в это же самое время рядом существуют редкие индивидуумы, которые сходят с этого эстрадного тракта и протаптывают свою тропу. Им толкаться и тусоваться противно, они ходят отдельно и живут не по правилам шоу-бизнеса. Они за эфир не платят и поэтому в телевизоре их гораздо меньше, чем других, тех, кто по правилам. И по радио – меньше. Их и знают меньше. Бывают исключения, когда мощный талант, как сорняк, пробивает себе дорогу сам: его выпалывают, с ним борются, а он все растет и растет…

– Ой! – неожиданно схватилась за сердце и вдруг осела на стуле Анжелика. – Ой, смотрите!..

Все обернулись. На палубе показалась та самая группа, в полном составе. Да, да, именно она – созревший плод авантюрного замысла наших подруг, голубая мечта всех студенток профтехучилищ, венец эстрадного творения их руководителя Гарри Абаева, который шел чуть впереди, отвечая на многочисленные приветствия и на ходу отшучиваясь. Но главным было даже не их появление, не то, что мечта наконец материализовалась, а то, что они шли в сопровождении четырех девушек, а двое из них – (о, ужас!) – были те самые Наташи, сопливые девчонки, с которыми Анжелика с Виолеттой познакомились накануне и с которыми сегодня к пароходу пришли вместе. Голенастые молокососки, обнимаемые сейчас за худенькие плечи именно Сёмкиным и Буфетовым, гордо поглядывая вокруг, шествовали по палубе к дальнему столу, пустому и, видимо, заранее заказанному. Мало того, одна из них углядела Анжелику с Виолеттой, толкнула в бок вторую, и они обе приветливо, но, как показалось нашим подругам, торжествующе помахали им своими худыми, как сломанные пополам спички, ручонками. А одна из Наташ еще и ликующе вскрикнула: «Привет!» О-о-о! Это было невыносимо!

Петя с Сашей сидели в явном недоумении: что же это девушек так потрясло? Ну неужели появление шоу-группы? Состояние Анжелики поддавалось описанию только средствами мелодраматических штампов, типа «смертельная бледность покрыла ее лицо», да и Вета, похоже, была не в себе. Реакция была такая, что ребята могли теряться в каких угодно догадках: ну, по меньшей мере, что кого-то из девушек соблазнил и бросил прошедший мимо негодяй-солист; что она ждет от него ребенка; или, наоборот, заразилась от него страшной венерической болезнью. Анжелика сидела в совершеннейшем трансе, почти в слезах, глядя в ту сторону, куда ушел ее несравненный Буфетов, ну а Вета, быстро поборов в себе досаду, была в некотором замешательстве. Надо было объясняться. Особенно после честной и именно поэтому – красивой – любовной игры с Сашей. Да к тому же очень даже взрослой любовной игры, после которой вся их затея радостного секса с шоу-группой, это слабоумное намерение двух школьниц-дурошлепок, представлялась сейчас особенно глупым и постыдным. Вете сейчас казалось, будто и не она все задумала и подбила Жику на это дело; будто все это происходило в другой жизни, давно, когда она была еще совсем ребенком, поэтому стыдно было и неловко и перед собой, и перед Сашей. Но признаваться надо было! Надо было открываться, может, удастся еще пошутить по этому поводу или свалить все на мечту одной только Анжелики. Вон она какая сидит, до сих пор опомниться не может. Но это и понятно: Вета все-таки и поумнее, и постарше чуть-чуть. По возрасту – само собой, но главное все же, что за истекшие два часа Вета повзрослела сильно, а Анжелика как была девчонкой, так девчонкой и осталась. А в данный момент – девчонкой травмированной: ну надо же, ее сокровище Буфетов с другой девчонкой, еще моложе! Вон сидит, вся обмерла, не дышит даже… Ну ничего, с ней я потом поговорю, придется ее убедить, что на ее кумире свет сошелся не клином, что Петя наверняка лучше, умнее и к тому же не так избалован женским вниманием, как этот нарцисс Буфетов, словом, она ей мозги вправит, а теперь надо с Сашей объясниться, Саша поймет, простит то, что мы их использовали для прохода на корабль, простит обязательно, он добрый и с юмором, и мы вместе посмеемся. Все это промелькнуло в голове Веты за считаные секунды, а вслух она сказала:

– Саша, пойдем, потанцуем. Я тебе заодно расскажу кое-что.

Танец, по счастью, был медленный. На эстрадке сейчас выступал певец голубых дорог Андрей Пеночкин. Отличный, надо сказать, певец и, если бы он не обращался всякий раз к залу до и после песни словами «цыпочки мои» и «курочки мои», было бы совсем хорошо. Сейчас он исполнял песню «Чувства», что давало возможность медленно двигаться и спокойно поговорить. Вета все Саше и выложила, пытаясь, однако, все представить, как шутку, как смешное заблуждение двух учениц 8-го класса, только что перешедших в девятый. Истинный возраст тоже пришлось раскрыть. Повзрослевшая девичья интуиция подсказала Виолетте, что надо продолжать честно, и если убеждать, то искренностью. При этом надо исхитриться так, чтобы Саша не терял к ней мужского интереса. То есть искренность не должна выглядеть как детская наивность. Вообще все детское надо оставить за бортом, все это – вчерашнее, сегодня она другая. Да, она совсем юная, но не девочка, а почти женщина, а совсем женщиной она станет этой ночью и именно с Сашей, если он не будет против, если не испугается ее возраста. Она очень молодая, но женщина, а не нимфетка какая-нибудь, не ребенок – предмет болезненной страсти педофила, а именно женщина, и все женское у нее уже есть, и получше, чем у женщин взрослых. Она настаивала на этом, вновь обольщая Сашу, искушая, совращая (да, только так! Не он ее совращал, а именно она его), прижимаясь к нему всем телом, приближая лицо к лицу, лаская его руками.

Песня «Fellings», исполняемая Пеночкиным по высшему классу, зазвучала на бис вторично, что было для Виолетты очень кстати. В первый раз она успела все рассказать, а теперь добивалась эрекции у Саши, но мягко, неназойливо, деликатно… А Саша, по мере рассказа, грустнел и ругал себя. Он пока ничего Вете не сказал и не только потому, что не знал, как оценить услышанное. Какая-то апатия овладела им, он не хотел ничего, чувствовал себя сейчас опустошенным, ни о каком возбуждении, несмотря на Ветино ненавязчивое усердие, и речи быть не могло. И не потому, что узнал о Ветиной девственности, которую она намеревалась потерять с обычным эстрадным обалдуем (а то, что она из-за него намерение изменила, радовало не слишком), и не потому что испугался, узнав о ее настоящем возрасте (даже у пресловутой группы таких связей хватило бы на целую телефонную книгу); и даже не потому, что она вдруг перестала ему нравиться, что влюбленность испарилась, что желание исчезло (тоже нет, все вроде было по-прежнему); тогда почему он чувствовал себя таким инертным, пустым, отчего настроение испортилось, и то, что Вета хотела представить с юмором, казалось ему вовсе не смешным, а печальным? Да оттого, вероятно, что деловитая цепкость их с Петей избранниц, их удивительная целенаправленность, умение добиться своего любыми средствами противоречило всему, что Саша хотел бы видеть в женщинах. Использовать свое тело, как инструмент или отмычку для проникновения на корабль – пожалуйста!; употребить их с Петей как средство доставки, – да без проблем!; покрутить любовь с другим только для того, чтобы лечь под Сёмкина – пустяки!; пустить в расход само понятие – любовь, угадать Сашино отношение к ней, вызвать в нем те самые стихи, и все для того, чтобы извлечь маленькую утилитарную пользу для себя – не слишком ли все это разумно и расчетливо для прекрасной половины человеческого рода? Оттого-то и грустно было поэту Саше, оттого-то он и невесел был… А как же ее стихи? – вдруг вспомнил он. – Ведь это была не имитация, не притворство! Как-то не совмещается в ней поведение и содержание. Он отстранил от себя Виолетту и спросил:

– А где ты была настоящая? В какое время?

Вета остановилась, посмотрела Саше прямо в глаза и твердо сказала:

– С тобой стараюсь все время. И везде. И там, – она показала в сторону лавочки, – и там, – она показала чуть подальше, где кусты, – и здесь. И даже вон там, – она подняла голову и посмотрела на звезды. – Но это я. А Анжелике надо помочь, пусть попытается, если так хочет.

– А ты? – спросил Саша. – Ты уже передумала?

– Я передумала еще там, на скамейке.

– И что теперь ты придумала? – спросил Саша, волнуясь.

– А ты не знаешь?

– Нет.

– Ну так догадайся, чего я хочу теперь, – сделала Вета ударение на слово «теперь», заставляя Сашу вновь поверить в то, что прошедшие три часа для нее – тоже не ерунда, не тривиальное приключение.

– Сашка, иди к нам! – крикнули с дальнего столика. Вета с Сашей посмотрели, кто зовет. Это был не кто иной, как сам Гарри Абаев, командир отряда специального сексуального назначения. «Спецназовцы» тоже улыбались и приглашающе махали руками.

– Сейчас подойду! – крикнул Саша в ответ. И тихо – Вете: – Ну что? Сейчас спрошу в первый и последний раз, потом будет поздно. Познакомить? С тем, с кем ты хотела? Это просто. И ты ему понравишься. Ну решай.

– Я решила, – ответила Вета. – Ты лучше Анжелику познакомь.

Саша повеселел. Они пошли к тому столику. Вета глянула в сторону подруги. Та уже видела все и теперь сидела, выпучив глаза и вцепившись в руку Пети, который еще ничего не знал ни об их намерениях, ни о том, что сейчас будет. Он все продолжал думать, что дело только в автографах. И, уж конечно, не мог знать Петя о необычном продолжении этой ночи и о финальном аккорде, которым она завершится.

Глава 8

С группой «Сладкий сон» и Гарри Абаевым

Тем временем Вета и Саша подошли к столику Гарри с командой. Гарри, в полном соответствии со своим именем, пил виски со льдом и, поскольку настоящие американцы виски не закусывают, Гарри после каждого глотка занюхивал цветком – розой, лежащей перед ним и уже съежившейся от частого употребления. Гарри в принципе был человеком эксцентричным и, если так можно сказать о человеке – изысканным. Роза – это вам не соленый огурец.

Дефиле оригинальных имен, стартовавших в самом начале повествования, продолжалось. Сам Гарри объяснял происхождение своего имени, не совсем типичного для средней полосы России, болезненным пристрастием своих родителей ко всему американскому. В первую очередь – к джинсам, кожаным поясам, которые мастерились из ремней офицеров Советской армии, и разным американским словечкам, бесконечно вставляемым в их простую, бесхитростную русскую речь. Вместо «ладно» или «хорошо» они всегда говорили «о’кей», а вместо «привет» – «хэллоу». Ну и к именам, конечно. Фильм «Великолепная семерка» в их время был прямо-таки учебником, по которому надо было осваивать манеру одеваться, ходить, стричься, курить и разговаривать, вернее даже, не разговаривать, а – ронять слова. Вот только со стрельбой в то время было туговато, но можно было зато отыграться на именах. Поэтому папа Гарри, носивший строгое имя Клим (в честь командарма Ворошилова), – просил называть себя Крис (в честь главного героя «Семерки»). Тоже, между прочим, лаконично, строго и вполне по-мужски. Оба имени звучали, как щелчок взводимого курка кольта 45-го калибра, но имя Крис все-таки было предпочтительнее. Разве можно сравнивать даже походку?! Коренастого увальня командарма с грацией ручного медведя при Сталине – и Криса из «Великолепной семерки», с пружинящей поступью уставшего побеждать леопарда. Что вы! Поэтому все и всюду звали отца – Крис. Вот только друзья Гарри временами бестактно шутили: Гарри, а отчество у тебя как будет? Крисыч, что ли? Гарри Крисыч, с ума сойти! Гарри не обижался, он был человеком покладистым и контактным. Железную волю и упрямый характер он проявлял только в делах, и его деловой хватке могли бы позавидовать многие акулы американского бизнеса. Своей шоу-группой он сумел распорядиться с поистине американским размахом. И в результате сколько бы ни морщились брезгливо снобы-интеллигенты, его группа стала суперпопулярной. Что ни песня – то хит, что ни журнал – портреты его мальчиков и его самого. Из абстрактной тяги своих родителей ко всему американскому, что не могло не отразиться на его воспитании, Гарри сумел извлечь самое рациональное и полезное – подход к делу, умение правильно распоряжаться деньгами, вкладывать в рекламу столько и так, чтобы она безотказно работала, и еще многое другое. Можно было сказать, что Гарри изучил и знал секреты успеха, хитро и эффективно адаптируя их к своей стране и вкусам публики.

Старинное «хэллоу» его родителей не так давно трансформировалось в слово «хай» в среде продвинутой молодежи, и поскольку Гарри всегда был с молодежью, он тоже сейчас поднял руку и сказал подошедшим Вете и Саше: «Хай!»

– Хайль Гарри! – скаламбурил Саша, не желая, особенно сегодня, при Виолетте, следовать по стопам продвинутой молодежи.

– Хайль! – радостно подхватили его мальчики, перед которыми обычно стояли только бокалы с полезным свежевыжатым соком грейпфрута или минералка. В группе была железная дисциплина и сухой закон на время выступлений для всех, кроме Гарри. Но сегодня было можно, концертная программа закончилась, и мальчики оттягивались кто чем любил.

Сёмкин пил «Мартини» с водкой, остальные – коньяк.

Наташи пили сок, Гарри им спиртное не позволил.

Безалкогольный режим для солистов во время работы был справедлив: песни у них часто сопровождались такой яростной хореографией, такими неистовыми плясками и даже акробатикой, что в сочетании с пьянкой это могло стать опасным не только для качества шоу, но и для здоровья исполнителей. Но сегодня ребята, видимо, решили отдохнуть по полной программе. Саше все были рады и стали наперебой звать его присоединиться.

– Я не один, – так, для соблюдения формальной вежливости возразил Саша.

– Эт-то мы ви-и-дим, – протянул Гарри, одобрительно оглядев Виолетту с головы до ног. И добавил: – Сегодня ты оч-ч-чень удачно не один.

– А бывало не очень удачно? – спросила Вета, хлестнув взглядом по Сашиному лицу.

– О-о-о! – опять протянул Гарри с уважительным удивлением, которое означало лишь одно: мол, она с таким лицом и фигурой еще и разговаривает! Что ж, приятный сюрприз. И наставительно подняв руку с измученным цветком, Гарри продоложил:

– Девушка, никогда не ревнуйте к прошлому, это глупо и непродуктивно. Впрочем, не ревнуйте и к настоящему, особенно легкомысленных поэтов, ибо у вас всегда есть многообразие выбора, – и он обвел цветком своих питомцев.

И в этот момент именно Сёмкин приподнял бокал, кинув на Виолетту взгляд, которому никогда не было отказа. Еще одно испытание на прочность довелось выдержать сейчас Виолетте, и она с честью из него вышла. Взяв Сашу за руку, вздохнула и сожгла все мосты между собой и предлагающим себя Сёмкиным.

– Выбора, похоже, у меня нет, – сказала она, глядя на Сашу влюбленно, а потом, переведя взгляд на Гарри и, в свою очередь, нравоучительно подняв палец, будто пародируя его, медленно, так, чтобы дошло, произнесла: – Это только вы знаете его всего лишь легкомысленным. Это только с вами он такой. Но есть некоторые люди, – тут Вета обворожительно улыбнулась, показав всем собравшимся еще и масштабы своего обаяния, – есть люди, которым повезло видеть Сашу и другим.

– Браво, – восхищенно сказал Гарри, – из вас выйдет классная жена.

– А вот это еще не факт, – возразила Вета. – Может, я только кажусь вам такой. Может, я сейчас только играю роль…

– Кого? – спросил Гарри.

– Ну как кого! Верной влюбленной девушки, готовой за любимого в огонь и в воду…

– Вы играете?

– А вы у Саши спросите. Саша, я играю или нет?

– Не знаю, – честно ответил Саша. И представил наконец Виолетту: – Девушку зовут не как-нибудь, а Виолетта. И я никогда не знаю, чего от нее ждать в следующую минуту. И, похоже, никогда не узнаю, когда она настоящая, а когда играет роль. Да, может, мне и не надо знать, – добавил он.

– Браво! – опять сказал Гарри. – Это супер!

Во время всего этого разговора о Наташах будто забыли, все внимание было обращено на Вету, но и они сидели тихо, угадывая только, что им еще учиться и учиться, что до Ветиного уровня, до такого интереса к себе им еще надо долго добираться, и поэтому смотрели на нее без зависти и злобы, а с уважением: «Ишь, как мужиков-то размазывает, причем тех, на кого женщины сами кидаются!»

– Ну вы сядете наконец или нет, – вдруг возмутился Гарри, – мы выпьем или так и будем только глазки строить!

– Нет, мы правда не одни, – стал отказываться Саша.

– Как? У вас таких еще много? Таких, как Виолетта? Ну вы даете! – развел Гарри руками.

– Не совсем таких. С нами еще Петя, ну вы его знаете, Петя Кацнельсон и девушка Анжелика.

– Где они?

– Вон там, – Саша махнул рукой в сторону другого края танцпола.

– Ну так давай сюда всех, – радушно предложил Гарри, – места хватит.

Вета села рядом с ним, Сёмкин пошел еще за стульями, а Саша направился к временно осиротевшей паре, которая последние пять минут напряженно ждала: пригласят их или нет. Точнее, ждала только Анжелика, а Пете эта группа была так же интересна, как прошлогодний номер собственной газеты, в котором он сам делал материал об их сногосшибательном концертном турне по России. Но так или иначе, Петя был для приглашающей стороны вовсе не лишним, а, наоборот – своим и даже родным. Поэтому он был встречен тепло и приветливо настолько, что ему пришлось со всеми расцеловаться. Анжелика, вся трепеща от близкой встречи с мечтой, со всеми познакомилась и, увидев, как приветствуют Петю, быстро успокоилась. Они не напросились и будут тут не как бедные родственники, а на равных.

Петя, будучи устойчивым натуралом, целоваться с мужчинами не любил, поэтому и сейчас проделывал этот ритуал с пакостным ощущением неприятного долга, который он всякий раз должен почему-то исполнять. Впрочем, «почему-то» здесь неуместно. Известно – почему. Таковы были правила, обычаи в богемной среде. Откуда они взялись, черт их знает! Что друзья, давно не видевшие друг друга, при встрече обнимаются и целуются – это более или менее понятно. Но когда вы вовсе не друзья, а плохо знакомые друг с другом люди, да к тому же видевшиеся только вчера или даже сегодня утром, то с какой стати вечером опять поцелуи! Идиотский ритуал, да и только! А еще хуже было, когда к Пете на очередной тусовке, широко раскрыв объятия и с явным намерением нанести поцелуй шел какой-нибудь человек, чье имя Петя даже и припомнить-то не мог и мучительно соображал: кто это. И все равно Петя с покорным омерзением и к себе, и к нему тискался с ним в объятиях, а потом выходил из положения только в том случае, если с ним рядом кто-то был. «Познакомьтесь», – говорил Петя. Они вынуждены были друг другу представиться, – и вот тут Петя узнавал имя человека, только что освободившегося из братских объятий.

Противно, конечно, но так было принято. В конце концов Петя успокоился, привык и примирился с мыслью о том, что поцелуи – составная часть его журналистской деятельности. Вот и сейчас он поочередно обнял Гарри и его ребят, дружески похлопывая всех по спине, несмотря на то что утром виделись здесь же за завтраком. «Ничего, потерпишь, – говорил себе Петя, – Гарри с командой – еще не самые противные люди среди всех, с которыми тут приходится целоваться и выпивать». Да к тому же деньги почти кончились и блефовать перед девочками уже было нечем, а тут угостят. И в данном случае Петя даже халявщиком себя не чувствовал: они ему еще были должны за то, как он про них писал.

Время от времени он был чем-то вроде их пресс-атташе. Ему доверялась, так сказать, эксклюзивная информация, которой Петя пользовался грамотно и с выгодой для Гарри. Что-нибудь скандальное или интимно-личное Петя публиковал только по согласованию с Гарри, когда надо было добавить в так называемый имидж группы чего-нибудь остренького и пряного. Такую строго дозированную порцию острого соуса к основному блюду. И проколов у Пети не было, хотя он и мог бы порассказать о них такое, от чего остальная желтая пресса еще больше пожелтела бы от зависти. И заработал бы на этом много, но это было бы раз и навсегда. Это значило навсегда попрощаться с источником информации. А Пете выгоднее было понемногу, но долго, чтобы его ценили, ему доверяли и с ним дружили. Так и было.

Примерно такую же миссию пресс-секретаря он в свое время выполнял при почившей ныне вечным сном группе «Майская ласка». Ярчайшей кометой пронеслась она по нашему эстрадному небосклону и так же быстро исчезла, тем не менее не стершись в памяти многомиллионных фанатов. Феномен ее популярности объяснялся, как ни странно, их полным неумением петь, двигаться и столь же полным убожеством мелодий и аранжировок, а также простым происхождением и трудным детством. Всем своим существованием, вопиющей простотой своих песен они словно обнадеживали всех мальчиков и девочек: мы поем так же, как и вы на кухне; вы тоже можете стать такими, ничего особенного в этом нет, видите, как просто, можно даже между нот – ничего страшного. И они стали своими для миллионов, это был какой-то массовый психоз, который прекратился так же внезапно, как и начался. Но свое они получили, и Петя частенько писал об их трудном детстве, ставшем уже легендой, о детских домах, в которых они якобы выросли, а затем о домах-особняках, которые они приобрели благодаря своему успеху и популярности. О песнях не писал, да и что о них было писать, их и так пело полстраны, размазывая на щекам «слезоточивые сопли». Такую «изысканную» метафору однажды употребил сам Петя для усиления мысли об их сердобольном желе под жестяной стук синтезатора. Не при них, конечно, выразился и не в репортаже, а в своей компании. Петя их ненавидел, но писал. Служил им некоторое время и тоже хорошо на них зарабатывал.

Особенно ненавидел Петя их попытки петь о любви. Когда один из них исполнял песню, в которой рассказывалось, как они, мол, с девушкой дружили еще со школьной скамьи, как в кино ходили, как за руки держались, как он любил ее, а потом она его бросила и ушла к другому, и таким образом предала все самое лучшее, что было в их жизни; когда он гнусавым голосом, которым спело бы, если бы могло, сдавленное анальное отверстие, горько сетовал в припеве «А я любил тебя сильнее мамы» – у Пети сводило судорогой горло от отвращения. Но, презирая и себя, и их, писал. А что делать?! Жить-то надо!

Нынешняя команда Гарри была по сравнению с теми – просто «Beatles», сейчас презрения к себе у Пети было меньше. И к тому же он не без гордости отметил, какое впечатление на Анжелику произвел горячий прием, оказанный ему группой. Он увидел в ней сначала приятное удивление, которого она не могла скрыть, а затем и уважение, с которым она на него посмотрела. И в очередной раз подумал, как мало надо, чтобы тебя зауважали: всего лишь быть близко знакомым с теми, кого постоянно показывают по телевизору.

А Анжелика, когда знакомилась со всеми, с Буфетовым, конечно, слегка задержалась. Буфетов поцеловал ей руку, и это ее потрясло в первую секунду, а во вторую она поступила, как записная кокетка. В тот момент, когда он коснулся губами ее руки, рука, и без того мягкая и теплая, стала еще мягче, а тонкие пальчики слегка задрожали, что можно было бы квалифицировать только как признак волнения от встречи с принцем отечественной эстрады. Буфетов так и квалифицировал. Он внимательнее посмотрел на Анжелику, и она ему понравилась. Потом опять перевел взгляд на ее руку, которую задерживал в своей дольше, чем требовали приличия, но имея на это право, так как не мог не осознать, что рука эта секунду назад ему отдавалась. Пока только рука, но ее владелица, видно, тоже была не против. И Буфетов, не отводя от Анжелики взгляда матерого сердцееда, снова плавно поднес к губам ее руку и поцеловал в ладонь. Это был знак особого расположения. Хотелось бы конечно (чего греха таить!) сказать, что этим поцелуем Жикину ладонь «будто обожгло», однако не станем врать и пользоваться языком бульварных романов, а скажем правду – не обожгло! И что же сделала Анжелика, вчерашняя девочка, знавшая о кокетстве примерно столько же, сколько о разработке медно-колчеданных руд открытым способом. Она осторожно освободила из руки Буфетова свою, отмеченную высочайшим поцелуем руку, посмотрела на него – и маняще, и покорно одновременно; затем, не спеша и наполняя паузу единственно возможным в этом жесте смыслом – поднесла свою руку к губам и поцеловала в то самое место, которого сейчас касались его губы. А?! Не слабо, да?! И кто научил ее этим приемам, этой придворной грации, этим ухищрениям, присущим разве что какой-нибудь мадам Помпадур, а не ученице 8-го класса средней школы без всякого французского уклона?! Кто? Да никто! Врожденная способность к призыву будущей женщины. Позвать вполне определенно, но красиво. Когда флиртуют бездарно, то это жалкая картина, становится даже неудобно за флиртующих. А наши барышни и впрямь взрослели стремительно, что и говорить! И талантом в этом смысле оказались не обижены. Хорошо еще Петя, занятый приветственными репликами с остальными, ничего не заметил. Проморгал Петя проклюнувшийся росток «нежной дружбы» между Анжеликой и тем, с кем «дружба» была вообще исключена, с кем – только в постель, и немедленно.

Одна из Наташ, сидевшая рядом с Буфетовым, однако, не проморгала и, когда все расселись, тихонько показала Анжелике костлявый кулачок, давая понять тем самым, что певца, которого она уже считала своим, без боя не отдаст.

Следующие полчаса заполнили тосты, взаимные шпильки, сплетни об участниках фестиваля (и присутствующих, и отсутствующих сейчас на палубе), многозначительные взгляды и танцы заинтересованных сторон. Быстро хмелевший Сёмкин, чья неотразимость была недавно поставлена Ветой под сомнение, пригласил ее танцевать. Мастера эстрады выступать уже закончили, и теперь музыка звучала только в записи. И Сёмкин пригласил Вету как раз в тот момент, когда пошла фонограмма их же шлягера прошлогоднего сезона, чумового хита, вышибавшего слезу у всех поклонниц. Грустная сага об улетевшей панаме и воздушном шарике. Шарик, впрочем, не улетал. Там были слова: «Мой шарик, сдувшийся у ног, он тоже очень одинок». И, поскольку вещь исполнялась уже вполне оформившимся баритональным тенором Сёмкина, слова приобретали оттенок почти медицинский. Любой девушке чрезвычайно лестно было бы потанцевать с исполнителем под его же запись. Ну представьте: голос Сёмкина разносится над акваторией Севастопольской бухты, а в это время она с ним самим танцует! Но Вета свою линию поведения не ломала, поэтому ответила Сёмкину строго: «Пожалуйста, только если разрешит Саша…» – и скромно потупила глазки. Ну одалиска, наложница, рабыня, всецело принадлежащая своему господину, причем не по принуждению, а по любви! Так что у вас, Сёмкин, ни одного шанса! Потанцевать вы, конечно, можете, да и то сохраняя бальную дистанцию, и только в том случае, если позволит мой властелин.

Сёмкина это не обескуражило, он вообще считал, что в природе нет женщин, даже самых-самых верных и любящих, которых невозможно склонить хотя бы к одноразовому сношению. Во всяком случае, в его практике таких не было. А практика у него была обширной, тем более что обычно не он добивался, а его добивались. А ему стоило лишь благосклонно посмотреть, ну в крайнем случае взять гитару и спеть. Сейчас же, он полагал, и фонограммы достаточно. Ошибался Сёмкин! Будет в его практике и отказ, но он пока об этом не знает и, церемонно поклонившись в сторону Саши, произносит:

– Не позволите ли вы пригласить вашу даму?

«Позволите ли вы» – трудновато произнести даже трезвому человеку, а Сёмкин был уже сильно выпимши, поэтому у него получается: «Не позволите ли-ли… вы?»

– Позволю, – согласился Саша, – почему бы и нет.

Он все более удивлялся Виолетте. Зачем она так явно демонстрирует всем, что принадлежит только ему, Саше. В это и хотелось верить, и все больше не верилось, потому что, если действительно так, то это в показе, в декларации не нуждается. Себе она, что ли, доказывает, что ей больше никто не нужен и что она устоит перед могучими чарами Сёмкина? Или ему доказывает, что не врала тогда, на скамейке? Об этом думает Саша, пока звучит сага о шарике и они танцуют. Но думает недолго, потому что его тоже приглашают танцевать. И разумеется, вторая Наташа – в отместку Виолетте, на которую положил глаз ее обожаемый предмет. Саша видел, что творилось с девчонкой, когда Сёмкин приглашал Вету. Ему смешно, но он идет. Вопреки быстрому ритму, Наташа танцует нарочно медленно, прижимаясь к Саше всем своим худеньким тельцем и грудью, которую даже при самом богатом воображении нельзя назвать бюстом. Она, как ей кажется, незаметно – подталкивает Сашу к тому месту, где танцуют Сёмкин и Виолетта, так, чтобы они оба увидели, что на освободившееся место найдутся и претенденты. Саша видит, что Сёмкин тоже норовит перейти с Виолеттой в режим медленного танца, что-то курлычет ей на ухо, но Виолетта сопротивляется и держит дистанцию.

Песня закончилась, все вернулись к столу. Еще выпили. Кто здесь чей – понять было уже решительно невозможно. Анжелика с Буфетовым пребывали в общении, крепнущем с каждой минутой. Брошенный Петя вяло и без интереса разговаривал с другой Наташей. Трое остальных солистов и примкнувший к ним Сёмкин раздавали автографы подошедшим девушкам, тоже, кстати, хорошеньким. Видно было: еще чуть-чуть и они присядут к певцам на колени. Один Гарри, вальяжно откинувшись на стуле с сигарой во рту, барственно наблюдал за тем, как резвятся его питомцы. Будучи человеком умным и наблюдательным, он заметил, как сейчас кинули Петю. А Петю он любил, да к тому же и сотрудничал с ним. И именно Гарри, а не кто-нибудь еще, был тут подлинным хозяином – и стола, и группы, и всей ситуации. Поэтому Гарри встал, предложил всем налить, а сидевшим возле него налил сам, и провозгласил: «Внимание!» Все тут же притихли, ожидая от Гарри чего-то важного и значительного.

– Я хочу, – сказал Гарри, – чтобы все выпили за Петю. Вот это – Петя, – сказал он значительно и положил Пете руку на плечо. – И чтоб вы все знали (тут он обвел взглядом поочередно всех присутствующих девушек), он, Петя, – самый главный в стране по нашей группе. Самый главный! – подчеркнул он, чтобы до всех девушек дошло. – Он завтра мне доложит, как вы себя вели. И если он скажет, что хорошо, тогда каждая из вас получит приз. А приз будет такой: право на личный контакт с солистами группы. Вы понимаете, о каком контакте идет речь. А до тех пор – все только на уровне автографов, танцев, выпивки и трепа, поняли? Все будет на конкурсной основе. Петя доложит: кто как себя вел. И не абстрактно, а именно с ним, с Петей! Те пятеро, которые лучше всех сделают то, что он попросит, и получат главный приз, о котором я сказал. Ясно? А теперь выпьем за него, за его здоровье, чтобы оно сегодня его не подвело!

Все добры молодцы Гарри Крисыча тут же попрятали лица: кто нагнулся под стол за упавшей якобы зажигалкой, кто отвернулся в сторону эстрады, а кто стал быстро пить за Петино здоровье, стараясь не поперхнуться от смеха. Гарри же сохранял полную серьезность и важность. Он выпил, расцеловал Петю и сел. Петя обалдело смотрел на него, не зная, как правильно расценить услышанное. Саша, тоже сохранявший серьез из последних сил, похлопал его по колену и сказал:

– Ничего старик, придется побыть экзаменатором.

Но удивительнее всего было то, что все девушки, видимо, отнеслись к сказанному без дураков, что как раз и говорило об уме слабом и неразвитом. На их лицах (и у тех, кто был раньше, и у новеньких) застыла вдумчивая сосредоточенность, напряженная работа мысли: как бы получше выполнить задание Гарри и угодить Пете. Они озабоченно и почтительно глядели теперь на Петю, который уже не знал, куда деваться. Гарри, взглянув на Сашу, качнул головой в сторону девушек: – М-м-м? мол, видал? – и легонько подмигнул ему. Саша посмотрел на озадаченные и серьезные лица соискательниц главного приза и тут не выдержал – завыл, закрыл рот руками и, сделав вид, что его тошнит, выбежал из-за стола. В туалете (или, коли уж дело происходит на корабле – в гальюне) Саша еще минут пять хохотал. Только он успокаивался и переставал смеяться, как тут же перед глазами вставало лицо Пети во время тоста и лица девушек после него, – и новый приступ хохота сотрясал Сашу посреди корабельного санузла. Наконец он почувствовал, что в силах теперь сдерживаться, и вернулся. Но когда, подходя, вновь увидел Петю, с растерянной и несчастной физиономией сидящего среди четырех еще подошедших девчушек, – его скрутил новый спазм хохота, и он подумал, что товарища надо выручать. Такого успеха у прекрасного пола Петя за всю жизнь не имел, для него это был стресс, и эту комедию надо было прекращать, хотя бы временно. Он незаметно подошел сзади к Гарри и попросил его что-нибудь предпринять. Тот опять поднял свою емкость с шотландским скотчем и громко сказал:

– А теперь давайте выпьем за Анжелику, подругу Пети, и в ее лице за женскую красоту, обаяние, а главное – верность. Правда, Анжелика? – он наклонился к Жике, не сводившей взгляда с бесподобного Буфетова, и тихо добавил: – То, что я сказал прежде, насчет права на личный контакт с солистами группы (тут он строго посмотрел на Буфетова) – это и вас касается. Личный контакт надо заслужить. И как раз через Петю. «Гулянье по буфету», – скаламбурил он, – придется заработать.

Буфетов, уже заинтересовавшийся Анжеликой, попробовал было возразить, но вовремя вспомнил, что возражать Гарри Абаеву то же самое, что возражать, например, наводнению. «Ничего, я с ней завтра разберусь», – подумал он и смолчал. Глазам Анжелики пришлось отлипнуть от светлого образа, а ей самой – вникнуть в смысл того, на что намекал сейчас Гарри. Поэтому она сказала «спасибо» за тост и, поспешно прибавив, «ага, за верность», вспомнила о Пете и улыбнулась ему самой обаятельной улыбкой, бывшей в ее скромном арсенале. Петя не простил. Он отвернулся от Анжелики, попытавшейся с ним чокнуться, и продолжал разговаривать с одной из девушек, которая на условие Гарри реагировала быстрее его неверной возлюбленной и потому имела теперь гораздо большие шансы попасть в призеры объявленного чемпионата. Что ему Анжелика теперь, когда он может разложить перед собой целый пасьянс уникальной колодой карт, в которой нет ни тузов, ни королей, а сплошь одни дамы, червовые, пиковые, трефовые – какие хочешь! Целая колода одних только дам, и все – ему! А коварная, ветреная и недальновидная Анжелика пусть теперь кусает себе локти и пишет письма своему Буфетову по адресу: «Москва, до востребования», а личный контакт с ним хрен она теперь получит. Петя тоже, как ни странно, серьезно втянулся в затеянный аттракцион, стремительно вживаясь в роль главного пропускного пункта к заветным телам героев нашего песенного олимпа. Должна же быть хоть раз в жизни у человека компенсация за то, что его всегда недооценивали, недолюбливали и недоуважали женщины! Хоть раз в жизни, хоть на одну ночь, но почувствовать себя тем, который может все… и всех!..

Итак, банкет постепенно перерос в конкурс красавиц, и гарем председателя жюри Пети Кацнельсона ширился с каждой минутой. Слух о том, что Петя – именно та таможня, которая «дает добро», быстро распространился по палубе, и его все время приглашали танцевать неизвестные красотки. Саша стал записывать фамилии и каждой давать конкурсный номер.

– Ваш номер восьмой, – говорил он очередной подошедшей кандидатке, – поэтому 8-й танец начиная с этого ваш. Ждите. А если Петр Леонидович устанет, вы сможете с ним просто поговорить. Вам дается три минуты. Следующая!

Шутка стала принимать угрожающий облик правды. Петя подустал и растерялся. Действительно, когда всего много, не знаешь, что выбрать и с кем, наконец, пойти в каюту, чтобы уже начать пользоваться преимуществами своей власти. И эта красивая, и та не хуже; у той фигурка, правда, получше, но зато у этой – лицо, глаза. А с другой стороны – к чему лицо? Оно не пригодится в намеченном предприятии. Вон у той, какой у нее номер? Ага, пятый. Вот у нее ноги такие, что будут сниться потом. А что ноги в конце-то концов! Ими же ходят… бегают… А вот у той губы – и т. д. и т. д. Петя потел от количества танцев и переживаемого волнения. Надо отложить на завтра!.. Ой, а завтра ведь не будет… Надо сегодня. Со всеми! А как?!. Может, Сашка поможет? Да ну, он от своей Веты ни за что не отойдет.

В конце концов (как часто и бывает в таких случаях) Петя решил начать с самого первого, уже проверенного варианта – Анжелики. Пусть она его обидела, пренебрегла и оказалась такой же дешевкой, как и все, но он ее попробует первую, а потом отомстит и скажет, что на 2-й тур не пропускает, выгонит из каюты, и не получит она своего Буфетова, да к тому же увидит, что и Петю потеряла, не понравилась ему. Вот такое простое, мелкое, злорадное решение проблемы выбора пришло в голову мстительному Пете. Но не только уязвленное самолюбие толкнуло его на это решение. Несмотря на разнообразие предложенного меню, Петя одно блюдо уже продегустировал, и оно ему пришлось по вкусу. Там, на скамейке и в кустах, Анжелика все равно продолжала ему нравиться больше всех порхающих вокруг хорошеньких дур-поклонниц, готовых на все, лишь бы только добиться близости с мальчиками из группы. Она, гадина такая, вызывала в нем то, о чем он прежде только слышал или читал – переживания! Ну что поэта Сашу любовь шарахнула внезапно – с этим еще можно согласиться, на то они и поэты, чтобы наступать на одни и те же грабли не дважды, а всю жизнь. Но Петя! Журналист, который «для красного словца не пожалеет и отца». Махровый циник, способный только поливать нечистотами весенние побеги нежных чувств, скабрезно шутить над «большим и чистым» и вообще – подвергать сомнению само существование любви – с ним-то что стало?! Возможно ли это?

Как видите, возможно, если даже такой, как Петя, окажется в нужном месте в нужное время. В тот вечер небо над нашими героями представляло собою не просто роскошный звездный пейзаж, оно чертило фатальную линию судьбы для каждого из них, оно было открытой книгой только для астролога, а для них – зашифрованной криптограммой их жизней, встреч и связанных с ними внезапных открытий. Все совпало в тот вечер: руки, звезды, губы, имена, но главное – предпраздничная готовность к неожиданности, приключению, интриге, к тому, что вот-вот и что-то в жизни произойдет, случится…

Каждому – свое, поэтому если бы наши герои обратились к хорошему астрологу, он составил бы им гороскоп, согласно которому Вете суждена была неожиданная, знаменательная и радостная встреча с поэтом, а значит, и поэтичная сердечная история; Сашу ждал – не первый и не последний, но, может быть, самый значимый и драматичный эпизод в любовной части его биографии; Пете предстояло пережить первую в его жизни сердечную муку, а Анжелике не предстояло ничего, так как в ее гороскопе ничто бы не указывало на то, что ее вояж в город Севастополь станет для нее чем-то важным. Ничего не случится с Анжеликой в этом городе, даже девственность останется при ней, она потеряет ее в свой срок, как и положено «порядочной» девушке из хорошей семьи, когда выйдет замуж сразу после школы за нормального руководителя нормального малого предприятия и будет жить с ним долго и спокойно, лишь изредка пошаливая и погуливая в разумных пределах; не давая ни одному увлечению развиться до размеров опасных, угрожающих семейному благополучию. И Анжелика всю жизнь будет уверена, что никогда не изменяла своему мужу. Погуливать – да, было! Но изменять – боже упаси! «Изменить, – думала Анжелика, – это значит влюбиться в кого-то», – а вот этого она себе никогда не позволяла. А плановое совокупление пару раз в неделю с новым знакомым, в строго отведенные часы, днем, в его квартире, с обязательным соблюдением правил безопасного секса – разве это измена? Так, баловство, не более того. Если бы сегодня, в эту звездную шальную ночь случайный звездочет предсказал бы Анжелике такое скучное, планомерное будущее, она бы расхохоталась ему в лицо. Эта ночь, это магическое полнолуние сводило с ума и заставляло быть безрассудной. Анжелика и собиралась совершать безрассудства, но звезды ей предсказывали другое, и карты Таро ложились иначе, чем ей бы хотелось. Пока она должна только быть первой, кто посетит Петину каюту и постарается удовлетворить его сладострастные мужские капризы. Но даже этого не произойдет, и она еще об этом не знает, сидит за столом, пьет шампанское, чтобы заглушить тоску по отошедшему куда-то Буфетову, который куда-то отошел и пытается помириться с Наташами, обиженными на то, что у них почти отбили их идолов в то время, как они их выстрадали и заслужили.

Наташам – хуже всех. На этом параде женской грации и вызывающей сексуальности они даже не практикантки. Они здесь ученицы мойщиц посуды в начальной школе обольщения младших официантов при шашлычной «Парус», располагающейся неподалеку от набережной. Они проникли на корабль чудом; их подобрали, как бездомных собачек, жавшихся к трапу и ждущих всего лишь автографа. К тому времени они на большее уже и не рассчитывали. Они уже отчаялись ждать, замерзли, а тут вышел (видимо, кого-то встретить) Володя Буфетов, посмотрел с трапа вокруг, потом на часы, потом, наверное, решил не ждать и уже повернулся, собираясь уходить, как вдруг его остановил крик подстреленной чайки, одной из Наташ.

– А-а-а! – вскрикнула девочка. – Это он!

И только тут Буфетов обратил внимание на двух девочек, дрожавших от холода, волнения и беспредельного счастья видеть его – воочию, а не на экране.

– Это… вы? – потрясенно спросила одна из них.

– Я, – подтвердил Буфетов, купаясь в лучах собственной славы.

– Живой… – на грани обморока произнесла другая.

– А что, я должен был умереть? – ввязался Володя в разговор, чего делать не следовало. Все ведь знают, что если уличную собачку погладить или даже просто посмотреть на нее чуть дольше, а не скользнуть взглядом, как всякий случайный прохожий, то собачка сочтет это за знак внимания и будет долго идти за вами в надежде, что ей что-нибудь дадут поесть или даже возьмут домой. Так и здесь: Володя задержался с ними на несколько секунд дольше положенного, и теперь резко отвалить было все равно, что плюнуть в ладонь, протянутую для подаяния.

– Ну ладно, где у вас расписаться-то? – Охваченный приступом великодушия Буфетов полагал, что ограничится автографом и спокойно уйдет, но не тут-то было.

Права пословица: «Коготок увяз – всей птичке пропасть». Естественно, он тут же услышал, что девочки всю сознательную жизнь мечтали с ним встретиться и получить от него автограф, что он – кумир, тыр-пыр, тыр-пыр, но хотелось бы все-таки получить автографы и остальных членов группы, но как это сделать, они не знают, и что такой счастливый случай представляется раз в жизни, и что больше никогда, никогда… и как же им теперь быть. Они стали уже всхлипывать, вытирая беспризорные носы слабыми ручонками. Что оставалось Буфетову, как не сжалиться. Он провел девчушек на лайнер и осчастливил их еще больше, познакомив в баре с остальными и с самим Гарри Абаевым. И все дали автографы и, что уж совсем превосходило их самые смелые надежды, пригласили посидеть с ними в баре, а затем повели и на танцевальную палубу. Пригрели собачек, что называется, и тут же о них забыли, едва появились новые девушки и новые знакомства.

Ну а Вета – королева стола, палубы, – да, чего мелочиться – всего лайнера, – рассказала между тем Саше о знакомстве с Наташами и все о той же девичьей мечте, влекущей девочек к освоению корабельного пространства, мечте – отдаться героям. Сама же она была вне конкурса, она здесь и так, без борьбы, была негласно титулована званием «Мисс Теплоход». Остальные пусть там внизу копошатся у трона, толкаясь и выцарапывая себе 2-е и 3-е места и право называться «вице-мисс», а она будет поглядывать на них сверху с монаршей снисходительностью. И с монаршей же милостью – утешать покинутых девочек, призвав себе в помощники еще и Сашу. Саша утешал Наташ всеми возможными способами, говорил, что они красавицы, только еще маленькие и через годик-второй у них отбоя от поклонников не будет, и что Сёмкин с Буфетовым – просто избалованные дураки, недостойные такого обожания. Девочки кивали головами, но все равно роняли слезы в свои бокалы.

А Сёмкин тем временем напивался с пугающей скоростью, и чем пьянее он становился, тем церемоннее. Он старался говорить витиевато и красиво и был светским до безобразия. Находясь внутри черной майки, только что заляпанной мороженым, он странным образом ощущал себя во фраке, на званом ужине у короля Испании, с которым он постоянно играет в гольф на одном поле и всегда обыгрывает. А в действительности был похож на лакея Яшку из чеховского «Вишневого сада», который вкусил парижской жизни и теперь вернулся, мол, ненадолго на русскую помойку. В очередной раз, с усилием встав, он попытался еще раз пригласить Вету танцевать.

– Графиня, – сказал он (у него получилось сокращенно – «графин», после чего он разозлился, набычился и слово с разбегу все же преодолел). – Гра-фи-ня! – Сёмкин победно зарегистрировал взятую высоту, немного передохнул и пошел на штурм следующей. – Окажите мне честь… – тут он движением головы попытался белую крашеную прядь волос откинуть назад, потерял равновесие и чуть не упал, но гордо выпрямился и откинул непокорную прядь рукой, так было надежнее.

– Имею честь, – продолжал он, будто вызывая Вету на дуэль, – пригласить вас на кур… – тут он споткнулся, соображая, что произнес, а Гарри, брезгливо посмотрев на него, сказал:

– На каких кур, Леша? Совсем охренел? На окорочка приглашаешь или на танец?.. Сядь лучше и кончай пить, тебе уже хватит.

– Нет, я могу, – упрямился Сёмкин. – Я могу и хочу пригласить ее, – он ткнул пальцем в Виолетту, – на тур! Вот на что! На «тур де франс» в Париж или на тур вальса сейчас.

– Где ты слышишь вальс, парень? – уже строже спросил Гарри.

Действительно, звучал вовсе не вальс, а песенка с устрашающим припевом: «Милая киска, пришли свои глазки».

– Все равно хочу, – Сёмкин капризно нахмурил брови над своими знаменитыми глазками цвета застиранной джинсы, эдакими – блекло-голубенькими. – Хочу и все! Вы же не откаже…сесь, – игриво поклонился он в сторону Веты и… – вот этого делать не следовало, потому что тут Сёмкин, уже непоправимо потеряв равновесие, рухнул на стол и тем самым прекратил свое присутствие на светском приеме у испанского короля.

– Все! – сказал Гарри. – Повеселился.

Он посмотрел куда-то в сторону и щелкнул пальцами. Тут же появились двое крепких бритоголовых ребят, надо полагать – телохранителей.

– Уведите его, – приказал Гарри, – в каюту. И спать!..

– Запереть? – спросил один из ребят.

– Нет, запирать не надо. Он теперь не встанет до утра, давайте.

Ребята, видимо, не в первый раз проделывали эту процедуру, поэтому привычным жестом подхватив Сёмкина под руки, повлекли его к выходу.

– Не обращайте внимания, – равнодушно процедил Гарри, – продолжаем фестиваль. «Show must go on», – процитировал он всемирно известную песню Фредди Мэркьюри.

Шоу продолжалось, приближаясь тем не менее к своей финальной фазе. Петя совсем утомился от женского внимания, он уже несколько раз уходил с палубы с разными девушками, что он там с ними делал – было непонятно, потому что скоро возвращался. Может, берег силы для интимного свидания с коварной Анжеликой, свидания, которое станет одновременно и местью. Поскольку Анжелику с Буфетовым Гарри практически разлучил и Буфетов исчез в поисках лучшей судьбы, Жика сидела одна, досадуя на Петины выкрутасы и изредка вступая в разговор Саши и Веты с огорченными Наташами.

Саша сколько ни пытался развеселить девочек, которым кроме полученных автографов уже ничего не светило, – успеха не достиг и пошел по малой нужде. Не столько потому, что хотелось, сколько потому, что уже все надоело и надо было немного проветриться. В коридоре, недалеко от туалета, он увидел лежавшего на полу «певца своей печали» Сёмкина, который все-таки вышел из каюты, наверное сразу по нескольким нуждам. Сёмкин лежал в двух своих лужах: мочи – с одной стороны и блевотины – с другой. Истерзанный количеством «Мартини» с водкой, организм Сёмкина изверг все лишнее, не дожидаясь, пока хозяин дойдет до туалета. Сёмкину не хватило буквально пяти метров до гальюна, когда организм решил послать все к свиньям и взорваться прямо здесь в коридоре.

Саша решил было сразу вернуться к Гарри и сообщить о постигшей Сёмкина неприятности, но потом подумал, что вначале все-таки следует показать нетленный образ кумира той самой Наташе, которая по нему убивалась. Показать в качестве решающего аргумента в пользу своей правоты. Саша быстро вернулся на палубу и, не доходя нескольких метров до стола, энергичным жестом подозвал Наташу, которая очень кстати посмотрела в этот момент в его сторону. Наташа безмолвно показала на себя обеими руками, словно спрашивая – «Я?». «Да-да!! – закивал Саша. – Иди сюда! И побыстрее!» И тут же прижал к губам палец, мол, – не говори никому ничего, спокойно встань и выйди из-за стола! Наташа подошла.

– Что? – испуганно спросила она. – Случилось что-то?

– Ничего, сейчас увидишь, пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.

Они осторожно приблизились к месту лежки центральной персоны Наташиных снов. Сёмкин лежал все так же, никто не успел прибрать ни его, ни за ним. Изменилось только выражение лица. Сейчас он улыбался во сне, и изо рта у него стекала слюна.

– Смотри, смотри, – поучительно изрек Саша. – Ну что? Нравится? Вот с этим ты хотела?! Ты вот так хотела лишиться невинности, да?! Гляди, гляди-и!! – все тыкал Саша ее носом в этот распластанный кошмар, потом посмотрел на нее, увидел результат и с педагогической гордостью подумал, что хоть одну заблудшую девичью душу спас.

Наташа стояла, прижав руки к губам, из глаз текли слезы, она неотрывно глядела на тело Сёмкина, лежащее у ее ног. Потом медленно повернула к Саше мокрое от слез, счастливое лицо, молитвенно сложила руки на груди и с неколебимым восторгом прошептала:

– Господи! Какой же он все-таки красивый!

– Фу-у… твою мать! – только и смог выдохнуть наш обломанный Песталоцци, безнадежно махнул рукой и, оставив Наташу в немом упоении наслаждаться видом любимого существа, пошел сказать Гарри, что его телохранителям предстоит сейчас грязная работа: все убирать и защищать не только самого Сёмкина, но и его репутацию, для чего их, собственно, не нанимали.

Поручение было воспринято ребятами тяжело, без радости, но Гарри тут же подкрепил его купюрой в 100 долларов, отчего оно перестало казаться таким уж противным. К тому же можно было сунуть кому-нибудь из обслуги рублей 500, чтобы они там все вытерли, а оттащить Сёмкина обратно в каюту, раздеть и бросить в постель – дело плевое.

– Посторонись, – сказали хранители тела Сёмкина Наташе, так и продолжавшей стоять в столбняке и глядеть на это тело с неоправданным обожанием.

Морщась от смешанного запаха не совместимых друг с другом ингредиентов – любимого одеколона артиста «Хьюго Босс» и того, что он из себя изверг, ребята поволокли его в каюту. Они были сейчас санитарами имиджа, охранниками образа веселого и нежного паренька, сантехниками засранного дворца девичьих грез, дворниками глухих переулков нашего праздничного шоу-бизнеса – никак не менее!

Наташа проводила их до каюты, и так, чтобы санитары не заметили, сквозь полуоткрытую дверь стала наблюдать, как они бросили его на койку, небрежно и грубо, будто какой-нибудь мешок, а затем, сопя и тихо матерясь, начали раздевать. Не без вожделения наблюдала девочка за этим процессом, хотя эротики в нем было, честно сказать, столько же, сколько в полостной операции кишечника. Джинсы в облипку, да к тому же еще и мокрые, никак не снимались. Один из ребят, расстегнув пояс, остервенело сдергивал эти джинсы с бедер артиста, но было видно, что профессиональных навыков работников вытрезвителя у него нет. Ничего не получалось, и он зверел все больше. Наконец он перевернул тело Сёмкина в азарте погони за решением проблемы, продолжая воевать с непокорными штанами. Этого делать не следовало, потому что Сёмкин тут же блеванул еще раз. Второй все это время просто стоял, хамски ухмыляясь и не помогая товарищу. Товарищ, потерпевший поражение в неравной схватке с телом Сёмкина и его штанами, обрушил остатки ярости на коллегу: «Хуля ты стоишь, ржешь?! Чупа-чупс ты обсосанный! Мог бы и помочь!» Коллега действительно сосал в это время леденец. Но он не обиделся: «Да брось ты его так, козла вонючего. Чего ты возишься с этими несчастными штанами? Тебе такого задания не было, ну и успокойся».

Наташе хотелось вскричать: «Да как вы смеете! Ведь это же Сёмкин!» Но она вовремя сообразила, что, во-первых, ей обнаруживать свое присутствие сейчас никак нельзя, а во-вторых, они все-таки наверное смеют, и камердинерами певца выступают не в первый раз. Поэтому Наташа промолчала и попыталась спрятаться подальше в боковой коридорчик. Ждать оставалось недолго, терпение телохранителей было истощено, и уже минуты через две они плюнули и ушли, продолжая тихо переругиваться и позабыв даже притворить дверь в заблеванную каюту обожаемого артиста.

Наташа выждала еще несколько секунд, потом осторожно выглянула из своего закутка. Магистральный коридор был пуст. Ни одной живой души. Путь свободен, и ничто, казалось бы, уже не мешало вплотную приблизиться к милому сердцу предмету. Наташа на цыпочках преодолела несколько метров, отделяющих ее от мечты, боком протиснулась в полуоткрытую дверь и плотно прикрыла ее за собой. Все! Они были наедине! Она и он, ее герой, ее любимый певец, ее божество!! Не имело никакого значения, в каком виде он тут лежал, какой запах тут стоял, – все это мелочи, главное – он здесь, миленький, родненький, славненький, такой знаменитенький, золотце, зайка такая… такой… И она, вот, рядом, руку можно протянуть и коснуться – лица, груди его обнаженной и даже… А что, если посмотреть… У Наташи вспыхнули щеки и задрожали пальцы, но адская мысль – посмотреть, что у Сёмкина там, внизу, – не уходила, а, наоборот, все настойчивее билась в пламенеющем девичьем мозгу.

Наташа погладила трепещущими пальчиками дорогое лицо и, подчиняясь приступу нежности, накрывшим ее, как лавина, парализующим, отнимающим остатки разума, стала целовать его щеку, лоб, шею. До губ добраться было трудно, так как Сёмкин лежал на боку, и искомая часть физиономии была утоплена в подушке. Хотя… остатки разума или хоть какой-нибудь логики – все же были: Наташа понимала, что все это, быть может, первый и последний шанс, и скорее всего такого случая больше не представится никогда. Поэтому только сейчас, больше она его так близко никогда не увидит и тем более не почувствует. Так что моментом надо было пользоваться. И быстро! Пока его не пришли проверять. Эта тревожная мысль стимулировала и оправдывала крепнущую с каждой минутой тягу к объекту. Ну а кроме того, этот объект вобрал в себя всю любовь девочки к отечественной популярной музыке. И теперь эта застывшая музыка неподвижно распласталась на запачканной, смятой постели.

Наташа все-таки тщетно пыталась повернуть голову Сёмкина, чтобы наконец добраться до его губ, но ей это не удавалось. Однако ее упорство и целеустремленность были вознаграждены. Сёмкин повернулся сам, внятно сказал: «во блядь» и почмокал слипшимися губами в непробудном сне. Сон и впрямь был непробудным. Сказка о мертвой царевне, в которой царевной был Сёмкин, разыгрывалась сейчас в каюте, и никакие хоть семь, хоть десять богатырей не могли бы его теперь пробудить. Сон, что и говорить, был глубоким, можно сказать, человек не заснул, а потерял сознание, и заезжий витязь (в лице Наташи) с его робкими и неумелыми поцелуями на будильник никак не тянул. Губы «царевны», сомкнутые в жесткую, непримиримую по отношению ко всем витязям, мешающим спать, складку – не размыкались никак, но Наташа не отчаивалась. Она решила оставить на время его губы в покое и заняться тем, что с самого начала занимало ее воображение значительно больше, чем губы. Губы ведь у всех на виду, ведь не все ходят в масках или противогазах, а вот посмотреть на то, чего не видно и о чем можно было бы потом рассказать подругам, как величайшую тайну всех времен и народов! – Вот это да! Этим стоило немедленно заняться. И Наташа принялась доделывать то, что не удалось здоровому амбалу-телохранителю: она предприняла попытку стащить с Сёмкина прилипшие к его берцовым костям джинсы.

Вот за этим занятием ее и застукали. Занятием, прямо скажем, почти криминальным, которое можно было бы расценить как физическое домогательство или попытку изнасилования. Наташа так была увлечена близостью с любимым и внезапно открывшейся ей возможностью потрогать его где захочется, что и не заметила, не услышала даже, как к двери каюты подошел – о ужас! – сам Гарри. Не услышала, не обернулась даже, когда Гарри открыл двери и встал на пороге каюты, возмущенно глядя на юное существо, восторженно сопящее над тем, что по праву принадлежало одному только Гарри, и квоту на которое он мог раздавать исключительно сам. За спиной Гарри стоял Саша, с деланой укоризной глядя на несчастную Наташу.

– Та-ак! – сказал Гарри, будто зачитывая приговор осужденной за тяжкое преступление и хороня ее последние надежды на помилование, а уж тем более на соитие с невменяемым кумиром. – Надо же, во сне хотела! – сказал Гарри, обращаясь к Саше, как к свидетелю преступления и понятому.

Эти слова он произнес, когда Наташа обернулась, когда ужас, сформировавшийся у нее внутри, дополз до глаз и застыл в них, распялив веки и наполняя глаза влагой стыда и отчаяния. Она закрыла ладонью беззвучно кричащий рот, сползла с постели на пол и села, некрасиво расставив ноги.

– Та-ак! – повторил Гарри, зловеще усмехаясь. – Что делать-то с тобой будем, а? Ты что же это, так, на халяву хотела проскочить? Без очереди, да? И не стыдно?

Наташа, сознавая всю глубину своего падения, уткнулась лицом в колени и обхватила голову руками, будто ожидая, что ее сейчас будут бить. Плечи ее мелко тряслись в ознобе шока и унижения. Вдруг странные звуки вырвались из того места, куда Наташа спрятала лицо. Сначала тихо, как тоскливое жалобное мяуканье, а потом все громче и громче. Саше, который стоял уже переполненный жалостью к девчонке и даже краснел, будто его самого застали за неприличным делом, эти звуки стали напоминать что-то совсем близкое, родное, но что именно – он никак не мог вспомнить. Наконец его осенило: такие звуки издавал его кот, когда его выкидывали за дверь.

Сашин кот был бродячей одноглазой дворнягой, которую он подобрал в подъезде. Глаз кот потерял скорее всего во время мартовских любовных войн за право обладания какой-нибудь такой же драной кошкой. Кот так умоляюще смотрел на него своим одним глазом, так кротко и без надежды на результат мяукал, что Саша его пожалел, потому что по сути был человеком добрым, а в тот вечер был добр особенно. Добродушен и пьян был Саша тем вечером, и кота взял. Поскольку кот был дворнягой и поскольку Саше претили банальности, он еще с порога отмел варианты типа «Мурзик», «Васька» и назвал кота Полканом. Буквально на следующее похмельное утро он удивился, обнаружив на постели у себя в ногах нагло расположившееся антисанитарное существо, которое уже без всякой робости или кротости смотрело на него своим единственным глазом и, мяукая теперь совсем по-другому, явно просило жрать. По той же причине врожденной доброты Саша Полкана оставил у себя, хотя ему в тот же день пришлось об этом пожалеть. Стригущий лишай Сашу миновал, но постель пришлось сменить, а кота – выстирать, получив при этом несколько долго незаживающих царапин и оглохнув от истеричного визга Полкана, который не мылся никогда. Мерзкими привычками бомжа Полкан дорожил и поэтому справлял нужду где хотел. То, что называется у зоологов мягким термином «метить углы», Сашу утешить не могло, так как вонь стояла такая, что уже никакую девушку в дом пригласить было нельзя. Поэтому именно такую привычку Саша решил искоренить. Как только обнаруживал содеянное, чаще всего по запаху, он ловил кота, тыкал его носом в источник аромата и затем выкидывал за дверь минут на пять, шантажируя его тем, что он выкинут из дома навсегда. Кот был смышленый, он всякий раз знал, что его накажут, поэтому прятался в самых труднодоступных местах: на шкаф, под кровать, в узкий простенок между шкафами и т. д. И ловить его было тяжелой работой. Потом его надо было ухватить за шиворот, невзирая на зловещее шипение, причем избежать при этом царапин, далее, держа на весу за шиворот одной рукой, оттащить к двери туалета и там внушить ему, что это надо делать здесь, и только! Затем выбросить кота подальше за порог и быстро захлопнуть дверь, чтобы он не успел проскочить обратно, потому что ему удавалось делать это иногда с необыкновенным проворством. Сами понимаете, процесс был крайне утомительным и неприятным, но всякий раз повторялся Сашей с редким мужеством и упорством, потому что он твердо решил в этом именно вопросе Полкану не уступать ни пяди своей жилищной площади. Полкан был действительно смышленым котом (выжить в их дворе мог далеко не всякий, надо было развивать не только силу, но и сообразительность), однако никак не мог постичь одного: почему то, чем он метит углы, хозяину не нравится, почему это плохо, что в этом такого?

И вот, когда кот в очередной раз оказывался на лестничной клетке, он начинал даже не мяукать, нет! Он рыдал! В прямом смысле этого слова! Абсолютно человеческим голосом, басом, рыдал, не отходя от двери. Он выл так, что из других дверей выглядывали соседи, уверенные в том, что в подъезде кого-то убивают, потом замечали кота и спрашивали – чей? Рыдающий кот прошибал всех, и когда Саша открывал дверь, а кот со скоростью света бросался обратно в квартиру, ища в ней угол, где, по его мнению, можно спрятаться, соседи смотрели на Сашу, как на законченного садиста и мучителя домашнего животного, и Саше приходилось объяснять, что он таким образом кота воспитывает, но выкидывать насовсем – не собирается.

– И за что вы его так? – укоризненно спрашивали соседи.

Саша объяснял. И тогда соседи, тут же забыв про свой гуманизм, советовали кота кастрировать, тогда он, мол, перестанет испражняться в углах. Саша этого не хотел, и почти каждый день повторялось одно и то же – преступление, поимка, наказание и душераздирающие рыдания за дверью. Война эта продолжалась с переменным успехом, но постепенно перевес стал склоняться в Сашину сторону. Полкан стал писать в углах все реже, а в туалете – все чаще. Но все же хоть раз в две недели горькие стенания Полкана, его спекулятивный вой (ибо он знал, сволочь, что его все равно пустят обратно) – нарушали патриархальную тишину их старого дома.

Вот точно так, один в один, выла сейчас раздавленная Наташа, понимая, что ее сейчас попросту выкинут за борт, и никогда она больше не увидит и тем более не потрогает своего Сёмкина. И опять – в свою школу, к своим убогим подругам, дешевым сережкам, скучным урокам, бедным, считающим каждый рубль родителям, а этот блестящий, праздничный мир, в котором она оказалась только случайной и неблагодарной гостьей, вновь станет чужим и далеким. Наташе было так больно, так горько, как никогда до этого в ее короткой жизни. И вот она рыдала так, что артист Полкан, всякий раз играющий за дверью на струнах Сашиного сострадания, мог бы ей по-настоящему позавидовать. Наташа, в отличие от кота, твердо знала, что ее не пожалеют и что она сейчас, в этот момент, лишится всего, о чем мечтала.

Однако она была неправа, ее все-таки пожалели…

– Ну мы ж не звери какие, – сказал Саша, обращаясь к Гарри.

Гарри был не зверь, он был воспитатель. Впрочем, как и Саша по отношению к коту. Строгий и справедливый. Если отец и мать не в состоянии были воспитать девочку, то эти функции взял на себя он. Он видел, что девочка уже сама себя наказала, видел, как ей было стыдно. Ее дикий кошачий вой был проявлением настоящей боли, он был таким страшным, таким отчаянным, что Гарри с Сашей даже испугались поначалу. Да и на пароходе, услышав его, могли подумать, что действительно где-нибудь в трюме какой-нибудь маньяк потрошит свою несчастную жертву.

– Ну все, все… – сказал Гарри, подойдя к бьющейся в истерике Наташе, и положил ей руку на плечо. – Все, я сказал! Хватит! Ну!

Наташа постепенно стала затихать, почувствовав на остренькой ключице стальной палец воспитателя. А с другой стороны, поняв, что ее за борт не выкинут.

– Ну-ка, посмотри на меня, – велел Гарри, – ну! Ты слышала, что я сказал? Посмотри на меня! Сейчас же!

Наташа осторожно подняла вверх зареванную грязную мордочку, всю в подтеках черной туши, снесенной с век и ресниц штормом её истерики. Она все так же дрожала, иногда всхлипывала, а в промежутках тихо скулила. Живопись пьяного авангардиста на ее лице продолжала совершенствоваться, так как Наташа все пыталась вытереть лицо то ладонями, то пальцами. Гарри протянул ей свой платок.

– Сп-сп-аси-ибо, – опять попыталась завыть Наташа, но Гарри не дал.

– Все, все, успокоились, – сказал он. – Теперь встали с колен… Ну! Теперь нормально сели. Не туда! – повысил он голос, когда Наташа решила примоститься опять на краешек кровати Сёмкина.

– А куда? – робко спросила Наташа, готовая повиноваться безоговорочно.

– Вот сюда садись, на стул. Вернее, нет! Встань-ка в угол. Тебя в детстве в угол ставили? Наказывали тебя так?

– Нет, – опустила голову Наташа, покорно встав с постели Сёмкина.

– А как наказывали? – полюбопытствовал Гарри.

Наташа молчала.

– Говори, как? – повторил Гарри строже.

– Меня… пороли…

– Пороли? – изумился Гарри.

– Да… – еле слышно прошептала она и сквозь грязные разводы на ее щеках проступил розовый цвет смущения.

Никогда, ни за что и никому не призналась бы в этом взрослеющая девочка, но сейчас и ситуация была экстремальной, и воля ослабла после истерики, и в уголке души тихо тлела надежда, что Гарри ее пожалеет.

– Значит, пороли… – задумчиво повторил Гарри, абсолютно не зная, как на это реагировать.

Наташа только кивнула, опять опустив голову, и у нее опять полились слезы.

– Меня и сейчас, – прошептала она совсем по-детски, – иногда…

– Ну ладно, – решил что-то Гарри, – мы тебя пороть не будем. Сегодня… да, Саш?

Саша стоял до этого тихо и испытывал примерно те же чувства, что и к выброшенному за дверь Полкану. Хотя – нет, не совсем те же. Помимо жалости тут было еще и острое сознание невозможности хоть чем-то помочь, хоть как-то исправить ее несуразную жизнь, изменить ее уродливые, хромые идеалы, искалеченные этой самой жизнью, ее психику, которая в самом раннем детстве была нетронутой целиной, куда можно было посеять какие угодно зерна, но вскоре, уже с трех лет, тронутую-таки, причем раз и навсегда, легкой и всепроникающей проказой телевидения. И проказа эта была настолько безболезненна и даже завлекательна, что протекала абсолютно незаметно. И вот первое крушение: поезд-экспресс «ТВ-Голливуд» лоб в лоб столкнулся с другим экспрессом, у которого пункты отправления и прибытия обозначены цифрами на надгробном камне через тире, а это тире и есть жизнь. Скорый поезд «Жизнь» поехал дальше и даже не затормозил, а лязгая и громыхая, помчался дальше, потому что тот – «ТВ-Голливуд» был только сном, видением, воображением. Но хромые Наташины идеалы, припадая на обе ноги, стремились изо всех сил к железнодорожному полотну, чтобы хоть только посмотреть, как промчится заманчивый состав, набитый успехом, славой и богатством. Слишком близко она подошла и была раздавлена встречным, реальным, но, к счастью, – не насмерть. Хотя кто бы поручился, что она не повторит попытки и не погибнет. И чем ей можно было теперь помочь? А ничем! Единственное, что ты можешь, неся домой колбасу и проходя мимо бездомной собаки или кошки, – это оторвать ей кусок и дать. Домой можно взять одну, ну, две, но всех ведь не возьмешь. Да и колбаса поможет не надолго, только продлит агонию бессмысленной жизни.

Однако Саша придерживался такого мнения, что если нельзя вылечить причину головной боли, то анальгин можно все-таки дать. Поэтому Саша, улыбаясь, сказал:

– Нет, пороть не будем. Но в угол поставим. Ты же в угол хотел? – обратился он к Гарри.

Гарри вспомнил.

– Да. Давай встань в угол. Лицом. Не бойся, ненадолго.

Наташа послушно отправилась в угол.

– Теперь слушай внимательно. Я уже говорил и повторю тебе в последний раз. Ты сможешь провести пару часов, нет, только час, с этим, – Гарри кивнул в сторону постели с распростертым на ней Сёмкиным, – только через Петю, который, я тебе напоминаю, – сидит сейчас на палубе. Если Петя, и только Петя, скажет мне, что тебя можно допустить, я позволю. Только легитимно, поняла?

Наташа не поняла, поэтому отрицательно покачала головой в углу и взглянула через плечо на Гарри с кроткой мольбой в глазах: объяснить, что такое «легитимно»?

Гарри и сам толком не знал, но чужие красивые слова обожал, поэтому, быстро метнув взгляд на Сашу – не смеется ли он, продолжил:

– Легитимно – это… короче так! Законно все должно быть. По установленному регламенту… порядку то есть.

Он практически угадал значение слова, поэтому Саша не засмеялся. Да и в другом случае не засмеялся бы, так как Гарри мог легко разозлиться и тогда бы Наташе не поздоровилось. Да и Саше он рано или поздно припомнил бы такое сомнение в его образованности.

– Вот так! – гордо закончил Гарри, одержав решительную победу над лингвистикой. – А теперь выходи из угла. Иди умойся! Не красся больше, так тебе лучше, – отечески посоветовал он. – И иди к Пете, добывай себе право снять штаны с этого тенора. Не украдкой, как ты попыталась, а… – Гарри избежал подозрительного слова, – а честно! Поняла? Давай! Желаю успеха.

Он подтолкнул девушку к двери. Она проскользнула мимо, больше, чем с благодарностью взглянув на всемогущего Гарри, который мог бы ее уничтожить, но не сделал этого, а дал ей еще один шанс. Взгляд «больше чем с благодарностью» можно было расценить, как «я твоя, делай со мной что хочешь», но Гарри был, что называется, не по этому делу. Предложение в данном случае настолько превышало спрос, что даже попытку делать не стоило. Наташа намерена была свой шанс отработать. Для того хотя бы, чтобы Гарри увидел, что она все поняла и как теперь слушается. А Гарри шлепнул выходящую Наташу по костлявой попке – и крикнул в коридор ей вслед:

– Пойди сначала в туалет, умой верещалку свою! – Потом обернулся к Саше: – Видал, что делается! И так в каждом городе, в каждой гостинице. Совсем стыда нет у этих сырих! Ну ладно, пойдем, что ли. А то и остальных растащат, да? Без Пети. Пойдем, глянем, как там Петя управляется с контингентом, – предложил Гарри, не без нежности приобняв Сашу за плечи.

– Пошли, – сказал Саша, – а твоего, – он кивнул на тело солиста, – так оставим?

– Да ну его на х… – отмахнулся Гарри, – осточертел уже со своей пьянкой. Менять его буду. Есть у меня на примете паренек. Поет так себе, но танцует классно. А петь – чего? Поправим. Фанера на что? Правильно?

– Правильно, – согласился Саша, и они пошли.

Глава 9,

в которой вечеринка на теплоходе продолжается

На палубе стало еще оживленнее. Петя напоминал сейчас измученного израильского таможенника 70-х, когда стали выпускать желающих выехать на историческую родину и они огромной ордой ринулись сначала на этот пропускной пункт, а потом рассеялись и по всему миру. Потный, красный, забывший даже об Анжелике, обессилевший от танцев, Петя уже сидел, безвольно сгорбив спину, и только вяло отмахивался от новых кандидаток. Он обрадовался Саше и Гарри, как тонущий человек – подходящей к нему спасательной шлюпке.

– Ребята! – чуть не плача встал Петя навстречу им. – Что ж вы меня одного-то оставили. Что ж мне делать-то?

– Что де-е-елать, – передразнил Гарри скулящие ноты в Петином голосе, – что делать! Выбирать, как уже было сказано. «Каравай, каравай, кого хочешь выбирай». Не видишь, что ли? Выбирай, веди в каюту, пробуй, суди объективно, кто лучше.

– Но ведь я один, – заныл Петя, – и он у меня один, – показал Петя головой вниз, чтобы не было сомнений: кто у него там одиноко расположился.

– Твои проблемы, – отрезал Гарри. – Вот люди! Мало – им плохо, много – тоже плохо! Ладно, Сашку возьми, вторым экспертом. Пойдешь, Саш?

– Так Виолетта же, – неуверенно возразил Саша. Вета как раз в это время в упор глядела на Сашу и совещающуюся троицу.

– Виолетту я сам займу, не беспокойся. Я ее развлеку, будь уверен. Мне-то ты доверяешь, надеюсь, – спросил Гарри, с полуулыбкой глядя на Сашу.

– Тебе – да, – тоже с полуулыбкой ответил Саша. Они друг друга поняли.

– Еще посидим минут 20, выпьем, потом продолжайте, – сказал Гарри. – А я за это время придумаю, куда и как ее увести.

Опять сели за стол.

– О чем вы? – поинтересовалась Вета. – И чего тебя так долго не было?

– С пьяным Сёмкиным разбирались. А сейчас обсуждали, как Петю вытаскивать.

– Ну и как?

– Не знаем пока. Гарри что-нибудь придумает.

– А тебя случайно помогать не звали? – прозорливо предположила Вета.

– Звали, – честно ответил Шурец, – но ты же понимаешь, что я с тобой и никто больше меня не интересует. Не хочу я сейчас больше ни с кем…

– Нет?

– Нет! – твердо ответил он.

– Тогда, – сказала Вета, – тогда делай что хочешь… А потом… потом мы останемся вдвоем, ладно.

– Конечно! – возликовал Саша, обрадовавшись и тому, что врать не придется, и тому, что она решения своего менять не намерена.

* * *

За столом появилось несколько новых людей. Вета с большим интересом наблюдала за внутренней жизнью блестящего фасада. Тут уже минут 30 сидел Марк Амстиславский, бывший администратор Тульской филармонии, ныне именующий себя, как, впрочем, и многие другие его коллеги, директором концертных программ. О нем, как об одном из рулевых отечественного шоу-бизнеса, следует рассказать особо. Прежде, в советское время, он устраивал гастроли знаменитых артистов и платил по тем временам очень щедро: например, артист мог получить за концерт 400 рублей. И если учесть, что месячная зарплата в театре у него была 150–200, а за съемочный день в кино он получал максимум 50, то артист был более чем удовлетворен. Однако продавал он артиста за тысячу, и таким образом выходило, что себе – 600, только за посредничество. Артисты про это знали, но помалкивали, их это устраивало. К тому же навар администратора можно было считать платой за риск: все такие концерты считались левыми, то есть нелегальными, и в случае чего отвечать пришлось бы в первую очередь именно администратору. Он одним из первых начал делать концерты на стадионах. Если вдруг начинался дождь, артист пел под зонтом, но даже и не пел, а открывал рот под фанеру, то есть – фонограмму, на стадионах это запросто проходило: трибуны далеко и что там делает артист, не очень-то и видно. А задаваться вопросом, как работает ансамбль и почему электрогитары ни к чему не подключены – никому и в голову не приходило. Публика могла увидеть артиста поближе только в конце выступления: он совершал своеобразный круг почета по стадиону, стоя в открытом «газике», и на дорожку летели цветы, и артист мог близко улыбнуться приветствовавшим его трибунам. Что и говорить, масштабным было мероприятие и прибыль с него была огромной.

Большие деньги создавали иллюзию вседозволенности, но на каком-то этапе своей удачливой деятельности Марк потерял бдительность и сел на несколько лет. Но и в местах исправительно-трудовой деятельности он не пропал. В лагере организовал художественную самодеятельность и даже сам начал петь. Кроме того, начальство лагеря очень быстро узнало, какими обширными связями обладает заключенный Амстиславский, и время от времени в лагерь стали наведываться известные артисты с шефскими концертами, что, понятное дело, облегчало Марку отбывание срока. Ну а разворот страны на 180° от светлого пути социализма в сторону грязного мира наживы – капитализма вообще был для Марка подарком. Оказалось, что он сидел ни за что, несправедливо, за простое свободное предпринимательство он сидел, за то, что теперь только поощряется, только не забывай отстегивать кому надо. Вот тут-то можно было развернуться во всю ширь, но, оказалось, что в мутных водах свободного предпринимательства таких умельцев, как он, чертова туча. В нелегальном концертном бизнесе Марк был одним из первых, лавировать и прятать деньги, находясь в чугунных рамках государственной экономики, он умел виртуозно (ну, за исключением одного прокола), но теперь его навык, его методы оказались просто не нужны, теперь лавировать надо было по-другому, и прятать деньги надо было от других, от налоговиков, например. Пока он сидел, конкуренты не спали. На первых порах ему еще удавались кое-какие комбинации с кредитами в банках, и он даже успел организовать несколько фестивалей – эстрада вперемежку с модой и прочим.

Гала-концерт одного из фестивалей проходил в цирке, и там Марк воплотил в жизнь свою давнишнюю мечту – самому что-нибудь спеть. Он всегда полагал, что умеет делать это не хуже многих так называемых звезд, тщеславие было тайным, но огромным, его просто пожирало желание хоть когда-нибудь показаться, засветиться на голубом экране. Просто быть накоротке со всеми звездами, греться только в лучах их славы – его не устраивало, он хотел, чтобы и его имя тоже знали все, он сам хотел быть знаменитым и любимым. Чтобы любили не из-за денег, а за личные достоинства. Но вот с этим-то как раз у Марка было слабовато: таланта, даже по сравнению с известными персонажами нашего шоу-бизнеса, у него не было. Это в смысле пения. Ну а в человеческом плане он тем более на уважение и любовь претендовать не мог. В лучшем случае о нем можно было сказать, что он не подлец, да и то не всегда.

Он как-то стал продюсером очень интересной молодой певицы, сделал ей клип, она сразу обратила на себя внимание, но когда Марка спросили через несколько месяцев, где она и почему ее долго не видно, он, злобно усмехнувшись, ответил: «Да она замуж вышла, сука! Сама виновата: или слава, или любовь. Выбрала любовь – ну и скатертью дорога!» Из этого следовало, по-видимому, что неосмотрительно покидая продюсерскую постель, певица рассчитывать на продюсерскую же помощь не может. Исключено!

Зато он потом сам себе сделал клип, в котором пел какую-то варварскую смесь эротики, блатняка и забубенного ресторана: «Эти ножки, как с обложки, смотрят на меня», – пелось в этой не слишком оригинальной композиции, хотя «смотрящие ножки», наверное, так же страшно, как и говорящие уши. В клипе вокруг него крутилась уйма стандартных красавиц, с неоправданным обожанием глядящих на низенького, толстенького, совершенно лысого человечка с рябым лицом, аккуратными, пошлыми усиками трактирного лакея конца XIX века и при всем этом с манерами вальяжного красавца, которому приставучие бабы до смерти надоели. Вот уж действительно – короля делает окружение!

Вот с этой песней он на фестивале выехал на арену цирка почему-то на верблюде и все в том же окружении девушек. Кому пришла в голову непродуктивная идея посадить Марка на верблюда, не учитывая при этом рост исполнителя! Передний горб верблюда постоянно заслонял лицо импресарио. Таким образом, впечатление от песни, и без того бывшей не шедевром, – было скомкано. А для ТВ – почти брак. Но все равно показали, ибо чтили его как хозяина фестиваля. И публика по той же причине тоже хлопала. Мечта исполнилась!

Но постепенно Марку перестали верить, и кредитов больше не стало. Он превратился в средней руки бизнесвина, которому до Гарри и нескольких других воротил в той же области было очень далеко. И сейчас он сидел за этим столом только на правах старого знакомого, не больше.

– Во, бездари скопились, – с чувством сказал Марк, обращаясь к Гарри и имея в виду эстрадную элиту на палубе. – Эх, Володьку бы сейчас поднять! Мы бы с ним таких дел наворочали, – продолжил он, наливая себе виски из Гарриевой бутылки.

– Высоцкого? – небрежно обронил Гарри, глядя куда-то в сторону.

– А кого ж еще! Мы бы с ним…

– Да он бы и без тебя, – с брезгливой злостью оборвал его Гарри. – Если бы его «поднять сейчас», как ты выразился, он бы и без тебя обошелся, и без меня, и без любого. Ему бы сейчас просто так, без выступлений мешки денег носили бы.

– Ну ладно, ладно, чего ты завелся, – Марк примирительно поднял стакан чокнуться с Гарри. – Я же так, помечтать…

– Так чего ты хочешь в Нижнем Новгороде? Как ты себе представляешь такой концерт. На открытой площадке, почти в лесу, вернее лес, ты сказал, сзади, впереди поле, на нем несколько тысяч публики. Понятно. Тебе все твои стадионы покоя не дают. А где эстрада? Где при этом артисты помещаются? Как с аппаратурой? Ты хочешь, чтобы мы у тебя выступили в сборном концерте. Хорошо. Ты платишь хорошие деньги. Ладно. Где живут, я спрашиваю, артисты? Как попадают на площадку, кто привозит?

– Значит, так. Мы поселяемся в гостинице. Она недалеко от места выступления. Мы все время там. Все артисты будут в гостинице. По мере выступления мы их выплевываем из гостиницы.

– Не понял, – ледяным тоном произнес Гарри, глядя на кончик носа своего собеседника.

– Ну я не так выразился, это у нас сленг такой. Выплевываем – значит, машина из гостиницы подвозит к площадке, ждет, пока выступят, потом забирает и везет обратно в гостиницу. Переодеваться в самой гостинице, понял?

– Я-то понял, – сказал Гарри, – а вот ты-то понял, что ты мудак в нашем деле только потому, что ты артистов выплевываешь? И поэтому им самим на тебя плевать.

– Ничего. Я хоть по сравнению с тобой человек маленький, но пока у нас в стране дискотечный период, не пропаду. Мне хватит на хлеб, и даже с икрой, причем что с тобой, что без тебя, – в голосе Марка вдруг появилась жесткость и агрессия.

Его уголовное прошлое напомнило о себе и предупредило, что слишком давить не стоит. Гарри не испугался, но спорить или перевоспитывать этого крокодила ему было лень и портить себе настроение тоже не хотелось. Поэтому он перевел стрелку на деловые рельсы, и они стали дальше обсуждать детали предстоящих гастролей.

– Ну допустим, – сказал Гарри, – мы участвуем. Какие числа, говоришь?

Марк назвал и, обнаглев, спросил:

– А сольник встык, там же, на следующий день?

– Сколько? – без интереса спросил Гарри.

Марк озвучил сумму, стандартную для выступления группы «Сладкий сон».

– За десять дней перед Нижним я тебе дам ответ, – поставил Гарри коллегу в сложное положение, поскольку не имел ни малейшего желания с ним сотрудничать.

– Да ты что? – возмутился Марк. – За десять дней даже второе пришествие Христа не раскрутить! Билеты проданы не будут!

– А ты попробуй, – Гарри брезгливо глянул в рябое лицо коллеги. – Не выйдет, что ж, значит, не судьба.

Вета переключила внимание на другую пару.

Две звезды средней величины за соседним столиком вели профессиональный разговор о репертуаре и о том, как трудно сейчас со стихами для песен. Все, мол, халтурят и мало-мальски приличный текст подобрать трудно. А хочется спеть что-то душевное, лирическое. И вот, сезон прошел, а хита, типа «Позови меня с собой», как у Аллы, – все нет и нет.

– А ты старенькое возьми, – посоветовала подруга, – сделай в новом саунде, в новой обработочке, будет клево. Серьезно, я же один раз по телику видела зимой, ты спела эту, ну, как ее, ну, ее еще Майя Кристаллинская спела, ну, эту… про Экзюпери. И когда летал Экзю-у-у-пери, помнишь? И Доронина пела в кино.

– Ну и что? – насторожилась певица, ожидая дальше услышать гадость. И не ошиблась…

– Ничего. Клево… Только когда ты наверх забиралась, верхние ноты не тянула. В общем, с верхами лажа была, а так ничего. В жилу. И приняли хорошо. Даже скандеж был. Так что поищи в старом еще…

– А что верхние ноты! – обиделась первая. – Ты же знаешь, я зимой вообще высокие ноты не пою.

– А надо! И потом… Имидж тебе менять пора.

Собеседница помоложе как раз сейчас набирала силу и пользовалась спросом большим, чем подруга, и поэтому позволяла себе ее учить.

– Что ты ходишь уже целых три года с одним и тем же имиджем, – продолжала она напористо. – Прическу смени, костюм… Похудела вон килограмм на 10, морда вся обвисла. Подтяжку сделай, даже мужики эстрадные делают, а ты…

– Они не мужики, – попробовала возразить та, что постарше.

– Неважно! Надо за внешностью следить! Уж если они это делают, то тебе-то сам бог велел.

– А тебе не надо, что ли? – перешла в контратаку старшая.

– Мне пока нет! – отрезала та.

– Как же! – Голос старшей наполнился обидным сарказмом. – Макияжа на фейсе с полкило, что я, не вижу? И все равно мешки под глазами заштукатурить не можешь, все видно. Все от образа жизни зависит. Киряешь много и трахаешься с кем попало.

– Я! С кем попало?!

– Конечно, – отвернулась старшая и, не желая ссориться, сказала: – Ну ладно, согласись, что ты сегодня выглядишь неважно.

– А ты все равно раньше умрешь, – злобно глядя на собеседницу и тем не менее улыбаясь, промолвила вторая. После такого заявления ссора стала неизбежной.

– Ну и сволочь же ты, – ласково сказала старшая, промокнула губы салфеткой и, бросив ее в сторону теперь уже бывшей подруги, удалилась от стола.

Младшая посидела еще немного, гордо огляделась по сторонам и, поймав Виолеттин взгляд, поняла, что та разговор слышала.

– А тебе чего, сыриха? – попробовала она выплеснуть на Вету остатки агрессии.

– Мне?.. Ничего, – пожала Вета плечами.

– Ну и сиди тихо… – Она презрительно фыркнула и ушла, покачивая бедрами и независимо поглядывая по сторонам.

«Пожалуй, слишком независимо», – подумала Виолетта, глядя ей вслед.

Тут можно, конечно, заподозрить, что Виолетта своим 15 годам в этом рассказе не соответствует. Так думать и рассуждать могла бы по крайней мере девушка или молодая женщина лет 25. Однако еще раз подчеркнем, что наша героиня – девушка особенная. Она и в 25 лет будет думать и говорить, как другие в 40, а в сорок – как в 60. Когда же ей стукнет 50, о ней уже нельзя будет сказать, что она хорошо сохранилась. У всякой, знаете ли, Бабы-яги путь особый. Стареют они обычно быстро, но и жизнь проживают бурно. Каждая биография любой стандартной Бабы-яги может вместить десяток биографий незаурядных женщин, со всеми их романами и авантюрными приключениями. Только после 50 стабилизируется их внешний вид, и далее (уже до ста и более) они приобретают образцовую внешность Бабы-яги, известную всем по сказкам кинорежиссера Роу, в которых бессменной и эталонной для многих поколений Ягой – был артист Георгий Милляр.

Но зачем заглядывать так далеко? Сейчас юная красавица Виолетта сидит в центре звездной карты российской эстрады и с глубоким разочарованием смотрит вслед уходящей певице, которую видела по телевизору и успела уже полюбить, а теперь, конечно, разлюбит, и навсегда, потому что, может быть, Бабы-яги и злые, но все же не до такой степени, как покидающая палубу «звезда».

Тем временем Гарри с большим интересом за этой сценкой наблюдал. Он удивлялся и почти восхищался этой девчонкой, мало того что красивой, но и умной. Умной – ну совсем не по годам. Он ведь обещал ее чем-нибудь занять, пока там Саша с Петей будут расхлебывать то, что он сам и заварил, поэтому подошел к ней и предложил пойти к нему, в его каюту люкс, отдохнуть от слишком шумной и глупой тусовки, выпить там чего-нибудь изысканного в мягких креслах и послушать последние, еще нигде не изданные записи своей группы. Не правда ли, предложение, от которого трудно отказаться, тем более 15-летней девушке. Но тут был один нюанс, который Вету смущал: оказаться в каюте один на один с незнакомым мужчиной – это все же опасно, думала Виолетта. Она была умна, это так, но ее скромный опыт не простирался настолько далеко, чтобы предположить, что бывают на свете мужчины, которым женщины абсолютно до жопы (можно было бы выразиться «до фени» или, допустим, «до лампочки», но «до жопы» все-таки в данном случае – точнее). Поэтому она с понятной настороженностью посмотрела на Гарри, давая понять, что я, мол, очень хотела бы, и уважаю вас сильно, но как там будет дальше? Не будет ли там сексуальных притязаний и грязных предложений? Гарри понял и улыбнулся.

– Не бойся, – сказал он с лирической грустью. – Я даже к твоей руке не прикоснусь.

– Да? – заинтересовалась Вета. Ей стало даже немного обидно. – А почему?

– Потому… – вздохнул Гарри.

Вета тактично не стала продолжать расспросы, наивно предположив, что Гарри, наверное, в кого-то сильно влюблен. Тут она была отчасти права. Гарри сейчас был сильно влюблен в того мальчика, которого прочил на место Сёмкина. Они пошли в его каюту. По дороге Вета солидно расспрашивала о секрете такой невероятной популярности его подопечных, об этих наглых фанатках, которые подчас выглядят просто помешанными. Гарри почему-то решил с ней пооткровенничать. Потому, вероятно, что ощущал к ней совершенно нетипичное для него уважение. Эти толпы безумных девчонок в диапазоне от 12 до 18 он презирал, а временами даже ненавидел: они совершенно развращали его ребят и заставляли их чувствовать себя суперзвездами. Ребята теряли правильную ориентацию, переставали понимать, что они звезды только до тех пор, пока Гарри этого хочет. Когда кто-то из них пытался начать сольную карьеру, он терпел неизбежный крах, и о нем через полгода-год забывали напрочь. Поэтому девочки были ему омерзительны в любом смысле. И откровенность его перед Ветой выразилась в совершенно неожиданном для нее и циничном пассаже:

– Да, их много и все идиотки. Но когда я хочу показать их фанатизм по ТВ и поддержать версию о том, что они от ребят просто умирают, я заказываю 2–3 автобуса с проплаченными (хотя они готовы и за так) поклонницами, которые заведут своим поведением остальную толпу. Психоз, к твоему сведению, можно и срежиссировать, – поведал Гарри секрет пораженной Виолетте, открывая дверь своей шикарной каюты.

Однако оставим их на время, потому что совершенно понятно, как они поведут себя в каюте и что там будет. Оставим, чтобы вернуться к Саше и Пете, ибо у них в этот час гораздо интереснее.

Глава 10

Покидая теплоход, но перед этим…

Истерзанный женским вниманием Петр уже только пил и вздрагивал при приближении любой девушки. Саша отшивал новых кандидаток, для утешения внося их в список и ставя порядковый номер. Подведя черту под юбилейным, 30-м номером, Саша обернулся к стоящим рядом Наташам. Наташи уже порядочно давно стояли на посту, в одинаковых позах, голодно и требовательно глядя на Петра, который в это время пытался доесть давно остывший бифштекс.

– Вам-то чего? – грубовато спросил Саша как председатель экзаменационной комиссии.

– Ничего, – почти хором прошептали девочки и синхронно опустили головы.

– Ну так и идите спать, уже утро скоро, – сказал Саша. – Вас тут только не хватало.

– Не хватало, – упрямо прошептала, глядя в пол, та, которую Гарри при Саше помиловал в каюте Сёмкина.

– А-а-а, – догадался Саша, – значит, вы тоже…

– Тоже.

– Обе?

– Обе, – сказали девочки и подняли головы, посмотрев на Сашу с отчаянной решимостью.

– И что вы сейчас хотите? – задал Саша праздный вопрос, потому что все поголовно дуры хотели здесь только одного: чтобы Петя их опробовал и дал добро на физический контакт с солистами группы.

– Угу, – сказали девочки. – Того самого…

– Ну пошли, – сказал Саша, и тихо Пете. – Пошли, вставай.

Петя оторвал забубенную башку от тарелки, посмотрел на Наташ и, развращенный богатым выбором, промычал:

– Не-е-е! С этими? Да ты что!

Наташи сразу внезапно заплакали.

– Тихо! – прикрикнул на них сердобольный Шурец и яростно зашептал Пете: – Да пожалей ты девчонок, мудак, все равно же с ними ничего не будем. Так хоть посмеемся. А трахаться пойдешь с кем-нибудь еще!

Насчет «посмеемся» Пете понравилось, к этому он был готов всегда – с кем угодно, над кем угодно и над чем хотите.

– Ла-адно, ла-ан… – устало простонал пресыщенный бонвиван, – пошли.

Он барственно потрепал девочек по впалым щечкам и, тая от собственной щедрости, вяло промолвил:

– Ну что, писюхи, пошли, так и быть. – И, увидев два лица, озаренных светом надежды на свое никчемное счастье, добавил для профилактики, чтобы им жизнь совсем уж медом не казалась: – Только смотрите там у меня! Чтобы все было, как я скажу, а то…

– Да-да-да, – мелко залепетали и закивали девчонки, и четверка совершенно разных людей, собранных смешливой судьбой в одну компанию, отправилась в свой инфернальный путь к Петиной каюте.

Ребята шли чуть сзади, Наташи, крутя угловатыми тазиками, семенили впереди. Они о чем-то шептались, Петя же в полутора метрах сзади, глядя на их фигуры, все пытался вызвать в себе хоть тень желания, отыскать хотя бы вялые признаки похоти и все никак не находил. В самом деле трудно, обладая среднестатистическим вкусом, как у Пети, – трудно было возбудиться. «Ничего, – устало размышлял он, – разденутся и тогда, может, само пойдет».

А о чем таком, о девичьем, шептались Наташи? О, если бы Петя мог это услышать, то все пути к вялой даже эрекции были бы для него отрезаны.

– Я не хочу, не хочу, не хочу… – твердила одна.

– А кто тя спрашивает? – горячо возражала другая. – Выхода-то другого нету, правильно? Правильно, я тя спрашиваю?

– Бли-ин! С этим толстым козлом!

– Ну, с козлом. Зато потом будет Сёмкин. И все по кайфу…

– А как, как? Я на него смотреть не могу! Козел! К тому же еврей!..

– Дура! Что тебе евреи-то плохого сделали?

– Противные они, – жаловалась юная антисемитка.

– Че-о-о? Противные? А Копперфильд твой обожаемый?

– Он… да? Ты врешь, врешь!

– Ага, вру, ты прэссу почитай, а то ведь ты только видак смотришь, да и то по гостям, – убеждала продвинутая подруга. – Так что нормально! Сделаешь, а завтра будешь с Сёмкиным, и все будет клево.

– А ты?

– И я че-недь сделаю и буду с Буфетовым.

– А че, че-нибудь? Че делать-то надо?

– А я знаю?.. Ну раздеться надо… Это точно.

– А дальше?

– Да че ты достаешь-то меня? Я че, больше твоего знаю? Ну разделась, легла, зажмурилась и все.

– Как все? А дальше?..

– А дальше разберешься по ходу. Этот козел, наверно, лучше нас знает, что делать.

Из всего сказанного лестным для Пети было лишь то, что его потенциальные возможности подразумевались сами собой. А что он из всех девушек предпочитает как раз вот таких, как они, кузнечиков, – у них даже сомнения не было. Главной проблемой было преодолеть отвращение к экзаменатору, сделать так, чтобы он этого отвращения не заметил, а наоборот, чтобы думал, что он им очень даже симпатичен. И тогда он их одобрит и даст пропуск в сказку.

«Какова, однако, «эволюция»! – позволяет себе автор горький вскрик в никуда из своего идеалистического подполья. – Какая жалкая пародия на «Золушку»! Какой путь мы прошли от принца до Сёмкина, от Золушки до Наташи, от сказки до анекдота!» Впрочем, что за жалкое хныканье автора на груди истории, бессмысленный плач в жилетку прогресса! Все своим чередом, пройдет и это. Однако останется не всегда справедливая реальность: кому-то принц, кому-то Сёмкин, а кому-то – совсем никого.

Подошли к Петиной каюте.

– Ну, вперед, – подбодрил девочек Саша.

Вошли, осмотрелись, переглянулись Наташи и попросили молодых людей подождать несколько минут за дверью. Вторая Наташа (та, которая не претендовала на Сёмкина) вышла довольно быстро и, волнуясь, как ассистент хирурга, впервые присутствующий на операции, сказала Пете:

– Идите. Она ждет.

Так обычно говорят идущие на важное дело: «С богом!» Хотя в большинстве случаев, а уж в этом в особенности, бог совершенно ни при чем. Петя вошел. И… вышел уже через две минуты, – у Саши сигарета догореть не успела. Он буквально давился смехом.

– Что с тобой? – вытаращился на него Шурец.

– А ты зайди, сам посмотри, – фальцетом пропищал экзаменатор. – Ой, не могу. Ой, господи. Пойди, пойди, – и опять аж согнулся в приступе смеха.

Вторая Наташа забеспокоилась, ибо результат мог быть каким угодно, пусть неудачей, пусть полным крахом, но такой реакции Петра она и предположить не могла.

– А что такое, что? – попыталась спросить она, но Петя глянул на нее, и его разобрало еще больше, он пополз вдоль стены, утирая слезы и подвывая.

– Нет! Так не бывает, ой, не могу!..

А Саша, сгорая от любопытства, вошел в каюту и прикрыл дверь за собой. Ничего особенного он не увидел. На кровати лежала совершенно голая, костлявая девочка синеватого цвета, намертво сдвинув ноги, прикрывая руками, нет, даже не прикрывая, а судорожно вцепившись в место пониже живота, дрожа, как жертвенная лань, и крепко зажмурившись. По этой причине она даже не поняла, что это вошел вовсе не Петя. Выбивая зубами, как кастаньетами, свое прощальное «фламенко», – а прощальное потому, что уже чувствовала – экзамен провален, – она пролепетала сквозь стук зубов:

– Петя, только пожалуйста, пожалуйста, осторожно, не делай мне больно!

Саша молча положил свою руку на ее руки, сомкнутые в невскрываемый замок над тем местом, что представляло с ее точки зрения единственную ценность, которую она могла бы предложить миру.

– Не на-адо, – шепотом прокричала Наташа, и из-под ресниц потекли слезы. – Сюда нельзя, нельзя, ну, пожалуйста.

Шурец смущенно и сострадательно хмыкнул и убрал руку.

– И сюда нельзя, – Наташа одной рукой показала на свой рот, продолжая второй защищать бастионы своей невинности. И дальше, торопливо: – Вот только сюда нельзя и сюда, – а в остальном делайте со мной, что хотите.

– Так это ж выходит, никуда нельзя. И что же остается? – сочувственно промолвил Шурец, раскрывая временное инкогнито.

Наташа, услышав не тот голос, приоткрыла глаза и увидела не Петю, а Сашу, которому все это было почему-то не смешно.

Наташа резко поднялась и зачем-то скрестила руки на груди, которую закрывать было вовсе не обязательно.

– А ты, а вы… почему? Вы зачем здесь?

– А меня Петя вместо себя прислал. Я тоже могу дать тебе пропуск.

– Правда? А вы дадите? Хотя… Я ведь ничего не сделала. Я… Я боюсь… – и она снова собралась заплакать.

– Да ладно, – с болью за обнищавшие девичьи идеалы промолвил поэт, – если тебе так хочется получить пропуск к Сёмкину, ты его получишь. Тем более что ты сегодня столько старалась для этого.

– Не, точно? Да? Без фуфла? – Наташа снова возвращалась от истинной себя в реальный мир молодежного обезьянника. – Без фуфла?

– В натуре. Не сомневайся, – скорбно усмехнувшись, ответил Саша. – Одевайся, замерзла уже. Я попрошу Петю выписать тебе пропуск в твой Рай. Просто так. На халяву.

– А зачем вы это делаете? – подумав, спросила Наташа.

– Наверное, чтобы ты хоть однажды почувствовала, что не все люди скоты.

– Ну, улет! – отреагировала Наташа.

Он вышел в коридор.

– Пошли, – сказал он Пете, который уже успокоился к этому времени.

– Ну как? – спросил Петя. – Отпад, да?

– Еще какой, полный отпад и еще прикол…

– Во-во, точно, прикол. На что она рассчитывала, лягушка: «Туда нельзя, сюда нельзя», – стуча зубами, он передразнил Наташу. – А куда можно-то? Ну облом! Время только потеряли.

– Да брось ты! – сказал Шурец. – Ты там уже от баб устал, а здесь развеялся, посмеялся, все-таки польза.

– Вообще да, – согласился Петя. – Пошли?

– Пошли.

И они пошли обратно на палубу, оставив двух Наташ, одна из которых пожертвовала личным счастьем ради подруги, в радостной иллюзии победы, добытой нелегкими усилиями и преодолением себя. Наташи еще не знали, что затянувшаяся шутка ничем не кончится, что шоу-группа утром улетит в Москву и пропуск окажется простой фальшивкой.

А между тем пора было Саше найти Виолетту, а Пете вернуться к Анжелике, которая обязана была заплатить за любовное коварство.

Оставим пока в покое побочную линию этого повествования – Петю с Анжеликой, и сосредоточимся на главной, ибо наступает момент, когда биография девушки Виолетты могла бы развернуться в другую сторону – к Поэту, к любви, к желанию отдать, а не взять, словом, ко всему тому, что не позволило бы ей двигаться по фатальному пути к Бабе-яге. Посмотрим, что из этого вышло…

Приятная собеседница была у Гарри все это время. Есть девушки, обладающие таким, знаете ли, врожденным тактом или, как посмотреть, феноменальной способностью к конформизму… или компромиссу. Есть девушки, которые умеют очень хорошо, внимательно, понимающе слушать мужчину, и изредка, скупо, но очень точно, подавать именно те реплики, которые он хотел бы услышать. В том случае, конечно, если она хочет мужчине понравиться. Это фантастическое чутье подсказывает ей всегда, как вести себя и с мужчиной, который хочет любви, и с мужчиной, которому достаточно уважения. С Гарри Абаевым был как раз вариант второй. И он на протяжении последнего часа не переставал удивляться, как эта юная особа хорошо понимает его цели и способы их осуществления. Он рассказывал про все и показывал новые песни группы, а она кивала там, где надо, улыбалась именно в тех местах, где следовало, и настолько попадала в яблочко, что Гарри становился все откровеннее. Все напоминало исповедальные разговоры в купе поезда, где случайные попутчики за бутылкой, испытав моментальный разряд взаимной симпатии, начинают ни с того ни с сего рассказывать друг другу такое, чего никогда не отваживались бы поведать даже самым близким. Почему? Зачем? А может, как раз потому, что завтра на перроне скажут друг другу «до свидания», смущаясь слегка за рассказанное ночью, и больше никогда не встретятся, несмотря на то что утром формально обменяются телефонами? Или такого рода выплеск хоть иногда необходим?

Точно так происходил диалог Гарри с Виолеттой, который большей частью шел в режиме монолога Гарри. Короче, ему было очень приятно, и даже до такой степени, что он отважился показать Вете сокровенное – несколько своих песен, которые хотел выпустить в свет поначалу анонимно, чтобы группа их спела, а потом, если будет успех, обнародовать, кто написал такие чудные слова и музыку. Он не сказал Вете – чьи песни, а просто поставил запись, но настолько жадно всматривался в Ветино лицо, ища на нем следы одобрения или, наоборот, неприятия, что Вету чутье и тут не подвело. После первой же лирической песни она потрясенно покачала головой, мол, ну надо же! Бывают же шедевры, а мы о них ничего не знаем. И потом протяжно выдохнула: да-а-а! Сформировать такую реакцию ей было непросто, так как у поэтического дилетанта Гарри там встречались, например, слова: «…и твоя раскосая улыбка», а Вета, читавшая много хороших книг, любившая Ахматову, да что там далеко ходить, уже познакомившаяся с тем, как сочиняет Саша, – могла «раскосую улыбку» квалифицировать только как улыбку после тяжелого инсульта. Но тем не менее реакцию Вета выдала единственно верную, и очарованный и обманутый Гарри завел ей и вторую свою песню, и третью. И всякий раз было «ах» и «как хорошо», и очень заинтересованное: «А чье это? Кто это написал?» Кто, мол, этот гений, почему не знаю?

Но и всему хорошему когда-то наступает конец, и пир тщеславия был прерван стуком в дверь и появлением Саши, который пришел сказать Гарри «спасибо» и Виолетту забрать, чтобы провести с нею даже не ночь, а утро любви, единственное в их жизни утро, о чем Саша пока не догадывался, ну а Виолетта, разумеется, знала заранее, предполагая, когда Саша заснет, исчезнуть из его жизни навсегда. Но, отметим еще раз, она могла бы и передумать во время их близости, в то время, когда становилась женщиной, что-то ведь могло произойти в сознании, переворот какой-то. Она ведь могла и влюбиться по-настоящему и забыть про свой дурацкий генеральный план – соблазнение отчима Герасима Петровича! Ведь могла бы, могла! Бывает же, что возникает любовь, которая разгорается с сумасшедшей силой от одного сознания того, что на нее отведены считаные часы и предстоит расставание, скорее всего навсегда. А чего же она всё-таки хотела? Мимолетной, легкокрылой связи с талантливым, романтичным, симпатичным и влюбленным молодым человеком. И пусть с ней останется только вкус его губ (он ей понравился еще тогда, перед кораблем), а также воспоминание о его стихотворной импровизации ради нее и о том, что этот достойный человек был первым в ее жизни мужчиной. И все! Продолжения не надо! Она, подготовленная уже, вооруженная до зубов своим новым знанием, полетит на «Ту-154» к своему Герасиму Петровичу, которого сведет с ума, уничтожив по ходу нелюбимую мать.

И все же, все же, может, она передумает, может, не использует Сашу так практично и утилитарно, может, быстротечность и безнадежность того, что между ними будет, если будет чисто и естественно, сделают ее хотя бы на время безрассудной, безоглядной, мечтательной, наивной, лишенной холодного бездушного расчета, скучного рационализма. Думай, Виолетта, думай, но еще важнее – чувствуй, чувствуй хоть что-нибудь, когда вы с Сашей, взявшись за руки, идете к его каюте, а ты оценивающе и вместе с тем удовлетворенно смотришь в его несчастные влюбленные глаза.

Но вначале надо было пройти палубу, и Саша вел Виолетту через всю тусовку гордо и с некоторой долей тайного тщеславия. Саша в белом костюме с негласно коронованной королевой палубы шел, как лауреат, по звездной дорожке кинофестиваля. Тут было чем гордиться: Вета сейчас была необыкновенно хороша, и сознание того, что на нее все смотрят если не с восхищением, то с несомненным удовольствием, делало ее еще более влекущей, кокетливой, грациозной. Знакомый кинорежиссер, очень вежливо спросив разрешения у Саши, задержал Виолетту с неуместным сейчас деловым предложением – попробоваться в свой новый фильм. Саша вежливо отошел и ждал ее в конце палубы. Он видел, как она, улыбаясь, отрицательно покачала головой, попыталась уйти. Режиссер еще что-то темпераментно говорил, видимо, убеждая, Виолетта опять улыбнулась, покачала головой, извиняясь, пошла сквозь все взгляды к Саше и встала рядом. И так они постояли с минуту, глядя друг на друга перед последним шагом, который, в сущности, был уже не столь важен для Виолетты и несуществен даже для Саши, потому что с ним и так уже все произошло, он уже испытывал головокружительную и странную смесь гордости, растущей мелодии внутри будто из старого, волшебного фильма Клода Лелюша «Мужчина и женщина» и какого-то горького ликования от того, что такое возможно, но лучше в его жизни, чем эта минута, уже не будет.

Виолетта же хотела вновь почувствовать ту самую детскую тоску по романтическому приключению, да и по самому детству, которое сейчас должно уйти окончательно. Короче, – вызвать в себе чувство, соответствующее моменту. Ей удавалось это отчасти. Ведь всё должно быть красиво, а не абы как…

Вот так они стояли у края палубы на виду у всех, держась за руки и, словно приговоренные, которые в последний раз смотрят на солнце, впитывали глазами друг друга. Тут надо сказать, что Сашина интуиция тоже была не из худших, он почему-то знал, предчувствовал, что тривиального обмена телефонами и продолжения романа-романса в Москве не будет, что-то случится, что-то помешает, поэтому смотрел на нее тоже невесело, тоже будто прощаясь, хотя и с улыбкой. Грустная поэтика любви – это особенность нашего национального характера. Должны быть проблемы. У нас, даже если нет реальной проблемы – ее нужно выдумать. Тогда любовь воспылает особенно ярко.

– Красивая пара, – сказал кинорежиссер своей спутнице.

– Да, – отчего-то вздохнув, ответила та.

Гром оваций пассажиров и экипажа в финале этого микроспектакля. Ну, оваций не было, конечно, но внезапно притихшая палуба, глядящая на наших героев, свидетельствовала о том, что описываемый кадр людей зацепил, что все пока было благородно и правильно, что в создаваемом ими ноктюрне диссонанса не было. Повернувшись, Саша обнял Виолетту, и они медленно двинулись прочь с палубы, оставляя зрителей под легким наркозом увиденной красоты и недосягаемо высоких отношений.

Подошли к каюте. Саша, продолжая неотрывно глядеть на Вету, достал ключ из кармана белого пиджака. Ловкость и органичность этого жеста напоминала об артисте Бельмондо в таком же пиджаке, который всегда демонстрировал понты с непередаваемым изяществом. У Саши, однако, понтов и в мыслях не было. Просто-напросто все должно было продолжаться грациозно и пластично, а если бы он рылся по карманам в поисках этого самого ключа, это внесло бы в финальный аккорд лишнюю и даже смешную ноту. А смеяться в преддверии или во время такого серьезного действа, которое они собирались совершить, – это риск разрушить все к чертовой матери.

Что-то тем не менее все-таки помешало. Это «что-то» было неожиданным для обоих и довольно неприятным. Бывает, знаете ли, такой психический эффект или лучше – дефект у мужчин, и чаще всего у мужчин с ненормально тонкой душевной организацией, что когда они слишком хотят, слишком влюблены, слишком долго ждут и готовятся к предстоящему акту, да к тому же начинают вдруг опасаться, что у них не все получится как надо, что они опозорятся перед королевой своего воображения, – то у них ничего и не получается. Во всяком случае – в первый раз. Вот этой самой участи не избежал и наш герой.

Саша лежал на спине, с тоской и смущением глядя в потолок и не зная, что сказать, и что вообще говорят в таких случаях, так как у него такое случилось первый раз в жизни. И вот тут-то Виолетта обнаружила такой постельный талант и такт, который оказал бы честь любой опытнейшей куртизанке периода распада Римской империи. Она тихо полежала рядом, молча и тем более ни о чем не спрашивая. Она только осторожно и нежно, едва касаясь, проводила рукой вдоль его тела, то ли лаская, то ли утешая, но ни слова не говоря. И первыми словами, которые она произнесла, деликатно и шепотом минут через 10, были: «Я тебе помогу, у тебя все получится. Не думай о плохом. Пусть все твое плохое будет моим». Это звучало, как заклинание, как магическая формула, но пора уже сказать, что Вета была ветвью (ах! невольный каламбур!) генеалогического древа колдунов, из чьих сетей она упрямо пыталась вырваться. Но генетический опыт оставался – а куда он денется. Поэтому она прошептала Саше сексуальным контральто именно эти слова, которые немедленно стали производить благотворное воздействие на Сашины непокорные органы внутренней секреции.

Что она дальше делала – описывать не будем, но все в конечном счете произошло. И неоднократно. И бурно, и нежно, неистово и врачующе, горячо и трепетно, предельно откровенно и трогательно наивно, – словом, по-всякому, а если обобщить, то благородно и красиво, как и хотелось. Ничто не было нарушено в этой музыке ночного города, стихов, россыпи звезд и недолгой, как вскрик, любви. Ну были, конечно, фразы, потом, уже у Виолетты-женщины, фразы сомнительные по части вкуса, похожие на штампы профессиональных жриц любви, когда им хочется добавить в отношения с клиентом долю лиризма (они видят, клиент такой, ему это надо) – ну, например: «Ты хочешь растворить меня в себе?» или «Хочешь раствориться во мне? Я сделаю это сейчас, хочешь?».

– Сейчас пока нет, – отшучивался Саша.

– Ты лжешь, лжешь, ты хочешь!

То ли Виолетта что-то подобное видела и слышала в кино, то ли где-то читала и повторяла эту избитую пошлость, но так очаровательно и искренне, что она пошлостью не казалась. К тому же не будем забывать, что героине – неполных 16, что все для нее впервые, и что для её лет такая вдохновенная имитация чувств, в которые она сама почти верила в эти часы, – редкость. Поэтому мелкие вкусовые проколы – простительны.

Она ничего не передумала. Все было действительно здорово, но и только. Она, конечно, запомнит мотив спетого романса, но петь его всю жизнь не собирается. Прилипшая мелодия, пусть даже красивая, становится неинтересной. Песенку пора менять. Впереди главная цель – Герасим Петрович. И самолет уже через три часа. И Виолетта постояла, одевшись, над спящим уставшим и счастливым Шурцом, улыбнулась и, открыв лежащий на тумбочке блокнот, написала на чистой странице несколько слов. С нелишним колоритом милой драмы. (Кстати, почему «мелодрама»? Гораздо правильнее было бы «мило-драма». Драма, но милая такая, не травмирующая.) Слова располагались по всем законам жанра в нижеследующем порядке: «Спасибо. Я тебя никогда не забуду. Прощай». Потом, подумав, она красиво начертила P. S., затем капнула на страницу навернувшейся слезой (для чего пришлось послюнявить палец и слегка размазать буквы) и приписала: «Тут есть место для тех самых стихов обо мне и о нас, я прочту их в каком-нибудь журнале и сразу пойму, что ты меня не забыл». Затем быстро вышла и осторожно, чтобы не разбудить очарованного Поэта, прикрыла за собой дверь каюты.

На палубе уже никого не было. Лишь в дальнем углу сидели буквально засыпающий Петя и откровенно скучающая Анжелика. Они разговаривали. Только разговаривали, причем было очевидно, что беседа умирала. Никого Петя сегодня не попробовал, никому доступ к телам солистов знаменитой группы не дал, не успел, устал. Заниматься Анжеликой уже сил не было. И ее не опробовал, несмотря на то что какое-то время думал даже, что влюблен, и хотел отомстить… Шутка Гарри Абаева обрела под утро свой подлинный статус – шутка, да и только, но Петя так устал и опьянел, что ему было уже все равно. Он побыл директором-распорядителем трех десятков женских тел несколько часов, такого у него никогда не было и вряд ли будет, и он тоже запомнит это на всю жизнь.

– Где Шурец? – спросил Петя.

– Спит, – ответила Виолетта и, строго глядя на школьную подругу: – Пошли, что ли? Самолет скоро.

– Подожди, – вяло возразила Жика, – мы же спать идем.

– Нет, за вещами и сразу в аэропорт.

– Как в аэропорт? Мы же завтра летим. – Жика серьезно думала, что билеты на завтра, и она еще успеет пообщаться с первейшей целью своего путешествия – с Володей Буфетовым.

Но билеты были у Виолетты, и она точно знала, когда им лететь.

– Пошли, пошли, – сказала она, – не надо тебе уже ничего, пошли.

Взяла Анжелику за руку и, даже не прощаясь с Петей, повела ее, покорную и разбитую сегодняшней ночью, к пароходному трапу. А Петя только минут через пять понял, что остался на палубе один. Он огляделся, увидел, что никого нет, устало и апатично матюгнулся, налил себе остатки виски из бутылки Гарри, выпил залпом и вдруг неожиданно для себя пьяно заплакал от обиды, одиночества, от внезапно прострелившего его прозрения, – что он никому не нужен, что ни одна девушка с ним так и не осталась, что он такой невезучий, некрасивый…

Ничего, и это пройдет, и будет Петя завтра, нет, уже сегодня, нужен вновь и группе, и газете, и другу Шурцу, и девушки снова будут, и выпивка бесплатно, словом, жизнь пойдет, как и шла, а этот прострел в измученной новыми впечатлениями душе – забудется, зарубцуется так плотно, будто его и не было никогда.

Глава 11

О Герасиме Петровиче и его тайных пристрастиях

А между тем ничего не подозревающий о том, что его ждет, Герасим Петрович мирно жил в Москве, занимался своим скромным бизнесом, и все шло как обычно. Он был похож на спокойно живущий Перл-Харбор перед атакой японских камикадзе. За одним исключением: Виолетта в отличие от камикадзе сама погибать вовсе не собиралась, она хотела только поразить цель и улететь потом целой и невредимой. Он изредка занимался привычным сексом со своей женой, мамой Виолетты, вспоминая при этом, к собственному удивлению, свою приемную дочь. Мы принципиально не употребляем здесь расхожее выражение «заниматься любовью», потому что относимся к чувству под названием «любовь» с несколько большим пиететом, чем авторы этого выражения, и заниматься каким-либо чувством считаем разновидностью паранойи. Вот сексом – другое дело, им можно, как известно, заниматься и без любви. Вот Герасим Петрович и занимался. Сексуальные потребности его были так же скромны, как и его бизнес, как и он сам. Нет, он мог бы, конечно, завести себе любовницу…

Вот тоже пришлось споткнуться сейчас об это слово. Когда говорят «завести любовницу» или «завести ребенка» – это настолько мелко и унизительно для обоих, что просто переворачивает. Это как будто «завести собачку» или у собачки, к примеру, в свою очередь завелись вши. Чем-то необходимо заменить гадкое слово «завести». Ну, например: у г-на N появилась любовница или, лучше сказать, – подруга. Она появилась, а не ее «завели». Она возникла, родилась из пены тайных желаний и надежд, чтобы из этого же материала соткать сеть, в которой потом с щенячьей радостью запутается г-н N.

Так вот, у Герасима Петровича запросто могли бы возникнуть внебрачные связи, но, повторяю, он, во-первых, был скромен и застенчив, а во-вторых, ему было лень. Но Виолетту он вспоминал. Он вспоминал, как взрослеющая девочка на него смотрела, как один раз он заметил, что она подглядывала с недетским любопытством за тем, как они с матерью это делают. А Виолетта, заметим походя, была разочарована однообразием процесса и заранее знала, что у нее-то с Герасимом Петровичем все будет по-другому. Он вспоминал, какой уже совсем красивой девушкой она поехала на юг, как она многозначительно попрощалась с ним, как она, якобы случайно, назвала его Герой, а потом смутилась и извинилась, и еще многое другое вспоминал Герасим Петрович, не заходя, однако, далеко в своих воспоминаниях. Виолетта, как персонаж, не входила в палитру сексуальных грез Герасима Петровича, поскольку он считал себя с некоторых пор человеком высокоморальным и старался поступать хорошо.

Суть в том, что после сорока многие люди начинают подумывать об устройстве своей загробной жизни. Пора. Вдруг там и вправду что-то есть, а я столько уже нагрешил! И начинают регулярно ходить в церковь и соблюдать все посты. Но живем-то мы на Земле, а не в ноосфере, живем нашей вполне земной жизнью в данный нам отрезок времени. Устраивать в отведенное тебе время этакие качели – грешить и каяться, а потом, покаявшись, снова грешить и снова каяться и возводить это чуть ли не в жизненный принцип – дело сомнительное, вызывающее, по меньшей мере, иронию и недоверие. Земная жизнь с ее неизбежными грехами, вероятно, испытание своего рода, тест Создателя для каждого из нас на архаичные понятия «совесть» и «порядочность», которые сегодня и звучат-то скучно, педагогично и занудно. Какая к черту (вот именно!) порядочность, когда вокруг столько смешного, увлекательного, манящего, словом, всего того, что по кайфу. Банальная до оскомины мысль о том, что многое, если не все, зависит не от того, сколько раз ты сходил в церковь, а от того, что ты в своей земной жизни сделал или чего не сделал, может, потому и банальна, что верна?.. Несколько поколений людей, воспитанных и живших в атеизме не по своей воле, все они теперь в аду, что ли? Ведь среди них встречались безупречно чистые и честные люди. По соблюдению всех библейских заповедей (а в Библию они никогда даже не заглядывали) они могли бы дать 100 очков вперед большинству сегодняшних примерных прихожан. Интересно, простил им господь их невольный атеизм или нет? А вот эта полумера – грешить и каяться… Хотя ведь это еще надо учесть – как, насколько грешить и глубоко ли раскаиваться, а то что же получается: человек вчера убил троих на бандитской разборке, а сегодня, помахивая полукилограммовым золотым крестом на соответствующей цепи, пришел причащаться и просить у бога прощения, чтобы завтра сделать то же самое?

Герасим Петрович страшно не грешил, он грешил мелко, не делая при этом никому вреда. Ну сходил пару раз в казино, ну воспользовался несколько раз услугами гостиничных путан. Ну вот, например, съездил недавно по делам в Петербург, а в гостинице возле вокзала в его одноместном номере вечером через каждые пять минут раздавались звонки и приятный женский голос осведомлялся: не скучно ли ему одному и не хочет ли он провести время с девушками, не тянет ли его развлечься. Герасима Петровича до поры и не тянуло, но секс с женой с некоторых пор превратился в такое унылое, механическое действие, что он однажды сломался и на призыв откликнулся.

Дело было так. Как-то в один из одиноких вечеров у телевизора ему под дверь подсунули рекламный листочек с обычными предложениями, но с добавлением в конце заманчивого слова «Всё!». Герасиму Петровичу ужасно захотелось узнать, что такое «Всё!» в сфере секса. Он ведь знал только два способа, причем один из них только по рассказам более опытных товарищей, а второй – на практике со своими немногочисленными партнершами, в числе которых была и жена. Да и в этом втором он в принципе знал только две позы, поэтому обогатить свое знание если уж не «всем», то хоть чем-нибудь дополнительным ему очень захотелось. На рекламном листке была даже не фотография, там был рисунок с изображением жуткой бабы с огромными ляжками, неправдоподобно толстым задом и размалеванным лицом, сидящей в похотливой позе мартовской кошки, готовой на все с любым котом за любой водосточной трубой. Короче, нарисованная девушка, что называется, была на любителя. Но не в ней было дело, а в подкупающем названии организации, обещающей клиентам это самое «Всё!». Название организации было напечатано внизу, скромно, но весело: ТОО «Шалунья» (то есть «товарищество с ограниченной ответственностью»). Герасиму Петровичу тогда до зуда, до онемения конечностей захотелось повидать одну из «шалуний» и попробовать чего-нибудь из области «Всё!», а чего не попробовать, то, возможно, спросить у нее за те же деньги. И он позвонил по указанному телефону, впервые переступив порог своей нравственности.

– Вам поспокойнее или потемпераментнее? – спросили там.

Тоже дама с приятным, интимным таким голосом, но, судя по всему, не практикующая, а просто телефонный координатор, диспетчер, отправляющая девушек на задания по адресам.

– Ну-у, – растерялся на несколько секунд Герасим Петрович. – Наверное, все-таки темпераментную.

За эти несколько секунд ему пришло в голову, что темпераментная может предложить по части «Всё!» больше, чем флегматичная. Мудрое решение, но только в том случае, если бы темперамент оказался подлинным, а в данном случае рассчитывать на это со стороны Герасима Петровича было наивно. Но… опыта-то не было, что ж тут поделаешь. Уже через двадцать минут в дверь постучали, и бритоголовый джентльмен в кожаной куртке поверх спортивных штанов с весьма заспанным видом напомнил Герасиму тариф, взял у него деньги за час гарантированных удовольствий, сказал, что ровно через час ее заберет, и закрыл за собой дверь. Герасим Петрович за эти 20 минут успел сбегать в буфет и принести бутылку шампанского и два апельсина.

– О-о! – обрадовалась девушка. – Мы еще и выпьем.

Девушкой, впрочем, назвать ее можно было, будучи человеком весьма неприхотливым. Возраст ее колебался где-то в диапазоне от 30 до 40, но густой слой косметики не позволял догадаться поточнее. Лицо было, наверное, когда-то симпатичным, но теперь усталость от жизни, от изнурительной работы без выходных, да и конкретно от сегодняшнего вечера, когда несколько комнат того же отеля были уже обслужены, – давала себя знать. Но фигура-а-а! Фигура у нее была что надо! Она отвечала всем журнальным стандартам и намекала на вполне добропорядочное начало ее «творческой» жизни – быть может, модели или даже танцовщицы, актрисы, скатившейся на дно жестокой рыночной жизни.

Тем не менее надо было выполнять пожелание клиента насчет темперамента. А его не было. Значит, необходимо было его хотя бы сыграть и так, чтобы клиент поверил. А таланта тоже не было. Вернее был, но и он сейчас устал. Поэтому получилось следующее. Томно прикрывая глаза с длинными наклеенными ресницами, она сделала попытку прорычать, как раненая пантера:

– Ну-у, раздевайся же, мой сладкий.

Затем максимально широко распахнула глаза, выстрелила в него взглядом, от которого Герасиму стало даже как-то не по себе, и одним мгновенным движением сбросила с себя длинное облегающее платье.

– Ну, давай же, любимый, – продолжала она хрипло рычать, уже не сводя глаз с Герасима Петровича и как бы обещая растерзать его в постели в пух и прах буквально через несколько минут; будто при первом же взгляде на него ею овладела такая бешеная страсть, что она уже не в силах управлять собой.

В исполнении тут был явный перебор, но она считала, что для начала неплохо, тем более что время дорого, а Герасим Петрович внешне ей даже понравился. Он был красив, даже прекрасен по сравнению с предыдущим юго-восточным клиентом, толстым, лысым на всю голову, но зато с обильной компенсацией растительности на все остальное тело. Он был покрыт густой шерстью от шеи до ступней ног, так что она час назад переспала будто с обезьяной. Она содрогнулась, вспоминая, и вновь сосредоточилась на Герасиме, которого она сейчас удовлетворит, не только не испытывая никакого омерзения, а скорее, наоборот: ей будет даже приятно.

Хищница в кружевном черном белье взволновала Герасима, и ему не терпелось приступить. Однако страсть страстью, пусть даже и фальшивой, но специфика работы требует соблюдения определенных правил, поэтому дама, вдруг перестав рычать и сверкать глазами, просто и деловито спросила:

– Резинка-то у тебя есть?

– Какая резинка? Жевательная? – растерялся Герасим.

Даму это рассмешило.

– Презерватив, дурачок. Ну ладно, я сама поищу, – и стала рыться в своей сумочке. Нашла и собралась уже было рвать обертку, но потом, о чем-то подумав и решившись, видимо, на нарушение гигиенических норм, спросила: – Ты женат?

– Да, – ответил честно Герасим, уже обнимая ее с растущим нетерпением.

Она испытующе еще раз посмотрела на него и решила поверить, поэтому спрятала обратно в сумочку атрибут своей трудовой деятельности и произвела тут же с Герасимом первую акцию, которая теперь столь широко распространена, что уже может считаться традиционной, хотя традиция эта, говорят, пришла к нам из любвеобильной Франции. А вот классическая акция, уходящая корнями далеко за первобытнообщинный строй, должна была быть второй. Но между ними был еще интервал для передышки, в час можно было уложиться, оставалось время и на беседу, тем более что страстный Герасим от первого в его жизни, необычного секса пронесся до состояния половой экзальтации аж секунд за 30.

– Вот это да, – восхищенно сказал Герасим Петрович, гладя по волосам мастерицу международного класса.

– Понравилось? – с профессиональной гордостью спросила она.

– Еще как! – искренне похвалил Герасим Петрович. – А как тебя зовут-то? – догадался он спросить, хотя мог бы спросить до, а не после.

– Лаура, – почему-то вызывающе глядя на него, ответила она.

– А меня, – он помолчал, смущаясь, как и всякий раз, когда произносил свое имя, – Герасим… Петрович, но можно просто Гера, – поспешно добавил он.

Лауру имя Герасим не развеселило, она даже не улыбнулась, и Герасим Петрович ощутил за это к ней прилив благодарности.

– А тебя и вправду зовут Лаура? – спросил он.

– Нет, – просто ответила она, – у нас это что-то вроде клички, в нашем кругу на работе у всех выдуманные имена. Вообще-то я Лариса. Лаура – близко, вот и придумали.

– Можно, я тебя Ларисой буду звать? – застенчиво попросил Герасим.

– Конечно, – согласилась Лаура-Лариса, и Герасим Петрович стал ее расспрашивать о вариантах классического секса до тех пор, пока ей не стало легче показать, чем рассказать. Она и показала, сильно возбудив Герасима тем, что распустив волосы, стала ими проводить Герасиму по животу и ниже. Потом, увидев результат, подняла голову, опять посмотрела на него, как заказывали, то есть – зверски и демоническим шепотом, вновь переходящим в рычание, осведомилась: – Ты хочешь раствориться во мне? Хочешь? Я сделаю это сейчас!..

– Да-да! – почти выкрикнул Герасим, хотя перед вторым фрагментом их близости он стал уже немного побаиваться хищной «шалуньи». «Раствориться» он, конечно, хотел, но все же не до такой степени, как она грозилась.

Вот тут хочется отметить, что «раствориться во мне» – совсем не повтор, ускользнувший от внимания автора. Это принципиально. Контингент, населяющий этот роман, может несколько озадачить и даже разозлить нормального добропорядочного человека. Конечно, сплошные путаны, развратники, пьяницы, фанатки и прочие. Не забывайте, однако, что все происходит в наше реальное время, а наша реальная действительность бывает куда острее и гаже. Вы телевизор-то посмотрите, криминальную хронику, эстрадных звезд послушайте – что они говорят, или на улицу пойдите ночью, и вы поймете, что описываемые здесь люди и события – просто «Приключения Чипполино» по сравнению с этим. Ну а кроме того, мы тут пытаемся рассказать историю о Бабе-яге, а не о протопопе Аввакуме. А Яга живет где? А? Вспомнили? В дремучем лесу, а не в оранжерее! А в дремучем лесу, в свою очередь, обитают разные, не всегда приятные, твари. Теперь понятно? Тогда продолжим.

В общем, Герасим Петрович всего лишь за один неполный час научился стольким интересным вещам, что ему захотелось продлить такое полезное общение еще на столько же и доплатить куратору «шалуньи», который за ней приедет, то, что полагается. Все, однако, оказалось не так просто. Ровно через час, минута в минуту, в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, в комнату ворвался исполняющий совместные обязанности шофера, кассира и телохранителя тот самый внушительный мальчик в кожаной куртке, которого Герасим Петрович уже имел счастье видеть. Причем понятие «телохранитель» в данном случае обретало абсолютно прямой смысл: он весь вечер и ночь охранял вполне определенное тело, приносящее прибыль процветающей фирме «Шалунья». Он с порога так и сказал:

– Так, Лора, быстро собирайся и поехали, тебя Вагиз ждет, двойной тариф платит, конкретно.

На «растворенного» в Лауре Герасима он даже внимания не обратил. Герасим тем не менее попытался напомнить быку, кто здесь хозяин:

– Минуточку, минуточку, я хочу продлить…

– Заткнись, понял, – крутой мальчик слегка двинулся в сторону Герасима и сделал ему козу стандартной в его среде распальцовкой. – Нет у нас минуточки, поэл, ты че, не слышал, в натуре, Вагиз ждет.

Он сказал это так, будто весь мир знает того, о ком идет речь, и Герасим должен испытывать трепет при одном только упоминании его имени. Поэтому Герасим, если и не «поэл», то во всяком случае попытался понять, чем ему грозят возражения.

Но тут неожиданно на его стороне выступила Лаура:

– Не поеду! – вдруг завизжала она. – Хватит! К этому грубому скоту! Он по-нормальному не умеет, извращенец, не хочу! – кричала она и даже топала ногами, не забывая, впрочем, одеваться при этом.

– Ты че, в натуре, охуела? – простодушно спросил качок, слегка отступив от Герасима Петровича. – Тебе же сказано, дуре, двойной тариф.

– Минутку, – опять возник Герасим Петрович, – может, я тоже двойной заплачу. Я хочу еще на час.

– Так тебе, фраер, тогда тройной придется платить, и я еще что-то должен придумать, чтобы Вагиз меня не пристрелил моментом, чтобы я хоть чего-нибудь мог вякнуть, когда приеду пустой.

Герасим замолчал, прикидывая, потянет он эту сумму или она ему сейчас не по карману.

– Вовчик, ну можно, я не поеду, – хныкала Лаура, – он же сказал, что заплатит, – кивнула она в сторону Герасима и посмотрела на него с робким упованием на лучшее, то есть как на более приятного клиента. Почти с любовью посмотрела.

Это окончательно сломило Герасима и заглушило его финансовые колебания. Рассудок был послан подальше. И Герасим гордо и благородно сказал:

– Я заплачу две с половиной ставки.

– Да пошел ты, – презрительно обронил Вовчик. – Вагиз мне таких навешает из-за тебя, окурка замусоленного. – Потом крепко уцепил девушку за руку и сказал: – Пошли, Лора, зачем тебе лишние проблемы? Пошли, пошли, – и стал подтаскивать ее к двери.

И тут Лаура в агонии последнего протеста вновь завизжала и стала вырывать руку из железной клешни упертого Вовчика.

– Не трогай меня, пусти, пусти-и-и!! – потом все-таки вырвалась, отскочила к столу и, выхватила из своей сумочки бритвенное лезвие.

Дело принимало уже опасный, криминальный оборот.

– Уйди отсюда! – в истерике надрывалась Лаура. – Возьми у него деньги и уходи. Уйди щас же!! Или я пойду в ванную и вскрою себе вены!! Я чисто конкретно тебе говорю! – кричала она, переходя на понятный Вовчику язык и угрожающе размахивая бритвой.

– Чисто у тебя не выйдет, профура, – отмахнулся Вовчик, – давай, давай, иди в ванную, только не забрызгай кровью… как прошлый раз…

Настала минута, когда Герасиму Петровичу следовало испугаться. Он и испугался, потому что эта сцена могла черт знает чем закончиться.

– Хватит! – сказал он решительно. – Я заплачу тройной тариф, только уйдите еще на час, – почти просительно обратился он к Вовчику.

– Ладно, – помявшись, произнес тот, – давай деньги, но ровно через час… – и Лауре: – Ровно через час, поняла? Хочешь ты или тебе это западло, никого не колышет, у тебя работа такая, все равно потом поедем к Вагизу. А сейчас я поеду от него отмазываться…

И только наутро, когда проснулся с сытой, довольной улыбкой на лице, Герасим Петрович, обогащенный свежими и удивительными постельными знаниями, когда уже завтракал в гостиничном буфете калорийной питательной яичницей с ветчиной, столь необходимой ему сейчас для восстановления сил, он в какую-то минуту оцепенел, не донеся до рта вилку с куском ветчины. Его посетила чудовищная по своей простоте и циничной логике мысль, что его накололи, сделали, как распоследнего ушастого фраера, что вся драматическая, эффектная сцена была разыграна двумя специалистами только для того, чтобы выкачать из него тройной тариф, и оказалась не только эффектной, но и эффективной. Они достигли своей цели легко и не теряя темпа. Лаура-Лариса забыла свою истерику ровно через три секунды после ухода Вовчика, слишком быстро успокоившись и приступив к своим прямым обязанностям. Но он тогда этого не заметил и не оценил правильно, он чувствовал себя в ту минуту практически рыцарем, спасшим несчастную женщину хоть на час от когтей кровожадного извращенца Вагиза. А сейчас, на полпути ветчины ко все еще открытому рту, его вдруг осенило, что никакого Вагиза скорее всего не существовало в природе, что он был лишь катализатором, ускорителем процесса отъема нужных денег. А бритва тоже была заранее приготовлена, чтобы при случае разводить таких лохов, как он.

– Ну что ж, – примирился с судьбой Герасим Петрович, – за опыт тоже нужно платить. Причем опыт не только сексуальный, но и житейский. В следующий раз меня на такую повидлу не купишь, – уже окончательно успокаиваясь, подумал Герасим Петрович и отправил ветчину по назначению.

Назавтра он уезжал в Москву, а еще через несколько дней из Севастополя возвращалась Виолетта, и ничего еще не зная о ее сугубо женских замыслах насчет него, но подсознательно мечтая о ней, он тут, в Петербурге (случайно получилось так) подготовился к их встрече. Он уже не был примитивным постельным тюфяком, который мог разочаровать девушку в первый же раз. Хотя, впрочем, и Виолетта в этом вопросе была уже не новичком. Судьба режиссировала их неизбежное соединение и готовила все так, чтобы они друг другу соответствовали. Душевная травма грозила в результате одному только Герасиму Петровичу. «Убегай, если хочешь, чтобы тебя любили», – заметила как-то Мэрилин Монро, а уж ей-то, как никому другому, можно в данном вопросе доверять. Виолетта этого высказывания не знала, но интуитивно вела себя так же. Ей с детства запомнилась сказка «Колобок», который и от бабушки ушел, и от дедушки ушел, но она ведь знала, чем для колобка все закончилось, и себе такого финала биографии вовсе не желала и была уверена, что обхитрит всех, кто встретится ей на жизненном пути. Обоснованная ли это была уверенность, нет ли – увидим. А сейчас вернемся в Москву вместе с Герасимом Петровичем, в их семью.

Глава 12

Колдовской клан и магическое братство

Пора уже поговорить и о матери, и о ближайших родственниках, и вообще о том самом колдовском клане, в котле которого с детства варилась девушка Виолетта, и о том, почему она пыталась вырваться оттуда всеми своими силами, хотя противостоять столь мощному влиянию было очень трудно, точнее – почти невозможно. Начнем хотя бы с того, что акт дефлорации, то есть – потеря девственности, должен был происходить под контролем клана. Это был традиционный обряд, ритуал, нечто языческое и неизбежное. Первым в жизни мужчиной мог быть человек, девушке даже вовсе незнакомый, но непременно из этой же среды, лучше всего – черный маг. Надо сказать, что все они делились на магов черных и белых, хотя непосвященному человеку разница не очень заметна. Почти все действовали от имени бога, хотя права на это никакого не имели. Но поскольку имя господа, имя Христа авторитетно даже для отпетого атеиста, то клиентура магов при виде икон, окружающих их, начинала испытывать к магу доверие. С именем дьявола было бы сложнее, и размеры клиентуры сильно бы сузились. Не всякий готов заложить душу ради временного исцеления или успеха в любви и делах. Распознать обыкновенному человеку, чьей крышей пользуется маг или экстрасенс, очень непросто, хотя при некотором напряжении внимания – можно. Ведь если они в своих рекламных газетных объявлениях готовы буквально на все: хотите – отворот, хотите – приворот; погубить соперницу – да, пожалуйста; чтобы кто-то заболел – да нет проблем. «Верну любимого навсегда, Ваш любимый приползет на коленях и будет просить пощады. Гарантия 1000 %. Результат – немедленно». Где они берут такие цифры?! 100 % всегда считалось пределом! А тут – у кого 500 %, у кого – 1000 %. Одни эти проценты могли бы насторожить, но доверчивость, жгучее пугливое любопытство и лень (поскольку результат обещают сразу, без усилий со стороны клиента) заставляют людей стучаться в двери магов, ясновидящих и обычных шарлатанов.

А уж такие вещи, как, например, приворот, делаются вообще с привлечением вспомогательных средств, таинственных и страшных: там участвуют и земля с кладбища, и подсыпание какой-то смеси в еду любимого, и многие другие, весьма противные мероприятия. Должно же быть хотя бы подозрение, что тут что-то не так, но нет же! Неистовое желание вернуть любимого любой ценой побеждает. И вот, представляете, он действительно в результате приползает к вам на коленях и просит пощады. Он уже ни на кого не смотрит, он целиком – ваш, но вы замечаете, что он уже как бы и не он, он – разновидность зомби, и он уже вам и не нравится даже, а любовь и жажда иметь его рядом куда-то уже улетучились, и вы уже думаете: зачем я это сделала? Разве я такого хотела? А он все ползает, ползает на коленях, уже все колени ободрал, надоел уже до смерти, а все ползает. Но ничего уже нельзя сделать! Ведь сказано: «Навсегда!» 1000 %. Вы можете себе такое вообразить! Вот этот растоптанный червяк теперь – навсегда! Слово пугающее, даже хуже, чем «никогда». Страшная сила, однако, эти маги. Но выбор, во что или в кого верить, всегда есть, и он вполне определенный.

Вот такой черный маг, а проще – колдун, и должен был сделать Виолетту женщиной, когда ей исполнится 16 лет. И не она его выбирала, он был ей назначен ведьмами и колдунами со стажем, близкими и дальними родственниками Ветиной мамы. Именно сильный колдун назначался для такой миссии. Потому, вероятно, что его темная всеохватная сила должна была проникнуть в нетронутую девушку и сделать ее моментально своей, одной из них. Как у вампиров. Укусил вампир в шею, допустим, нормальную девушку, все, готово, она тоже вампир.

До 16-летия оставалось совсем немного, но своенравная Виолетта решила по-другому. Она знала, что ее ждет, но так давно уже ненавидела свою среду и свою маму, всех, кроме случайно затесавшегося туда Герасима Петровича, что еще год назад замыслила побег и решила, что назначенному колдуну с ней ничего не обломится.

Мама ее, Елизавета Васильевна, до сих пор работала в одном из многочисленных теперь центров нетрадиционной медицины с манящим названием «Живительный родник». У каждого целителя там был свой кабинет и свои пациенты, доверяющие только ему, своему целителю, услугами которого уже однажды попользовались и не без успеха, и тогда стали именно его рекомендовать своим друзьям и знакомым. Кабинеты располагались вдоль коридора все на одной стороне, а на противоположной стене висели отпечатанные листки с фотографиями и краткой информацией о каждом целителе отдельно. Целители были на все вкусы. Из листков явствовало, что одна из них широко пользует черную магию и занимается всем вышесказанным – приворотами, отворотами и прочим. Так что, если не страшно, милости прошу, заходите, приготовьте деньги, список тарифов за оказанные черные услуги у симпатичной девушки в прихожей, рядом с компьютером и телефоном.

Другая, очевидно, была целительницей широкого профиля, но подчеркивалось, что она маг белый, которого можно не бояться, она чернокнижием не занимается и с православием вас не поссорит. Третий был астрологом, но и кем-то еще, так что если вам небезразлична ваша судьба, если вы хотите узнать, сколько вам осталось жить или когда сдохнет ваш враг (кстати, фото врага с собой?), платите и стучите в крайнюю дверь слева. Сказочная логика всего интерьера «Живительного родника» требовала, конечно, чтобы были еще несколько дверей с табличками завлекательными и вызывающими алчное детское любопытство: скажем, «Кикимора», «Домовой», «Упырь» и дни приема. Список можно было бы продолжить, героев мирового фольклора еще множество, однако лучше всего было бы ограничиться всего одним кабинетом с неопасной и привлекательной табличкой «Волшебник». Ну и хорошо бы еще аквариум где-нибудь в конце коридора и возле него скромное объявление: «Золотая рыбка. Три заветных желания». Удочки оставлять при входе.

Мама Елизавета Васильевна работала тут давно в должности белого мага широкого профиля. У нее многое получалось, она обладала реальной силой и видением, к ней приходило много народу, и, бывало, она засиживалась на работе допоздна, что давало возможность Вете вести себя свободно и независимо. Но временами Вета все же захаживала в «Живительный родник». Во-первых, мама старалась ее приобщить к делу с детских лет, а во-вторых, ей самой было любопытно. Мама объяснила как-то, что у каждого человека есть биополе, а у избранных, вот как у них, очень сильное биополе. Поэтому Вета не удивилась, когда в кабинет матери зашел очередной соискатель должности в «Роднике» и сказал…

Нет! Прежде надо ввести вас в курс дела и объяснить, что вокруг «РомкА» вообще и «Родника» в частности толкалось множество шарлатанов… А-а!! Вы же еще не знаете, что такое «РомкА»! Сейчас-сейчас… Рассказываю. Все они несколько лет назад объединились в своего рода профсоюз, в организацию, имеющую невинное название «РомкА». Только не подумайте, что «РомкА» – уменьшительно-ласкательное производное от имени Роман, это аббревиатура, которая расшифровывается следующим образом: Российская организация магов, колдунов и астрологов. Создатель этого необычного профсоюза, его идейный вдохновитель, о котором разговор особый и чуть позднее, мечтал преобразовать «Ромку» в «Фомку», то есть Федеральную организацию магов, колдунов и астрологов, но пока не получалось. Федеральное – это все же какое-никакое, а государственное, а государству неудобно было брать под свое крыло нечто антинаучное. Государство их стеснялось и чуралось, поэтому мечта руководителя «РомкА» обречена была скорее всего так и оставаться мечтой, не более, хотя и ему, и многим другим было хорошо известно: услугами астрологов, ясновидящих и прочих нетрадиционных специалистов негласно пользовались и пользуются представители властей и силовых структур. Тут и поиски исчезнувших людей по фотографиям, и многое-многое другое, чего афишировать не рекомендуется. Официально же это делать никак нельзя, можно скомпрометировать многих известнейших людей.

– Тьфу ты! – ругался главный маг, получая очередной отказ. – Связь с нами для них, видите ли, компромат! А во всем остальном они чисты, как грудные дети!

И так всякий раз он получал мягкий, но решительный отказ, когда заговаривал об официальном статусе своей организации после каждой негласной помощи какому-нибудь высокопоставленному лицу. У него самого, кстати, осечек не было никогда, он, если брался помочь, то осуществлял это лихо и не без артистизма, всякий раз поражая окружающих своими возможностями.

И все же надо было как-то защитить профессиональные права простых российских волшебников, нужно было получить лицензию на право этим всем заниматься, а то уж совсем нелегальщина какая-то получается.

Лицензия в конечном итоге была получена, и от кого бы вы думали? От какого-то отделения городского правительства, связанного со спортом! Тут была своя смешная логика: высокие достижения колдунов с своей области можно было приравнять только к высшим достижениям в спорте. Можно было бы пойти еще дальше и фиксировать у магов рекорды и присваивать спортивные разряды. А что? Первый магический разряд, кандидат в мастера, заслуженный мастер магии, заслуженный тренер-колдун и прочее и прочее. Вспомните, как старик Хоттабыч, например, устраивал гол для понравившейся команды. Волосок из бороды, трах-тибидох – и все! Готово, гол! Ну чем вам не мастер одновременно и спорта, и колдовства! Но, так или иначе, лицензия была получена, и деятельность магического сообщества была узаконена. И тут к ним хлынули толпы желающих приобщиться к нетрадиционным методам лечения, и не только пациенты или одержимые жаждой «вернуть любимого навсегда», но и люди, твердо верящие в свои собственные способности и страстно желающие этим заниматься, зарабатывать таким образом деньги. Правила приема в организацию на первый взгляд казались жесткими, как у масонов: рекомендации двух уже испытанных целителей; месяц испытательного срока, и ты принят. Членские взносы и т. д., все по правилам. Можно было заплатить не только членский взнос, и в «РомкА» приоткрывалась лазейка для множества шарлатанов. В результате получилось, что именно шарлатанов было в организации большинство. Именно они, как правило, обещали в газетах пресловутые 1000 % гарантии. Но, опять-таки, вернувшись на несколько секунд к фамилиям, отметим: лечить людей с фамилией Гробовой рискнул бы не всякий, а лечить от алкоголизма, имея фамилию Развязкин, и вовсе предосудительно.

Точно таким же шарлатаном и был тот тип, который однажды ввалился в кабинет матери в то время, когда там смирно в углу сидела девочка Виолетта, с любопытством наблюдая за грациозными изгибами маминой методики: к каждому человеку у нее был свой, особый подход. Этот дядя отрекомендовался вначале как серый маг, серый – это черный, камуфлирующийся под белого. Он как раз проходил испытательный срок в «Роднике», но считал себя здесь уже своим в доску. Поэтому был напорист и нагл. Он сказал:

– Слушайте, я тут потерся полями с одной вашей целительницей и понял, что мы не сработаемся. С вами буду работать. Будем рубить бабки, – добавил он, не обращая внимания на сидящую в некоторой оторопи пациентку и скверно ухмыляясь.

– Ну уж нет, – сказала Елизавета Васильевна, – не сработались с той, ну и не надо! Можете уходить немедленно.

– Это что же, – почти с угрозой произнес колдун-стажер, – значит, вы мне рекомендацию не дадите?

– А с какой стати? – спокойно спросила мама. – Вы еще никак себя не проявили.

– Да вы что! – побелев, зашипел тот. – Да я рак лечу, лейкемию, от бесплодия спасаю, у меня писем уйма!

– Писем у всех у нас много, – как бы про себя промолвила мама. – А еще что лечите? – сделав вид, что ей любопытно, поинтересовалась она.

– Все!! Все я лечу, поняли! Да кто вы такая, чтобы мне не верить!

– Вы уж меня извините, – вдруг мамин голос стал непривычно жестким, – но когда человек берется лечить буквально все, значит, практически он не может ничего. Оставьте мой кабинет, тут, между прочим, пациентка сидит, а вы этого даже не замечаете.

– Ну смотрите… – опять с угрозой сказал колдун. В его голосе прозвучало намерение если не сегодня, то уж завтра обязательно превратить маму в жабу на всю оставшуюся жизнь.

– Выйдите вон, – опять сказала мама и сделала правой рукой что-то вроде круга и креста, Вета не успела заметить как псевдомаг съежился, вжал голову в плечи, вышел задом и очень осторожно, без следа былой агрессии прикрыл дверь за собой.

Пациентка была потрясена, да и Вету, которую к тому времени трудно было чем-то удивить в этом плане, что называется, впечатлило.

Теперь все же вернемся к вдохновителю и организатору, о котором до сих пор говорили в третьем лице – «он».

Он – это Месс Чудодеев. Разумеется, имя и фамилия – псевдонимы, причем специфические, выбранные не с потолка, неслучайно. Еще на заре своей деятельности, когда открыл в себе необычные способности, он хотел взять себе другую фамилию – Чаров! А открыл он эти самые способности сравнительно недавно, всего с десяток лет назад, причем не было ни автокатастроф, ни клинической смерти, ничего такого, после чего человек внезапно начинает видеть, говорить на ста языках, и вообще – уметь такое, что простым смертным недоступно. Просто в один прекрасный день неожиданно и даже с испугом он увидел, именно увидел, чем болен его близкий друг, которого долго обследовали, но ничего не находили. Потом он, сам не зная как это получилось, положил руку на пораженное болезнью место, боль у друга ушла, а еще через несколько сеансов увидел, что друг теперь абсолютно здоров. Единственное, что ему хотелось, стряхивать с рук будто прилипшую к ним хворь. Позднее он узнал, что это типичная техника лечения у экстрасенсов, и развил свои способности до масштабов удивительных и необъяснимых, но вначале все произошло на уровне интуиции. Так вот, он решил тогда, что под своей вполне обычной, несолидной, смешной даже фамилией Печенкин творить чудеса недостойно: ну кто обратится за помощью к человеку с такой невзрачной фамилией. И тогда он подумал, что хорошо бы при его делах носить фамилию, допустим, Чаров. Но потом подумал, что Чаров, от слова «чары» – это слишком в лоб, претенциозно. К тому же как раз в это время с треском прогорел знаменитый банк «Чара», построивший очередную финансовую пирамиду, которая рухнула в одночасье и погребла под своими обломками розовые мечты некоторых граждан на богатство и автомобили почти даром. Поэтому брать фамилию Чаров, которая неизбежно ассоциировалась бы со скандальным банком, было предосудительно и опрометчиво. И Семен Печенкин взял себе псевдоним Чудодеев. Не в лоб, элегантно так, чуть-чуть намекая на чудеса, с которыми владелец фамилии накоротке.

Что же касается имени, то тоже было ясно, что, например, антисемиты к человеку с именем Семен уже не придут, это исключено. Они даже не вспомнят про маршала Буденного, Семена Михайловича, не придут и все. Имя Вольф давно тревожило воображение Семена. Речь идет о знаменитом гипнотизере Вольфе Мессинге, предсказателе, маге, делавшем совершенно невероятные вещи в 30—40-е годы ХХ столетия. То, что он демонстрировал, объяснить было решительно невозможно, хотя передовая советская наука изо всех сил тужилась это сделать. Всё, что Семен слышал о нем от родителей и других взрослых, видевших его сеансы, которые повергали их в обязательный шок, было чудесно, волшебно, фантастично и возбуждало в Семене сильнейшее любопытство. Его всегда тянуло ко всему сверхъестественному, ибо естественное было скучно. А кроме того, имя Вольфа Мессинга в угаре перестройки и перемен в государстве было уже основательно подзабыто, поэтому нормально, без опасения, что тебя обвинят в плагиате, присвоении имени, можно было назваться отныне и навсегда Вольфом и стереть из памяти надоевшее и слишком простое имя Семен. И еще: преемственность поколений, кто-то ведь должен был стать наследником Мессинга, а достойных пока не было. Однако имя Вольф ассоциировалось с Мессингом. Позабыт, но не всеми же… И тут Семена осенило, он решил назваться так: Месс Чудодеев. Пусть будет странно, пусть спрашивают, что за имя, а он будет загадочно молчать. Псевдоним, как и он сам, обязан был быть таинственным, а уж он-то сам будет знать, что Месс, первая часть фамилии великого мага, которого тогда называли просто фокусником. Фокусник – это народу было по крайней мере понятно, а смущать народные массы сверхъестественным… Это еще зачем?..

А вот Месс Чудодеев презирал слово «фокусник», и если кто-то его неосторожно так называл, приходил в сильнейшее негодование. К цирковым фокусам он не имел никакого отношения, ему не надо было их показывать, чтобы доказать свое умение, у него-то все было по правде, без трюков, хотя подчас и выглядело, как фокус. Например, у него на открытой ладони сгибалась ложка. Без разницы – чайная или столовая – любая сгибалась. Причем никаких манипуляций ладонью и пальцами! Спокойно лежит ложка на неподвижной руке и вдруг скрючивается. Слава о нем давно ушла за пределы Российской Федерации, его неоднократно проверяли, высчитывали размеры и силу его биополя, особенно в этом деле усердствовали японцы, делегация которых решила как-то проверить его возможности. Они кланялись, улыбались, знакомились, ну а потом их невозмутимые самурайские лица выразили восхищение и удивление. Когда же дело дошло до ложки, дотошные японцы держали его за пальцы, чтобы убедиться, что он ими ничего не делает. Но когда ложка, как всегда, согнулась в крючок, их узкие глаза, преодолевая свою естественную форму, полезли на лоб, и они, часто и мелко кланяясь, стали быстро уходить, скорее даже убегать.

Официальная наука тоже, оказывается, не хотела оставаться в стороне, нейтрально наблюдая за невероятным, но тем не менее очевидным. Просто закрыть глаза и притвориться, что ты ничего не видишь, а если не видишь, то, значит, этого и не существует – было уже просто глупо, а значит ненаучно.

К тому же любопытство – основная движущая сила научного прогресса, так же как любовь – основная тема и двигатель искусства. Два слова – любопытство и любовь, начинающиеся, заметьте, с одинаковых букв «любо», не позволили человеку остаться в пещере. Мне могут, конечно, возразить: а что же честолюбие, а деньги? Отвечу: и то и другое тоже любовь, в одном случае любовь к власти, в другом – к богатству и комфорту. Деньги постоянно примешиваются к двум чистым и честным понятиям – любопытству и любви, это неизбежно, но безнадежно для носителей капиталов. Они могут только купить или продать конечный продукт научной пытливости или мощного выплеска чувств, но сами чужие в этом поле, они там ничего не умеют – ни пахать, ни сеять. Собирают урожай тоже не они, но зато первые стоят у кромки поля с пачкой денег, готовые скупить весь урожай на корню, чтобы тут же перепродать его подороже.

Поскольку наиболее продвинутые представители передовой советской науки были любопытства не лишены, то логично, что при Академии наук был сформирован факультет психотроники и феноменологии. Последнее, понятное дело, происходит от слова «феноменально», что в переводе на наш сегодняшний язык означает «круто» или «отпад», или то, от чего «едет крыша». Чем занимались на этом факультете, кроме изучения феноменальных явлений? Ну, например, искали повсюду наиболее гипнабельных людей (их там называли «зайками») и в состоянии транса обучали их тому, от чего у обычных людей сносит крышу. Такой «зайкой» была в свое время и знаменитая Джуна. Так что, можно смело считать: деятельность Чудодеева и компании была в это время если и не совсем официально, но разрешена и в области академической науки. Плюс лицензия. Так что «РомкА» могла вполне комфортно теперь существовать без всякого давления со стороны властей. И они развернулись, развернулись как следует.

Два раза в год, весной и осенью (как раз тогда, когда у всех хроников обостряются заболевания, включая и вялотекущую шизофрению), у них происходили съезды. Учитывая то, что сюда слетались ведьмы, колдуны, целители и маги не только со всех концов страны, но и с ближнего и дальнего зарубежья, можно запросто назвать эти съезды тем, чем они и были по сути – шабашами. Почему-то (хотя понятно, почему) для весеннего шабаша всякий раз выбиралось время Великого поста. Сам Чудодеев в это время никогда не пил и скоромного не ел, но не без удовольствия наблюдал, как другие маги и ведьмы с аппетитом поглощали водку, мясо и все остальное. Получалось, что он сам, соблюдая пост, формально подчиняется Творцу, но как магистр и тайный слуга альтернативного Творцу Зла проводит для своей черной паствы, большинство которой Творцом только прикрывается, очередной сеанс искушения. Бог ведь никого за уши в рай тащить не собирается, человек все должен выбрать сам. Но похоже было, что собравшиеся маги и примкнувшие к ним шарлатаны свой выбор давно уже сделали.

На один из таких съездов однажды мама взяла с собой и Виолетту, не теряя надежды приобщить ее к делу и пробудить интерес (или любопытство) к неведомому. Пусть пока на уровне сказки. И Виолетта случайно попала на самое интересное. Одним из почетных гостей съезда был в тот раз настоящий жрец вуду – самого непостижимого, страшного и таинственного культа африканского континента.

Гость из Африки оказался, однако, совсем нестрашным. В элегантном, европейском костюме, приветливый, обаятельный, маленького роста, коротко стриженный, изящный мулат. Когда пришло его время что-то показать, он и показал. Танец. Просто танцевал и больше ничего. И несмотря на то что здесь собрались, так сказать, специалисты, все они попались. Все они смотрели на безопасном к тому же расстоянии, как человек танцует, а в это самое время, оказывается, шло сильнейшее, но мягко вводящее в транс воздействие танцем, только танцем. Это было целенаправленное воздействие, если использовать их терминологию, заимствованную у Индии, на нижнюю чакру, то есть на чувственные рецепторы, возбудители удовольствия или наслаждения. Все поддались. Собравшихся магов потянуло танцевать вместе с ним. Они повелись, он ими овладел. Очень незаметно, так что сами они так и не поняли, когда и как это случилось. Сложных движений у него не было, его танцевальные па были просты и ритмичны, как у поднявшейся кобры. А потом мягко и плавно, так же как и начал, он все снял. И поклонился, смущенно улыбаясь. Смущение при этом чувствовал, конечно, не он, а весь представительный форум нечистой силы: «Ну надо же, – думал каждый, – мы сами в этом деле, что называется, не лыком шиты, но вот ведь, братцы-колдуны, что и с нами можно сделать. И легко так, на уровне художественной самодеятельности! Этнические танцы народов Африки! И уже готовы, как крысы за парнем с дудочкой из сказки идти топиться».

Да-а, многого, если реально посмотреть, мы еще не знаем – ни про себя, ни про наши скрытые возможности, ни про тайны не то что Вселенной, а нашей родной планеты. А все туда же лезем, именно тайны Вселенной нас интересуют, механизм ее образования, видите ли! Себя надо познать сначала, себя! И мир, тебя окружающий, природу короче, и тогда только соваться во Вселенную, впрочем, это уже может и не понадобиться. Так думал каждый неглупый колдун из собравшейся бесовской элиты.

Один только Месс Чудодеев смотрел на все, как на концерт. Он единственный догадался, чем может закончиться номер жреца вуду, и заранее поставил себе блок, защиту от парапсихологического воздействия. И он же первый захлопал в ладоши после танцевального сеанса жреца, призывая остальных оценить по достоинству его выступление. Аплодисменты и горячее одобрение разрядили обстановку, можно было еще выпить и закусить, тем более что через полчаса был назначен бал. «Бал у Воланда», – приходит вам на ум неизбежная ассоциация из Булгакова, но нет! Не было тут ни Воланда, ни Маргариты, так – третье, четвертое звено, не более, и само мероприятие было означено в программе строго, сдержанно и почти научно: «После семинара в 21 час – бал парапсихологов». Ну сами посудите, нельзя же было напечатать в программе, хоть и звучало бы красиво, скажем, «танцы ведьм». Это милицию надо звать, это то же самое, что включить в меню какого-нибудь респектабельного ресторана название «Ланч вурдалака» и подробно описать, что туда входит.

Бал состоялся, и Виолетте, буквально умиравшей от восторга, гордости и смущения одновременно, удалось даже потанцевать с героем вечера, жрецом вуду. Он сам ее пригласил, пристально так посмотрел, обнял за талию, и они понеслись. Он все смотрел на нее внимательно и вел, а она была пластилином в его руках, она угадывала в танце все, что он хочет, и было со стороны такое ощущение, что эта слаженная пара тренируется и участвует в конкурсах бальных танцев уже много лет. У Веты кружилась голова, и она была в полной эйфории и от танца, и от своего маленького, пластичного и великолепного партнера. Все, что она слышала о культовой религии вуду и ее представителях, абсолютно противоречило тому, что она видела перед собой. С ней танцевал не первобытный дикарь в перьях и с кольцом в носу, а скорее сын африканского короля, получивший образование как минимум в Сорбонне. Танец кончился. Вета, закрыв глаза и блаженно улыбаясь, застыла на паркете, и только одна мысль крутилась под ее вполне взрослой прической, над которой Вета трудилась сегодня полдня: «Как же так! Ведь я совершенно не умею танцевать, я даже не пробовала. А тут вот что получилось…»

Жрец, продолжая пристально смотреть на нее, жестом подозвал переводчика. Тот быстро подбежал.

– Я хочу сказать тебе несколько слов, – стал он переводить Вете слова жреца. – Тебе надо уходить. В другой мир, в другую жизнь. Это все, – он обвел маленькой, изящной рукой пространство зала, – это все не твое. Если ты пойдешь по этому пути, ты очень быстро состаришься. Умрешь ты еще не скоро, но ты станешь через несколько лет очень красивой женщиной, и если будешь быстро стареть, – тебе будет больно. Ты можешь и будешь уметь многое – и в колдовстве, и в предсказаниях, и в магии, – он говорил тихо, но быстро, напористо, будто внушая Вете самое важное, что она должна сейчас понять. – Ты уже сейчас умеешь, только пока об этом не знаешь, но скоро узнаешь, как ты можешь воздействовать на людей и даже управлять их поведением, – тут переводчик вопросительно глянул на африканца, мол, правильно ли он его понял. – Да, да, управлять, – подтвердил тот убежденно и энергично, но с какой-то странной печалью во взгляде, обращенном на Виолетту. – Но тебе надо жить чистой жизнью, – продолжал переводчик уже с примесью какого-то уважительного удивления. – Тебе не надо, нельзя использовать твои способности, твои необычные способности, чтобы добиваться своего.

– А если я захочу, чтобы в меня влюбился кто-то, – вдруг перебила Виолетта, уже имея в виду отчима Герасима. Перебила, но робко и просительно, будто испрашивая разрешения на маленькое воздействие. Будто алкоголику сказали: «Тебе пить нельзя! Совсем!» – а он в ответ: «А пивка хотя бы можно?»

– Чтобы кто-то влюбился – тем более, – отрезал жрец все с той же печалью в глазах. – Тебе этого не надо. Тебя и так полюбят. – Он немного помолчал, посмотрел куда-то вдаль поверх Ветиной головы и, словно увидев что-то незримое для других, тихо произнес: – Только и ему, и твоей матери от этого будет плохо.

Потом, будто возвращаясь на землю, открыто и по-детски улыбнулся и положил Вете руку на голову. Словно теплая волна разлилась внутри нее, она оцепенела, не в силах пошевельнуть ни рукой, ни ногой, ни даже языком.

– Послушай моего совета, девочка, – мягко сказал жрец, – пожалуйста, послушай. Уходи от них, попробуй жить чистой жизнью, – опять повторил он, и еще раз подчеркнул: – Чистой, поняла? – и убрал руку с Ветиной головы.

Вета почувствовала, что онемение прошло и она может кивнуть. И она кивнула, твердо намереваясь в этот момент попробовать жить чистой жизнью, но только попробовать.

– Я обещаю, – сказала она ему, а он, в последний раз глянув на нее внимательно, потрепал по щеке и, похоже, прочитав все, что она думает, произнес бессильно, с необъяснимой для девочки жалостью одно короткое слово и исчез, растворился в бальной толпе.

Переводчик молчал. Потом засуетился, сказал:

– Ну до свидания, – и собрался уйти.

– Подождите, что он сказал? – остановила его Вета. – Что он сказал? Какое было последнее слово?

– Что последнее? – сделал вид, что не понял, переводчик.

– Ну последнее. Последнее слово. Что это было?

– А-а, это непереводимо на русский, – сказал переводчик в явном замешательстве.

– Ну хотя бы приблизительно, – настаивала Вета, чувствуя отчего-то, что это для нее очень важно.

– Ну приблизительно, – тянул переводчик, раздумывая, потом вдруг решился и, отводя глаза, виновато и нехотя, все-таки перевел. – Ну, на нашем языке ближе всего… «чертовка» или «маленькая ведьма».

«Ну и что, пусть чертовка, – подумала тогда девочка Виолетта, – это даже весело. Но слушаться такого дядю надо, надо хорошо себя вести, и я все равно попробую, как он советовал. Получится – ну и хорошо, а не получится, значит, не судьба!» – без намека на тревогу и даже радостно прислушивалась она к своим легким, нарядным, праздничным мыслям. И беззаботно подпрыгивая, побежала искать маму, чтобы уговорить ее покинуть бал парапсихологов, как дядя и велел. Жизнь еще и не начиналась, а уже столько возможностей… Больше, чем у других! И потом – кто это думает о каком-то там «быстром старении» в 14 лет?!

Глава 13

Кое-что о колдунье-маме

Что же касается Ветиных способностей, то их можно было объяснить только своеобразной генетикой. И если у магистра Чудодеева никаких таких предпосылок не было (что и удивительно!), то у Веты были.

В пятом, шестом и далее поколениях все Ветины родственники, и в первую очередь мама, были потомственными колдунами. Правда, мама называлась теперь «белый маг», но обмануть это никого, кроме пациентов, не могло. По части колдовства мама тоже кое-чего умела, и немало. Но прежде о том, как Вета обнаружила в себе диковинные таланты, поняла, что она не такая, как другие, как ее одноклассники, например.

Неподалеку от «Живительного родника» функционировало еще одно товарищество с ограниченной ответственностью, своего рода филиал «Родника», но работающий независимо, в автономном режиме. В самом названии его содержался и смысл, и довольно-таки нахальная реклама: «Открываем третий глаз». И ведь находились люди, желающие третий глаз иметь! Более того, их было много, и дела товарищества шли в гору. Товарищество, собственно, состояло всего из двух человек – мужа и жены, и они брались открывать третий глаз всем, кто хочет. Вообще всем! Мол, он у каждого есть, только не всякий об этом знает. Катаракта у него на третьем глазу или глаукома, но человек им не видит, ему надо в этом деле помочь. Впрочем, для них, для этой пары, третий глаз был закрыт вовсе не бельмом, а обыкновенной пробкой. Поэтому технологический процесс откупоривания глаза выглядел так: муж (чаще всего это делал именно он) находил в центре лба воображаемое отверстие, заткнутое воображаемой же пробкой. Далее его правая рука становилась как будто штопором, и он этот виртуальный штопор ввинчивал в середину лбов своей простодушной клиентуры. В решающий фазе вытаскивания пробки клиент должен был закрыть глаза. «Внимание», – говорил колдун тревожно и напряженно, – и выдергивал эту пробку, как из бутылки с характерным звуком, производимым губами и языком, после чего разрешал потенциальному ясновидцу открыть глаза. Ведь не должен же был тот видеть, что делает открыватель ртом в этот самый момент! Рядом стояла жена, которая тут же начинала разглаживать края якобы образовавшегося отверстия, очевидно для того, чтобы было не только полезно, но и красиво. Потом каждый смотрел на свою собственную фотографию и силился увидеть ауру, светящийся нимб вокруг головы. Вета, если хотела, с детства видела эту ауру у всех людей, то есть сама, когда хотела, открывала свой третий глаз, когда не хотела, закрывала. И знала почему-то, что если аура рваная, с прорехами, значит, у человека нет защиты (позже она поняла, что это иммунитет) или он чем-то болен. Захотела бы, узнала – чем, но пока не хотела. Когда они с мамой зашли как-то в «Третий глаз», муж и жена – все-таки какие-никакие, но специалисты в своем деле – хором воскликнули, обращаясь к маме:

– Лиза, ты что?! А Вете-то зачем? У нее же и так все уже есть.

– Для профилактики, для верности, – ответила мама.

Словно предчувствуя что-то, Вета, которой было всего 10 лет, заплакала:

– Мама, я не хочу, ну не надо, пожалуйста.

– Успокойся, это не больно, – сказала мать, вынула Ветино фото и положила на стол.

– Ну ничего, ничего, сделай маме приятное, – сказал окулист-оккультист и быстренько проделал с Ветой все необходимые манипуляции.

Потом Вета глянула на свою фотографию, лежащую перед ней, и вдруг в бешеном калейдоскопе, с адской скоростью перед ней промелькнули все ее реинкарнации, то есть кем она была во всех своих предыдущих жизнях. Века и века тому назад. Она не понимала, что это такое, но от страха, от ужаса даже, охватившего ее, снова заплакала, оттолкнула от себя фотографию и уткнулась носом в живот стоящей рядом мамы, казавшейся ей тогда единственным надежным островком защиты в чужом и враждебном мире, в то время, как все было наоборот. Мама не защищала, а наоборот, толкала ее все время в темную пропасть потустороннего мира. Не надо было маме всего этого делать, надо было поберечь девочку, не подставлять ее, отпустить, не заставлять ехать по накатанным рельсам колдовских поколений, а наоборот, дать ей волю и возможность выбора.

И это была одна из причин, по которым в скором времени Вета свою мать возненавидела.

Вторая же причина была вполне женской, но при всем при том и окрашенной особенными свойствами и навыками их проклятого или, лучше, заклятого рода. Матери было едва за 40, но выглядела она на все 60. Видимо, в словах жреца вуду содержалась неприятная правда. Слова его о быстром старении относились к ведьмам, окончательно заложившим душу мировому злу без малейшей надежды на выкуп. Некоторое время они могли оставаться вызывающе, ярко, призывно красивыми и молодыми. Вероятно, это обстоятельство было составной частью оплаты за проданную душу. Другими частями могли быть и непосредственно деньги, и богатство, и успех, даже слава, и еще многое другое. «Фауст», «Портрет Дориана Грея» – все это мы еще в школе проходили. А вот другие, пытавшиеся все же не отходить от бога, регулярно посещающие церковь, не снимающие с груди крест, читающие молитвы, но наряду с этим совершающие привороты и прочие любезные бесовскому сердцу чернокнижные обряды, и среди них множество «белых магинь», которые, наверное, сами не до конца понимали, что делают, вот они все сидели как бы между двух стульев. Нельзя, понимаете ли, душой стремиться к богу, побаиваясь за качество своей земной жизни, но по пути к нему постоянно оборачиваться и кокетничать с бесом, подмигивать ему, мол, я с тобой, я сейчас вернусь, только ненадолго в церковь забегу, буквально на 5 минут. Опасная игра, за нее следует расплата и частенько именно в виде быстрого и необратимого старения.

Вот такое и произошло с Ветиной матерью. К тому же она была ленива и совершенно перестала следить за собой. Старение ведь тоже может быть достойным, опрятным, красивым даже, но Ветина мама давно махнула на себя рукой, не следила ни за качеством кожи, ни за волосами, ни за руками, ни за количеством выпиваемого пива, к которому она особенно пристрастилась за последние годы, и десяток бутылок за день были для нее необходимым минимумом. Последнее сильно влияло на размеры мешков под глазами, поэтому на работе мама всегда сидела в больших, темновато-дымчатых очках, что, впрочем, прибавляло образу целительницы еще немного загадочности, весьма нелишней для контакта с пациентом, этакого боязливого доверия с его стороны. И вообще она слегка прихорашивалась только тогда, когда ей надо было идти на работу. Все по той же причине: кто же доверится неопрятной старухе с немытыми волосами и запахом перегара. А деньги зарабатывать надо, и потом работа осталась чуть ли не единственным стимулом к дальнейшей жизни. Она верила, что помогает людям и что добро и помощь потом, там, зачтутся. Ну а дома она распускалась окончательно: пиво, шелуха от семечек и постоянно работающий телевизор, от которого она отходила только чтобы поесть, и Виолетта частенько смотрела на мать почти с брезгливостью, а на Герасима – с состраданием. Казалось бы, ну чего он, красивый, импозантный мужчина во цвете лет живет с этими рассыпающимися на глазах развалинами, с этой старой ведьмой. Да в том-то и дело было, что с ведьмой, хотя и под вывеской «белого мага»!

Вета знала, что там действовал сильнейший приворот, секретов от нее у матери не было. А может, и по-другому: матери было лень затрачивать хоть какие-нибудь усилия для сокрытия от дочери своих действий, и она ее совершенно не стеснялась, ей было все равно, что Вета подумает о ее нелицеприятных усилиях по отношению к безоружному и порядочному Герасиму.

Начала она, кстати, не с приворота, а с откровенной пакости, которую оправдывала только угарной, необоримой страстью, внезапно пробудившейся в ней при первом же взгляде на него, оказавшегося на свою беду мужчиной ее мечты. Елизавета стала похожей на долго спавший, но оттого еще более опасный вулкан, который, пробудившись, сметает города, сжигает и убивает.

Герасим пришел тогда с женой, лучшей, между прочим, ее подругой. Елизавета праздновала свой тридцатый день рождения и была в то время еще очень хороша собой: крашеная блондинка с фигурой, близкой к совершенству, губами цвета спелой клубники и потому незнакомыми вовсе с губной помадой, с глазами глубокими, черными, как антрацит, и с таким же, как у этой разновидности угля, блеском. Этот лукавый цыганский блеск в свое время чуть не свел с ума отца Виолетты, но мама его не любила, они быстро расстались, и Вета отца вовсе не знала. Но вот Герасим маму зацепил, сильно зацепил, и она пошла на пакость без оглядки на мораль или нравственность. Эти понятия только мешали. Какая там нравственность, когда так сильно любишь! Какие принципы, какие заповеди, какая еще мораль! Все к дьяволу! Построить свой дом на пепелище семейного очага лучшей подруги – это и было, пожалуй, самым большим грехом в жизни Ветиной мамы.

Имея дар ясновидения, ей нетрудно было угадать в Светке (так звали подругу) – скрытую, но неизвестную пока самой Светке, склонность к лесбиянству. Сюжет семейной драмы Лиза построила так, что, мягко и ненавязчиво развив в подруге эти склонности, она же ее и совратила, хотя сама была неравнодушна исключительно к мужчинам. Что ж, можно было немного и потерпеть, чтобы добиться своего. И однажды Герасим, вернувшись с работы, застал подруг в своей супружеской постели, оскверняемой на его глазах изменой любимой жены. И не с мужчиной, это еще как-то могло вместиться в консервативное сознание Герасима Петровича, а с женщиной! С подругой! Голые!! И его жена стонала при этом в любовной истоме так, как он никогда и не слыхивал! Так что он почувствовал одновременно ужас, стыд и собственную мужскую неполноценность. В страшном состоянии он выбежал из дома и больше не вернулся.

На втором этапе задуманного Елизавета, постаравшись к этому моменту выглядеть наилучшим образом и максимально женственно, узнав, где он снимает квартиру, встретила его вроде бы случайно в ближайшем от квартиры магазине. Проделать такое тоже было довольно просто. Она сказала подруге, что хочет их помирить. Та была совсем не против, потому что все-таки, невзирая на развившиеся склонности, Герасим был ей дорог, и к тому же муж – надежный заслон от косых взглядов и подозрений, точно так же, как для геев – жена и дети. Затем узнала адрес его работы, проследила за ним по дороге домой и, наконец, подежурив несколько раз возле его дома, увидела, в какой магазин и когда он ходит за продуктами. Вот такая скучная, рутинная и кропотливая работа была ею проделана, но чего не сделаешь ради страсти.

Оставалось самое интересное и захватывающее. У американцев есть такая поговорка. Когда они хотят кому-то сделать суперкомплимент, они говорят: «Ты сегодня выглядишь на миллион долларов». Это, стало быть, очень хорошо выглядишь. Поскольку миллион долларов – это как раз то, что греет сердце любого американца, то, что является для него самым привлекательным в жизни, высший балл. Вот так Лиза в тот день и выглядела. И оделась она не в джинсы и куртку, как обычно. Нет! Ничего мужского в одежде!

Ни в коем случае! Это натолкнуло бы Герасима на неправильные мысли, он вспомнил бы тут же мужскую роль, которую исполняла тогда Лиза с его женой в постели, и это могло бы вызвать у него новый приступ отвращения. Нет-нет, тут надо было подчеркнуть именно женское начало в ней. Весь ее внешний вид и поведение должны были иллюстрировать два главных момента: влечение мужчин к ней – раз, и ее собственную неистребимую тягу к мужскому вниманию и к мужскому полу вообще – это два. Поэтому – идеально стройные и приятной длины ноги в колготках телесного цвета, на высоких шпильках; их не мешала рассмотреть черная кожаная мини-юбка, которую правильнее было бы назвать «мини-мини-мини-юбка» и которая не скрывала ничего, а лишь подчеркивала ее вызывающую сексуальность, адресованную – боже упаси! – вовсе не женщинам. Обтягивающая кофточка, подчеркивающая грудь оптимальной формы и размера, а значит, умеренно полную и высокую, причем голую грудь, вследствие чего все ее достоинства и нюансы рельефно через кофточку проступали. Поэтому – никакого макияжа, красивое лицо ничем замазывать не надо, наоборот: простота, свежесть, полные манящие губы, светлые волосы, тяжелой волной спадающие на плечи, и легкий, едва ощутимый запах духов «Сальвадор Дали». Портрет был готов еще утром, и Лиза, сбросившая в тот день со своего возраста лет пять как минимум, буквально столкнулась, «случайно», разумеется, с корзинкой-тележкой для продуктов в одной из секций посещаемого Герасимом универсама. Надо ли говорить, что это была его корзинка, которую она чуть не опрокинула. Она, конечно, смутилась (а как же!) и даже покраснела (ну, а как иначе!). Он – тоже.

– Здравствуйте, Герасим Петрович, – сказала она, потупив глаза.

– Здравствуйте, Лиза, – сказал он, глядя на нее во все глаза. В его взгляде было интересное попурри из оценки, восхищения, давней, незабытой обиды, упрека и удивления: как такая девушка может пренебрегать мужчинами.

Долго оставаться в промежуточной фазе – то ли сразу уйти, то ли еще постоять, что-то сказать – Лиза ему не позволила.

– Мне надо поговорить с вами, Герасим Петрович, – застенчиво сказала она.

– О чем мне с вами разговаривать, – горько усмехнулся Герасим Петрович.

– Поверьте мне один раз, я прошу вас. Мне очень, очень нужно вам что-то объяснить.

– Ну, хорошо, пойдемте, – уж слишком нехотя согласился Герасим.

Они расплатились и вышли на улицу. И там Елизавета сбивчиво и путано рассказала ему о том, что это именно его жена, испытывая слабость к женщинам вообще и к ней в частности, напоила ее в тот день, и она сама не помнила, как оказалась с ней в одной постели. Что никогда, ни до, ни после, она ничего подобного не делала, что лесбиянство глубоко противно ее женскому естеству. Она, мол, интересуется только мужчинами и что-то испытывает в постели только с ними. Но все они такие кобели и сволочи, в них так мало нежности, внимания и порядочности, а ее последний мужчина подтвердил это в полной мере, предав и растоптав все ее идеалы (никакого мужчины в помине не было, но шла вдохновенная, со слезами на антрацитовых глазах импровизация). Кое-какие базовые пункты разговора были намечены заранее, но в основном Лиза полагалась на интуицию, женский талант и свои паранормальные способности. Светка, мол, зная ее драматический финал с тем мужчиной, сказала, что они отомстят ему и другим мужикам-жлобам тем, что займутся сексом друг с другом, и это будет не чем иным, как актом протеста, символизирующим женскую солидарность. Что она, короче, оказалась жертвой обстоятельств и Светкиной похоти.

– И еще, – сказала она сквозь подступающие слезы, – я ревновала…

После этих, можно сказать, ключевых слов она зарыдала и, закрыв лицо пакетом с только что купленными макаронами, попробовала убежать, но не быстро, так, чтобы ее можно было остановить, догнать.

– Подождите! – крикнул Герасим ей вслед. И это было его первой ошибкой.

Она продолжала убегать неспешной рысцой, не забывая о рыданиях в пакет.

Он бросился за ней и догнал, остановил. И это стало его второй ошибкой. Он отнял руки от ее лица, осушил его своим платком, и сказал:

– Подождите, мы еще не до конца… Нам еще надо… расскажите мне все. Кого вы ревновали? К кому?! Мне надо все знать. Пойдемте ко мне.

– Нет, нет! – Она с энергичным отрицанием и даже испугом замотала головой. – Никогда! Никогда я не скажу, кого ревновала!..

– Да пойдемте, пойдемте же! Я тут совсем рядом живу… Один… Нам никто не помешает, – уговаривал Герасим. И уговорил. И это стало его третьей и решающей ошибкой. В тот же вечер он таки вырвал у Лизы признание в том, кого она ревновала, фактически признание в любви вырвал он. А потом на продавленном диване в нем вспыхнуло ответное чувство.

Ну а дальше все уже было пустяком. После этого же дня она некоторое время жила у Герасима, а затем, чтобы больше не снимать квартиру, он переехал к ней, получил развод, они вскоре поженились и таким образом обрели друг друга. Но по мере того, как Лиза все больше запускала себя, ленилась и явно дряхлела, чувства в Герасиме стали притупляться.

Да если откровенно, чувств-то особенных и не было никогда, был оголтелый секс, было звериное желание, которое с годами все слабело и слабело. Все реже он ее хотел, а она хотела, наоборот, чаще, но до поры не обращала внимания на его холодность.

А вот когда Герасим влюбился в хорошенькую девушку из соседнего дома, а знакомство произошло посредством собак, которых он и эта девушка выгуливали в их совместном дворе; когда он с девушкой стал все чаще гулять вдвоем, без других собачников, а Лиза все видела из окна; когда Герасим стал дома слишком уж задумчивым и мечтательным, особенно после прогулок; и когда Лиза уверилась наконец в том, что ее подозрения правильны, – вот тогда-то она проснулась, и последовал сильнейший приворот.

А Вета, случайно услышав из-за двери какие-то заклинания, заинтересовалась и через щелочку неплотно прикрытой двери увидела, как мать колдует над фотографией Герасима и фотографией той девушки, которую она добыла неизвестно каким путем. Там были еще какие-то вещи, что-то из предметов его одежды, какие-то порошочки, комочки, фигурки, иголки. Мать потела и напрягалась, так как приворот и отворот в одном флаконе требовал усилий непростых. При этом он был еще многоступенчатым и избирательным. Избирательным в том смысле, что надо было сделать так, чтобы Герасим налево ходить мог, мелкие шалости ему позволялись, но чтобы влюбиться и уйти из дому он не мог никогда. Надо было посадить его на цепь, однако достаточно длинную, чтобы за угол он еще мог забежать, но со двора, далеко от будки – ни-ни!

Короче, кончилось тем, что девушка из соседнего дома тяжело заболела, лицо ее покрылось трудно излечимой экземой и хорошеньким быть перестало. Через год она с родителями вообще переехала в другой район. А Герасим так же внезапно охладел к прогулкам с собакой, ему даже приходилось напоминать, что пора вывести пса. Лиза его привязала так, как хотела. Когда Вете исполнилось 14 и мать стала потихоньку обучать ее некоторым аспектам своего искусства, Вета призналась ей, что видела, как мама обеспечивала себе, так сказать, избирательную верность Герасима. И мама, опрометчиво гордясь перед дочерью своей силой, рассказала ей обо всем: и о том, как она получила Герасима, и о том, как она его потом привязала навсегда. Она сказала тогда Вете, что могла бы сделать даже так, чтобы он заниматься сексом вообще не смог больше ни с кем, кроме нее; ни с одним человеком, ни с одной самой распрекрасной и умелой женщиной мира; чтобы он мужчиной мог быть только с ней, а со всеми другими – только импотентом. Могла бы, но не сделала; до такой уж степени ей это было не нужно. Зря рассказала, потому что, как говорят, против лома нет приема, кроме лома. А Вета таким другим ломом (и гораздо более страшным) уже через год была готова стать. Рассказы матери после шестой бутылки пива о становлении ее взаимоотношений с Герасимом не только не прибавили в дочери уважения к ней, но вместе с навязанным суженым-колдуном, вместе с насильственным открытием третьего глаза, вместе с ее неряшливостью и бардаком в доме, а главное, вместе с тем, что мать не давала ей свободы выбора и все пихала в такие же колдуньи – все это на фоне возникшего чувства к бедному Герасиму строило железобетонную конструкцию протеста и ненависти Веты к своей матери.

«Бедная Лиза» Карамзина входила в программу внеклассного чтения в их школе. Мама Лиза сама переделала в сознании Веты это расхожее понятие – в «Бедный Герасим». Он, бедный, действительно так и не познал из-за матери ни настоящей любви, ни стоящей женщины, он и не подозревал, что гуляет по жизни на длинном поводке, в строго ограниченном маминой волей пространстве. «Ничего, – думала девочка Виолетта, – скоро я взорву этот дом к чертовой матери! Я освобожу Герочку, моего хорошего, заколдованного моего! Я его расколдую, моего родного, от чар злых, от любви худой, от приворота черного». Так приговаривала про себя Виолетта, вполне в стиле своей бабушки, которая в детстве рассказывала ей сказки. Но она совершенно упускала из виду, что, расколдовав его и заставив полюбить безоглядно и безнадежно себя, она бросит тем самым бедного Герасима из огня да в полымя.

Глава 14

Соблазнение Герасима или «плановое изнасилование»

Отбить сожителя у матери казалось Вете сущей безделицей, особенно после удачного вояжа в Севастополь. Город, который она запомнит навсегда, потому что он подарил ей ощущение женской власти и уверенность в собственной привлекательности. Другого термина по отношению к Герасиму, кроме как сожитель, Ветина душа не принимала. Ну не мужем же его называть! Какой он муж, если живёт с матерью под гипнозом. Тогда уж надо было бы называть его приворотным мужем. И уж никак не любовником, словом, родившимся из слова «любовь». О любви там и речи не было, той самой – большой, светлой и красивой. В помине не было. А значит, просто сожитель, у которого жизнь в этом доме с этой теткой не более чем привязка, от которой он не в силах избавиться. Ничего, Виолетта ему поможет.

И предстоящая интрига казалась ей легкой, безмятежной и увлекательной прогулкой по парку любви, с участием всевозможных аттракционов – «американских горок», «комнаты страха», стрельбы по мишеням, «полета на ковре-самолете» и еще многого другого, что сопутствует каждой нетривиальной любовной истории. Успеху Ветиной затеи способствовала и сама мать, находящаяся сейчас, мягко говоря, не в лучшей форме, но не принимающая с непростительным легкомыслием во внимание этот тревожный фактор. Постаревшая и сильно подурневшая в свои 40 с лишним, она все равно продолжала вести себя, кокетничать и одеваться, как юная красотка. Она не желала понимать, что брючки того же размера, что 20 лет назад, ей уже не идут, но упорно продолжала втискивать в них свой разбухший от пива зад; что в топ-маечках на голых обвисших грудях она выглядит и смешно и страшно, так же, как выглядел бы, скажем, борец сумо на гимнастическом бревне. Но мать продолжала думать, что она неотразима. И жутко удивлялась, что на нее уже не оборачиваются на улице, а некоторые даже шарахаются. Менялась она только с пациентами. Серьезность происходящего, сознание важности и необходимости своей миссии диктовали ей соответствующее серьезное и строгое поведение. Но во всех остальных местах, кроме работы, она вела себя так, будто ей вчера исполнилось 20, и все от нее без ума. Априори. Без вопросов. И поведение юной красавицы делало толстую старую тетку еще более жалкой. У Виолетты такие манеры матери вызывали не сочувствие, а злорадство, они лишь облегчали ей задачу сделать Герасима Петровича счастливым и свободным. Вот только… на сколько дней?..

Вернемся теперь к началу повествования. Пора признаться, что стартовая фраза «Виолетту наконец-то изнасиловал отчим» имела только одну цель – привлечь внимание своей наглостью и даже непристойностью, хотя… хотя была еще и скрытым издевательством по отношению к рыночному интересу.

«Изнасилования», как вы уже догадываетесь, никакого не было. Вета приехала из Севастополя загоревшей, прелестной, молодой девушкой, отвечающей всем параметрам матерой искусительницы, несмотря на свой невинный (только в цифрах) возраст. Началась многонедельная провокация Герасима. Такая, что набоковская Лолита показалась бы по сравнению с Ветой замшелой старой девой с поясом верности, запертым на ржавый амбарный замок. Стоит ли говорить, как тяжело было Герасиму Петровичу бороться с собой. Вета, в общем, ничего особенного и не делала: ну прошла из своей комнаты в ванную в одних трусиках один раз. Так извинилась же! Ну переодевалась однажды в своей комнате, когда мать была на работе, он – дома, писал что-то за своим столом, стол же был как раз напротив двери, а дверь была полуоткрыта, а переодевалась она не спеша, перед этим тело кремом намазывала – так ведь никто его смотреть не заставлял! Но в зеркале, перед которым она стояла, в его отражении она поймала несколько раз быстрые робкие взгляды Герасима. В значении этих взглядов усомниться было трудно. Там были всего две – весьма лестные для Веты и давно ожидаемые ею эмоции: восхищение и желание. Но еще и с примесью болезненного отчаяния, вызванного внутренним криком: «Невозможно ведь! Нельзя!!» Герасимовская порядочность защищалась до последнего патрона: «Она же – дочь моей жены!!!» И затем, – все-таки оставляя позиции, но еще не сдаваясь: «Она же несовершеннолетняя! Окстись!! Ей же 16 только через месяц исполнится!!!»

Жестокий прессинг продолжался. Искушение шло талантливо и в нарастающем темпе. Можно было, например, попросить его помочь со сложной задачей по математике, и когда он, стоя над ней, склонится над тетрадью, – в какой-то момент повернуть к нему лицо и, таким образом, почти встретиться с ним губами. И задержаться так секунды на три, закрыв глаза и будто чего-то ожидая, потом, разумеется, следовало смутиться и уткнуться опять в тетрадку. Но он должен был кое-что усмотреть в этом мгновенном эпизоде, может быть, даже заподозрить и ее в таких же, как у него, грешных мыслях.

Можно было через два дня поменять мизансцену: он сидит, помогая ей начертить какой-то там график, а она стоит над ним, близко стоит, так что ее локон касается его уха, а он ерзает, волнуется и делает в графике помарку и начинает все по новой, а она все стоит, но совершенно случайно локон опять задевает его лицо, а ее грудь плотно прикасается к его плечу.

Можно было, уже не прибегая к гуманитарной помощи, когда мама утром уйдет, чтобы припасть к своему «Живительному роднику», вдруг закричать и, когда он прибежит на крик с естественным беспокойством приемного, но все же отца, и со словами: «Что с тобой? Что случилось?» – вот тут-то и прижаться к нему всем телом, облаченным в одну только тонкую ночную рубашку, но прижаться не просто, а в общепринятой манере, выражаемой простыми, безыскусными словами «вся дрожа». Чтобы он, успокаивая ее, поглаживая по спине и по волосам, ощутил в полной мере все достоинства и преимущества ее фигуры. Но можно было это проделать только по какой-то уважительной причине. Какой-нибудь дурной сон, напугавший ее до смерти, так что она закричала и проснулась – тут не проходил, вернее, проходил, и он, Герасим, и это бы съел, но все равно – попахивало липой и выглядело бы одной из форм женского банального кокетства, замешанного на фальшивой истерике. Поэтому, все еще продолжая находиться в состоянии «вся дрожа» и оставаясь в объятиях Герасима, можно было показать рукой куда-то в угол и попросить его поймать мышку, которую она только что видела. Она боится мышей, ей страшно. Логично и, казалось бы, вполне по-детски, если бы не все изгибы ее теплого и совсем не детского тела под ночной рубашкой, которые успеет ощутить Герасим за короткий промежуток времени. Он возбужденно и довольно ненатурально засмеется и скажет, все поглаживая по головке напуганного «ребенка»: «Ну, что ты, успокойся. Это ведь всего лишь мышка. Не бойся, – и с растущей нежностью и лаской добавит: – Моя маленькая». И тут она отстранится от него и, посмотрев в упор, скажет: «Я уже давно, Герасим Петрович, не маленькая. Неужели вы до сих пор этого не заметили? – и отходя добавит: – Не почувствовали». Потом опустит голову и тихо скажет: «Уходите».

– А мышка? – растерянно спросит Герасим, уже совершенно не понимая, что ему дальше делать, как с ней себя вести.

– Пусть живет, – скажет Виолетта, – я попробую не бояться. Она уже убежала.

И, словно только сейчас обнаружив, что на ней только ночная рубашка, прибавит:

– Извините, я в таком виде. Я сейчас быстро оденусь. Мне сегодня ко второму уроку. Опаздываю, – и уже весело переводя сценку в бытовое русло, – вам не трудно кофе сварить, а то я совсем опоздаю, а? Не трудно?

– Конечно, – скажет Герасим Петрович и пойдет ставить чайник и зажигать газ дрожащими руками.

Многое, словом, можно было сделать. Палитра приемов и методов, предназначенных для того, чтобы сбить с истинного пути самого стойкого мужчину, настолько общеизвестна, что ее буквально по пунктам можно было бы разместить в какой-нибудь специальной энциклопедии обольщения. Все, что возможно, и было исполнено – постепенно, по нарастающей, не дергаясь и не торопясь.

За день (!) до Ветиного 16-летия Герасиму был показан еще один сеанс стриптиза, который жестко поставил его на нейтральную полосу при переходе границы, в данном случае – границы дозволенного. Поставил перед выбором: или вернуться назад и продолжать свою унылую безлюбовную жизнь, или идти вперед, на другую территорию, где неизвестно, что тебя ждет, и где, возможно, ты сломаешь себе шею.

Все тот же стол, компьютер, за которым сидит Герасим, работая; все та же полуоткрытая дверь в Ветину комнату; все то же зеркало, перед которым стоит полуобнаженная Вета, ввергающая бедного Герасима в темный омут греха и соблазна; зеркало, в котором она опять видит отчаянные глаза Герасима, а в них уже – буквально мольбу: «Прекрати, не надо! Не мучай меня!» Но Вета продолжает стоять перед зеркалом, проводя плавно руками по своему безупречному телу, задерживая руки на груди и бедрах, мнет слегка грудь, потом вниз и, вновь задержавшись на бедрах, медленно и пластично стягивает с ног последнюю оставшуюся деталь одежды. Это был эротический балет!

Танцевально-гипнотический урок жреца вуду, то самое соло, показавшее колдунам, кто есть кто, бесследно для Веты не прошел. Знания и навыки она уже умела впитывать в себя алчно и навсегда. И тут, оставшись перед зеркалом обнаженной до конца, она подчеркнуто неторопливо, как в рапиде, поворачивается к Герасиму Петровичу сначала лицом, а потом всем телом и смотрит на него серьезно и с терпеливым ожиданием, которое тоже, однако, имеет свои пределы. Герасим готов. Он жадно, будто физически прикасаясь, шарит глазами по ее телу, одним словом – вожделеет ее и привстает за своим столом. Вета делает шаг вперед. Герасим уже всем лицом, молча кричит себе и ей: «Ведь нельзя же! Это бред! Невозможно!!» – он уже сокрушенно разводит руками, которые затем бессильно падают. Надо как-то дать ему понять, что можно, что уже можно, завтра уже 16, что теперь можно все то, от чего он себя так долго сдерживает. К тому же – что за барьер, 16?! Кого это теперь останавливает? И Вета делает еще шаг вперед и чуть-чуть протягивает к нему кисти рук.

А глаза ее все так же серьезны и глубоки, а на губах едва заметная улыбка, выражающая мягкий укор и иронию: неужели ты и сейчас спасуешь, попятишься?..

Стоять на нейтральной полосе долго нельзя, времени на раздумья нет! Пошел отсчет… 10… 9… 8… 7… Давай! Решай!! Или назад, или вперед! Но это окончательно, шанса больше не будет! – 6… 5… 4… Решай же! Решайся на что-нибудь! 3… 2… 1… Пошел!!! И Герасим бросился в комнату Виолетты. Он побежал, по пути сдергивая с себя рубашку так, что пуговицы разлетались в разные стороны.

– Не надо, Герасим Петрович, – для порядка прошелестела Виолетта, обнимая тем временем его изо всех сил одной рукой, а другой – расстегивая ему ремень на брюках.

После глубокого, страстного поцелуя она оттолкнула его, явно «слабея», и опять тихо сказала:

– Не надо, Герасим… – уже без отчества.

Они все стояли: Герасим, с упавшими на пол брюками, и Виолетта, которая уже гладила его там же и так, как научил ее Саша Велихов, приговаривая при этом: «Ну не надо, я больше не могу, не надо…» После второго поцелуя, последовавшего вскоре вслед за первым, Вета снова крепко обняла его вместе все с тем же «не надо», только уже «не надо, Гера… Герочка, ну, прошу тебя…».

«Герочка», произнесенное ею теплым и порочным шепотом, свело на нет последние остатки его благоразумия. Он ведь все думал, что самого последнего шага (или акта), может быть, удастся избежать. Но Вета так крепко обнимала его, а ноги были спутаны упавшими брюками, что ей стоило чуть-чуть потерять равновесие, и они начали падать. Падали они в правильном направлении, аккуратно рухнув на Ветину диван-кровать. Ее действия и это ее «Герочка» с переходом на «ты» перевели их отношения совершенно в другую плоскость, в момент сократили дистанцию между ними и окончательно похоронили в одной общей могиле и добропорядочность Герасима, и его рассудительность, и его страх, и его сдержанность, и ум, и иронию – все вместе, а заодно – и мамин приворот, от которого могла избавить только женщина с аналогичными способностями – контрприворотом. Вот так и произошло пресловутое «изнасилование», только кого и кем – это еще вопрос. Впрочем, если бы Вета захотела, она бы могла его и посадить за изнасилование. Она же все время твердила «не надо, не надо…», а он… Но она не хотела. Просто, на всякий случай – «не надо, Герочка», и все… К тому же в данный момент исполнялась заветная мечта…

Герасим все пытался сделать осторожно, опасаясь причинить ей боль, он ведь наивно полагал, что имеет дело с девочкой, которая с его помощью сейчас станет женщиной. Он не знал, что в Севастополе Вета уже прошла первый интенсивный курс обучения постельному мастерству, которое Герасиму незамедлительно и продемонстрировала. Она уже совсем перестала притворяться девочкой, отбросила прочь все свои формальные «не надо» и отдалась процессу с чувством, которое было выстрадано и имело право на выход, но все же с умеренным исступлением. Герасим был озадачен, был в недоумении, но недолго. Ему так все нравилось, что было не до анализа. Девочка она, не девочка… и когда успела – какая разница, когда так хорошо! Совершенно неумелая девчонка вызвала бы только досаду и запоздалое раскаяние. А тут!.. Хотя конечно же Герасиму хотелось бы отнести Ветины умения скорее к врожденному таланту любить, нежели к большому опыту, но выяснять природу ее поведения или еще хуже – ревновать к тому, что у нее было до него, представлялось ему сейчас совершенно неуместным и глупым. Наоборот, надо было длить это свободное парение на крыльях гармонии, совпадения тел и чувств… пока мама Лиза не пришла. Такого изысканного секса в жизни Герасима еще никогда не было. Думать о будущем, о какой-нибудь там ответственности, как он привык, сейчас тоже совершенно не хотелось, а хотелось повторять и парить дальше.

Нежный и глупый рэп-речитатив сопровождал в постели вакхическую песнь их любви:

– Гера, тебе хорошо со мной?..

– Ты еще спрашиваешь, моя хорошая…

– Ты мой, Гера, слышишь, ты теперь мой, Герочка, Гера, Герасим. Можно, я буду твоей Муму?

– Ты что, издеваешься?

– Нет, правда, давай ты меня будешь звать Муму.

– При маме?

– Нет, когда мы будем вдвоем.

– Ну хорошо, если тебе так хочется.

– Очень! Очень-очень!..

– Договорились.

Герасим, весь переполненный благодарностью за неиспытанную доселе радость обладания, не знал, как это выразить, не умел. И тут он вспомнил «шалунью» из Петербурга, которая вместе с напарником выцыганила у него все деньги, вспомнил, как она себя вела, что говорила и как возбуждающе это на него действовало. Он наклонился над Ветой и неумело прорычал:

– Ты хочешь раствориться во мне? Хочешь? Я сделаю это сейчас, – и замолчал, увидев вдруг, как она поморщилась, не понимая, почему такая реакция, что он такого сказал.

А Вете в этот момент стало стыдно – и за него, и за себя. «Неужели же он, которого я люблю уже целых три года, – такой же штампованный дурак, как и другие? – думала она. – Неужели и я такая же дура? Как я могла Сашке пороть такую высокопарную чушь? Что он обо мне мог подумать тогда? И ведь подумал, наверное», – вспоминала она Сашу, ни к месту и не ко времени. Если бы она только знала, в каких альковах почерпнул Герасим этот стиль, эти бессмертные слова, ей бы стало еще гаже. Но все же и такой малости, такой песчинки тоже было достаточно, чтобы крылья детской мечты надломились и ее летучая, но хрупкая конструкция начала падать вниз. Всегда (или почти всегда) мечта о чем-то или тем более о ком-то оказывается в результате намного лучше ее реализации. Интересный и азартный путь к достижению цели заканчивается в момент ее осуществления, и исполненная мечта, как правило, разочаровывает. Вот и сейчас – сбылось, вершина взята, гора покорена, теперь надо спускаться, дальше дороги нет, только вниз, и хорошо бы не камнем.

Глава 15,

в которой бедный Герасим становится уже ненужным

Подробно живописать закат отношений – не что иное, как мучить и выматывать душу. Поэтому мы и с Сашей Велиховым простились быстро (но не навсегда!), а уж с Герасимом Петровичем и подавно – простимся легко и непринужденно.

Но справедливость требует все же уделить ему несколько обнадеживающих слов на прощание. Ведь в обоих случаях, что с Сашей, что с Герасимом, не было заката взаимных отношений, был закат одного лишь отношения – Виолетты к ним. А далее по жизни – ее отношения ко всем мужчинам (да и к женщинам тоже) строились всегда с потребительской точки зрения: что они могут мне дать? От Саши она получила любовный романс. В лице Герасима обрела свершение давней детской мечты, а также средство отмщения матери и всему ее колдовскому гнезду. У обоих мужчин никакого заката-то и не было, у них все только-только разгоралось, и надо же! – оба остались ни с чем. Хотя у Саши и было некоторое преимущество: как человек чуткой душевной организации, он предвидел, что Вета исчезнет из его жизни неожиданно, и был к этому отчасти подготовлен, правда, единственное, чего он никак не ожидал – что так скоро.

Герасиму же было сложнее. Он находился в слепой эйфории от их тайной связи с острым привкусом греха. Невозможное оказалось возможным, но только строго между ними. Вкус запретного плода был сладок, как никогда, и Герасим пожирал этот плод с невероятным аппетитом. Виолетта же становилась все холоднее и холоднее, ей становилось уже скучновато, она уже строила дальнейшие планы, среди которых побег из дому (только когда и как?) был самым важным. Герасим Петрович не замечал перемен в ней, он наслаждался ею по утрам, пользуясь отсутствием законной жены, и не чувствовал, что в руке у него остался один огрызок от того самого запретного плода. Он все пытался воспроизвести в постели все то, чему обучила его теоретически (и частично практически) «шалунья» Лаура, надеясь, как и многие другие мужчины, что таким широким диапазоном телодвижений и поз он покорит Виолетту навечно. Да-да, в тот период Герасим хотел именно навечно, ведь он чувствовал себя впервые влюбленным и счастливым, и поэтому очень старался. Так старался быть этаким секс-монстром, что во время своих разнообразных действий сильно потел, что тоже, прямо скажем, шарма ему не прибавляло. И однажды Вета во время очередного соединения тел с удивляющей ее саму холодностью потянулась за своим платочком и вытерла ему со лба пот. Герасим и этого не заметил. Нет, нет, нельзя сказать, что она лежала, как надувная баба из секс-шопа, она не без удовольствия продолжала обучаться и фиксировать все новое, чему Герасим научился у Лауры. Более того, Вету саму теперь без экзамена можно было бы смело принимать в ТОО «Шалунья». Но для Веты 200–300 долларов за ночь – не ее формат, ей нужно было мир завоевать, а не то что город Петербург или какого-то там Герасима Петровича, пусть даже такого хорошего и славного.

По-прежнему она называла его Герочка, а он ее, как она и просила – своей Муму, но это был как раз тот редчайший случай, когда Муму утопила Герасима, а не наоборот. Она охладела, а Герасим был при этом не только нем и глух, но еще и слеп.

А теперь – те самые обещанные оптимистичные слова в адрес Герасима, всего несколько страниц на прощанье с этим, не лишенным обаяния, персонажем. Да, действительно Муму-Виолетта утопила Герасима, но камень на шею не вешала. А как раз напротив! С камнем на шее в виде коварного приворота мамы Лизы он до сих пор ходил, а Вета этот камень с него сняла. Она расколдовала его, он был теперь свободен. Свобода на первых порах была горькой и ненужной. Вот как у крестьян, которым царь Александр даровал свободу от крепостного права, а они не знали, что с этой свободой делать, на кой она им, и чувствовали себя сначала неуютно. Но вскоре ощутили все же дыхание свободы и стали жечь помещичьи усадьбы. Да, горечь и сердечная пустота какое-то время угнетали Герасима Петровича. Он потерял и любимую, и дом. Он ушел из дома, но это был еще один верный шаг к освобождению. Он был уже расколдован, у него появилась свобода выбора, длинный поводок был обрезан и ошейник приворота снят. Он переживал остро внезапный уход Виолетты и все перечитывал еще и еще раз ее прощальное послание, оставленное ему в кармане его пальто (для Веты прощальные записки становились своего рода традицией): «Герочка, мой дорогой! Я уезжаю. Я не могу больше оставаться в этом доме. Не могу объяснить тебе всего, но я должна уехать от матери и всей ее родни куда-нибудь подальше. Я обязана, иначе мне не жить. Не ищи меня, не жди, я должна исчезнуть. Если что, я сама тебя найду. Теперь главное: ты тоже уезжай, лучше в другой город. Слышишь! Не оставайся здесь НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ! И никому, особенно маме, не говори, куда уехал. Это моя последняя к тебе просьба. Я желаю тебе только хорошего, поэтому уезжай. И чем быстрее, тем лучше. Почему – долго объяснять, да ты и не поверишь, но умоляю, собирай вещи и уходи! Немедленно! Как только это прочтешь! Тебе здесь оставаться даже на день очень опасно. Я всегда буду помнить тебя. Целую тебя, мой хороший. Не грусти. По таким, как я, грустить нечего. У меня своя, особенная дорога. И вот еще: женись поскорее. На молодой, красивой девчонке. Тебя полюбят, я знаю. Еще раз целую. Твоя бывшая Муму. Виолетта».

Вета никогда не сжигала мостов дотла. Потому и любила прощальные письма. Действительно, может, эти замечательные мужчины когда-нибудь еще пригодятся. В письмах должен был содержаться слабый лучик надежды для адресата: «Может, Саша, я найду тебя через журнал». Или «если что, Гера, я тебя найду».

«Что «если что»?» – думал Герасим, скорбя над запиской. И как она найдет, если «никому не говори, куда уехал»? Он ведь не знал, что Виолетта может, если захочет, найти и без подсказок, он ведь о ее магических талантах и понятия не имел. Но удивительным и спасительно для него было то, что он выполнил все, чего от него хотела Виолетта. Выполнил от и до!

Он далеко не все понимал, на что она там намекала, на какие такие таинственные причины, по которым и она убежала, и он должен убежать. Какая такая опасность подстерегала его? И почему никому нельзя сказать, куда уехал? Но поверил. Поверил потому, что любил. Поверил, что она желает ему только хорошего, что хочет его от чего-то страшного спасти. Не было в ее письме неискренности или фальши – нет! Она желала ему добра. Он верил в это. Хотя с ее стороны это был лишь прощальный реверанс. И Герасим собрал вещи, в тот же вечер уехал в Петербург и жил на первых порах у друга. А через месяц выяснилось, что его бывшая жена Светка уезжает насовсем за границу и квартиру оставляет ему. Он позвонил ей из Питера просто так, случайно, когда чувствовал себя особенно одиноким.

– Все живешь со своей сволочью? – осведомилась Светка, не забывшая, разумеется, подлый ход своей лучшей подруги.

– Нет, теперь один, – усмехнулся Герасим. – И даже в другом городе.

– В каком?

– Пока не могу сказать…

– Уй ты, какие секреты! Ну неважно. Хорошо, что ты позвонил. Я тебя уже неделю ищу. Тебе повезло. Я уезжаю в Голландию. Насовсем. Понял? Чего молчишь?

– Так, перевариваю информацию.

– Быстрее переваривай. Я тебе квартиру хочу оставить. Тем более что ты в ней прописан. Приезжай из своего города, все оформим. И не забудь 10 тысяч баксов.

– За что? – удивился Герасим, но уже начал догадываться.

– Как, за что? Мне. Заплатишь и все – квартира твоя, я выписываюсь.

– Да где я возьму… – начал он.

– Заткнись, ты что, совсем дурачок? Двухкомнатная квартира на Фрунзенской набережной по-твоему сколько стоит?

– Не знаю.

– Вот потому и дурачок. Займи на месяц. А через месяц поменяешь ее на любую, понял – любую! В любом городе, да еще и с доплатой. А мне всего 10 тысяч надо.

– А чего так мало, в таком случае? – полюбопытствовал Герасим.

– Потому что там у меня все будет, – сказала Светка воодушевленно. – Там у меня подруга слишком богатая, – она засмеялась, – влюблена в меня. Уже целый год уговаривает. А 10 тысяч так, на всякий случай.

На том и порешили. И не месяц все длилось, а недели две. Даже занимать не пришлось. Моментально обменяли квартиру на лучшую в Питере, да еще с такой доплатой, что и Светке можно было сразу отдать, и на жизнь хватало. Только бывшим питерцам, с которыми обменялся, строго было наказано – никому его нового адреса не давать. Он помнил Ветины предупреждения. Хотя, учитывая и мамины способности, можно было предположить, что она, если сильно захочет, тоже, как и Вета, сможет найти, и тогда Герасиму нет спасения. Но время показало, что Елизавета Васильевна не захотела. Ей, видимо, было уже все равно, Герасим уже не был светом в окошке, да к тому же, если уж так прижмет, – не проблема приворожить кого-нибудь еще.

Не прошло и полугода, как Герасиму предложили его бывшие партнеры очень хорошую, высокооплачиваемую работу. Жизнь, в общем, налаживалась, и рваная любовная рана, нанесенная Виолеттой, потихоньку стала зарубцовываться. Он вспоминал ее уже не 120 раз в сутки, а всего лишь 10–20. Если одолевали физиологические потребности, он звонил по газетным объявлениям, предлагающим «массаж» или «Всё!», или «Пока жена на даче! Звоните!» и т. д. Но еще через полгода подружился на работе (а зачем далеко ходить?) с очень симпатичным человеком. Человека звали Люба. Через год родился сын, потом купили щенка лабрадора. Люба не только его очень любила, но еще и заботилась о нем так, как когда-то давно – только мама. Все было исполнено, как ОНА и писала. Все было так здорово, что даже не верилось. И еще один оптимистический штрих к биографии Герасима Петровича: если бы с Виолеттой у него продолжилось, продлилось, если бы он (не дай бог!) женился на ней, то всю оставшуюся жизнь был бы одним из самых несчастных людей на земле. Она освободила его не только от рабского маминого приворота, но и от своего, еще более сильного. Она умела уже это делать, когда хотела, конечно… Она освободила его от себя! Это была, если разобраться, не рана, а подарок. А новая жена Люба его спасению помогла…

Но время от времени, в редчайших теперь случаях оставаясь в одиночестве, Герасим достает то самое, затертое уже до ветхости, письмо, спрятанное в 4-м томе полного собрания сочинений Оноре де Бальзака, между листами (что характерно!) «Человеческой комедии». Он знает, что к этим книгам больше никто не притрагивается, Люба Бальзака почему-то терпеть не может. Воровато прислушиваясь – не поворачивается ли ключ в замке, и решив, что хотя жена должна прийти позже, но надо на всякий случай дверь запереть на цепочку, – он затем подходит к встроенному в стенку бару, достает бутылку коньяка, наливает треть пузатого бокала, отпивает для настроения, садится за журнальный столик, потом, замирая, как всегда, осторожно разворачивает письмо и в который раз читает: «У меня своя, особенная дорога. Целую тебя, мой хороший. Тебя полюбят, я знаю».

Глава 16,

в которой вновь появляется Гамлет

Может быть, отъезд или побег из дому был бы не столь поспешным для Виолетты, а затем и для Герасима, может быть, они и прожили бы в состоянии классического треугольника (муж – жена – любовница), а в нашем случае – «Бермудского треугольника» – не месяц, а подольше, если бы Виолетте не объявили, что через неделю, в следующее воскресенье, состоится ритуальный обряд посвящения ее в женщины и наследницы колдовского рода. Специально из Сибири прилетает дальний родственник, сильнейший колдун Василий Смелов, который и займется окончательным укрощением строптивой девчонки. Чтобы Вете он не был вовсе незнаком, чтобы она начала понемногу привыкать, ей показали его фотографию. Со снимка на нее смотрел слегка модернизированный Гришка Распутин: такой же страшный, кудлатый, черный, с глубоко посаженными враждебно-мрачными глазами, но в пиджаке и при галстуке. Вета поняла, что пора рвать когти, и на сборы – меньше недели, а надо еще денег добыть и загранпаспорт. Как ни странно (а впрочем, так часто в жизни бывает), помощь пришла с совершенно неожиданной стороны. Помог приятель Герасима, Гамлет Вазгенович. Надо было еще позаботиться о том, чтобы ни мать, ни особенно Герасим, ни о чем не заподозрили, чтобы Гамлет ничего не сболтнул. Но он оказался человеком верным и надежным.

Оставшаяся неделя до приезда колдуна была настолько насыщена событиями и действиями, что промелькнула, как один день. Началось с того, что Гамлет позвонил тогда, когда дома была одна Виолетта и как раз в этот момент искала среди маминых украшений то, что можно будет в момент ухода взять так, чтобы мать не сразу заметила. Взять, чтобы продать, разумеется. И на эти деньги жить хотя бы первое время. По ее взволнованному тону и поспешности, с которой она стремилась закончить разговор, Гамлет понял, что с ней не все в порядке. По одной только интонации понял. Он, наверное, потому и стал удачливым бизнесменом, что у него была хорошо развита интуиция. Он сразу спросил Виолетту с характерным, но милым армянским акцентом:

– Эй, эй, послушай, что с тобой? У тебя все нормально?

– Нет, – после короткой паузы, во время которой она быстро решала: посвящать ли хотя бы частично Гамлета в свои проблемы, – ответила Виолетта.

– Могу чем-нибудь помочь? – мягко и доброжелательно перешел к делу Гамлет.

– Может быть, – прикинув шансы, отозвалась она.

– Сейчас приеду, – решительно сказал Гамлет и, не давая ей возможности отказываться из вежливости и этим только затянуть время, повесил трубку.

Через 20 минут «Мерседес» с цифрой 600, соответствующий нынешнему положению Гамлета в российском бизнесе и кочующий из анекдота в анекдот, припарковался возле их подъезда. Нетерпеливо глядя в окно последние пять минут, Вета с обнадеживающим удивлением наблюдала, как с переднего и заднего сидений автомобиля быстро выскочили двое чернявых и крепких ребят, четко, наработанно огляделись по сторонам, и один из них открыл правую заднюю дверцу. Из глубин салона неспешно выдвинулась нога в шелковом носке и лакированном, комбинированном ботинке. Вкусы и привычки гангстерской элиты города Чикаго в период сухого закона все-таки были в Гамлете неистребимы. Дальше появился серого цвета костюм из какой-то переливающейся ткани и галстук, стоимостью скорее всего в годовую пенсию обыкновенного москвича. И, наконец, Гамлет с большой охапкой белых роз, который, сразу заметив Вету в окне, помахал ей букетом и улыбнулся. Все с тем же оптимистичным удивлением Вета отметила, что некоторые, сегодня уже реликтовые понятия о том, что красиво, Гамлет в себе преодолел. Или же у него появился стилист, который убедил его в том, что иметь золотые зубы в линии улыбки сегодня не только немодно, но и непрестижно, что деловых партнеров из США, Германии и других высокоразвитых и в стоматологическом отношении стран его «форт нокс» во рту несколько смутит. Поэтому сейчас Гамлет улыбнулся Виолетте тщательно и естественно сделанной металлокерамикой, которая не оставляла сомнения в том, что это его собственные зубы, а не плод кропотливого труда протезиста. Пока он поднимался по лестнице на их третий этаж, Вета с удовлетворением сделала вывод, что ставка на Гамлета может оказаться правильной. Кроме того, целовать его в знак благодарности – в металл, пусть даже и золото, ей было бы совсем неприятно, а возможность того, что события будут развиваться именно в этом направлении, она допускала.

Она ждала его на лестнице, у открытой двери в квартиру, невозможно красивая и неожиданно для Гамлета повзрослевшая. Он видел ее в последний раз несколько месяцев тому назад, но за эти несколько месяцев произошли разительные изменения в лице, в фигуре – во всем. Но главным все же были поза и взгляд – не закомплексованной (хотя и перспективной) девочки, а молодой, знающей себе цену женщины. Последний лестничный пролет он преодолевал в восхищении. Гамлет был потрясен. Тем более что привычно-застенчивое: «Здравствуйте, дядя Гамлет», сменило многообещающее: «Здравствуй, Гамлет, я так рада тебя видеть». Уж что-что, а резко, но органично сокращать возрастную дистанцию Вета уже умела в совершенстве. И когда Гамлет, как обычно, то есть как отец или старший брат, обнял ее, он тут же ощутил фальшь и несвоевременность этого «как обычно». И еще в большей степени ощутил, когда вслед за объятием намеревался поприветствовать ее тоже обычным, дежурным поцелуем, как прежде, в подростковую щечку. Но Вета в этот момент как-то так «неловко» повернула лицо, что поцелуй дяди Гамлета пришелся как раз в краешек полуоткрытых губ. Оба смутились на несколько секунд, Гамлет – по-настоящему, Вета – не совсем.

Прошли в квартиру. Один охранник остался у подъезда, второй – за дверями, у окна, повыше на один лестничный марш, шофер, он же третий охранник, – в машине. Дверь захлопнулась. Пролог был проведен отменно, надо было развивать действие дальше, не теряя ритма и напряжения. Наилучшим продолжением Виолетте представлялись слезы. Поэтому, когда Гамлет спросил: «Что же все-таки случилось?» – Вета, размещая букет в самой большой вазе, которая была в их доме, и стоя к нему спиной, тихо всхлипнула.

Именно что тихо, потому что тихое безутешное горе, скромно выраженное отчаяние, детская беспомощность перед оскаленной мордой ополчившейся на нее судьбы действуют на людей куда как сильнее, чем визгливая истерика и шумные рыдания на груди предполагаемого спасителя. Последовали настойчивые расспросы с его стороны. Гамлет был совершенно уверен, что безвыходных положений нет, так как сам всегда находил выход из, казалось бы, безнадежных ситуаций. Все сопровождалось, понятное дело, ласковыми поглаживаниями по головке, плечам и спине онемевшей от горя девочки. Наконец Вету прорвало, и она все Гамлету выложила. В те две-три минуты, когда она отказывалась говорить, а Гамлет настаивал, в тот короткий период едва слышного плача Вета соображала: все ли ему рассказать или все-таки от некоторых деталей воздержаться. В конце концов решено было рассказать все, только окрашивая при этом рассказ определенными акцентами, что, как известно, может увести правду в необходимую тень. Некоторые подробности можно было совсем опустить. Например, историю с Сашей в Севастополе Гамлету вовсе необязательно было знать. Но вот о маминой закулисной жизни, о предстоящем роковом соитии с колдуном из Сибири, чтобы тем самым окончательно сделать ее кровь порченой, а там еще и обнаружится, что она уже вовсе не девушка… Вот это было, пожалуй, самое тяжелое для Виолетты, но с удовольствием, однако, воспринятое Гамлетом признание. Оно произносилось с трудом и невероятным смущением. Удалось даже покраснеть. Запинаясь и топя в слезах окончания слов, Вета признавалась в своей глупой девчачьей любви к Герасиму Петровичу, в том, как она мечтала, чтобы только он сделал ее женщиной, как это наконец произошло, потому что она (боже! Как стыдно!) сама соблазнила и совратила кристально чистого и честного Герасима. В этом месте Гамлет все-таки удивился, и сильно. Он даже предположить не мог такой прыти в своем застенчивом и консервативном друге, поэтому развел руками и пожал плечами, но внутренне.

Вета его изумления не заметила. Он только предложил на минуту прерваться и выпить по рюмке «Мартеля», которой тоже прихватил с собой вместе с цветами. Он видел, что Вета преодолевает сейчас самый трудный барьер в своей исповеди, и ей необходима маленькая разрядка. Вета легко, будто воду, опрокинула в себя рюмку «Мартеля». «Как, ты еще и выпиваешь?!» – мог бы вскрикнуть Гамлет в этот момент, но он промолчал, все больше убеждаясь в том, что перед ним далеко не ребенок, которого он знал с детства и которому дарил большие мягкие игрушки.

– Значит, сама соблазнила Геру? – уточнил он почти восхищенно.

– Да… Да! – повторила она решительно и даже не без вызова: мол, да, соблазнила! Неужели на этот счет могут быть малейшие сомнения? В том, что я могу соблазнить не только Герасима, но и вообще кого угодно.

– Даже совратила, – продолжала она, беспощадно по отношению к себе подписываясь под своим аморальным поведением. – Он долго не хотел, вернее, хотел, но долго держался. Дай мне сигарету, пожалуйста.

«Как?! Ты еще и куришь?!» – следовало бы вновь возопить Гамлету, но он опять сдержался, переставая удивляться и начиная потихоньку привыкать к совершенно новой Виолетте.

– Вот так! – сказала Виолетта, затянувшись, как курильщик с немалым стажем, после того как перешагнула самую опасную часть рассказа. В самом деле, поведать дяде Гамлету о том, что стала женщиной с его близким другом, к тому же своим приемным отцом, – это было непросто.

– Что? Шок? Шок, да? – спросила она Гамлета, имея в виду как раз это, а не сигарету, которую Гамлет дал ей прикурить три секунды назад.

Но Гамлет был умен. Ему надо было упростить ту часть разговора, которую Вета считала наиболее важной. Не надо было придавать ей такое серьезное значение. Что? Говорить, как ты нехорошо поступила и не слишком ли рано стала этим заниматься? Скучно это и никуда не ведет, это снова бы вернуло Гамлета в неинтересный статус дяди, друга отца, а он полагал себя, пусть даже интуитивно, – уже совсем в другом статусе, гораздо более заманчивом. Поэтому Гамлет невинно спросил:

– Что шок? Что ты куришь? – И тонко улыбнулся, приглашая Вету не переводить свой рассказ в чересчур серьезное русло, а продолжать легче и бессовестнее, не оглядываясь на пресловутую нравственность или там порядочность, которых у нее и так не было, так зачем мучиться?

– Да, – ответила Вета с пониманием вопроса. – Что курю… тоже…

– Нет, не шок, – все так же улыбаясь, пресек Гамлет все шансы Виолетты увидеть его удивленным. – И что дальше?

– А дальше… Дальше я его разлюбила. После первого же раза.

– Почему?

– Не знаю… Кто вообще знает, почему любят, а потом вдруг раз – и не любят.

– Да, действительно… и все-таки…

– Ну не знаю, – уже с вполне искренней досадой сказала Виолетта. – Может, он был только мечтой. Идиотской мечтой 13-летней девочки. Может, ему и надо было оставаться мечтой. Сама виновата…

– Это правда, – согласился мудрый Гамлет со знанием дела. – Когда исполняется – становится пусто.

– А потом жалко его было. Его же мама к себе приклеила так, что он и оторваться не мог.

– Ну не совсем так, – попытался возразить Гамлет.

– Я не имею в виду его походы налево, – прервала Виолетта, – я имею в виду, что он влюбиться по-человечески ни в кого не мог.

– А в тебя смог?

– Еще как, – усмехнулась Виолетта совсем по-взрослому. – Но я-то – нет! И что я ему могу теперь дать? И потом, мама… В такой обстановке жить нельзя. Да еще этот колдун со дня на день приедет.

Словом, Вета привела рассказ к главному моменту: что надо отсюда уезжать как можно быстрее и как можно дальше, чтобы никто не нашел. Лучше за границу. Только она не знает, как это сделать и на какие средства. Ну а уж в этом-то вопросе никто лучше Гамлета помочь бы не смог. Если бы он захотел, конечно. Если бы первый предложил, так как она сама ни за что не попросит. А если все-таки предложит, если поможет, она для него все сделает. Все-все! Вот, что захочет, то она и сделает! Можно даже сейчас, немедленно, но лучше не дома, пусть он увезет ее куда-нибудь.

Настало время чуть внимательнее отнестись к Гамлету Вазгеновичу Саркисяну, чтобы понять, почему он решил помочь Виолетте имеющимися в его распоряжении средствами и связями. Хотя он с самого начала решил помочь, еще до того, как девичьи флюиды Виолетты, переходящие в женские, стали доходить до его сознания. Надо сказать, что Гамлет проявил себя вполне благородным человеком и не воспользовался ее безнадежным положением, чтобы принять от Виолетты аванс в виде ее тела за только обещанную пока помощь. У них ведь в бизнесе за все надо платить, бескорыстная помощь выглядит либо глупостью, либо капризом. Но к чести Гамлета, он и не собирался брать с Веты какую-либо плату, в нем было слишком много достоинства, которое в народах так называемой кавказской национальности воспринимается иногда народами некавказской национальности как простое пижонство. Однако это не так. Стремление достойно выглядеть и не терять лицо диктует их лучшим представителям высокое благородство в поведении и восхитительную шикарность в поступках. Можно это счесть и гипертрофированным тщеславием, но хотелось бы все-таки думать иначе. Хотелось бы наделить богачей новой формации хорошими и красивыми чертами, внушающими оптимизм остальным слоям населения. Они есть у них, есть! Мы смотрим на их дворцы с надеждой, что они когда-нибудь приведут в них бедных и добрых девушек, у которых не будет претензий на тачки и брюлики; каких-нибудь, скажем, провинциальных библиотекарш, выросших на прозе Тургенева, и тогда… Тогда этот дерзкий, но перспективный биосинтез, это соединение несоединимого, вольет в наше уставшее от цинизма общество новую, свежую кровь душевного здоровья и уютной, обаятельной добродетели. Дай бог, как говорится, нашему теляти да волка… Нет! Не «задрати», разумеется, тогда он сам превратится невесть во что, а хотя бы частично, самую малость – «перевоспитати». Эта робкая надежда произрастает именно из таких примеров, как Гамлет. Он опровергает своим поведением расхожее мнение о том, что люди становятся чем богаче, тем прижимистее. Глядя на его стиль, у нас возникает несмелое предположение: у богатых тоже бывает сострадание, жалость, сочувствие и как следствие – соучастие в чьей-то судьбе. Без всякого расчета на бартерную отдачу, а просто так, ни за что. Они, оказывается, способны на широкий жест, на подарок, на благородный порыв. Кстати, о порывах… Они, богатые, так же капризны и непредсказуемы, как ветер с его внезапными порывами, или наоборот, досадным для какого-нибудь яхтсмена, застрявшего посреди океана, штилем. И тут главное – вовремя поймать ветер и быстренько поднять парус, что Виолетта и исполнила с присущей ей сноровкой и спортивной реакцией. А Гамлет тоже был готов к синхронному с Виолеттой плаванью, он полагал, что тащить за собой в могилу свои богатства и жен – это не только дикий эгоизм скифов и фараонов, но и обыкновенная дурь. Можно, конечно, совсем уж выпендриться и засыпать свою могилу не землей, а долларами, всю ее покрыть, так сказать, «зеленью», но зачем? Завтра же, да какой «завтра», этой же ночью непременно все до единого бакса приберут. А можно, напротив, оставить о себе добрую память, которая и будет наилучшим обелиском на твоей усыпальнице.

Словом, Гамлет к этому времени как раз созрел для гуманитарной помощи и, таким образом, у какого-то неизвестного детского дома или там школы появились шансы. И тут очень вовремя подвернулась Виолетта. Как полагается, в нужном месте и в нужное время. Этим неоценимым свойством Вета уже обладала. Хотя справедливо будет отметить, что Гамлет и раньше бывал размашисто щедр. Например, он всем своим бывшим женам купил квартиры. Мог бы просто удавить этих жадных стерв, мог, но не удавил же, ушел красиво! Первая жена, Дездемона Сысаковна (помните, в самом начале про его объявление в газете «Вечерний Ереван»: «Саркисян Гамлет Вазгенович возбуждает дело о разводе с Саркисян Дездемоной Сысаковной») получила роскошную квартиру в Ереване, двухэтажную, даже с джакузи, куда ее 120-килограммовая туша все равно не влезала, но ладно, пусть будет, пусть подавится, но чтоб не смела никому в Армении сказать, что Гамлет ее оставил ни с чем. А зимний сад, а дача, а домашний кинотеатр, который эта корова никогда не включает, потому что смотрит по ящику одни только сериальные розовые сопли. Э-э! Нечего вспоминать! Подарил и подарил, пусть живет! Пусть дальше толстеет на ежемесячные 1000 долларов, которые Гамлет ей посылает.

А остальные две жены! Одна из Кривого Рога приехала покорять московский шоу-бизнес, дура! Ни слуха, ни голоса! Не было и нет! Так ведь поет же! До сих пор поет! И клипы крутятся, снятые на Гамлетовы деньги, и эфир проплачен, и в ночных клубах выступает, и квартиру ей Гамлет в Москве купил, и не где-нибудь, а в комплексе «Алые паруса», где каждый метр золотой. Так нет же, все равно денег просит, все ей мало, еще клип хочет снять, не может, лярва, без искусства, дарить его она хочет массам, массы, видите ли, без ее искусства жить не могут, хотя в бабе ну ничего нет, кроме ног, шеи и волос! Ну еще кукольного личика. Массам, видно, ничего кроме и не нужно. Слух и голос массам по барабану, главное – ножки и псевдоним позабористее. Все друзья ей псевдоним выдумывали, было несколько удачных вариантов, так нет же, настояла на своем: «Земфира и Лолита, – говорит, – уже заняты, значит, я буду Афродита». Мать твою! «Из тебя Афродита, – думал Гамлет, забывая при этом как его самого зовут, – как из меня, – он порылся в памяти в поисках хоть одного мифологического героя и вспомнил, – как из меня Аполлон!» Действительно, волосатый и кривоногий Гамлет Аполлоном быть никак не мог, даже если бы сильно захотел и много заплатил. Поэтому сравнение ему показалось удачным, самокритичным и смешным, короче, правильным. Но Афродита, мать ее! Ну нет у этой дворняги ни ума, ни вкуса, ладно бы только голоса.

Так думал Гамлет, вручая тем не менее Афродите пачку у. е. на съемки очередного клипа песни с дурацким названием «Проданная нежность». Он не знал, что Оля Булкина (так по-настоящему звали Афродиту) специально заказала авторам эту песню, подразумевая их конкретные с Гамлетом отношения. Он тогда не знал, что получится вопль покинутой женщины о разрушенной семье и нелегкой судьбе девочки из Кривого Рога, которую чуть не сожрала Москва и ее муж-монстр-спонсор, который ее попросту купил и растлил. Он не знал, что Оля и дальше собиралась плевать в руку дающего. Она намеревалась рассказать историю их отношений в ТВ-передаче «Моя семья» и заодно показать там клип с этой самой песней как художественную иллюстрацию к своей биографии. И когда она все-таки это сделала, тварь, обмочив горючими слезами всю телеаудиторию и опозорив при этом Гамлета на всю страну за его же деньги, это оказалось лихим рекламным трюком, и в результате ее клип вошел в десятку самых популярных клипов сентября прошлого года. Так вот, Гамлет ей даже эту пакость простил! Вот каких размеров достигало Гамлетово великодушие! Более того, даже дал еще денег на запись нового диска с тем же обидным для него названием «Проданная нежность». Ну хорошо, пусть «проданная», но где она, нежность-то? Не было ее! Деньги дал так, за прошлое. Вот какой был Гамлет!

И предыдущая, простая танцовщица из малопопулярного народного ансамбля теперь работает арт-директором в ночном клубе, сама приглашает известнейших артистов, и они все лебезят перед нею, потому что она хорошо платит. И тоже живет в нехилой трехкомнатной квартире на Тверской, которую купил, оплатил евроремонт и обставил не кто-нибудь, а Гамлет. Эта хоть ведет себя потише. Не выступает. Сказала спасибо по крайней мере…

Больше Гамлет не женился и обходился короткими, не больше месяца, но эффектными и по возможности престижными связями с красивыми, яркими женщинами, которых не стыдно было показать друзьям и партнерам. И все они получали от него дорогие подарки, а в день расставания (легкого, не обремененного ни драмой, ни простой печалью) очень дорогие подарки: машину, например, или украшение тысяч на 10. И хватит! Квартир Гамлет больше не дарил, но все же и это, согласитесь, было приличной компенсацией, достойной оплатой за нежность дамы, взятую в аренду на 3–4 недели. Молодец был Гамлет, что и говорить…

Но в отличие от шекспировского, он никогда не терзался вопросом «быть или не быть?», а всегда твердо знал, чему быть и чему не быть, равно как и «кому быть, а кому не быть», в смысле не жить. И никогда не раскаивался в содеянном, так как знал, что живет среди упырей, и если не он, то его. К тому же среди знакомых упырей не было ни одного, кто бы хоть кому-нибудь по-настоящему помог, а уж женщин и девушек они считали просто обычным товаром, который можно купить: когда подороже, когда подешевле, а если представится случай, то взять даром. Поэтому Гамлет по сравнению с ними был рыцарь, благородный идальго, мушкетер, просто романтик какой-то. Можно пояснить на примере.

Вот был у него приятель, не приятель, а так, довольно близкий знакомый предприниматель Лева. У Левы на визитке так и значилось: предприниматель. Чтоб было понятно сразу, что он делает. Предпринимает! Что? Неважно! Разное. Предпринимает, и все. В начале своей деятельности Лева решил пробиться в шоу-бизнес. В прошлом спортсмен, футболист, он решил писать песни про футболистов, тем более что эта песенная нива была еще толком никем не освоена. Слушая образцы песенного творчества по радио и телевизору, Лева справедливо решил, что он может не хуже, а даже лучше. Надо только освоить музыкальные азы, азбуку, так сказать, а дальше пойдет само собой. Поэтому сначала нужно было обзавестись инструментом. Несколько позднее он понял, что этот классический путь вовсе необязателен, потому что безработные музыканты-профессионалы за небольшую плату готовы оформить любой его музыкальный выплеск – сначала как партитуру, а затем аранжировать и произвести звукозапись, которую в готовом виде можно отнести на радио. Но на заре своего песенного творчества Лева еще об этом не знал, поэтому решил приобрести рояль или в крайнем случае пианино. Жилка предпринимательства была основной в его характере, поэтому ему удалось добыть пианино, как говорится, малыми средствами. Узнав, что дальний родственник его жены, преподаватель музыки, как ни странно, в профтехучилище, находится в глухом запое и что дома у него стоит бесхозный в данный момент инструмент, Лева явился к нему с литром водки, то есть с двумя бутылками. Позже он с гордостью рассказывал друзьям, что в результате сторговался на одной, что парень пропил все, и в то утро был с такого бодуна, что отдал бы пианино и за стакан. А грузовик уже внизу стоял, и четыре грузчика курили на лестничной площадке. Словом, Лева очень удачно приобрел пианино, заплатив только за перевозку и за пузырь. Дома он расположил пианино между спортивными трофеями и тренажером, а над инструментом висели еще боксерские перчатки и подаренные хоккеистами клюшки с автографами. То есть пианино здесь смотрелось примерно так же беззащитно, как академик Сахаров посреди нашей боевитой Государственной думы.

Лева твердо решил учиться музыке, более того, объявил всем, что намерен вскоре вступить в Союз композиторов. Обнаружив вначале, что клавиатура состоит из клавишей белых и черных, и сообразив, что белым клавишам оставаться просто белыми неэкономно и непрактично и что на них можно что-нибудь написать, он и написал. Синим фломастером на каждой клавише было написано для полной ясности: до, ре, ми, фа, соль и т. д. Дальше этого учение не пошло, поэтому надписи, так и не стертые трудолюбивыми пальцами, так и остались на клавишах конкретным напоминанием о том, как каждая из них называется.

Музыка Левы нуждалась в денежных инвестициях, и они вскоре появились, потому что Лева наладил через шведских хоккеистов хорошие связи с производителями престижного автомобиля «Вольво». У него был прямой контакт с заводом-изготовителем. Поэтому в начале перестройки, когда никакого порядка не было совсем и бардак в стране достигал размеров апокалиптических, когда деньги предприимчивыми людьми делались буквально из ничего, а некоторые аферы представляли собой просто удивительнейшие произведения своеобразного искусства, вот в это смутное время Лева ухитрялся брать в Швеции машины по номинальной цене, перевозить их на пароме в Россию и, по-дружески договорившись с таможней, продавать их потом с недурной прибылью в 100, а то и в 200 %. «Вольво» были тогда еще если и не в диковинку, то во всяком случае редкостью, и столь баснословная прибыль достигалась колоссальным спросом на эти машины у аналогичных предпринимателей с юго-востока.

Стартовый капитал Левы за короткий период возрос в несколько десятков раз и был в состоянии теперь подкрепить собой любую, даже самую дурную песню. При желании Лева мог бы теперь из самой безголосой стриптизерки сделать эстрадную звезду, а из песенки «Чижик-пыжик» – симфонию. Но он был жаден и вкладывал деньги только в записи собственных сочинений. На раскрутку их он не тратился и телевизионный эфир не покупал, самонадеянно полагая, что его произведения сами собой зазвенят и полетят, пленяя умы и покоряя сердца простых сограждан, причем не только футболистов.

А вот на что Лева тратился, так это на благоустройство собственного быта и удовлетворение потребностей своего желудка. Тут он себе не отказывал ни в чем и с каждым годом становился все толще, быстро меняя автомобили (естественно «Вольво») на новые, с более вместительным салоном. На женщин он тоже тратился, так как они входили в реестр естественных потребностей организма, но, однако, если можно было сэкономить и попользоваться женщиной бесплатно, такого случая не упускал.

К примеру, он тормозил возле ждущей троллейбуса девушки, по виду явно какой-нибудь студентки; или ехал вдоль тротуара рядом с бредущей девушкой истощенного вида. Лева безошибочно вычислял студенток, которым не хватало стипендии, чтобы прокормиться, у которых дома была опять же голодная бабушка или родители оказались без работы и все жили только на стипендию и бабушкину пенсию, которую в то время регулярно задерживали. Еще лучше, если попадется сирота или та, у которой родители живут в другом городе, но так бедны, что ничего не присылают, поэтому ее жалкое существование поддерживает только стипендия, которой едва хватает на хлеб и молоко, а надо хорошо учиться, чтобы и ее не потерять. Голова от недоедания кружится, она поэтому и не идет, а бредет, еле волоча ноги. А тут Лева на «Вольво». Он нажимает кнопку, и окно с девушкиной стороны плавно ползет вниз. Лева перегибается, приветливо улыбается:

– Можно вам задать один вопрос? Только, пожалуйста, не обижайтесь.

Девушка останавливается, «Вольво» тоже.

«Ну чего тебе-то надо, толстяк?» – написано на лице девушки, но из всей фразы она произносит только выжидательное:

– Ну?..

И тогда Лева доброжелательно и застенчиво спрашивает:

– Скажите, только постарайтесь не обидеться, вопрос очень простой – как вы относитесь к любви за деньги?

Девушка ошарашена, но положение ее в жизни настолько отчаянно, что она не дает сразу отпор, даже не отворачивается и не уходит, а думает. В первый раз в жизни думает: «А почему бы и нет? Чего ради я так мучаюсь?..» К тому же толстый джентльмен смягчил грязное предложение словом «любовь» и, таким образом, сделал хотя бы попытку оросить русскую канализацию французскими духами. И хотя образованная девушка понимает, что «любовь» не имеет ничего общего с тем, чего хочет толстяк в «Вольво», тем не менее после 10-секундного раздумья соглашается. «В конце концов, – думает она, – не больше 30 минут позора, но зато и сама поест, и бабушку накормит».

Они отъезжали куда-нибудь подальше: за город или даже в глухой безлюдный переулок. Откидывающиеся сиденья и затемненные стекла машины превращают салон в дежурный будуар, а коньяк и мягкая музыка, льющаяся из колонок сзади, придают действию даже какой-то интимно-романтический флер. Через некоторое время коньяк начинал действовать, музыка расслабляла, было уже не так страшно, и девушка безропотно, и, как ни странно, без предполагаемого отвращения выполняла то, чего от нее хотел этот, по всему, богатый дядя. Потом она одевалась и даже не без интереса посматривала на него, и тут Лева говорил:

– Ну давай. Теперь плати.

– Как это? – надеясь на то, что неправильно поняла, спрашивала она.

– А так, – говорил Лева, – ты же сказала тогда, что нормально относишься к любви за деньги. Сказала, ведь так?

– Сказала, – отвечала несчастная студентка, – но я думала…

– А чего тут думать! – пресекал экономный Лева намечающиеся возражения. – Договорились же: «любовь за деньги». Я тебе дал любовь, теперь плати.

Оплеванная девушка, став еще несчастнее, но опытнее, выбиралась из машины и уходила, благодаря судьбу, что унесла ноги, что этот мерзавец хотя бы разрешил ей уйти, не заплатив, что не отнял остатки стипендии в сумочке, и долго потом не понимала, что же произошло, как это с ней случилось и как она вообще согласилась. А довольный Лева, весело насвистывая мелодию своей новой песни о настоящих мужчинах-спортсменах, уезжал в свой офис, чтобы рассказать приятелям о том, как он сегодня кинул очередную дурочку, снабжая рассказ подробнейшими описаниями того, что он с ней в машине вытворял.

Вот такой был Лева. И большинство знакомых из большого бизнеса были такими. Так что Гамлет по сравнению с ними представлял собой просто-таки образец рыцарства и доброты. А потому он никогда бы не повел Виолетту в «нумера», взимая таким образом с нее плату за свою помощь. Ни-ко-гда! Этого не позволила бы ему его рыцарская честь. Никогда бы не повел, если бы… она потом сама не попросила его об этом…

Он еще откажется, еще скажет:

– Ты с ума сошла! Зачем это? Мне от тебя не нужно ничего.

Но она, властно и вместе с тем нежно обняв его и приблизив лицо близко-близко, так что все поплывет у Гамлета перед глазами, прошепчет:

– Перестань, замолчи, ты же хочешь этого?

– Э-э! – попытается он вырваться. – Может, я и хочу, но…

– И я хочу, – перебьет его Виолетта, вкладывая в свой взволнованный голос максимум убедительности. – Не думай, что только из благодарности… Я правда хочу… быть с тобой. Я… очень хочу, поверь. Не думай ни о чем плохом. Я правду говорю, ты только верь мне, верь! – скажет она.

И он поверит… Так же, как и все другие…

Глава 17

Побег из дома

Идея смыться за границу была дерзкой и правильной, но преждевременной, а потому неплодотворной. Пусть Виолетта и чувствовала себя отнюдь не школьницей, а вполне созревшей женщиной, однако для паспортного стола и тем более для ОВИРа это обстоятельство роли не играло. Деньги, конечно, многое решают, да чего там – почти все решают, все зависит от суммы, и можно было бы и возраст прибавить, и фамилию сменить, и загранпаспорт сделать, но такого рода меры были бы скоропалительны и неразумны. Так решил Гамлет, которому не очень хотелось отпускать от себя Виолетту так быстро и, возможно, навсегда. Первая же их близость в гостинице (точно так же, как и его предшественнику Герасиму) с вопиющей правдивостью открыла Гамлету всю незатейливую простоту его прежней половой жизни, ее досадное и скучное однообразие, не подобающее его возрасту и положению. Ведь в самом деле, когда ты можешь купить себе любые наслаждения, но не знаешь – где, почем и кто продаст; если те, кто наслаждениями торгуют, уверяют в том, что их товар – самое-самое что ни на есть наслаждение, и ты им веришь и думаешь, что лучше не бывает, а потом оказывается, что бывает, да еще как! – то, разумеется, становится обидно: ведь столько лет минуло, а настоящее прошло мимо. И чувствуешь себя обворованным судьбой простаком, который всю жизнь блеф принимал за полный тузовый покер. Ну не попадались Гамлету никогда женщины высокого класса! Ну не везло ему! Одни только красивые ремесленницы, которым, как оказалось, до любовного искусства было так же далеко, как фотографии в уголовном деле (в фас и в профиль) – до портрета Модильяни, как хореографическому кружку трамвайного депо – до балета Мориса Бежара. Виолетта показала ему, чем он был несправедливо обделен все предыдущие годы. И естественно, Гамлет вот так запросто и скоро не мог расстаться с обретенным вдруг и недорого подлинником вместо прежних подделок. Словом, напрасно Виолетта приоткрыла ему свои возможности, свое незабываемое искусство. Если бы не приоткрыла, могла бы уехать и пораньше. Но, с другой стороны, разумнее и правильнее было все-таки закончить школу, тем более что ждать осталось недолго. И ей польза, и Гамлету хорошо.

А основную задачу – удрать из дома и спрятаться понадежнее – можно было решить и в Москве: город большой, тут и не такие прячутся. Поменять школу, уехать в другой район – не проблема. Можно, конечно, и аттестат зрелости купить, и фамилию поменять, тут в метро даже дипломами о высшем образовании в открытую торгуют, но все же лучше по-настоящему. А перевод в другую школу без лишних вопросов дирекции и учителей – совсем пустяк, стоит только вспомнить, сколько учителя и директора школ получают. Девочка приехала, допустим, из Краснодара, хочет освоиться в Москве перед поступлением в институт, живет у дальних родственников (Гамлет – он, мол, и есть ее двоюродный дядя), зарегистрирована в милиции уже не под фамилией Жмыхова, а, скажем, Сафронова, там, в милиции, тоже есть друзья и лишние деньги в подтверждение дружбы им не повредят, словом, какие вопросы! И чего тут грузить рассказ техническими подробностями о легализации Веты под новой фамилией и по другому адресу. Достаточно сказать одно слово – деньги, и тогда любой из нас подумает: а, ну все ясно, ну тогда, чего уж, тогда ну конечно, тогда а как же…

Вот так Вета и смылась из родного дома. Квартира была снята в Лосино-Островском районе, а школу надо было заканчивать экстерном. Так прошел год.

Нельзя сказать, что за этот год Гамлет был слишком навязчив, да у него и возможностей таких не было: дела его ширились и требовали периодического присутствия в разных странах ближнего и дальнего зарубежья. Иногда он появлялся в снятой квартире чуть ли не каждый день. Это означало, что он приехал в Москву на неделю-две из какого-нибудь региона. И тогда он был с Виолеттой в меру страстным. Почему «в меру»? Ему, конечно, хотелось оставаться сутками в объятиях своей новой – не хочется употреблять это грубое слово, но придется, так как оно отражает истинный смысл Ветиного положения, – содержанки (или наложницы). Но, несмотря на то что хотелось, он себя сдерживал, потому что, представьте, боялся ей надоесть. Как говорят в Одессе: вы будете смеяться, но Гамлет полюбил. В нашей истории он уже третий мужчина, который «подсел на иглу» Ветиных чар. Хотя относительно Гамлета выразиться «полюбил» было бы так же необычно, как заподозрить в аналогичном чувстве, предположим, компьютер или автомат Калашникова, но вот видите, что получилось. Фантастично, но факт: Гамлет действительно впервые в своей суровой биографии чувствовал что-то вроде влюбленности. И сам себе удивлялся.

Обстановка, подарки, одежда для Виолетты – это было само собой: любая ведь драгоценность нуждается в соответствующем обрамлении, а он чувствовал, что, пусть хотя бы временно, является обладателем именно драгоценности. Он чувствовал себя миллионером, заказавшим украсть из музея знаменитую картину, упомянутую во всех каталогах мира. Потом такому миллионеру, если все удается, картину доставляют, он ее прячет в какой-нибудь потайной комнате и один (!) на нее любуется. И не может ее никому показать, так как это означает – признаться в преступлении. Виолетта, спрятанная где-то в недрах Лосиноостровского района, и была для Гамлета вот такой картиной, он один ею обладал и никому не показывал.

Вету, сбежавшую из опасного колдовского гнезда, засвечивать в каком-нибудь ресторане или в Доме кино было нельзя, хотя и сильно хотелось похвастать ею перед друзьями. Это вам не «Мерседес», которым Гамлетовых друзей не удивишь, и не семь каратов на пальце, и не платиновый с бриллиантом зажим для денег.

Дело в том, что у богатых в последнее время большим шиком стало дарить друг другу зажимы для денег. Они все разные и оставляют за собой возможность импровизации, поле для фантазии дарителя, в котором можно разгуляться хоть на 5 тысяч зелени, хоть на 100. Если зажимы для денег, значит, ими зажимают деньги. А зачем их зажимать? Поясним. Некоторые пачки денег в бумажник не влезают. А надо, чтобы зелень не рассыпалась, а вела себя аккуратно. Вот тогда-то и нужен зажим. Причем он может зажать и 3 сантиметра денег, и 5. Это лишь один из признаков новорусского богатства. Это как при знакомстве тебе смотрят не в глаза, а на руку – какие часы. Когда не «Картье» по меньшей мере, с тобой и разговаривать-то не стоит. И еще туфли. Обувь должна быть престижной. А дальше можешь объясняться хоть мычанием – это неважно, ты уже пропуск в элитный круг получил.

А вот еще – очень модно иметь на своем дачном участке Эйфелеву башню. Ну, ясно, что не ее саму, точную копию в масштабе, допустим, один к пяти. Это и престижно и… почему-то – приятно. Скорее всего приятно, потому что престижно. Выйдешь, бывало, в своем ближнем Подмосковье из виллы на крыльцо в китайском халате, кинешь взгляд на башню, – все, опять в Париже! Каждое утро на Елисейских Полях.

Всеми перечисленными аксессуарами благополучия (а они – лишь ничтожная часть ассортимента) никак нельзя было удивить решительно никого из Гамлетовского окружения, а вот Виолеттой – можно было. Но нельзя было ее показать, и это было чрезвычайно обидно. Ну, казалось бы, что в ней, вчерашней девочке? Какие у нее преимущества перед группой фотомоделей, бесконечно мигрирующих из ночных клубов в закрытые клубы Гамлетовых друзей и партнеров – и наших, и иностранцев? Или манекенщиц, которые на профессиональном сленге именуются манепухами? Ну что? А то, что есть большая разница между стандартами, эталонами, между общепринятыми образцами из глянцевых журналов и тем, что действует на каком-то бессознательном уровне, не похоже ни на что, и притягивает внимание моментально. Внешность Виолетты не была классически безупречной, там могли быть и какие-то неправильности, но это не играло роли, потому что (пусть оно и сказочно, и чуть-чуть смешно), потому что действовали чары (впрочем, их можно назвать и обаянием). И не только как родовое наследие, но и талант, который Вета уже умела то запускать в действие, то выключать, чтобы никто особенно не привязывался. Но даже с выключенными чарами, если бы Гамлет появился с Ветой перед друзьями-миллионерами, это могло кончиться весьма неприятно: восхищение могло перерасти в зависть, а зависть – в желание отнять. Тем более у партнеров с Кавказа с их стандартными любовницами и утконогими женами. Что же до любовниц, то, безусловно, позавидовали бы. Модели, бесконечно сопутствующие большому бизнесу, представляли собою такой же стандарт, как зажимы для денег, – разные, более или менее дорогие, но все равно зажимы, и только.

Один раз в компании друзей, декорированной, разумеется, приглашенными моделями, было много смеха. Партнеры Гамлета, хорошо зная предмет, поспорили на крупные суммы, сколько раз среди щебечущих девушек будут произнесены определенные слова. Так вот 15 раз было произнесено слово «тусоваться», 18 раз – «скинуть на пейджер» и 20 раз – «прикольно». Поэтому, что тут говорить, конечно, позавидовали бы. Вета была явно другая. Тут бы все их Эйфелевы башни и другие понты были бы перебиты одним махом, но нельзя ведь, нельзя, черт возьми! И неизбывная страсть к форсу юго-восточного человека побеждалась желанием беречь Виолетту от внешнего врага. Она для него стала единственной, и в том было его коренное отличие от любого другого юго-восточного пижона, например, от султана Брунея, который, по слухам, содержит постоянно обновляющийся гарем из 40 девушек. Девушку на очередную ночь он выбирает с помощью видеокамеры, которая снимает девушек за завтраком, обедом или ужином. Новеньких в гарем либо соблазняют очень серьезным месячным содержанием и подарками, либо просто похищают. Похищенные некоторое время дичатся и сопротивляются, но роскошь, подарки, внимание в конце концов делают свое дело, и они сдаются.

Через месяц-другой девушка получает прощальный, самый дорогой подарок и возвращается домой, обеспеченная на всю оставшуюся жизнь. Недовольных нет, никто на султана в суд не подает, все в результате благодарны. А если у девушки в период несения гаремной службы еще случается и день рождения, то она получает совсем уж потрясающий подарок. В результате никто не отказывается, тем более что дома никто никогда не узнает, где они были и почему так разбогатели. Многие, говорят, известные красавицы побывали у него в наложницах. Он ими гордился и, вероятно, показывал на видео своим друзьям – другим султанам и шейхам, а их султанский корпоративный сговор предписывал молчание. У них ведь тоже гарем не пустовал. Словом, делал человек предложение, отказываться от которого бесполезно: могут и похитить. Но во всем этом чувствуется все-таки этакая царственная пошлость. По странной для русского слуха иронии его зовут – вы не поверите – Муда Хассанал Болкиах, и это – единственное, что примиряет нас с его образом жизни.

Глава 18

Мелкий гангстер Дима-Таксист

Этот год для Виолетты состоял не только из учебы и нерегулярных встреч с Гамлетом. У нее была и своя личная жизнь, о которой Гамлету было знать вовсе необязательно. Она быстро и радикально из гадкого утенка превратилась в лебедя, из полуфабриката – в готовый деликатес, из ребенка – в юную, красивую женщину, вслед которой похотливо глядели мужчины разных возрастов. Ну на улице ладно, пусть, это все же определенный тип мужчин, тех, кого чрезвычайно волнует силуэт, фигура, ноги, талия и та округлая часть тела, которой женщина покачивает при ходьбе. Это такой, знаете, латиноамериканский взгляд на женщину. Умение правильно двигать попкой в танце или даже по дороге в магазин может свести с ума уже не только мексиканца или там бразильца, но и среднестатистического россиянина. Однако мы-то с вами знаем, что Виолетта могла привлечь не только физическими достоинствами. Они имели значение, разумеется, но решающей роли все же не играли.

Но именно внешность Виолетты вызывала зависть одноклассниц, большинство которых по-прежнему так пока и оставалось гадкими утятами. А также вызывала и бешенство учителей женского пола любого возраста: у старых – потому что, как поется в одном эстрадном шлягере, «нельзя быть красивой такой», а тем более в школе; ну, а молодых бесила, потому что не только «нельзя быть красивой такой», но и подло. Да еще так одеваться при них, да еще так сидеть (в классе!) и ходить (по школе!) в облаке дорогих духов, будто насмехаясь над их учительской зарплатой. Ну, конечно, подло, а как еще сказать…

Кроме того, мальчики в классе стали хуже учиться, явно думая не о предмете урока, а совсем о другом предмете, который сидел за дальней партой, задумчиво и томно глядя в окно. Этот задумчивый профиль пробуждал в мальчиках совершенно ненужный в учебном процессе любовный зуд и, таким образом, успеваемость в классе падала.

Еще и поэтому (а не только потому, что школу надо было заканчивать экстерном и два года пройти за один) следовало появляться в школе как можно реже. Но все же приходилось. И как-то так сложилось, что появился товарищ, школьный друг. Он был наименее застенчив из всех одноклассников, а если называть вещи своими именами, наиболее нагл. Он хорошо одевался, у него водились деньги, он даже приглашал Вету в ресторан, на дискотеки и в ночные клубы, куда они ходили, естественно, тогда, когда Гамлет был в отъезде. Влюблен одноклассник был или не влюблен, Вета не знала, романтических разговоров они не вели, но что он кадрил ее и стремился затащить в постель – в этом сомнений не было. С ним было просто, легко и забавно, он был понятен, и все его желания читались так же отчетливо, как передовица газеты «СПИД-Инфо». Вета могла бы его, конечно, уважить разок-другой, в благодарность за ночные клубы, но не хотела. И не потому, что он был ей противен, а потому, что не хотела вешать себе на шею еще одного сопливого воздыхателя, а Вета знала, что он в него превратится сразу, как только ее получит. Хотя, может быть, в конце концов она бы и уступила, тем более что его звали Сашей, а тот Саша для нее был не только именем, а событием, и светлой, хотя и перелистнутой страницей биографии. Может быть… Если бы не случай, который разом избавил ее от школьного друга и его притязаний оказаться не только другом. Впрочем, в этом случае он был сам виноват.

Уже на второй неделе дружбы выяснилось, откуда у Саши водятся существенные для ученика 9-го класса деньги. Он сам рассказал. Сашу так распирала его маленькая тайна, что он не смог удержаться. Он, оказывается, был элементарным наперсточником и работал в основном на Ярославском вокзале. Его природное нахальство и веселая бесшабашность были обязательными качествами в этой опасной профессии, поэтому Саша вписался в вокзально-криминальный мир без труда, а проросшая из личных качеств жуликоватость и быстрое овладение ловкостью рук путем несложных тренировок обеспечили ему стремительный карьерный рост в этой скромной сфере криминального бизнеса. Сначала Саша, как водится, был на подхвате и стоял поодаль, для охраны. Если вдруг проигравшийся провинциал начнет выступать, скандалить, то Саша был одним из тех, кто должен его нейтрализовать. Также в его обязанности входило следить, не идут ли чужие менты (достаточно было своим отстегивать). Затем он поднялся на ступеньку выше и стал исполнять роль удачливого игрока, который всякий раз угадывает, где шарик, и огребает большие деньги. Тут надо было проявлять уже актерские способности и, по возможности, натурально изображать наивный восторг случайного прохожего, которому вдруг поперла такая неожиданная удача, такой фарт. Но уже скоро Сашины таланты были замечены, ловкость рук была на уровне, и тогда он получил свой индивидуальный столик и стал главным действующим лицом, то есть – игроком. Естественно, у игроков была крыша – некий Дима по кличке Таксист – мелкий местный мафиози, который курировал несколько групп наперсточников, а кроме того, у него там был еще и свой скромный рэкет, и проститутки, и что-то еще, совсем темное, во что Саша даже и не вникал. Происхождение клички было туманно. Можно было лишь предположить, что Дима некоторое время тому назад работал привокзальным таксистом, но потом сменил профессию на более прибыльную.

Сашины дела шли так успешно, да к тому же он чувствовал такое хорошее расположение Димы-Таксиста, что проявил непростительное легкомыслие, решив познакомить своего босса с Ветой. Похвастать, видимо, решил: вот, мол, с какими девушками я гуляю. И тут же поплатился за это. Дима девушку отобрал. Совсем!

Саша долго еще будет помнить тот вечер в рыбном ресторане на Тверской, когда Таксист сказал Вете: «Извините нас, мы на несколько минут сходим в мужскую комнату». Дима вообще в тот вечер был необыкновенно, изысканно вежлив и элегантен. Ни одного слова, ни одного звука с блатным акцентом, все анекдоты без мата, и даже ел он так, будто всю жизнь учился хорошим манерам. Саша на него только глаза таращил, шарма у Димы в этот вечер было навалом, и откуда что взялось. Вете он нравился все больше, это было видно. Вышли в туалет. Там никого не было. И тут Дима-Таксист взял указательным пальцем Сашу за лацкан куртки, притянул его лицо к своему и сказал:

– Слушай, баклан, меня внимательно. 500 баксов…

– Чего 500 баксов? – не понял Саша.

– 500 баксов, чтоб ты ее забыл. Во всяком случае, на время.

Несмотря на естественную боязнь своего криминального начальства, Саша все же сделал робкую попытку отстоять свою (как он ошибочно полагал) девушку, свои приоритеты, хотя попытка была обречена изначально.

– Дим, ты че, в натуре? – спросил Саша, не затрудняясь поиском новых слов для возражения. Но продолжить ему не дали.

– Что-что-о-о? – пропел Таксист Дима и тут же перевел свою лексику в уголовное русло для того, очевидно, чтобы Саша быстрее понял, чем для него обернутся возражения. – Я недопонял. Это ты-то, гудок мешаный, сейчас звякало разнуздал? Ты с кем базаришь, подзабыл? Может, тебя тут же в сортире и сложить? Тебе, стручку, надо еще рукодельем заниматься, понял, рукосуйством, а не с такими шмарами по кабакам шастать. Ее копилка не для тебя, школьника мокрожопого!

Тут Дима окончательно унизил Сашу тем, что взял в пятерню его лицо, повертел пятерней туда-сюда, дав тому до конца ощутить свое ничтожество, а потом просто пихнул это лицо и всего Сашу вместе с ним в сторону писуара и, завершая разгром, посадил его в этот писуар. После чего вымыл руки, оторвал бумажную салфетку, тщательно вытер их, а салфетку бросил Саше прямо в потерянное лицо.

Вариантов у неосторожного школьника было, прямо скажем, немного: не поступиться принципами и быть тут же разложенным на грязном кафеле ресторанного туалета с испорченным лицом и возможно даже – сломанным носом и, кроме того, при этом навсегда лишиться своего, пусть и не слишком прибыльного, но такого нужного бизнеса. Второй вариант был значительно проще и удобнее: поступиться принципами и продать девочку за 500 зеленых (что для школьника сумма хорошая), точнее, продать право на… всего лишь общение. Иными словами – сдать Вету в аренду на время. Ничего страшного… Природный оптимизм и неистребимая веселость пацана, для которого главная проблема «Кто пойдет за «Клинским»?» – запросто помогут забыть что угодно, даже гораздо более серьезные низости, чем вот эта.

– Деньги сейчас? – спросил Санек, падая уже до конца.

– Да на, на, сявка, – презрительно кинул деньги Таксист, которого такая микропобеда над обыкновенным, противным слизняком только лишала уважения к самому себе. – Теперь запоминай, ты поведи себя как следует сейчас. Посиди еще с полчаса, потом скажи, что, мол, тебе надо срочно куда-то бежать, позабыл, у тебя важная стрелка, только без туфты, умоляю, без хлопанья по лбу: ой, как же я позабыл, без взглядов на часы, без шаблонов, короче. Ты с наперстком-то – уже артист, так что и тут сыграешь. Органично, понял? Нормально. Скажешь: ребята, посидите, мне надо сбегать кое-куда минут на 40, потом вернусь. И не вернешься. Усек?

Саша в точности все выполнил. А когда Дима и Вета остались одни, остальное было просто. Дима же и до того не мог не увидеть, что он девушке нравится, стала бы она с ним так кокетничать… Хотя…

Есть такая категория женщин, которым именно кокетство доставляет чуть ли не самое большое в жизни удовольствие. Простоты отношений или искренности от них никогда не дождешься. Странные мужчины! Им непременно нужна какая-нибудь кокетка, кокотка, гетера, «шалунья» очередная или, наоборот, какая-нибудь загадочная сумрачная блядь, непредсказуемая, внезапная, от которой всего можно ожидать, но непременно чтобы она мучила, что-то обещала, но не исполняла, раздавала авансы, но этим бы и ограничивалась.

В нашем, однако, случае Вета кокетничала потому, что ей действительно хотелось. Кошка, которая гуляет сама по себе, как раз про нашу героиню, поэтому Таксист Дима подумал правильно: понравился он ей.

Тем же вечером (а чего тянуть!) они сблизились совсем, и надо ли говорить, какое сильное и неизгладимое впечатление Вета произвела на районного мафиози. Мы уже начали привыкать к э-э-э… специфическим способностям нашей героини, но в данном случае она сама создала себе ряд неудобств. Легкой однодневной связи, как с поэтом Сашей, тут не прошло.

Первый же вечер, а затем и ночь Диме очень сильно понравились. Хуже всего то, что он стал считать девушку своей, впав в ту же ошибку, что и школьный друг, но он так привык, ведь все предыдущие, освоив хоть раз Димину постель – сразу попадали в статус его девушек. Ветина независимость Димой в расчет не принималась, да он и не знал про нее ничего, он думал, что если нельзя приручить, то можно сломать. И жизнь Виолетты с этого дня стала совсем-совсем непростой. К тому же очень скоро должен был вернуться Гамлет. Просить у него защиты от местного гангстера, конечно, можно, но как?.. Надо же объяснять, почему он пристает, придется еще, не дай бог, признаваться, что она гульнула влево от своего благодетеля, содержателя и спасителя. Свинство, да и только! Хотя… С другой стороны, можно будет сказать, что ничего не было с Таксистом, а он попросту влюбленный маньяк, поэтому и пристает.

А между тем Дима не просто приставал – он преследовал, он следил, он ревновал, он бесился. А все потому, что по своей дурной привычке полагал, что Вета теперь его, и только его подруга. В то время как Вета, напротив, полагала, что она свободна и принадлежит только себе самой. Интересы, стало быть, и жизненные установки у нее и у Таксиста кардинально расходились. К слову, ее независимость тот же Гамлет уважал, ценил и считал конструктивным дополнением к женским достоинствам вообще и к Ветиным в частности. Дима же был элементарно глупее и решил про Виолетту, что с ней можно и нужно как обычно. Виолетта второй раз с ним встречаться совсем не собиралась, а Дима собирался. Не только второй, но и третий, и четвертый, и далее, тем более что обидно было за первоначальное капиталовложение – $ 500. За уставной, так сказать, капитал. А устав никак не соблюдается, все не по правилам, не по понятиям.

Поудивлявшись слегка тому, что она его избегает, Дима через короткое время обозлился. За Ветой стала следить братва. Вета без контроля не могла не только сходить в магазин, но и встретиться с кем-нибудь из новых школьных подружек. А уж кому-то из ребят общаться с ней стало просто опасно. Даже эпизодически, мельком, в течение трех минут на улице. Они сразу попадали в группу риска. Если же больше трех минут!.. Посидели раз в кафе с парнем из 10-го класса, и тем же вечером его избили и покалечили в подъезде собственного дома. И другого парня, соседа по дому, с которым во дворе поболтала минут двадцать, тоже избили, словом, через пару недель от нее стали шарахаться все знакомые мальчики, как от инфекционной больной или, в нашем случае точнее, как от проклятой церковью ведьмы в эпоху инквизиции.

Ну, не виновата же она, что Дима такой упертый болван и ведет себя так, что дышать уже невозможно от его изнурительной любви. Нет, правда, поведение Димы начинало обретать черты маниакальности, и Вета стала от него сильно уставать, достал он ее окончательно. Чтобы его отворожить, используя свои особые знания, Вета даже не подумала, и знаете почему? Она об этом непринужденно забыла. Ибо вся жизнь в прежнем доме казалась сейчас такой грязью и чем-то таким противным, о чем забыть даже хотелось. Она и забыла про то сильнейшее оружие, которое могло Диму заставить обходить ее за километр. В газеты хотя бы заглядывала, дурочка, они же пестрят объявлениями типа «сильнейший маг такой-то. Академик высшей магии. Отворот, приворот…» и даже такое: «отворожу от любовницы (любовника) вплоть до отвращения». Во как! Вплоть до отвращения, а вы говорите… То есть можно было бы сделать Диму так, чтобы при одном взгляде на Виолетту он бежал бы блевать в ближайшие кусты. Но… забыла девушка про свои колдовские дела, забыла до первой же форсмажорной ситуации, когда организм, защищаясь, вспомнил сам.

Димины преследования держались до поры в рамках закона. Он настаивал, она не хотела; он и его ребята следили, но ее саму не трогали; он угрожал, она игнорировала; он просил – она смеялась, и вскоре Димино терпение лопнуло. Но перед этим на два дня приехал Гамлет, и Виолетта пока ничего ему не сказала, решив, что использовать силу и влияние Гамлета в этом вопросе, сейчас по крайней мере, преждевременно. Это, думала Виолетта, все равно что стрелять из пушек по воробьям, как-нибудь сама разберусь, надеялась она. Но неприятно удивилась, когда Гамлет повез ее в загородный ресторан обедать, а за соседним столиком вдруг увидела Диму с парой товарищей. Он давал ей понять, что никогда и нигде она не спрячется от его нежной привязанности. Будучи обыкновенным уголовным недоумком в отношениях с женщинами, действующим по принципу: «нравится, не нравится, спи, моя красавица», Дима не в состоянии был понять, что так прилипая, нельзя вызвать ничего, кроме отвращения, а быть может, и ненависти. Но и тогда, в ресторане, Вета ничего не сказала и даже не изменилась в лице. Лишь предложила сменить ресторан, мол, якобы не понравилось ей здесь. Гамлет был немного удивлен: что ей могло не понравиться в «Царской охоте», но промолчал.

Через день покровитель уехал, а еще через день у игнорируемого постоянно Димы чаша терпения не просто переполнилась, а разбилась вдребезги, и он перешел ту, уже для него невидимую в темноте страсти и ярости границу между преследованием, посягательством на личность и прямой уголовщиной, статьей. В тот несчастный вечер преследование прекратилось. Дима и еще двое на стандартной для московских рэкетиров «девятке» тормознули возле идущей по улице Веты и втащили ее внутрь машины, зажали рот, чтоб не орала, затем залепили серебристым скотчем – ну все, как в кино – и повезли. В машине Вета услышала пугающий своей циничной простотой диалог между командиром этой бригады Димой и водителем.

– Куда, Димон, – спросил водила, – на Хорошевку?

Что было на Хорошевке, – догадаться нетрудно, видимо одна из квартир, которыми располагала скромная по масштабам, но нахальная группировка Таксиста. Дима молчал.

– Так на Хорошевку или на Речной, – нетерпеливо спрашивал рулевой, – мне же куда-то поворачивать…

И тут Дима сказал тихо и сквозь зубы, с ненавистью, накопленной за несколько недель невзаимности, и более того – пренебрежения. Простить такого Дима не мог и решил отыграться на всю катушку.

– На чердак ее, – сказал Дима, – и на хор.

– На хор? – моментально обрадовались братки в машине, которые никак не ожидали такого приятного для себя сюрприза.

– На хор, – подтвердил Дима, мстительно глядя в наполнившиеся ужасом глаза над заклеенным ртом.

«О господи! У них еще какой-то чердак», – некстати подумала Вета, будто именно место действия, а не само действие представляло для нее главную опасность.

– Да, на чердак, – повторил Дима, укрепляясь в своем вердикте и продолжая глядеть на Вету, как суровый палач, у которого нет сомнений в справедливости приговора и казни. – Только так, на хор, среди мусора, в говне и стоя – все по очереди.

– Ты первый? – вожделенно заерзав, спросил сидящий сзади прыщавый и жестокий пацан по кличке Чирий.

– Не, бля, ты, – саркастично ответил Таксист, и все замолчали.

Леха Чирий, так звали Диминого напарничка. Фамилии его никто не знал, Чирий, и все. Кличку свою он получил из-за постоянных и малопривлекательных кожных образований на лице. Многочисленные угри, прыщи и чирьи свидетельствовали о неправильном обмене веществ у Лехи и о том, что онанизм не так радикально помогал его гормональному развитию, как хотелось бы. Но Леха все равно считал себя нормальным, классным пацаном. К любой группе девушек он подходил, как неотразимый красавец, как долгожданный подарок, и, раскинув руки в стороны, игриво произносил: «Девчу-о-нки! Вот и я!»

Второй паренек был мрачно молчалив, а его кликуха Шило говорила сама за себя. Этот рабочий инструмент он всегда носил с собой и, не задумываясь, пускал в ход при разборках с неприятелем.

Наконец подъехали. Непонятно куда, в глухой переулок, к четырехэтажному дому, в котором некого даже было позвать на помощь: по всему строение было готово к сносу. Выволокли Вету без церемоний, как чемодан, и понесли внутрь страшного, безлюдного дома. Еще не поздний вечер, а вокруг – никого, да и рот заклеен, даже заорать нельзя.

Итак, положение безвыходное. В нем что возможно? Во-первых, сопротивляться до конца и брыкаться ногами. Тогда, очевидно, будут бить, а потом все равно сделают, что хотят. Можно зашторить сознание и как бы отделить его от тела, а с телом временно проститься, делайте с ним что хотите. Если бы рот был не заклеен, можно намекнуть, что пацаны – потенциальные клиенты венерологического диспансера, потому что у нее есть соответствующие проблемы. Хотя, судя по их лицам, это все равно, что пугать ежа голым задом. Вариантов поведения, прямо скажем, немного, а в данном случае, выходит, только один – отключить сознание.

Дима тем временем анализировал перспективы. Мочить ее потом они, пожалуй, не будут, слишком многие в районе и в школе знают о преследованиях Димы, да и пацаны совсем зеленые и на мокруху еще не ходили, значит, ненадежны. Изнасилование, и даже групповое, скорее всего безопасно, так как жаловаться она не пойдет, считал Дима, вряд ли будет раскрываться перед своим армянским папиком, он ведь может и не пожалеть, а поморщиться и выкинуть. У Димы были определенные резоны так думать: ведь и он папику может кое-что рассказать. Поэтому и можно, и нужно наказать, опустить, а потом отпустить, пусть топает отсюда пешком домой, принимать душ. Но будет поздновато. У Шила недавно трепак был, и кто знает – вылечился или нет. А еще девочка может и подзалететь, злорадно думает Дима, только будет непонятно – кто же счастливый отец?

Так размышляет Дима, мелкий московский бандит-беспредельщик, решивший жестоко отомстить за свою поруганную, отвергнутую и оплеванную сердечную склонность, а руки его в это время раздевают Вету. Нет, он не разрывает на ней одежду сверху донизу, демонстрируя свою лютую беспощадность. Он помнит: Виолетте потом пешком домой, а разорванная одежда привлечет внимание прохожих или ментов, и тогда возникнут сложности. Кроме того, он хочет насладиться медленным кошмаром, который он ей устроит. Ну и последнее: медленно раздевая беспомощную Виолетту, можно подробно еще раз ее осмотреть, оценить и по-настоящему возбудиться. Ну а потом отдать жадно сопящим рядом гиенам – ее дожирать. Пусть, урча, наслаждаются остатками Диминого пира. Он раздевал и смотрел ей в глаза, ища в них еще более возбуждающий страх или мольбу о пощаде, и… как ни странно, не находил. Глаза ее имели неожиданное выражение насмешливости, что удивляло, обескураживало и лишало процесс сладкого чувства власти над жертвой. Ее бесстыжие глаза улыбались, мать твою! Еще по инерции расстегивая Ветину юбку, он зловеще спросил:

– Что, бздишь, сучка? – хотя уже явно видел, что нет. И тогда он сорвал клейкую ленту с ее губ и отчаянно впился в них. Зверский поцелуй тоже не испугал, Дима почувствовал, что губы ее улыбаются.

– Ах же ты, падла! Не боишься, значит? Не боишься, да? Ах, ты не боишься, дрянь, – распалял себя Дима, – не страшно тебе, гнида? Не страшно? Подожди, тебе сейчас будет страшно, – и стал бить Вету по лицу, левой и правой рукой, и снова левой, и снова правой.

И вот тут-то, к несчастью Димы, в Вете проснулся опаснейший родовой инстинкт. Со связанными руками, не имея никаких физических возможностей для сопротивления, она почувствовала, как что-то страшное концентрируется в ее груди, собирается в какой-то огненный кулак и рвется наружу. Эту силу следовало только направить и выпустить. Она так и сделала, глядя прямо в Димину переносицу. Диму отшвырнуло к стене, и он там осел, растерянно глядя на девушку, бывшую всего минуту назад жертвой, бессильной что-либо предпринять. Пацаны ничего не поняли, удивленно глянули на Диму – что это, мол, с ним вдруг, но, поскольку предмет насилия в данный момент представлял главный интерес, двинулись к Виолетте. С ними случилось то же самое, только хуже. Один отлетел в сторону, схватился за глаза и стал орать, что он ослеп, стал выть от боли, вопя: «Что эта сука со мной сделала?» Второй получил такой же страшный астральный удар в солнечное сплетение и катался по грязному полу чердака, сипя и однообразно матерясь. Вету никто таким вещам не учил, хотя, если они в человеке есть, их, говорят, можно развить до невероятного умения. Соответствующие задатки в Виолетте были и проснулись только из-за предельной опасности, от чрезвычайно сильного стресса. Называется такое умение таинственно и даже фантастично – астральное карате. И в его существование практически никто не верит. Видимо, настоящие мастера этим умением пользуются аккуратно и уж, во всяком случае, его не афишируют. В Ветином случае сработала так называемая мыслеформа. Она рельефно, объемно, ярко представила себе, что она – сильнейший каратист и ее удар – смертелен.

Ребята, получив по хорошей порции энергических ударов, чуть-чуть пришли в себя и смотрели друг на друга с вопросом: «Бля-а, че это было-то?»

– Ну-ка, развязать меня, живо! – приказала Виолетта.

Пацаны безвольно сидели на полу и глазели на Вету, как на НЛО.

– Развяжите руки, недоноски! – повторила Вета. – И не смейте убегать, иначе обещаю: каждому из вас быть импотентом на всю жизнь.

В ее обещание теперь можно было верить, во всяком случае, подумать: черт ее знает, а вдруг и правда… Поэтому Чирий подошел к ней, как к шаровой молнии, осторожненько, боком, быстро полоснул ножом по ленте, стягивающей Ветины руки, и отскочил в сторону.

– А теперь отвезете меня домой, – сказала Вета. – Ты, Димочка, золотой мой, отвезешь.

– Не-не, я не могу сейчас, – тихо сказал Дима и был прав.

Действительно – не смог бы сейчас, руль бы не удержал, потому что руки тряслись, в аварию бы еще попал.

– Ладно, – усмехнулась Вета, – давайте деньги, у кого сколько есть. Я на такси поеду.

Дрожащие пальцы извлекли из бумажников купюры, Вета собрала свою заслуженную контрибуцию и, оставив незадачливую банду на полу, пошла ловить такси.

Глава 19,

в которой намерение уехать превращается в необходимость

В этом году школа заканчивалась. Предстоял выпускной бал и белое платье. Детали туалета подробно обсуждались с единственной подругой, которая появилась у Веты за все это время очного и заочного обучения. Единственной, с кем она могла поговорить более или менее на равных. Остальные были еще дети, некоторые испорченные, порочные даже, но все равно дети и дуры. Даже бывшая подружка Анжелика, девушка, о которой можно было бы сказать: мозжечок с ноготок, даже она рядом с ними могла бы легко сойти за кандидата физико-математических наук. Узок был круг их интересов, страшно далеки они были от Ветиного масштаба. «Иванушки-интернэшнл» плюс местная дискотека – вот все, чем жили девочки. У них даже мечты не было, а были смутные, неосознанные желаньица, стратегический смысл которых сводился к тому, чтобы все было успешно, с бабками и по кайфу. А вот у Ветиной новой подруги Лены и амбиции были, и интересная склонность к авантюризму. И внешне она была ничего себе. Не Виолетта, конечно, но далеко не уродка. Во всяком случае, хорошенькой ее можно было назвать безусловно. В общем, нормальная девочка, дружить с которой было можно не только потому, что больше не с кем.

Дима-Таксист со своей шпаной не появлялись. И, наверное, даже не оттого, что были так уж сильно напуганы Ветиными чудесами. Тут другое. Таким реальным, земным, другими словами, конкретным и одномерным пацанам впустить в свое сознание что-то необъяснимое – все равно что боксеру Майку Тайсону спеть партию Ленского. Теоретически такое, конечно, возможно, но не бывает! Диме и его друзьям проще и легче было сказать себе и друг другу, что Виолетта – обыкновенная сумасшедшая, психопатка, а у психопатов всякое бывает, но по-любому следует от них держаться подальше. Так что Дима с коллегами исчез, и слава богу.

А с Леной разговоры шли в очень полезном направлении. В том смысле, что у Виолетты намечалась напарница по путешествию в дальние страны. Говорили как-то о планах на будущее после школы, и Лена вдруг:

– Вет, слушай, а поедем за бугор.

– Как? А виза, а деньги? – формально удивилась Вета.

– А-а! Да как-нибудь! – легкомысленно отмахнулась авантюристка Лена.

– Как «как-нибудь»? – спросила Виолетта, – ведь это же не в Кострому съездить.

– Главное – выехать, а на месте как-нибудь разберемся.

Лена, надо сказать, родителей уже давно не слушалась. Настолько не слушалась, что те почти махнули рукой на поведение дочери. В противном случае одна нервотрепка. Вялые попытки воспитания со стороны отца, дежурные проявления родительской жесткости мгновенно разбивались о неадекватную, атакующую истерику дочери, которая таким образом отстаивала свою независимость. Родителей Лены нельзя было назвать не то что богатыми, но даже состоятельными людьми, а, значит, надеяться на то, что они дадут денег на предполагаемый вояж, не приходилось. На что рассчитывала в таком случае Лена – непонятно, но природный оптимизм, помноженный на склонность к приключениям, внушали ей уверенность в том, что, как бы там ни было, но все равно затея удастся. Причем Лена хотела (а Виолетта про себя это уже давно решила) поехать не куда-нибудь, не в какую-то там страну бывшего Варшавского договора. Они хотели подальше, вот туда, например, где штаб-квартира НАТО, в Бельгию. Бельгия – то, что надо. Все пока носило абстрактные очертания мечты, в принципе осуществимой, но мечты. Но вскоре уже идея фикс с опасной скоростью начала перерастать у Лены в упертое, исступленное желание не откладывать это дело в долгий ящик и приступить к немедленной реализации. У Веты был Гамлет, который должен был вскоре приехать и помочь, как всегда, у Лены же не было никого, поэтому желание побыстрее добыть денег отчаянно искало выхода и находило пока только один, самый незатейливый – проституцию. Хотелось только Лене не продешевить, подороже продать свое нетронутое, беспорочное тело. Тот, кто будет у нее первым, должен хорошенько заплатить: он же не только девушку покупает, но и право первой ночи, так деловито рассуждала Лена и усидчиво искала выходы на менеджера по выгодной реализации своей «девичьей чести». Она надеялась найти такого человека, который продаст не только первую ночь, но и далее станет ее директором, администратором, а если называть вещи своими именами, то – сутенером. Ясно, что придется и с ним, но это уже неважно, Лена верила в то, что через несколько месяцев деньги на поездку будут собраны. Она верила в свою звезду.

В строительстве планов пролетели последние недели до выпускного вечера, и за два дня до него приехал наконец Гамлет Вазгенович. К подъезду подкатил белый «мерс». Как всегда – сюрпризом, без звонка, Гамлет никогда не предупреждал. И не потому, что хотел Вету проверять, а потому что хотел, чтоб был именно сюрприз, праздник, с цветами, шампанским и привезенными из-за границы подарками. Неожиданно, вдруг! Раз – и праздник! Чтобы Вета завизжала от радости и бросилась ему на шею. Гамлет очень любил, когда Вета визжала от радости, это было так по-детски и так приятно. Вета на несколько секунд превращалась опять из великолепной содержанки в ребенка, почти соответствующего своему возрасту.

На следующее утро поехали покупать белое платье для выпускного бала. Шить – времени уже не было, надо было купить, и решили купить в магазине для новобрачных, но чуть-чуть переделать, чтобы не было такого уж очевидного свадебного колорита. Заплатить как следует, и там же в магазине и сделают. Вышло ослепительно. Потом поехали в ювелирный, и после него Вета даже не находила слов, чтобы отблагодарить Гамлета, спонсора своего бесподобного. Впрочем, она знала один способ выразить свою благодарность, всего лишь один, но самый лучший для Гамлета. И, если бы его тем же вечером спросили, что такое счастье, Гамлет, не задумываясь, ответил бы, что вот это оно и есть. Весь свой женский потенциал подарила в тот вечер ему Виолетта, и он был счастлив вполне.

Школьный бал шел примерно так же, как уже было однажды у Веты на корабле: под знаком «королева и ее подданные». Лена была первой фрейлиной и тоже освещалась лучами Ветиного сияния. Обеим девочкам пришлось понять буквально через час, что, наверное, надо уходить, потому что убожество и серость остального школьного мира были очевидны. Виолетта вызывала у других выпускниц и учителей только зависть и таким образом портила им праздник. Она не могла не почувствовать волны злобы и неприятия, шедшие извне, тогда – что за веселье! Надо было уходить. Ее выпускной бал так и не состоялся. Она снова ощутила себя чем-то вроде русалки, угодившей в тесный аквариум, в котором не развернешься и не поплаваешь толком. Чего тут вертеться русалке среди рыбьей мелочи? Хватит! Масштаб не тот и, конечно, надо уезжать куда-нибудь на оперативный простор.

Но пока Гамлет всячески пытался скрасить ее жизнь маленькими радостями. На следующее после бала утро они поехали на рынок. Купить, как выразился Гамлет, «все, что пожелаешь».

На рынке Виолетта желала многого, особенно из фруктово-ягодного меню. Она весело порхала между фруктовых рядов, и в сумку гамлетовского телохранителя летели – дыня, черешня, малина, черника, клубника, а также все такое, для чего в Москве был не сезон и что было привезено из Израиля, Узбекистана и других стран с теплым климатом, даже из Чили. И хотя в Москве тоже уже несколько лет в июне стояла душная, влажная, пыльная жара, часто под 40 на солнце, она почему-то не способствовала росту красивых фруктов. Скорее наоборот, все как-то увядало, все, включая людей, на здоровье и особенно психике которых такая погода сильно отражалась.

Гамлет величественно плыл рядом и расплачивался не торгуясь, несмотря на то, что некоторых торговцев это даже обижало, ибо процесс веселого торга, может быть, самая интересная сторона их деятельности, а тут этот денежный туз лишает их такого удовольствия. Гамлет не торговался, а только спрашивал про то, что выбрала Вета: «Хорошая?» Тот, естественно, рассыпался в похвалах своему товару. Тогда Гамлет говорил грозно: «Смотри», и в его «смотри» столько всего было, что каждый торговец предпочитал не рисковать и подсунуть гниловатый фрукт даже не пытался. Гамлет ни разу не спросил перед покупкой: почем килограмм того-то или того-то. Ему упаковывали фрукты, и он после этого только спрашивал: «Сколько тебе?» И без комментариев отдавал. Все кавказские торговцы проявляли к нему подобострастное уважение. Некоторые пытались даже повеселить. Например, торговец дынями, азартно блестя черными маслянистыми глазами, открыл Гамлету секрет, как получить расположение буквально любой девушки.

– Ты, – говорит, – отрезаешь ей кусочек моей дыни, даешь попробовать, да? Потом спрашиваешь: «Сладкий, да?» Она говорит – да. Тогда ты ей: «А ты еще слаще!» Все! Ноги вверх!

Дивная простота метода удивляла и восхищала. И вот в рыбном ряду, после покупки трех длинных копченых угрей Вета почувствовала странную, необъяснимую пока тревогу. Она стала оглядываться в поисках источника этой тревоги и нашла его не сразу. Метрах в двадцати, почти у выхода, за грубо сколоченным самодельным столиком, покрытым диковинной грязной скатертью с изображением звезд и полумесяца, сидела неопрятная чернявая старуха и остро следила за передвижениями Веты вдоль рыбного ряда, примерно как кошка следит за порхающей невдалеке птичкой. На ее столике лежала табличка: «Гадаю на картах и по руке».

Гадалка наточенным взглядом буравила Ветино лицо, а рядом с ней топтался мужичок неопределенного возраста с длинными волосами, бородатый и рябой, с постоянно и беспокойно двигающимися руками. И он тоже с какой-то злой насмешкой пялился на Вету, будто говорил взглядом: «Давай, давай, порхай пока, уже недолго». Вета поежилась. Причина такого внимания к своей персоне была ей совершенно неясна, но тревогу внушала. Если бы внимание проявлялось со стороны любого прохожего, торговца, милиционера – тогда все нормально, тем более что к подобным знакам внимания Вета уже привыкла, но тут все было иначе и гораздо опаснее, потому что она попала в фокус интереса людей определенных, от которых не так давно убежала без оглядки. Угадали они ее, что ли? Или откуда-то узнали? Рыбак рыбака видит издалека? Так или иначе это следовало либо немедленно проверить, либо немедленно скрыться. Вета решила выбрать первое, хотя бы для того, чтобы знать, что следует предпринять. Если каким-то способом ее вычислил мамин, так сказать, профсоюз, пусть даже это произошло совершенно случайно, надо было побыстрее удирать и теперь уж точно за границу. Спасибо, что Гамлет рядом, а не в отъезде. Вета решительно подошла к гадалкиному рабочему месту, почти оттолкнув рябого мужичка. Гамлет и охранник на минуту потеряли Виолетту из виду, что позволило ей приблизиться и спросить довольно агрессивно:

– Что вы на меня смотрите? Что вам надо? Вы меня знаете?

И тут самым худшим опасениям Веты суждено было сбыться.

– Да что ты волнуешься, красавица, – промурлыкала гадалка и улыбнулась всем золотом своих зубов. Она глянула хитро из-под косматых бровей и вполне уверенно сказала: – Виолетточка…

– С чего вы взяли? – побелев, прошептала Вета. – Меня зовут…

– Виолеттой, – настойчиво и ласково продолжила гадалка. – Ты ведь дочка Елизаветы Васильевны, ага?..

Вета, что-то невнятно мыча, попыталась возразить.

– Не на-а-до от мамки-то отрекаться, нехорошо-оо, грех это, красавица, – назидательно завывала старуха, в то время как Гамлет с охранником уже подходили. – Что ж ты, Виолетточка, мамку-то не жалеешь совсем? – продолжала гадалка, косящая под цыганку, которой скорее всего не была. – Мамка обыскалась тебя по всей Москве, а ты вон где спряталась. Вон с кем, – сказала она, кивнув в сторону подходящего Гамлета.

– Мамка плачет, ищет ее, – вступил в диалог рябой колдунок, – а она блядует тут с «новыми русскими», – наградил он Гамлета новой национальностью.

– Помолчи, Трофим, – даже не оборачиваясь к нему, тихо, но угрожающе произнесла псевдоцыганка, и мужичок осекся, замолчал, только беспокойные пальцы продолжали бегать по его засаленному кожаному пиджачку. Продолжая в упор смотреть на поникшую Виолетту, она сказала с неожиданным сочувствием и пониманием: – Зря ты все это затеяла, девонька. От нас ведь просто так не убежишь.

«От нас», сказала она, и Вете стало по-настоящему страшно, она на мгновение почувствовала себя загнанной в угол, из которого только один путь – назад. Но только на миг, потому что назад уж очень не хотелось, а жизненные силы и воля в Виолетте были огромны, сдаваться она не желала ни при каких обстоятельствах. Однако это вам не шпана на чердаке. И бороться придется, включая все резервы, в том числе и помощь Гамлета. Но эта старая коряга, эта кикимора, конечно же, думала, что Вета обречена, что теперь ее можно и пожалеть, потому что куда ей деваться. Наверное, поэтому она доверительно и даже сочувственно продолжила, чуть наклонившись в сторону Виолетты и поправив на могучих плечах черную шаль, усыпанную алыми розами.

– Тебя ведь уже почти нашли, моя хорошая. Приезжал к мамке специальный человек и по фотке твоей определил, что ты где-то здесь. Так что не сегодня завтра тебя бы все равно нашли.

Подошел Гамлет.

– В чем дело? – спросил он, увидев по лицу Виолетты, что хорошее настроение у нее мгновенно улетучилось.

– Ничего, – сказала Вета, – постой рядом, пожалуйста, я тебе потом все объясню, ладно?

Гамлет с охранником встали рядом, но с видом, который не оставлял сомнения в том, что в крайнем случае можно и пистолеты достать.

– Вы скажете маме? – быстро спросила Вета гадалку.

– Я должна, – ответила та не совсем уверенно, давая понять, что возможны варианты.

– Гамлет, – тихо обратилась к нему Виолетта, отведя его в сторону на несколько шагов, – дай 100 долларов. Не спрашивай, пожалуйста, дай, я потом все объясню, – повторила она. Затем снова подошла к столику одряхлевшей Земфиры и задала вопрос, намекающий на взаимовыгодное сотрудничество: – Могу я попросить вас кое о чем?

– Можешь, красавица, отчего не можешь? – и мужичку: – Трофим, ну-ка, отойди на дистанцию.

Тот, что-то бурча невнятным матерком, отошел.

– Можете помолчать хотя бы три дня? – попросила Вета, протягивая старухе стодолларовую купюру.

– Могу и в два раза больше. Целую неделю могу, если денег не пожалеешь, – был ответ.

Проводив взглядом исчезающую купюру, Вета вновь обернулась к Гамлету. Тот, уже не удивляясь, дал деньги.

– А Трофиму, – сказала старуха, – чтобы и он помолчал. Он же и без меня может стукнуть.

Пришлось попросить у Гамлета еще 50. Но уверенности в том, что это колдовское отребье, внезапно оказавшееся здесь, эти шестерки магической элиты сдержат слово, не было ни малейшей.

– Смотри, – сказала Вета старухе, не только уже не боясь, не падая духом, а почти так же весомо и грозно, как Гамлет базарным торговцам. – Смотри, – повторила Вета, демонстрируя гадалке, что и она в известных вопросах человек не случайный и не последний, – если ты меня наколешь, тебя и Трофима твоего найдут в канаве, и не сразу. Когда вы уже разлагаться начнете, ясно тебе? Я об этом специально позабочусь. Помни об этом, – и, взяв под руку Гамлета, быстро пошла к выходу из рыночного павильона.

В машине, разбросав пакеты и вся вибрируя от только что пережитого шока, смешанного со справедливым негодованием, Виолетта поведала Гамлету, с кем она только что встретилась и чем ей это грозит, что эмиссары колдовского сообщества настигли ее и здесь, на окраине Москвы. Гамлет ведь знал всю предысторию, но, как отпетый материалист, не придавал ей слишком уж большого значения, относя еще тогда, при первом объяснении с Ветой, стремление ее побыстрее убежать из маминого дома на счет девичьей экзальтации и типичного для женского пола стремления все преувеличивать. Встречу Виолетты с фальшивой цыганкой на базаре Гамлет, честно сказать, тоже не считал чем-то особенным, однако волнение его любимой девушки имело такой накал, ее лицо у столика гадалки вдруг стало таким белым, что Гамлет испугался. Однако сохранял мужское спокойствие, которое Вету раздражало.

– Ты не понимаешь! – твердила она, стуча кулачками в сиденье «Мерседеса». – Ты плохо понимаешь, что эти люди могут сделать! Тут никакие помощники с оружием не спасут. Они могут и тебя сделать по одной только фотографии и одному твоему волосу. На расстоянии, понимаешь?

Гамлет скептически кивал головой, и Вета чуть не плакала от бессилия убедить его в значимости и возможностях магического братства. Она, конечно, могла бы и сама предметно показать Гамлету, что его материализм всего лишь разновидность невежества и отказ от желания узнавать что-то новое, и в этом он от Димы-Таксиста недалеко ушел. Она могла бы ему прямо в машине продемонстрировать пару штучек, которые его по крайней мере удивили бы, но… не желала. Не желала всем сердцем, потому что он должен был все время считать ее прекрасной девушкой, жертвой обстоятельств и злых людей; умной, но все равно наивной, почти ребенком; беззащитной и открытой, той, которую защитить, кроме него, некому. Да, временами, с ним в постели, почти развратной, но все равно – школьницей, уязвимой со всех сторон. Гамлет должен был чувствовать себя единственным в мире бронежилетом, способным уберечь Виолетту от вражеской пули. А Ветины магические резервы пусть остаются при ней и Гамлета не пугают. Все равно истина в том, что никто, кроме Гамлета, помочь в осуществлении ее планов не может.

Гамлет, во-первых, миллионер, в долларовом, естественно, эквиваленте, во-вторых, он по-настоящему хорошо относится к Вете и оберегает ее, а быть может, даже любит… да, скорее всего уже любит, и, наконец, третье – Гамлет в курсе всего, что с ней происходило и чего она опасается; ему уже ничего объяснять не надо, хотя на его лице сейчас – скептическая гримаса. Словом, Гамлета не нужно было даже убеждать в степени опасности. Верит он или не верит – неважно, он все равно сделает то, что Вета попросит. И Вета на грани истерики, которая, впрочем, была весьма далека от истерики настоящей, кричала Гамлету:

– Мне надо сваливать отсюда, слышишь?! Они мне дали неделю, но могут и надуть. Мне сегодня же надо уехать из этой квартиры! Куда угодно, а в ближайшее время за границу, и подальше! – И, припоминая рожденную с подругой Леной и ставшую уже навязчивой идею насчет штаб-квартиры НАТО, – умоляла, настаивала, требовала: – Гамлет, миленький, отправь нас с Леной в Бельгию!

– Почему в Бельгию? – удивился Гамлет. – И кто такая Лена?

– Отправь, отправь, спаси меня, ну, пожалуйста! – зарыдала Вета, спрятав лицо в ладонях, в основном для того, чтобы не было видно, что слез нет. Рыдания есть, а слез нет.

– Да успокойся ты ради бога, поедешь, конечно, поедешь.

– Правда? – Вета отняла руки от лица и тут же бросилась обнимать Гамлета, вытирая у него за спиной несуществующие потоки слез. Потом схватила его руку и стала ее часто-часто целовать.

– Ну что ты, что ты, – гладил Гамлет ее по таким любимым черным локонам. – Это же само собой. Если тебе что-то очень надо – я сделаю, ты же знаешь. Так почему Бельгия?

– У Ленки там знакомые, – с ходу соврала Виолетта и, предупреждая следующий вопрос, сказала: – А Ленка – моя ближайшая подруга. В школе подружились. Родители ее ненавидят, а она их, – продолжала Вета полет своей фантазии. – Она так хочет уехать, что готова продаться кому угодно, даже девушкой по вызову готова стать.

Гамлет, отличавшийся быстротой реакции, уже прикидывал, что можно сделать. Ну что Вету надо будет сегодня же отвезти в свой загородный дом, это понятно. Теперь насчет Бельгии. Был один шанс, смешной, но реальный: по приглашению от Олимпийского комитета Бельгии. Гамлет вспомнил свои кое-какие связи в мире спорта. И можно это сделать быстро, только заплатить придется людям в Российском спорткомитете за право девушек временно называться, допустим, гимнастками. Теперь подруга Лена. Гамлет был благороден, что и говорить, но не настолько, чтобы оплачивать поездку совершенно чужой девушки. С другой стороны, он был человек деловой, а у него, в свою очередь, были деловые партнеры, которых могло бы заинтересовать желание Ветиной подруги продать подороже свое целомудрие и тем самым оплатить поездку.

– Твоя Лена как? – спросил он у Виолетты после трехминутного раздумья, во время которого Вета держала голову у него на коленях, а он все продолжал гладить ее волосы.

– В каком смысле, как? – подняла Вета с его колен свое благодарное лицо.

– Ну как? Она ничего? Хорошенькая хотя бы? – почти смущенно спросил Гамлет.

– Постой, ты что же, хочешь?.. – ревнивым и гневным шепотом спросила Виолетта.

– Да ты что? – засмеялся Гамлет. – Мне одной тебя хватит на всю жизнь, что мне осталась, – вырвалось у него такое приятное и обнадеживающее признание. – Я лично не хочу. А вот кто-то из моих хороших знакомых может захотеть, а захотев, хорошо заплатить.

Ветина интуиция подсказала ей, что просить Гамлета дать денег и на Ленину поездку не следует. В иные моменты он проявлял такую жесткость, что было ясно: Гамлет просто так никогда деньги не тратит, а его меценатство и человеколюбие имеют строго определенные (им же) границы. Тем более что Лена все равно собиралась таким путем добывать деньги. А тут верняк и сразу. Один, ну два, ну три раза, но с одним! – и все, поехали! Она ведь собиралась потратить на торговлю своим телом целых полгода, а тут можно за неделю даже больше заработать, чем если бы сама, без протекции. Вета сразу уловила в рассуждениях Гамлета практический смысл. Действительно, если Ленка так уж хочет, надо отработать. Почему она сама с Гамлетом может, хоть и ничего, кроме благодарности, к нему не испытывает, а Ленка должна так, за ее счет? С какой стати? Так или иначе, план действий был продуман еще в машине, и они поехали на квартиру забрать вещи и оставить записку хозяйке с информацией о том, что Вета съезжает, а возвращать деньги, уплаченные за три месяца вперед, не надо.

Гамлет оказался весьма успешным дилером Лениных прелестей. Среди его знакомых оказалось немало желающих стать первым мужчиной у симпатичной девушки. Вероятно, потому, что они в принципе по жизни во всем старались быть именно первыми; вторые и третьи места на пьедестале успеха их не устраивали, они и в самом деле были лидерами.

Этих-то людей Гамлету удалось в один прекрасный вечер собрать в VIP-зале казино «Голден Палас». В VIP-зал кого попало не пускали. В основной, большой зал ходили все, кто способен был без ущерба для своей нервной системы проиграть за ночь полторы-три тысячи долларов. Главное – без оружия, наличие его особенно тщательно, тщательнее даже чем в израильском аэропорту Бен-Гурион, проверяли крупные стриженые ребята в строгих черных костюмах, белых рубашках и галстуках. Подчеркнутая академичность костюмов никак не могла скрыть устрашающего атлетизма их фигур. Их борцовско-боксерские торсы любому посетителю казино, склонному к скандалу и дебоширству, мягко намекали на то, что в случае чего они могут без особого напряжения нарушить равновесие его тела и даже нанести телу соответствующие воспитательные повреждения, а попросту говоря – вздуть и выкинуть хулигана, нарушающего солидное, респектабельное продвижение больших денег. А на втором этаже, над игровым залом располагался ресторан и небольшая эстрада, на которой ежевечерне выступали либо для игроков, которым уже нечего было терять, либо для обычных гостей крупные звезды нашего шоу-бизнеса и мелкие – зарубежного. Казалось бы, запредельную роскошь, масштаб и солидность основного зала не может превзойти ничто. Есть места, разумеется, но они далеко, за пределами Российской Федерации, в каком-нибудь Монте-Карло или там в Лас-Вегасе, но, оказывается, можно превзойти и здесь.

Рядом, за углом, в том же здании располагался VIP-зал «Аурум», что в переводе с латинского или с таблицы Менделеева, как известно, означает золото. Вот там уже никого не проверяли, туда ходили постоянные VIP-персоны, которых тут знали, которые хотели провести время примерно так же, как за углом, но тихо, можно даже сказать, по-домашнему. Всего 3–4 игровых стола и рядом небольшая гостиная, в которой тоже выступали артисты, заказанные VIP-персонами. Артисты выступали для десятка человек, да и те постоянно фланировали от мягких кресел гостиной до игровых столов, затем к бару и обратно, неважно в какой последовательности. При всем этом они тихо переговаривались, делали какие-то свои дела, и артист таким образом был чем-то вроде радио: работает себе, не мешает, а если что-то в его выступлении заинтересует, можно привстать на пару минут с пузатым бокалом, на дне которого плещется что-нибудь изысканное, и немного послушать. Все это могло быть унизительно для хорошего артиста, но, с одной стороны, там все же сидели несколько человек, пришедших специально из-за него, и потому слушающих внимательно и с пониманием, а с другой – артисту делали такое финансовое предложение, отказаться от которого значило иметь какую-то уж совсем особенную гордость. Действительно, трудно отказаться, если тебе предлагают за час гонорар, примерно равный твоей трехмесячной зарплате в театре.

Вот в этом тихом месте и собрались Гамлет с другими серьезными мужчинами, чтобы провести своеобразный аукцион по поводу девушки Лены. Аукцион, который тем не менее должен был проходить под эгидой юмора. Как бы шутка, как бы все не по-настоящему, однако результат в перспективе мог оказаться вполне реальным. Из женского полу в зале не было никого. Виолетту, которая хотела морально поддержать подругу, на эти оригинальные торги тоже не взяли. По двум причинам. Первое – Гамлет, как уже было сказано, свой персональный бриллиант не показывал никому, так как его зубастые партнеры могли позавидовать, а кое-кто мог бы попытаться и отнять, и тогда деловые и дружеские связи могли быть из-за Веты сильно нарушены. А второе – все, как известно, познается в сравнении, и может так оказаться, что если Вета будет сидеть рядом, то Ленины прелести никто и не купит.

Аукцион проводил профессиональный конферансье Андрей Кусков. В собравшейся компании он был привычно своим, можно даже сказать – штатным шутом, он часто за приличные деньги вел их свадьбы, дни рождения, годовщины образования фирм, концернов, а также дружественных холдинг-центров. Новых людей в их круг допускали с трудом, и Андрей знал всех, был в курсе многих дел и личных проблем всех собравшихся миллионеров. К тому же он был человеком верным: у других, не из этого круга, сколько бы ни звали, Андрей не работал. Он дорожил и своими гонорарами, и расположением к нему олигархов и остальных, помельче. Андрею для внутреннего спокойствия (чтобы статус постоянного штатного паяца не ущемлял гордость артиста) такое расположение хотелось квалифицировать как дружбу. Он и приучил себя думать только так, а не иначе, ну а конверты с долларами в конце каждого вечера – это так, между прочим. На такую мелочь можно внимания не обращать, дружба – вот главное. И, что еще немаловажно, Андрей умел не болтать, инстинкт подсказывал ему не ходить по минному полю, и, зная многое и даже совсем интимное про многих из них, он никогда не рассказывал одному про другого и другому про третьего. Бизнесмены об этом знали, поэтому иногда доверяли Андрею в нетрезвом состоянии такие секреты, которые в других, нечистых руках могли бы послужить убийственным компроматом или поводом для шантажа. Так что Андрей был своим парнем для каждого участника сегодняшнего веселья. Что же до так называемой гордости артиста, то куда артисту эстрады, бывшему когда-то одним из лучших конферансье Советского Союза, было деваться после того, как этот «Союз нерушимый» таки обрушился с треском и смрадом начала перестройки. Куда? Профессия оказалась невостребованной. Вести крупные концерты стали приглашать известных телеведущих и киноартистов, а ехать от Москонцерта в замшелый подмосковный дом отдыха для ветеранов труда и выступать там весь вечер за 300 рублей – это Андрею совершенно не светило. Поэтому, когда ему позвонило некое частное лицо, представилось референтом другого частного лица и преложило за 500 баксов провести в частном ресторане день рождения частного лица, от лица которого и звонили, Андрей после недолгих колебаний согласился. С тех пор и покатило.

Он ведь был в своем деле действительно хорош. Одним из его любимых номеров было буриме: то есть из зала ему предлагались любые рифмы, два слова, например, «машина – резина», совсем идиотские, типа «пришел – отошел» – Андрей отвергал сразу. Эти слова он записывал в блокнотик и уже через минуту выдавал вполне сносные стишки с использованием всех предложенных рифм, ухитряясь впаять туда еще и поздравления молодоженам или имениннику. Причем в манере выбираемого клиентами известного поэта. Для виновников торжеств это было всегда удивительно и лестно. Временами, когда количество принятого гостями алкоголя делало их поведение свободным от церемоний, Андрей начинал шутить рискованно и скабрезно. Например, он звонко выкрикивал респектабельной публике в смокингах и их женам, гарантирующим хороший товарооборот ювелирным салонам: «Быстро рифму на слово «Европа»! Быстро! Ну!» И обязательно находился кто-то, кто вдохновенно выкрикивал с места: «Жопа!» Поэтическое озарение такого добровольца Андрей комментировал с мягким сарказмом.

– Хорошая рифма, свежая, – говорил он под общий хохот расслабляющихся налогоплательщиков, весьма успешно скрывающих от налоговой службы свои реальные доходы.

Дальше он уже чувствовал себя еще увереннее и так же энергично бросал в зал: «А теперь рифму на слово «звезда»! Быстро, быстро! Ну! Ну!!!» Пустившийся галопом Пегас шутника Кускова с голой и пьяной девкой по кличке Муза в седле – выглядел непристойно, но все продолжали одобрительно ржать с видом: «Знаю, но не скажу». Или так же требовал немедленно рифму на слово «где?». И у всех в башке вертелся только один ответ, который, впрочем, никто не озвучивал, ибо никто из них до совсем уж скотского состояния не доходил никогда.

Андрей умел на эстраде делать все, но понемножку: немножко пел, недурно играл на фортепьяно, гитаре и губной гармошке, чуть-чуть жонглировал, мог показать 3–4 простых фокуса, показывал пародии, но ничто не доходило у него до настоящего мастерства, да оно, собственно, конферансье и ни к чему. А главное, он знал бессчетное количество анекдотов на все случаи жизни и на любые темы, а вовремя поданный анекдот мог спасти любую, даже провальную ситуацию. К тому же он был внешне очень колоритным и смешным. Если кто помнит «Необыкновенный концерт» в кукольном театре Образцова, а кто не видел, поверит мне на слово, – Андрей один в один напоминал куклу-конферансье из того самого концерта, такой же лысый череп и – основная составляющая лица – огромные губищи, обрамляющие такой же здоровенный рот.

Основной лот этого своеобразного аукциона – Лену – нужно было как-то закамуфлировать другими лотами, преимущественно шутливыми. Поэтому Андрей долго разыгрывал шариковую ручку президента, принадлежавшую ему, когда тот был школьником 4-го класса (ушла за 10 долл.), рыжую прядь волос А. Б. Чубайса (ушла за 50 руб. под общее одобрение), первую теннисную ракетку бывшего президента Ельцина (это была обшарпанная ракетка для пинг-понга, но ее приобрели за неслыханную сумму $ 100) и еще множество других глупостей, о которых заранее позаботился сам Андрей. Дороже всего был продан комсомольский билет Ходорковского и пепел от сожженного партбилета главного режиссера «Ленкома» Марка Захарова.

Наконец настала очередь главного объекта торгов, который тоже следовало оформить как веселый розыгрыш. Гамлет снизу, от бара, привел и поставил перед собравшимися мужчинами покрасневшую и изо всех сил старающуюся держаться независимо Лену. От этого старания ее смущение было еще очевиднее, что, впрочем, придавало девушке определенное детское очарование, а значит, повышало ставки.

– Основной лот нашего аукциона! – провозгласил Андрей. – Орлеанская дева! Или… Нет! Ты откуда? – тихо спросил он Лену.

– Как откуда, из Москвы, – буркнул «основной лот».

– Понимаю. Я тебя спрашиваю, где именно в Москве живешь?

– На Красной Пресне, – с отвращением глядя на толстогубый Андреев рот, ответила Лена.

– Вот! – с восторгом вскричал Андрей. – Самый главный… и дорогой… – добавил он со значением, – лот наших сегодняшних торгов – девушка Лена! Лот называется Краснопресненская девственница, – закончил объявление Кусков «искрометной» шуткой. – Начальная цена 1000 долларов за сутки, и соответственно две – за двое и три – за трое суток! Кредитные карты не принимаются, только налом!

Опуская ненужные подробности этого соревнования любителей девушек, не бывших в употреблении, следует отметить только, что Лена была куплена в конечном итоге за ту сумму, до которой не доходила даже в самых смелых своих предположениях. Красивый пожилой джентльмен по имени Альберт купил себе право быть у Лены первым и на весь максимальный трехдневный срок за 30 тысяч долларов. Никаким самым прилежным и усидчивым трудом на панели Лена не скопила бы такого и за год.

Так или иначе, уже через неделю можно было ехать. Паспорта, визы для двух мнимых гимнасток и билеты Гамлет взял на себя, и сомневаться, что он все сделает, не было никаких оснований, Гамлет всегда выполнял то, что обещал.

Пока Вета жила у Гамлета на даче и тряслась от страха, что ее и тут найдут, они успели обо всем договориться. Гамлет дал ей на первое время всего три тысячи, сказав, что беспокоиться незачем, через неделю он к ней в Бельгию приедет сам и все там устроит как надо. Как поступит Лена со своими честно заработанными долларами, Гамлета не интересовало, он только посоветовал ей все не брать, так как придется декларировать и привлекать к себе лишнее внимание. Лучше большую часть отдать ему, а он переведет эту сумму в известный ему швейцарский банк. Страны рядом, у них будет все равно шенгенская виза, и Лена всегда сможет взять. Но Лену, как говорится, душила жаба, она никогда не держала в руках больше тысячи рублей, да и то, когда ходила за продуктами по просьбе матери. То, что на нее свалилось, не желала доверить никому, даже Гамлету, который, между прочим, сам предоставил ей возможность получить такие деньги. Если бы не он, то у нее и не было бы ничего. Однако Лена об этом обстоятельстве уже неблагодарно забыла и предложение Гамлета отвергла. Он только посмотрел на нее со смесью изумления и отвращения, будто увидел внезапно какого-то мутанта, уродливый плод демократической селекции, то есть результат скрещивания жадности с невежеством, а потом сказал:

– Ну как хочешь, смотри…

Как бы то ни было, можно уже было начинать прощаться с Москвой. Лена отработала свою барщину на бескрайних полях барского любострастия, но в целом была Альбертом довольна во всех отношениях. Все было, как ни странно, не гадко и не противно, к тому же она узнала много нового и интересного в самой деликатной сфере человеческого общения. Родина не состроила Лене прощальную кривую гримасу, пожалела…

А Виолетта, до которой и на краю Москвы дотянулись длинные руки колдовского братства, буквально считала часы до отъезда. Приготовления к нему, впрочем, заканчивались. Приглашения из Бельгии были уже у Гамлета, а визы и загранпаспорта – это пустяки. Билеты он тоже возьмет сам. Лена, правда, надеялась, что Гамлет за все заплатит, но надеялась напрасно, оплачивать Ленину поездку он совсем не хотел.

– С какого перепугу?! – гневно, не сдерживаясь, спрашивал Гамлет у Веты, когда об этом зашел разговор. – Я дал ей возможность получить большие деньги, она их получила и вполне способна сама теперь заплатить и за билет, и за визу, и за паспорт. Ну хоть что-то она может сама?! – возмущался Гамлет. – Что за мерзкая привычка к халяве?

Вообще-то, если честно, он, может, и заплатил бы, но его сильно разозлило Ленино жлобство, а главное, тупое пренебрежение его дельным советом насчет денег.

– Ну ее к чертям собачьим! – подытожил Гамлет свое отношение к Ветиной подруге. – Она мне никто и звать никак! Я только ради тебя ей и помог. Чтобы тебе в этой Бельгии не очень скучать первое время.

Виолетта, признавая справедливость его слов, согласилась, а Лена, не без досады, отсчитала нужную сумму и вернула Гамлету все, на нее затраченное. Однако стоит ли обращать внимание на мелочи, основные деньги-то все равно при ней. А главное, можно наконец без спешки и паники, а вдумчиво и серьезно, ничего не забывая, собрать в дорогу все, что может пригодиться в совершенно неизвестном будущем. Ветина тревога не в счет: когда поездка приобретает совсем реальные очертания и становится близкой, уже не так страшно.

Наступил день отъезда. В Шереметьево поехали на двух машинах, не считая охраны на джипах. На двух потому, что Альберт решил, к удивлению Гамлета, тоже проводить свою трехдневную любовницу в дальний путь, и они с Леной двигались к аэропорту в его «Бентли». И почему это вдруг решил проводить? То ли припоминая крылатую фразу из фильма «Белое солнце пустыни»: «Господин назначил меня любимой женой», то ли в душе Альберта, акулы русского подводного бизнеса, ни с того ни с сего проросли бледные побеги сентиментальной нежности, но он провожал, и о чем они в машине договаривались – неизвестно. Известно лишь, что, когда подъехали к аэропорту и вышли из машин, Альберт весь сиял, упруго двигался и будто сбросил с себя десять последних лет, наполненных кровью, страхом и грязью, да и Лена выглядела очень довольной. Видно, все-таки договорились к обоюдному удовольствию о какой-то форме продолжения отношений.

Чтобы не декларировать деньги, Лена оставила при себе 500 долларов, остальные спрятала в чемодан, а чемоданы они сдали в багаж. Позже выяснится, что это было крупной ошибкой, и Лене надо было все же послушать совета умного Гамлета. Но ошибка догонит Лену потом, по прибытии, а сейчас счастливые и возбужденные девушки стоят в очереди на паспортный контроль, после которого уже начинается заграница.

Но до отлета еще целый час, и потом можно будет немного посидеть в кафе с провожающими мужчинами. Туда, уже в зарубежную зону, где дьюти-фри и прочее, Альберт с Гамлетом все равно попадут в отличие от других провожающих. Попадут, потому что они не обыкновенные провожающие, которым туда вход воспрещен, а именно те, которые попадут всегда и всюду, туда, куда им надо. Пропускать девушек через VIP-зал им не хотелось: к чему светиться в тех случаях, когда нет особой необходимости; и они вдвоем стояли пока в стороне, оживленно разговаривая о чем-то, вполне вероятно, что и о своих подругах, потому что, разговаривая, все время поглядывали на них. Альберт скорее всего делился с товарищем впечатлениями о Лене, не забывая восхищаться Виолеттой. Гамлет, слишком хорошо зная своего приятеля, решил упредить возможные его намерения, сказав, что, если он вдруг встретит Альберта в Бельгии недалеко не от Лены, а от Виолетты, то Альберт знает, какие неприятности его могут ожидать.

– Я?! – с предельной искренностью возмутился Альберт. – Чтобы я, с девушкой друга?!

– Ладно, ладно, – примирительно сказал Гамлет и похлопал его по плечу, – я так, на всякий случай…

Очередь была довольно длинная, делать в ней было нечего, разве что глазеть по сторонам. Очередей было четыре, и все длинные. В одной из них обращала на себя внимание стайка красивых, высоких и в чем-то однотипных девушек. «Все они, как на подбор, с ними дядька Черномор», – ни к селу ни к городу зазвучал Пушкин в истерзанной страхами предыдущих дней Ветиной голове. Однако уже через несколько секунд выяснилось, что случайно всплывшая в памяти цитата оказалась вовсе неслучайной, как не бывает случайным и все прочее. С девушками «на подбор» стоял свой «дядька Черномор», только он был вовсе не дядька, а элегантный, возмужавший, спортивный, загорелый, и вообще такой красивый, дорогой и близкий поэт Саша Велихов.

Часть вторая

Приключения поэта

Вам не кажется, что, следя за перипетиями Ветиной биографии, мы совершенно забыли о второй по важности, но не менее значимой фигуре текущего, хотелось бы даже сказать, струящегося повествования, – о Поэте. Кабы не знаменитый булгаковский роман, этот труд вполне мог бы называться «Поэт и ведьма», что точно отвечало бы стратегическому замыслу автора: показать две жизненные дороги и ненавязчиво предложить читателю выбор.

Поэтому вновь обратим свое внимание на поэта Сашу Велихова.

Глава 1

Неглавные женщины поэта Саши

После того как Вета сбежала от него на корабле, Саша запил. Вообще-то говоря, он был не склонен к такого рода средствам забвения, но что-то в этом случае его сильно зацепило. Состояние было похоже на постоянную тупую боль, как от нарыва. Самый простой, но нелучший способ снять боль всем известен. И после трех дней мрачного бессознания (то есть не выходя из каюты, лицом к лицу с ящиком водки и легкой закуской в виде картофельных чипсов) Сашу надо было срочно вытаскивать из алкогольной воронки, в которую он неосмотрительно угодил. Спасал его все тот же Гарри, который, по счастью, остался здесь еще на несколько дней, в то время, как его группа «Сладкий сон» отправилась в Москву.

На четвертый день, размежив свинцовые веки, Саша потянулся к столику рядом за бутылкой, но с удивлением обнаружил, что его руку остановил Гарри, а за его плечом белела фигура феи с добрым лицом и волшебной трубочкой-капельницей, которую фея держала в руках и пристраивала поближе к Сашиному ложу, едва не ставшему для него смертным одром.

После необходимых процедур в сочетании со снотворным, а затем, после пробуждения, с крепким куриным бульоном, Саша на пятый день почувствовал себя возвращающимся к жизни. А мудрый Гарри, следуя поговорке «Лечи подобное подобным», к вечеру того самого дня привел в каюту Саши премиленькую особу лет 18 и сказал:

– Это Катя. Она из Красноярска. Хочет в Москву. Певицей желает стать или киноартисткой, или моделью, все равно кем, но хочет стать! – сказал Гарри и подмигнул. – Она как узнала, что ты автор песен «Лодочка» и «Адвокат», вся аж затряслась. Хочу, кричит, познакомиться! Я ей говорю, он болеет. Ничего не хочу знать, кричит, буду за ним ухаживать! Вот. Привел.

Гарри снова подмигнул Саше за Катиной спиной и показал ему большой палец: мол, классная девочка, все пройдет у тебя без всякой водки, и вышел.

Катя, стоявшая до поры потупив очи и теребя складочки мини-юбки, обернулась на дверь каюты, повернула ключ в замке и вдруг мгновенно разделась. Потом постояла так секунд 10, давая Саше оперативный простор для оценки и, надо полагать, – поэтического воображения, которое, как известно, у него пускалось вскачь при первой возможности. Тут было, что оценить и оценить высоко: миловидное личико, да и все остальное отвращения у поэта не вызвало. Пока она вот так, нагишом, стояла, глядя на Сашу с этаким проказливым ожиданием, Саша почувствовал, что не он сам – нет! – а определенная часть его тела, совершенно независимая от его сознания, готова вот сейчас, сию же минуту, забыть Виолетту напрочь. А Катя, как-то сразу это поняв, быстро подошла и скользнула к Саше под одеяло. Руки и губы Кати моментально подружились с Сашиными рефлексами, и все последующее забило в тяжелый нокаут боль разлуки с Виолеттой, а также довольно индифферентное презрение Саши к самому себе за свое мужское безволие.

Чуть позднее Саше показалось, что он снова влюблен, ну, если не влюблен, то почти. Нет, стихов он Кате не писал, но привязался к ней на некоторое время. Ведь девушка вела себя так, что Саша был абсолютно убежден: она его любит и так легко, ни слова не говоря, бросилась в его постель, как только увидела, лишь потому, что уже любила его заочно за его песенное творчество. Ну, лох, что тут говорить! Да и что можно ожидать от человека, который и в 30 лет считает, что пять лепестков сирени – это счастье и, если найти и съесть, оно наступит непременно.

В Москве он снял для Кати квартиру, ввел в такой желанный для нее круг поп-звезд и киноартистов, познакомил со всеми, затем свозил на Сочинский кинофестиваль. А потом, поссорившись в очередной раз с женой, решил переехать к Кате, в ту самую квартиру, которую для нее снял, заплатив за полгода вперед. Он позвонил Кате и сказал, что сегодня вечером приедет с вещами. Он ожидал ну если и не радостного вскрика беззаветно любящей сибирячки, то по крайней мере того, что она даст понять, как она довольна, как он ее осчастливит своим переездом. Ведь ее любовь и терпение наконец-то вознаграждены! Он будет теперь принадлежать только ей! Примерно такой реакции ждал Саша, но…

После неприятной и тревожной паузы, лишенной даже намека на радость, Саша услышал в трубке «Знаешь… Это в мои планы не входило». Саша разозлился, ведь он заплатил за квартиру, а она так хамски его отшивает. Деваться ему все равно было некуда, и он все же приехал и жил с Катей, как с соседкой, в другой комнате. Все время совместного проживания, жутко презирая себя, он Катю все равно хотел, несмотря на ее подлость. Он ведь был почти влюблен и почти привык, и секс с Катей занимал уже неподобающе значительное место в его жизни, однако он не знал, как сделать первый шаг, не натолкнувшись на очередное унижение. Потом все же сделал, и Катя пошла на близость, будто ничего и не было. Не как на работу или в качестве платы за квартиру, а даже получая от близости очевидное удовольствие. Тем не менее все ждала, когда Саша освободит жилплощадь от своего присутствия. Она уже познакомилась с кем надо, и Саша только мешал ее дальнейшему подъему по лестнице успеха, для которого нужна и свободная Катина постель, а как же!

Все же чудесная черта определенной категории женщин – не сжигать все мосты, оставляя резерв, тыл и пути для отступления – проявилась при расставании. Саша в душевном смятении и дисгармонии, не в ладу с самим собой от того, что живет здесь и еще временами ложится в постель с этой омерзительно деловой юной пираньей, слишком поздно понял, что если девушка, к примеру, после обеда с ним в ресторане тут же, при нем, нимало не смущаясь, чистит зубы зубочисткой и сплевывает в сторону, значит, она его не только не любит, но даже не озабочена тем, чтобы ему нравиться. Этот первый симптом Саша проворонил и заплатил за свою близорукость временным душевным разладом.

Что же касается той самой замечательной черты некоторых женщин, то вот живая иллюстрация к ней. Когда Саша наконец помирился с женой и решил переехать обратно, он, собирая вещи, вдруг услыхал тихий плач в углу. Когда он повернулся в ту сторону, Катя стремительно бросилась обнимать его и, всхлипывая, все повторяла: «Сашенька, милый мой, куда же ты, как же я теперь без тебя». Ее порыв, ее нежный энтузиазм тоже можно было бы принять за проявление любви и вновь ошибиться. Но Саша уже был стреляным воробьем, поэтому, отстранив Катю с последней решимостью, которая и так быстро таяла под лучами природной Сашиной доброты, он сказал: «Все, Катя, теперь сама. Как хочешь и как сможешь. Я в тебе больше не участвую».

Он уехал домой, и личная жизнь понемногу стала налаживаться. Пусть до следующего любовно-поэтического приступа, но когда он еще будет – неизвестно, может, Саша теперь уже окончательно успокоится… хотя, зная его, рискнем предположить, что вряд ли. Во всяком случае, после такого гаденького деловитого коварства девушки из Красноярска, которой он доверился и почти полюбил всей, твою мать, душой, Саша решил с любовью пока завязать. Конечно, Катя временно избавила Сашу от свинцовой тоски по Виолетте – бабочке, бесцеремонно впорхнувшей в его душевный мир и так же легко покинувшей его. Бабочка-то улетела, но легкая пыльца от ее крыльев навсегда, по-видимому, осела на стенках Сашиных сердечных сосудов. Катя, может, и могла бы интенсивным врачеванием в постельном режиме залечить память о Сашиной фатальной встрече в Севастополе, но… Оказалась недостойна. Словом, Саша дал себе слово сдерживаться, не влюбляться больше, не подпускать близко… ну хотя бы год-два, а там, может, и встретится человек настоящий – красивый, неглупый и верный, и уж конечно, не подлый, друг, любовница, жена, мать его детей.

Дело в том, что нынешняя жена Саши была уже давно, собственно, и не женой вовсе. Она жила в Венгрии, работала там, там у нее был, как теперь принято говорить, бойфренд. Но время от времени она посещала Москву, без тени неловкости или сомнения поселялась в Сашиной квартире и тратила его деньги, а когда они у Саши кончались, уезжала обратно. Она была уверена, что имеет на это полное право: они ведь не в разводе, он пока что является ее мужем, поэтому половина имущества принадлежит ей, в том числе и квартира, Сашино, между прочим, родовое гнездо, дом его родителей, в котором он вырос. Когда она злилась на Сашу (а злилась она перманентно, к тому же свирепо и беспричинно), она намекала ему хотя бы раз в неделю, что в случае чего квартирку-то придется разменять. Такое странное семейное положение Саша терпел до поры до времени. Он ведь не встретил еще ту, ради которой стоило бы затевать обмен.

С приехавшей венгерской женой, без нее ли, неважно – Саша вел себя независимо и бесшабашно. Он считал, что перед нею он морально чист, что не должен ей ничего. Деньги? Пожалуйста, на, а во все остальное не лезь. Вот это ее и злило, наверное, больше всего. Они ссорились, мирились, когда мирились, старались держаться нейтрально. Но все равно это была агония брака, и рано или поздно она должна была кончиться. Он вообще никому ничего не должен, – так хотелось думать Саше. Дышу, как дышится, пишу, как пишется, а пишется, как хочется, а хочется весело. Поэтому он никогда не корпел над серьезными стихами, перегруженными мыслью или философией. Также он терпеть не мог любую режимную работу, а деньги зарабатывал где подвернется. Внутренняя свобода и независимость были важнее всего.

Поэтому, когда ему предложили быть главным редактором новой ТВ-передачи про закулисную жизнь звезд, Саша купился, но ненадолго, недели на две. Его купили очень солидной цифрой месячного оклада, и хотя само словосочетание «месячный оклад» вызывало в Саше приступ тоски, он согласился: безденежье и случайные заработки измучили, к тому же было как раз то время, когда приехавшая жена вытянула из него все, что он заработал за последний год. Да и передача обещала быть не противной; грязные сплетни и генитальные сенсации там не планировались. У Саши появился свой кабинет, и он даже всем друзьям дал свой личный рабочий телефон. Напрасно друзья занесли этот номер в свои телефонные книжки и память мобильников: удовлетворение жизненной стабильностью длилось ровно 14 дней.

Имея благие намеренья, передача начала все-таки стремительно желтеть. Трудно, согласитесь, рассказывать о некоторых аспектах жизни звезд и совсем обойтись без того, что вызывает зрительский интерес и, безусловно, повышает рейтинг. Кому там интересно, какую музыку сочиняет сейчас Элтон Джон. А вот с кем из мужчин он теперь живет и почему – нестерпимо хочется узнать, вот ведь что заставляет прильнуть к голубым(!) экранам! Или вот еще такое: сколько получает, например, Балканский за свое шоу? Сколько тут и сколько в Америке? Интересно ведь, правда? Или, например, то, что мегазвезда нашей эстрады за выступление на празднике по личному приглашению олигарха запросила 160 тыс. долл., а потом, когда узнала, что самого олигарха на празднике не будет, потребовала еще 40, иначе на сцену не выйдет, и ей эти 40 незамедлительно нашли и принесли. А другому непременно надо, чтобы в гостиничном номере, когда он только войдет, должно уже стоять блюдо с розовым круглым виноградом без косточек. То есть если будет розовый, но не круглый, или круглый и розовый, но хоть с одной косточкой – все! Он немедленно уезжает. Ну как? Завлекательно? То-то!

Апофеоз завлекашки и страшилки в одном флаконе Саша один раз увидел на газетном стенде в метро. Продавалась какая-то новая, видно недавно созданная, газета под интригующим названием «Мир криминала». На 1-й странице была фотография в цвете полуобнаженной женщины с порочным лицом в не менее порочной позе. Заголовок «Кровавый стриптиз лесбиянки» каждым своим словом кричал: «Купите, не пожалеете!» Добавить бы еще «после скотоложества при содействии вибратора», и картина была бы еще полнее, а возможный читательский интерес – еще более жгучим.

Но заниматься такого рода фигней повелителю ямбов, хореев и анапестов было как-то мерзопакостно, словно гусиным пером чистить зубы дохлого крокодила. Так что Сашу понять можно. Деньги тут опять-таки пахли. И пахли тленом.

Кроме того, каждый день приходить на свою пошлую службу к 11 утра, уходить поздним вечером, а большую часть дня делать вид, что не покладая рук работаешь, в то время как главный редактор для сплетен вовсе не нужен, и фильтровать базар ему все равно не позволят, ибо командуют парадом совсем другие люди, для которых пресловутый рейтинг и количество рекламы – наиглавнейшие задачи. Кроме того, ежедневное общение с людьми, для которых Блок не что иное, как защита левой от прямого правой, а слово «Бальмонт» их просто оскорбляет, да еще с генеральной продюсершей, которая все время говорит: «Я поняла», и никто не смеет ей подсказать, что ударение надо делать на последнем слоге – все это трудно вытерпеть! А если ко всем этим прелестям добавить еще и то, что съемочная группа уже два месяца с момента запуска в эфир не получает никакой зарплаты и непонятно, куда деваются рекламные и спонсорские инвестиции (то есть, конечно, понятно, но обидно!), – что тут еще можно сделать, кроме как уйти.

И вот однажды, когда шла традиционная утренняя летучка в присутствии всех заинтересованных лиц, включая руководство канала (надо было решать, как будет развиваться программа дальше, рейтинг ее повышался, и ей необходимо было давать лучшее время, звучавшее в их кругах только по-английски: «прайм-тайм»). И вот, как только зашла речь об этом самом рейтинге, Саша, кипя возмущением всей этой телевизионной помойкой, встал и неожиданно для всех произнес:

– Да что вы все про рейтинг, господа хорошие! Если он повышается только при помощи сплетен и грязного звездного белья, которое мы даже не споласкиваем, а в таком виде и демонстрируем, то чего мы сами-то стоим?

– Постой, Саша, – улыбнулся коммерческий директор канала. – Что за пафос? Может, мы тебе мало платим? Так мы прибавим. Ты талантливый парень, мы это ценим.

– У-у-х, – с безнадежной тоской выдохнул Шурец. – Ничего вы не поняли и, боюсь, не поймете. Одно только уточнение: «мало платим», даже в форме вопроса – мягко говоря, неточно. Вы мне не заплатили пока ни копейки…

– А-а, так в этом все дело… – понимающе и даже разочарованно вникало начальство в причины Сашиного негодования.

– Саша, работай, – с мягким призывом прийти в себя, пока не поздно, сказал коммерческий директор. – Зайдешь ко мне после летучки и оформим другой договор. Две тыс. в месяц тебя устроят? Аванс – сейчас же! Вы согласны? – обернулся он к коллегам. Те кивнули, глядя на бунтаря с явной насмешкой – что, мол, парень, и теперь будешь плевать против ветра?

Но Сашу уже понесло, он уже решил, и не вчера, что лучше потерять деньги и стабильность, нежели остатки убеждений, поэтому далее удивил и озадачил высокое телевизионное собрание.

– Деньги я не возьму, – сказал Саша, – даже те, что заработал. Мне уже не нужно, я ухожу. Одного не пойму, неужели же вам, никому из вас, совсем, совсем не стыдно? Вот сын тебя спросит, – обратился он к художественному руководителю канала, – чем ты, папа, занимаешься на ТВ? Ты называешься-то как? Художественный руководитель! А чего художественного в том, что ты покажешь простыню из спальни какой-нибудь Алены Лапиной? Или она расписана Сальвадором Дали? А вы, кстати, знаете, кто это такой? – повернулся он к генеральной продюсерше. Та, с лицом охотящегося питона, смотрела на Сашу сквозь сузившиеся и немигающие щелки глаз. – И что ты сыну ответишь? – опять обратился Саша к худруку. – Если ему не врать, если честно, что ты ответишь? Правду? Так он тебя тогда совсем уважать не будет. Ладно, – махнул Саша рукой, – все равно бесполезно. Будьте здоровы. Творческих успехов вам, – добавил он, сделав ударение на слове «творческих», что прозвучало как издевательство, – и гордо пошел вон из кабинета. Потом, у дверей, он, будто вспомнив что-то, обернулся и сказал: – Кстати, интересно, сам-то предмет, звезды те самые, стоят того, чтобы им такое внимание уделять? Ну, кто-то из них – пожалуй, но большинство-то? Если бы они были вправду звезды, они бы так быстро не гасли, нет?.. Получается, вы не астрономы, наблюдающие за звездами, а обслуживающий персонал всякого эстрадного хлама, так? Рейтинг ваш любимый, если уж на то пошло, выше всех у наркотиков и автомата Калашникова. Вы туда стремитесь?

И, оставив вопрос повисшим в воздухе, уже окончательно вышел из кабинета, из студии и с телевидения.

Правда, пройдет время, и он вернется. Ему, что называется, сделают такое предложение, от которого он не сможет отказаться. Создать авторскую программу, еще одно ток-шоу, а по-нашему – интересный разговор, сопровождаемый живыми телеиллюстрациями, который он поведет с действительно стоящими людьми, не только с теми, кто широко известен (их пользует почти каждое «ток-шоу»). Критерий отбора должен будет устанавливать сам Саша: писатель или артист должен быть обязательно талантливым, а не просто популярным. Живой обмен мыслями, актерскими наблюдениями, идеями, все не грязно, не подло, и совсем не надо будет терять лицо. И Саша согласится… Но это будет потом, еще очень-очень нескоро…

Глава 2,

в которой Саша ищет средства к существованию и уезжает из Москвы

После короткого и скверного опыта с телевидением Саша все равно продолжал заниматься поденщиной. Поиски случайных заработков однажды чуть было не привели его в рекламный бизнес. Очевидный идиотизм большинства сценариев рекламных роликов и слоганов, выдуманных будто специально для умственно отсталых, сначала раздражал, а потому уже и смешил профессионального литератора Александра Велихова, и он как-то решил украсить нашу плебейскую рекламу глянцем своего остроумия. Для стихотворной пробы была выбрана знаменитая паста «Бленд-а-мед». В то, что именно от нее твердеют не только зубы, но даже птичьи яйца, как убеждала постоянно идущая по ТВ реклама, мало кто верил. А те, кто не поленился проверить и намазал пробное яйцо любой другой пастой, например «Жемчугом», – убедились, что эффект абсолютно одинаковый: намазанная любой ерундой скорлупа становилась тверже ненамазанной. И Саша сочинил шутливую рекламку, которая, по его мнению, должна была заставить улыбнуться потенциального покупателя и заманить его своей бесхитростной прелестью: «Кто любит пасту «Бленд-а-мед», тому есть, чем съедать обед. А кто не дружит с «Бленд-а-медом», – тому хреново за обедом». Льстиво зарифмованная реклама палача кариеса – «Бленд-а-меда», так и осталась невостребованной, так как Саша даже не знал толком – кому следует продать свой шедевр рекламной словесности. Правда, он намекнул нескольким знакомым, которые могли найти выход на рекламщиков, что у него есть, чем их порадовать, более того, посреднику был обещан процент от гонорара, но никто так и не заинтересовался. Всем было не до того, да и деньги небольшие, чего из-за них париться. И Саша больше не настаивал, а потом и вовсе забыл.

Да, неэкономно, небережно, нецеленаправленно, еще как? – ну, в общем, неправильно обходился Саша со своим талантом. Талант ведь что? – Одаренность. – А одаренность – это что? – Дар. – А чей дар? – Божий, разумеется. – Хорошо, а дар – это что? – Ну, наверное, подарок. Теперь подытожим. Стало быть, талант – это подарок от самого бога, и обходиться с таким подарком небрежно – это значит не уважать того, кто подарил. А это уже не только невежливо, но и опасно.

Вот примерно так объяснял Саше свое миссионерское предназначение один маститый советский литератор, живущий ныне в Израиле, но постоянно приезжающий в Россию. Причиной для каждого приезда было приглашение на концерты. Эти концерты маститого писателя назывались творческими встречами. На них публика, они же читатели, приобретали множество книг любимого автора и стояли после концерта в очереди за его автографом. В книжных магазинах книг его было навалом, и нельзя было сказать, что они там так уж бойко раскупались, но здесь другое дело: лично, очно, из рук в руки и – драгоценная роспись. Поэтому доход от продажи книг зачастую превышал гонорар за выступление, что, несомненно, улучшало материальное положение литератора. Гонорар он получал в долларах, а выручку за книги – в рублях, на которые можно было очень неплохо жить на бывшей Родине, пережидая заодно эскалацию арабо-израильского конфликта.

И вот однажды друзья привели его в скромненькое поэтическое кафе, где выступал в тот вечер Саша Велихов. Саша читал свои стихи. Разные, в том числе и любовную лирику. Поскольку Саша был склонен к провокационной хохме, не слишком тщательно скрытой под маской серьезности, то и основная масса стихов была ориентирована как раз в эту сторону. Корифей был восхищен. Он пригласил после финальных бурных аплодисментов Сашу к своему столику. Саша был свободен, книг ему подписывать было не надо, потому что у него не было издано ни одной, и ему было лестно, что израильская легенда русской словесности проявляет к нему, недостойному, такое внимание. Что он талантлив, но недостоин, Саша узнал через пять минут.

После ряда вступительных комплиментов классик перешел к наставлениям. Он объяснил Саше все про подарок бога непринужденно, как бы вскользь, но вместе с тем и необоснованно – ставя в пример себя как носителя божьего дара, которым он сумел правильно распорядиться. Необоснованной вся его филиппика была потому, что классик в последние годы увлекся малыми формами и переложением бородатых анекдотов и древних народных мудростей в новые стихотворные конфигурации, но ничего заслуживающего серьезного внимания из-под его пера с момента эмиграции так и не вышло. А уж его интерес к большим заработкам на покинутой им земле, выгодно отличающимся от его заработков на земле обетованной, – не имел к богу даже косвенного отношения.

«И почему все они, – думал Саша, – из своего прекрасного далека, уже будучи не нашими, живущими совершенно другой жизнью, так любят учить нас жить. У всех у них есть свои рецепты, как обустроить Россию, и каждый из них знает, как надо правильно в ней, в России, дышать. И каждый из них на склоне лет полагает, что именно он-то и живет как надо и может вразумить неразумную русскую паству, опираясь на личный опыт». Примерно то же самое говорил Саше пьяный Петя Кацнельсон, журналист МК. Но Петя – пьяный близкий соотечественник, а этот израильтянин – специалист по изгибам загадочной русской души, он-то зачем? Подарок от бога – понятно! Обходиться, как Саша, с подарком-талантом, наверное, грешно и страшно, это тоже понятно… Но Саша, однако, никакого страха не чувствовал. Он полагал, что живет естественно, не делая никому зла. А что касается дара, то придет время, и он постарается вернуть в мир то, чем господь его наградил, но только сам, без указующего перста классика.

Саша кивал, вроде как удрученно соглашался, на открытый конфликт не шел, чтобы не огорчать друзей, их познакомивших, затем отказался продолжить вечеринку в другом ресторане и на прощанье получил от знаменитого поэта его книжку с автографом следующего содержания: «Дарю я эту книгу Саше, чтоб прославлял он дело наше», что свидетельствовало о невозвратной потере божьего дара у автора, и в лучшем случае намекало не на божий дар, а на скромный сувенир от ребе из Тель-Авива.

Сдельная (или разовая), но прилично оплачиваемая работа позволяла свободному художнику реализовывать талант в совершенно неожиданных местах. Так Саша написал однажды сценарий для фестиваля моды в городе Ижевске, совмещенного с ним конкурса красавиц, боровшихся за почетное звание «Мисс Ижевск».

Ну назвали бы конкурс «Ижевская красавица», ан нет! Организаторы хотели именно «Мисс», плохо соображая, что «Мисс Ижевск» звучит так же странно, как «Мисс Мытищи». Ну что ж, заказано – напишем.

Офис учредителей или (выразимся поизящнее) капитанский мостик каравеллы «Мисс Ижевск» располагался, разумеется, в центре Москвы, на Ордынке. Саша в условленное время принес сценарий, миловидная секретарша, естественно, попросила его чуть-чуть подождать, так как самый главный Тофик Тураев сейчас принимает – и она уважительным полушепотом назвала фамилию американской кинозвезды 2-го ранга, известной тем не менее потребителям российского видеорынка. Этого красивого мужчину, давно и намертво влипшего в амплуа злодеев, серийных убийц и кровавых маньяков, непонятно каким ветром занесло в Москву, просто так: полюбоваться достижениями мэра и его команды в области внешней нарядности.

Но приехать инкогнито артисту не удалось. Уже через день он попался в соблазнительные коммерческие сети предприимчивого Тофика, который решил осветить американской звездой сероватый небосвод ижевского фестиваля. Это какую же сумму надо было заплатить, чтобы американец согласился прервать свой беззаботный отдых и поехать в какой-то там Ижевск, о котором он и слыхом не слыхивал! В России он знал только два города – Москву и Петербург, в который традиционно, как и все иностранцы, после Москвы собирался ехать, а тут ни с того ни с сего – непредвиденный зигзаг в сторону от намеченного маршрута. Но, во-первых, ему дали понять, что делать ему ничего не надо, кроме как на открытии сказать, что он рад, что приветствует и желает успеха – и все! То есть отдых будет продолжаться. Второе: ему намекнули, что отдых не просто будет продолжаться, он будет украшен присутствием в его люксе любой, – он до конца врубается? – любой девушки-участницы, на которую он укажет. И наконец, третье и самое главное – полмиллиона его национальной зеленой валюты его устроит? Не подлежащие налогообложению, а? За двое суток?! Кэш, это он понимает?! Налом, по-нашему. Тофик давно был москвичом и давно адаптировался к различных манерам русской речи в самых разных слоях нашего общества, но иногда сбивался.

Деловой американец, однако, понял все и сразу. И про девушек, и про «кэш» «врубился» без всякого усилия. Мягко, но хищно улыбаясь и глядя на Тофика стальными глазами, он кротко и тихо сказал: «Миллион». Тофик, как водится, показал всем своим лицом и телом, что эта сумма его убивает, американец, как водится, привстал, чтобы уйти; Тофик вовремя припомнил знаменитую фразу Кисы Воробьянинова «Торг здесь неуместен», но все же попытался: «700 тысяч»; артист опять кротко улыбнулся, сказал: «Sorry» и снова привстал. Тофик понял, что спорить бессмысленно, и мгновенно прокрутил в уме, с кого он сдерет остальные полмиллиона. Все разрешилось к общему удовлетворению, и сейчас в кабинете, за обитой кожей дверью, обговаривались последние несущественные детали, типа предоплаты в 500 тысяч, охраны и остальной оплаты немедленно по прибытии в Ижевск.

Саша ждал, кофе и рекламные проспекты предстоящего конкурса скрашивали его ожидание.

Наконец из кабинета «взошла» звезда американского кино в сопровождении довольного Тофика. Они тепло попрощались, а Сашино терпение было вознаграждено знакомством не только с артистом, которого он до сих пор видел только на экране с неизменным пистолетом, ножом или удавкой в руках, но и его сердечным рукопожатием. Артист с телохранителем ушли, и Тофик пригласил Сашу в кабинет.

Сценарий приятно удивил не только Тофика Тураева, но и всех остальных главных лиц предстоящего мероприятия, и они, недолго посовещавшись, предложили Саше принять участие и в его реализации, а именно – в режиссуре. За отдельную плату, безусловно. Так Саша и оказался в одной неприметной маленькой ижевской гостинице, бывшей в свое время ведомственной при горкоме КПСС. Комфортные номера и домашняя кухня в уютной, опять-таки вполне домашней столовой, в которой и было-то всего столиков пять, и она почти всегда была пуста, а к каждому посетителю столовой персонал, сохранившийся в полном составе с советских времен, относился с таким же ласковым вниманием, как прежде к секретарям горкома. Все было оплачено, отдельно – только за выпивку, если вдруг захочет.

День приезда начался с устройства в гостинице и с обеда. Затем за Сашей приехала машина, и его повезли знакомиться с площадкой, а потом с городскими властями. Саша, сославшись на усталость, отказался от сопутствующего таким встречам обмывания знакомства и начала такой крупной акции, как конкурс красавиц, совмещенный с фестивалем моды, – и попросил отвезти его обратно в гостиницу. Он хотел поужинать, принять душ и лечь – с телевизором, книжкой – всеми тихими, скромными радостями уравновешенного человека, а потом хорошенько выспаться при распахнутом настежь окне в зеленой зоне города Ижевска, а не в московском горячем смоге.

Ужин в спокойной, домашней обстановке не получился. Из немногочисленных жильцов спецгостиницы тут ужинали два пьяных негра. Как они оказались в глубокой русской провинции, было загадкой, неразрешимой не только для Саши, но, кажется, и для них самих. Негры смотрелись обрусевшими окончательно и бесповоротно. С разгульной пьяной удалью они чокались стаканами с водкой, выпивали и фальшиво орали песню на английском языке. Песня была одна, точнее один куплет, но повторяемый после каждого нового «дринка». Негры в Ижевске, судя по всему, непоправимо спивались.

Но главным фрагментом праздничного интерьера были не они, а персонал, который в это же время что-то праздновал. Минут пять понаблюдав за пьяными неграми и не дождавшись внимания ни одной из официанток, Саша собрался было уже уйти голодным, но тут его, шумно извиняясь, почти насильно усадили обратно и стали угощать. Добрая дюжина поддатых горничных и другого персонала (все женщины) отмечали, оказывается, юбилей самой, пожалуй, старшей из них. Сотрудницы гостиничного бара (теперь столовая называлась именно так) тоже принимали участие. Все горничные, включая виновницу торжества, сидящую во главе стола, были в гостиничной форме – белых блузках и голубых передничках.

Дамы пили только водку, на столе из напитков не было больше ничего, разве что компот, которым самые нестойкие запивали водку. Впрочем, не запивать местную водку с нахальным названием «Банкир» могли только привычные люди. Юбилярша время от времени по привычке порывалась встать и чего-нибудь сделать, принести или положить на тарелку соседям закуски; ее руки, не привыкшие к бездействию, беспокойно двигались и будто сами искали какой-нибудь работы, но ее всякий раз останавливали словами: «Сиди, Валентина, сиди! Ты и так с утра до вечера за всеми ухаживаешь, пусть хоть сегодня за тобой поухаживают».

На стенах бара с фотографий в рамках улыбались приезжавшие сюда знаменитые артисты, как раз тот самый контингент, за которым обычно ухаживала и прибирала юбилярша-горничная. Автографы певцов и юмористов со стандартными пожеланиями удачи горничным и официанткам приобщали персонал к миру искусства, но все говорило о том, что на большую удачу, чем обслуживание тех, кого они регулярно видят по телевизору, им вряд ли можно рассчитывать. Тем не менее водка «Банкир» обязана была хоть сегодня дать персоналу иллюзорную возможность почувствовать себя тоже господами. Голубые переднички не в счет, пьем «Банкир» и гуляем! Завтра вновь убирать загаженные реальными господами номера, ну так это же завтра!..

А сейчас Саша, приобщенный почти насильно к радостному гулянью гостиничного люда и принявший уже две стопки «Банкира», без всякой досады на то, что вечер получается совсем не таким консервативно-спокойным, как он желал, наблюдает за происходящим с удовольствием и любопытством профессионального литератора, которому это впечатление когда-нибудь пригодится.

А развивается оно так: юбилярше поют заздравные песни на мотивы известных шлягеров. Поют двое, держа в руках отпечатанные тексты, что свидетельствует о фундаментальной подготовке к юбилею и о подлинно теплом отношении к старшей коллеге, виновнице торжества. Припев подхватывают все. В песнях отображается весь её славный трудовой путь и удачно сложившаяся личная жизнь. Например, один куплет (а все поется на мотив известной песни «Запрягай-ка, дядька, лошадь») звучит следующим образом: «Муженек тебя так любит и ласкает по ночам. Если он не приголубит, мы пошлем его к чертям». Горничной Валентине по виду лет 65, а может, и все 70, и можно только подивиться эротической удали и прыти ее «муженька», который, несмотря ни на что, все-таки «ласкает ее по ночам».

«И все же, – думает Саша, – ставить такой ультиматум муженьку, чтобы он и дальше продолжал ее «голубить», иначе будет послан к четрям, – по меньшей мере, бесчеловечно».

Однако эта тема, тема дефицита ласки – оказывается доминирующей не только в песнях, но и в разговорах собравшегося девичника. Одна из горничных с этакой веселой завистью говорит юбилярше:

– И-эх! Валентина! Да все у тебя, ить, хорошо: и муженек, и детки, и внуки, а мы-то – брошенки, нас бросили, у нас мужей-то нету! Мы – бабы брошенные, – повторяет она почему-то с удовольствием, никак не соответствующим содержанию того, о чем говорит. Более того, за приподнятостью и мажорностью ее речи стоит бесшабашная лихость бедовой бабы, которую теперь уже ничем не испугать, не удивить и не огорчить. Все худшее уже было, оно позади, а теперь будет только лучше, а не будет – сами сделаем. Поэтому она идет за стойку бара и включает магнитофон.

Оттуда на всю гостиницу несется хитовая бабья песнь. Но не «Мадам Брошкина», как следовало бы ожидать после сентенции о брошенных женщинах и вынужденном одиночестве, а другая, но не менее исповедальная вещь: «Ловила на губы, ловила на глазки». Чем ловля закончилась, Саша так и не узнал, потому что появился шанс незаметно уйти под стихийно начавшийся женский перепляс. Все женщины, кроме юбилярши Валентины, стали вдруг неистово танцевать. «Ловила на губы, ловила на глазки» – стонало из магнитофона, а женщины, никого так и не поймавшие за всю свою жизнь, танцевали друг с другом, а некоторые – отдельно, каждая – сама по себе. Их танцевальные движения напоминали традиционную русскую кадриль, сопровождаемую характерным подвизгиванием: «У-ох! У-ох!» Перед тем как выйти, Саша обернулся и увидел, что пьяные негры тоже пустились в пляс. Автономную женскую вечеринку все же разбавили своим внезапным внедрением в нее двое – пусть пьяных, пусть черных, но все-таки – мужчин. В русскую кадриль негры вписались столь же органично, как и в русскую пьянку, а женщины с восторгом приняли их в свою компанию. Легко можно было предположить, что намечающаяся дружба народов может сегодня скрасить одиночество – по крайней мере двух из пляшущих «брошенок». Магнитофон гремел, бабы плясали, негры кого-то обнимали, кто-то обнимал их, кто-то подходил к ним с рюмками, бабы кричали «О’кей», негры кричали: «Ха-ра-шо!» У них дома, за океаном, начиналось утро, Ижевск готовился ко сну, Москва готовилась к активной ночной жизни, казино и ночные клубы ждали первых посетителей, в США ждали экономического кризиса и падения «индекса Доу Джонса», Россия отважно вступала в капитализм, Виолетта летела в незнакомую Бельгию, а Саша Велихов готовился к завтрашнему рабочему дню, не подозревая, что тут, в Ижевске, его ждет встреча, которая впоследствии изменит всю его безалаберную и несчастную личную жизнь.

Глава 3,

в которой наш герой встречается с девушкой Викторией и попадает в историю

На следующий день Саше предстояло знакомство с конкурсантками. Он также хотел приступить к осуществлению некоторых режиссерских идей, которые пришли в голову еще в самолете. Кроме того, днем он должен был поехать на местное телевидение вместе с некоторыми членами жюри и вторым режиссером праздника. Хотя кто из них был первым, а кто вторым – не обсуждалось, действовать надо было в паре и по возможности согласованно. При знакомстве режиссер показался приятным парнем, и сложностей вроде не должно было быть.

На телевидении Саше стал более или менее понятен уровень ижевского конкурса, а также степень образованности, ума, амбициозности, равно как и похотливости некоторых членов жюри. Широчайшее поле половой деятельности нетронутой целиной простиралось перед судьями мужского пола. Голодное предвкушение бесконтрольного сексуального пиршества алчно поблескивало в их глазах. Все они, за исключением одного небесно-голубого визажиста, напоминали Петю Кацнельсона на корабле, когда ему предоставились неограниченные возможности для осуществления своих – как печатают в газетах торговцы интимными услугами – самых смелых фантазий. Но у Пети в глазах тогда все же мелькала тень растерянности и неловкости, у этих же – только бескомпромиссная готовность использовать свое влияние на полную катушку.

Один милейший молодой человек, владелец крупного рекламного агентства, с уже оформившимися признаками нахальства и уверенности в значимости собственной персоны на планете, вальяжно откинувшись пухлым корпусом на спинку кресла, отвечал на дежурный вопрос телеведущей: «Как вы будете оценивать конкурсанток?» Начал он довольно корректно, а вот закончил…

«Девушка должна, ко всему прочему, уметь что-то сказать, не стесняясь. Она должна проявить способность выражать свои мысли, если они у нее вообще есть. Мы будем оценивать их сначала визуально, а потом – орально». Наверное, он имел в виду их способность разговаривать, но сказал это с таким игривым подтекстом, что не оставил участницам ни малейшего шанса сохранить девичью чистоту и непорочную прелесть в течение конкурса.

Саша, сидящий рядом в кадре, хохотнул, не сдержавшись, но тут же перешел в фальшивый кашель, чтобы отвлечь внимание телезрителей от последних слов рекламного босса. Молодой предприниматель, однако, не смутился и не по причине непонимания того, что он ляпнул, а потому что на свете вообще не осталось ничего, что могло бы его смутить.

В целом и контингент, и уровень, и направленность предстоящего праздника красоты обрисовался довольно-таки отчетливо. Украсить собой состав жюри, придать конкурсу хоть какой-то блеск и хотя бы чуть-чуть развернуть типичный базар тел в более или менее пристойном направлении способен был только залетный американец, поэтому случайно постучавшаяся в голову Тофика Тураева идея его пригласить была почти гениальной.

Ну а что касается другого контингента – участниц, то тут Саша опять, уже третий раз в нашей истории, попался, хотя совсем недавно давал зарок свою хроническую влюбчивость сдерживать. Распахнутость души и постоянную готовность принять в свое сердце каждую смазливую поганку, способную немудрящими способами обмануть Сашину хилую бдительность, можно было бы объяснить только одним: любовью Поэта к любви как таковой. К тому же сейчас он неосознанно стремился хоть кем-нибудь заполнить пустоту, оставшуюся после Виолетты. Так случилось и тут, в Ижевске, но, по счастью, он в этот раз нарвался вовсе не на поганку…

Цветник, предоставленный Саше для режиссерской обработки, поражал многообразием форм и свободой выбора. Однако пользоваться служебным положением и срывать распустившиеся бутоны уже навострились члены жюри и всяческие спонсоры, а Саша к этой сластолюбивой шайке примыкать не собирался. Он хотел держаться независимо, неприступно и беспристрастно. Два дня все так и было.

А на третий к нему подошла красавица, одна из явных претенденток на финальную часть конкурса и, трогательно смущаясь, попросила Сашу расписаться.

– Автограф? – удивился Саша, так как никто и никогда его об этом не просил.

– Да, – рдея не только лицом, но даже шеей, прошелестело это юное, чудесное создание.

Шеей, впрочем, называть то, чем рдело милое существо, – недостойно и грубо. То была конечно же – шейка, а над нею – совершенно обворожительное личико, именно личико, а никакое не лицо.

– На чем расписываться-то? – тоже смутившись, спросил польщенный Шурец.

– А вот, – протянула девушка тоненькую пачку красиво переплетенных листков бумаги, заполненных – Саша вгляделся и обомлел – его, Сашиными, стихами, не переписанными, а аккуратно напечатанными.

И этот чрезвычайно лестный для него самиздат (да еще, наверное ею же переплетенный, а значит, бережно хранимый в доме стоящей перед ним изумительной газели с глазами цвета влажного серебра) вновь разбудил Сашины иллюзии, задремавшие было ненадолго. Он был вновь пленен. Его поэтическое тщеславие и ее сокрушительное обаяние, объединившись в едином мощном усилии, быстро разбили, как и следовало ожидать, неокрепший Сашин иммунитет к любовному приключению и разметали по небу Ижевска разрозненные остатки его здравомыслия.

Но, мама родная, сколько же можно! В который уже раз комплимент подкупает художника. Так было и до Виолетты, так продолжалось и после. Сама Виолетта – случай особый. После ее бегства осталась пустота, которая, как он надеялся, заполнится когда-нибудь другим увлечением.

Другое увлечение было готово. Оно стояло перед ним, с великолепной грацией поправляя волну светлых волос, рассыпающихся сейчас над самодельным сборником Сашиных стихов. Она склонилась отчего-то так низко, что ее роскошная грива мешала Саше расписаться. И тогда он сначала отодвинул прядь ее волос с пути автографа, а затем, следуя неизбежной логике развития событий, провел рукой по волосам, и получилось, таким образом, что погладил. Девушка медленно выпрямилась, посмотрела прямо на него с тревожным ожиданием продолжения ласки, затем закрыла глаза и приоткрыла губы, словно созданные природой, как идеальный образец, эталон для лиц противоположного пола, хоть что-нибудь смыслящих в волшебной церемонии поцелуя и его, подчеркиваю, – эстетической ценности.

Девушка едва заметно потянулась к Поэту, и тот ее ожиданий не обманул. Если бы он ничем не ответил, это было бы пошло, безнравственно и несправедливо. Чтобы проигнорировать такие губы, надо быть либо ханжой, либо геем, а поскольку Саша не был ни тем, ни другим, то… они и проснулись утром в одной постели, в его гостинице, в которой персонал уже был далеко не так строг, как в период развитого социализма, и закрывал глаза на визиты ночных гостей. Да они и тогда закрывали, партийным вождям позволялось тут многое. А уж теперь и подавно. Все тут было оплачено и оговорено заранее, что кто-то будет приходить не один – подразумевалось, так что Саша с новой подругой абсолютно беспрепятственно вчерашним вечером проник в свой номер. Занятнее всего было то, что ее имя он узнал только после того, как акт полного взаимопознания уже совершился. Такое бывает нередко, однако у Саши это было всего лишь второй раз, но подряд! В первый раз так было с коварной квартиросъемщицей Катей. Этак можно было вообразить себя каким-нибудь супермужчиной, чья притягательность для женщин безусловна и убийственна. Но нет, Саша оценивал себя довольно трезво, и на свой счет обольщался только в том смысле, что, мол, девушки были заранее подготовлены, что уже заочно любили его поэзию.

В машине по дороге в гостиницу было не до имен. Они не сказали друг другу ни слова, потому что было нечем: источники звука были заняты куда более приятным процессом. Ну, а дальше… Ах, эта электризующая дрожь при раздевании! Ах, это непередаваемое изящество при сбрасывании на пол сначала кофты, а потом платья! Ах, это опьяняющее: «Я на минуту в ванную»! Ах, это белье! О-о! Эта кожа! А эта чудесная родинка на плече! Словом, все существующие междометия на всех языках планеты, включая сюда даже первобытное «уау», и к ним миллион восклицательных знаков, выражающих восторг и экстаз! До имен ли тут?! И все же, когда после скоропалительного утоления первой страсти девушка назвалась, Саша был почти шокирован, потому что его догнало эхо Севастополя, тень его роковой любви.

– Как тебя зовут? – с удовольствием разглядывая лицо своей юной читательницы, догадался спросить Шурец после первой близости.

– Вита, – ответила она просто и без лишнего кокетства, будто Вита – это так же обычно, как, допустим, Оля или Наташа.

– Ка-ак?! – привстал Саша на постели.

– А почему вы так удивились? – улыбнулась девушка. – Вита, иногда Вика, так сокращают мое длинное имя – Виктория, – так же просто объяснила она. – Родители еще до моего рождения решили: если будет мальчик, назовут Виктором, а если девочка – Викторией. Наверное, потому, что Виктория означает Победа. Папа у нас, понимаете, себя победителем считает, – опять улыбнулась она. – Что вас так удивило? – опять спросила Виктория.

– Да так, воспоминание, девушка у меня была, ее Ветой звали, сокращенно от Виолетты, Вета и Вита – очень похоже.

– Ну так она была, а я есть, – рассудительно сказала Вита, – и вообще – ни капельки не похоже. «Вето» по-латыни – запрет, а «вита» – жизнь, вы же знаете.

– Да, но я об этом никогда не задумывался. И правда: «вето» – запрет… Хм-м… Ну, ладно… А чего это ты – на «вы» опять? – спросил он в свою очередь. – Во время… ну-у… во время… когда мы… это… тогда – «ты», а после – «вы»?

Вита привела убедительный аргумент в пользу своего «вы». В нем, оказывается, не было ничего обидного для Саши, дело было не в том, что он намного старше, а в том, что ее подавляет авторитет, и только большое уважение к нему, как к творческой личности, не позволяет ей так быстро начать общаться на равных.

– Но ничего, – сказала она, – я скоро справлюсь.

– С уважением? – усмехнулся Саша.

– Нет, – опять пленительно покраснела Вита, – со смущением. Я до сих пор не могу поверить, что это со мной произошло и что я тут рядом с вами, да еще в постели.

Благодарная ласка Поэта в ответ на эти слова скоро переросла в новое возбуждение, и все продолжалось до утра, вперемежку с тихим лепетом, шепотом, щебетом птиц за окном, незатейливыми нежностями, шампанским и даже чтением новых стихов, которыми Шурец не мог не порадовать Вику (или все же лучше Виту – жизнь) на рассвете. Вита плакала. Короче, выражаясь языком возвышенным, занималась заря новой любви…

…будь она неладна, потому что в девять часов утра сильный напор отрезвляющего душа остудил горячий темперамент нашего героя и безжалостно пригнул к земле зелененький стебелек его едва пробившегося к свету чувства. Без ключа (видно, с замками у них никаких проблем не было) дверь Сашиного номера открылась, и на пороге спальни появились трое приветливых ребятишек в спортивных костюмах и со столь же спортивным телосложением.

– С добрым утром, дети, пора встава-а-ать, – с ласковой интонацией телеведущей программы «Спокойной ночи, малыши» вымолвил самый приветливый.

Но поскольку интенсивность ласк и прочего у «детей» ночью превысила их физические возможности, то усталость в конце концов взяла свое и повергла их в глубокий сон. Они не проснулись, мирно лежа в объятиях друг друга и не желая возвращаться к суровым жизненным реалиям. Другой спортсмен подошел к полигону необузданных страстей нашего героя и его новой избранницы. Беспардонно освободив Сашу из объятий возлюбленной, он стал пихать его кулаком в ухо и приговаривать: «Просыпайся давай, просыпайся, козел», не утруждая себя поисками нестандартного оскорбления.

– Жора, ну зачем так грубо, – сказал самый приветливый. – Мы с ним сначала по-хорошему поговорим, правда? – обратился он к уже проснувшемуся Шурцу, севшему на постели с видом ребенка, которому только что приснился страшный сон и он вот-вот готов заплакать. Вита все не просыпалась, и приветливый сказал:

– Тш-ш-ш, не буди девочку, ладно, пусть поспит, а мы пока побеседуем.

– А что вы тут делаете? – задал Шурец глупейший в данной ситуации вопрос, и спортсмен опять улыбнулся.

– Мы тут пончиками торгуем, в гостинице твоей. Не хочешь купить десяточек? – тепло и доброжелательно сказал нежданный гость, добавив в вопрос каплю яда, чтобы Саша наконец начинал понимать серьезность момента. – Давай, давай, вставай потихоньку, – он похлопал Сашу по плечу, – пижамку надевай или халатик, что у тебя там есть – и пойдем в соседнюю комнатку, а там мы тебе все разъясним. Ну, живее, Станиславский, – он опять похлопал Сашу теперь уже по щеке, но не больно, и все трое вышли в смежную комнату Сашиного полулюкса.

Саша двинулся в ванную за халатом, соображая по дороге, что приветливый спортсмен последней своей репликой обнаружил хотя бы поверхностное знакомство с историей русского театра, а это, в свою очередь, намекало на его вероятную интеллигентность и давало надежду, что бить не будут. И хотя пока не понимал за что, собственно, его могут бить, но опасность почувствовал. Главное – другое… Если гость назвал его Станиславским, значит, он знал, чем Саша тут, в Ижевске, занимается и, следовательно, это и явилось основной причиной визита. Саша вернулся в комнату, в которой за журнальным столиком в креслах расположилась команда спортсменов.

– Ну присаживайся, – по-хозяйски пригласил его самый приветливый, который по всему был у них за главного, и показал в сторону дивана напротив. – Поговорим теперь по-мужски.

Саша сел в напряженной позе, не облокачиваясь.

– Тебя зовут Саша Велихов и ты режиссер конкурса, так? – Саша кивнул. – А Киря, которая там спит, – его участница, так? – Саша опять кивнул.

Парень почему-то называл девушку Киря, что превращало ее имя в какую-то воровскую или проститутскую кличку и намекало на связь Виктории с гостями более тесную, чем хотелось бы Саше.

– И, наконец, третье, самое важное обстоятельство, – продолжал главный. – Кире еще не исполнилось 16 лет. Поэтому ты, парень, крепко попал. Сейчас мы ее отвезем в специальное заведение, там у нее возьмут мазок, и результат медицинской экспертизы, датированный сегодняшним днем, будет у меня. А потом она напишет соответствующее, нужное нам заявление, и ты в результате автоматически идешь по статье «за изнасилование несовершеннолетних». Я доходчиво объясняю? – Саша снова кивнул, понимая с растущей тоской, что его юная почитательница в сговоре с этими бандюганами.

– А что в тюрьме и тем более на зоне делают с насильниками, знает сегодня каждый второй гражданин нашей необъятной Родины, – продолжал давить Сашу приветливый спортсмен. – Но если тебе по каким-то причинам неизвестно, то я поясню. Тебя, голубок ты наш сизокрылый, сделают петушком, – тут оба его напарника гнусно хихикнули, – если опять не понял, что такое петушок, объясню: тебя опустят по полной программе, ты будешь работать любимой девушкой для всех сокамерников без перерыва на обед, потому что обед тебе не понадобится, ты будешь все время сыт по горло, у тебя сперма из ушей будет лезть. Я доступно объясняю? – опять ласково поинтересовался он. – Петушок – значит пассивный гомик. Доступно объясняю?

– Доступно, доступно, – тихо ответил раздавленный Шурец.

– Нет, я беспокоюсь, может, ты чего не понял.

– Я понял, не беспокойся, – обреченно сказал будущий подсудимый.

– Во-от, – удовлетворенно подытожил главарь. – Стало быть, все изложенное – это исходные данные нашей задачи, которую нам вместе и предстоит решить.

Саша, похоже, верно заподозрил в нем интеллигента, правда, ерничающего и специально смешивающего грамотную русскую речь с уголовным сленгом. Но робкий луч надежды все-таки забрезжил. Если, как он сказал, вместе решить задачу, значит, есть выход, значит, им что-то нужно, и сейчас они скажут, что именно, и если он выполнит их условия, тогда, может быть, не так все и страшно. Догадаться об этом можно было и с самого начала, но неожиданность и страх повергли Сашу в такой тяжелый ступор, что он совсем плохо соображал.

– Теперь ты должен выбрать наиболее оптимальный для тебя путь решения проблемы, – цивилизованно глумился над ним главный. – Путей общим числом – четыре, и каждый из них я тебе назову. Слушай и вникай с неослабевающим вниманием. Номер 1 – ты, как режиссер, имеющий влияние на распределение мест в конкурсе красавиц, не спорь, имеешь, от тебя многое там чего зависит – и как девушку подать, и как о ней сказать, и не надо меня перебивать, что за манеры у этих москвичей, – обернулся он к ребятам. Те со смесью угрозы и укоризны посмотрели на Сашу. – Так вот, ты делаешь нашу Кирю если не победительницей, то призером конкурса, ясно? Но лучше постарайся, чтобы победительницей. Не буду вдаваться в подробности, но этого хочет один очень влиятельный в наших краях человек. Кто он ей – тебе знать необязательно, но хочет сильно. Более того, ты имеешь шанс не только сохранить жизнь (но об этом в пунктах 3 и 4), но и получить за это приличное вознаграждение. Заметь, я начинаю с самого хорошего, дальше по убывающей. Теперь второй путь: ты ничего не можешь сделать, у тебя при всех стараниях не получается выполнить первый пункт. Допустим, облом, ничего не вышло: члены жюри, у каждого свой интерес, всех не купишь и т. д. И тогда (тут главарь поднял вверх указательный палец, призывая Сашу к особому вниманию) – тогда мы ждем окончания конкурса, и если в числе победительниц Киря отсутствует, ты должен нам 15 штук, догоняешь? Хочешь в евро, хочешь в долларах – нам без разницы. Но лучше в евро. Все это время, пока конкурс идет, документики-справочки для возбуждения уголовного дельца об изнасиловании будут у меня, они – гарантия того, что ты никуда не рыпнешься. А рыпнешься – я пущу их сразу в ход и ты, голубок, окажешься в розыске, и настроения это тебе никак не прибавит, ведь правда?

Саша вновь кивнул, ожидая теперь двух последних пунктов, самых страшных, которые должны будут внушить ему подобающий ужас.

– Честно говоря, – сказал спортсмен, – я бы на твоем месте постарался осуществить первое предложение. И нам хорошо, и тебе хорошо. А главное – все безболезненно. И деньги твои целы, и жопа, и весь остальной организм. Это я тебе по дружбе советую, – ухмыльнулся он.

– Огласите, пожалуйста, весь список, – слабо пошутил Шурец, пытаясь попасть в тон главарю.

– Пожалуйста, – радостно отреагировал тот. – Остальные пункты по содержанию очень коротки, но зато по смыслу и силе воздействия на клиента – сильны необычайно. Собственно, выбор № 3 я уже огласил – статья, тюрьма и как нельзя более свежая, а потому захватывающая перспектива стать петушком.

– И наконец, 4-й и последний путь решения. Он, Саша, самый трагичный для тебя и твоих близких, потому что он последний в прямом смысле слова. И в твой последний путь тебя никто не проводит, так как, – тут он вынул платок и, прижимая его к глазам, сказал: – Не обращай, Сашок, внимания: минутная слабость, непрошеная слеза… Не проводят тебя потому, что будешь похоронен ты в общей безымянной могилке с усопшими ижевскими бомжами или же тебя зароют глубоко под другую могилку и будешь ты лежать там под чужой фамилией, под каким-нибудь Филипповым Иван Иванычем.

И он шумно высморкался в платок под хохот своих товарищей по команде, которые, видно, обожали импровизированные спектакли своего вожака.

Потом он спрятал платок и, уже серьезно глядя на Сашу, сказал:

– Ну ты же понимаешь, что это крайний случай. Если не будет успеха в конкурсе, если ты не заплатишь или из-за каких-то неожиданностей тебя не посадят, то есть если с первыми тремя параграфами будет лажа – тогда, конечно, тогда – только в последний путь, не сомневайся. А пока пакт о ненападении заключен. Иди, работай, и работай плодотворно, – закончил он, – во имя победы нашей спящей красавицы, – он кивнул в сторону спальни, – и во имя нашей общей победы. Теперь пошли ее будить, поедем с ней в лабораторию, добывать из вагины компромат на этого Мейерхольда, – блеснул главарь эрудицией напоследок.

Но Вита (или теперь уже Киря!), оказывается, не спала. Как давно она слушала разговор, вернее, набор излагаемых главарем предложений, – было неизвестно, но она сидела на постели, поджав ноги и натянув одеяло по самые уши. Виноватые, печальные глаза смотрели только на Сашу и о чем-то просили. Саша тоже печально смотрел на нее и думал: чего она сейчас-то от меня хочет? Что она теперь может сказать? Что не подставляла меня? Что к этому наезду не имеет отношения? Так это будет нахальное вранье. Он, конечно, невезучий лопух и мудак, конечно же обалдуй, но не до такой же степени, и всякая доверчивость, даже у такого, как он, имеет свои пределы.

– О-ой, – протяжно и скорбно выдохнул Саша, продолжая без упрека даже, а с каким-то бездонно-глубоким сожалением глядеть в ее просящие глаза. То были похороны последней Сашиной наивности, но Вита будто прочитала сейчас его мысли и замотала головой в бешеном отрицании его непроизнесенных слов и его выводов. Глаза ее кричали о том же, волосы метались по лицу, а из-под одеяла вырвалось то же отрицание, только озвученное приглушенным криком: «Нет! Нет!» Короткий, телепатический обмен мыслями между ними не был замечен визитерами, а ее «нет» было отнесено к нежеланию ехать с ними в медицинскую лабораторию.

– Как это «нет»? – подал голос молчавший до сих пор рэкетир. – Мы ж договаривались.

Тут Саша опять посмотрел на нее с невеселой иронией, а она опять выражением глаз пыталась дать ему понять, чтобы он не верил бандитам.

– Вставай, Киря, ты че, – пытался стащить с нее одеяло парень, но тут вмешался главный.

– Оставь ее, Витек, – сказал он, – пусть сама спокойно оденется и выйдет. А мы в машине подождем, лады? Пусть простятся касатик с касаткою, если не подерутся, конечно. Да и что они теперь изменить-то могут, а? Ну пошли.

Он подошел к Саше и все так же приветливо сказал:

– Ты не обижайся только. Что делать? Работа такая. Лады? – и протянул ему руку, и Саша, ненавидя себя в этот момент, не рискнул эту руку не пожать. Атлет, все еще держа в крепкой своей ладони Сашину руку, обратился к девушке: – Да, чуть не забыл, если ты вдруг ехать сейчас откажешься, мы вернемся и касатику твоему для начала выбьем пару зубов, лады? – Он подмигнул Саше и руку его отпустил.

Тройка «плохих парней» наконец покинула Сашины апартаменты, дверь за ними захлопнулась, и он обернулся к Вите-Кире. По скверной привычке помимо стихов рифмовать все что ни попадя, включая сюда и собственные неприятности, Саша произнес обобщающее ситуацию минорное двустишие:

– Опрометчиво думал о Кире:

Она лучшая девушка в мире, – и добавил жестокий вопрос в прозе:

– Выходит, ты обыкновенная шлюха?

– Нет! – сбросив одеяло, крикнула девушка, встала и замерла возле постели. Она не решалась сделать шаг к Саше и стояла, совершенно обнаженная и прекрасная в своем яростном стремлении доказать, что она не так виновата, как он думает; доказать одну только ей известную правду. А в том виде, в каком она стояла, нимало не заботясь о том, чтобы чем-нибудь прикрыться, получалось, что она олицетворяла собой в буквальном смысле – голую правду. Она снова, панически боясь, что Саша даже не станет слушать ее, выкрикнула:

– Не-е-ет же! Нет!

И опять ее дивные волосы цвета меда взлетели над лицом в знак подтверждения искренности обвиняемой. И все вместе: эти волосы, глаза, губы, руки молили и плакали: «Выслушай меня, ну, пожалуйста! Я прошу три минуты. Потом можешь меня прогнать навсегда». Саша презирал и любовался одновременно. Вита все же сделала движение ему навстречу.

– Не подходи ко мне, слышишь, – мужественно отводя глаза, сказал Саша сквозь стиснутые зубы.

«Бесстыжая шлюха! – заставлял он себя думать. – Наживка, на которую я клюнул, как самый никчемный и глупый карась».

– Оденься, – почти попросил он нагую девушку.

Она только сейчас заметила, что обнажена, и (это не было игрой) покраснела, как, видимо, умела только она – и лицом, и шеей, затем поспешно принялась натягивать одежду. Все время, пока одевалась, она сбивчиво объясняла Саше свою версию случившегося.

– Саша, я ничего не знала, их папа прислал.

– При чем тут папа? – спросил Шурец, невольно втягиваясь в беседу, хотя намерений таких только что не имел. Он почему-то подумал, что Виту следует выслушать.

– Ну как же, папа и есть тот влиятельный человек, о котором они говорили, – торопилась объяснить Вита. – Они с мамой давно разошлись, потом он за что-то сидел. Три года ему дали, но вышел через год. Мама к нему даже ездила куда-то под Воркуту. Потом стал страшно богатым, я даже не знаю точно, чем он тут занимается. Навещал нас редко, только деньги присылал, за весь последний год я его ни разу не видела. А этим дурацким конкурсом решил, наверное, возместить свое невнимание ко мне, кретин, – глухо донеслось из-под платья, которое она надевала в этот момент через голову.

– Не любишь, значит, папу? – спросил Шурец.

– Терпеть его не могу! Ему опять надо блеснуть: вот, мол, какая красивая дочка у меня. Лучше всех в Ижевске. Пижон вшивый! И депутат он, и особняки у него самые красивые, машины, дача с яхтой где-то на Черном море, теперь вот дочка… Ненавижу!

– Ну так что дальше, времени-то нет, тебя ждут там… Киря, – добавил он издевательски.

– Да Вита я, Вита! – вновь закричала девушка, чуть не плача. – Я этих гадов второй раз в жизни вижу. В первый раз пришли туда, где у нас репетиции, и от имени отца, вот так и сказали, очень вежливо, он извинился даже, вот этот, кто говорил все время сейчас, он один тогда пришел, других двоих тогда не было, – торопливо рассказывала она, надевая туфли, – и говорит: «Ваш папа просил передать», нет, не так, «папа попросил, чтобы вы познакомились с режиссером». – Зачем? – спрашиваю. А он улыбается и говорит: «Не знаю, папе виднее, позвоните ему» – и протягивает мобильник. Я говорю: «А что ж он сам мне не позвонил?» А тот говорит: «У вас нет мобильного телефона с собой, вам сюда звонить некуда, а эта идея ему только сегодня в голову пришла, вот он меня и прислал». Я звоню, спрашиваю, мол, папа, что за дела? А он вполне спокойно так отвечает: доченька, мол, ничего такого здесь нет, я, мол, узнал, что режиссер – хороший парень и может тебе индивидуально помочь. Не в толпе, а только мне: как двигаться, говорить и так далее, короче – как произвести впечатление. Он, папа, к тому же, наверное, знал, что я сама об этом только и мечтала, чтобы познакомиться с тобой, что стихи твои знаю и что люблю… – она вздохнула со всхлипом, – их…

– Стихи? – уточнил Саша.

– Ну да, – опять смутившись, сказала Вита. – А теперь…

Ее намечающееся откровение прервал автомобильный гудок, требовательно прозвучавший с улицы. Спортсмены заждались.

– Ну так вот, – снова заспешила девушка. – Эту «Кирю» мерзкую они, видно, по ходу придумали, чтобы дать понять тебе, что я будто с ними заодно. И что мне 16 нет они наврали, мне 18 вот уже два месяца. Это они на испуг тебя брали. А сценарий небось папочка придумал. И предусмотрел, гад, что, если я окажусь у тебя утром, тут-то можно тебя и пошантажировать, прижать. Так и вышло по его плану. Поэтому эти и приехали втроем.

– А про 15 тысяч в случае неудачи он знает?

– Думаю, да, – ответила Вита. – Без его ведома они и шагу не сделают. Если бы он узнал, что они под его крышей, но слева, заработали 15 тысяч, они бы и часу не прожили.

– А чего ж ты так торопишься тогда? – подозрительно спросил Саша. – Тебя что, так тянет в эту лабораторию, куда они тебя отвезти собираются?

– А я им покажу мазок! Они умоются! Я им такой мазок покажу, что у них морды вытянутся! Откуда этим шакалам знать, что мы не предохранялись. Им другое нужно… – Вита носилась по комнате, ища свою сумочку. Гнев ее, как ни странно, не портил и только указывал на скрытые резервы темперамента. Наконец она села, достала из сумочки косметичку и стала проделывать ритуальные манипуляции с лицом, о чем женщина не забывает даже в том случае, если только что сломала ногу.

– Кстати, – чуть успокоившись, продолжала она, – если бы ты обратил внимание на последние слова их главного – ну что они, если я не поеду, вернутся сюда и тебе зубы выбьют, ты бы, во-первых, не задавал вопрос: «Почему я с ними должна поехать?», а во-вторых, что еще важнее, сообразил бы, что если я с ними в сговоре, то не всё ли мне равно – изобьют тебя или нет, а?

Это был разумный довод, и Саша обескураженно молчал. Снизу опять раздался нетерпеливый гудок.

– И вот еще. – Вита боялась не успеть сказать самое главное. – Вот этот сборник, – она вынула из сумки свернутый в трубочку рулон Сашиных стихов и потрясла им перед его носом, – я, по-твоему, вчера переплела, да? Скажи, да? Дурак, – заплакала она, – я твои стихи из всех журналов целый год переписывала, и вот что получилось.

– Прости, – сказал Саша и поцеловал ее в мокрые глаза.

В дверь позвонили. Затем из-за двери донесся знакомый ласковый баритон:

– Кирюшенька, выходи-и-и, уже пора. А то ведь мы можем и так отпереть, как в первый раз. И тогда будут не только тебя ждать в лаборатории, но и зайку нашего, попрыгунчика, в стоматологическом кабинете…

– Да иду же, иду! – крикнула Вита в сторону двери. – Сейчас, только в туалет на минуту. Минуту подождите! – И шепотом Саше: – Они там ни черта не найдут, я же под душ бегала. Главное для них заявление. Заявление будут требовать, чтобы я написала.

– Не пиши, – твердо сказал Саша.

– Тогда они тебя изобьют, – ответила она.

– Почему?

– Так ведь папина затея! – возбужденно объясняла она Саше. – Папа умный у меня. Ему ведь еще вчера наверняка доложили, что я у тебя осталась, иначе бы этой мрази здесь не было, – она показала на дверь. – У-у-у, – вдруг зарычала она. – Ведь папа и про стихи наверняка как-то узнал, или от мамы, или еще откуда… Поэтому понимает, что ты для меня… Он ведь знает, что я просто так на ночь ни с кем не останусь. Поэтому и устроил такую взаимосвязь: ты вроде как теперь повязан и должен мне сделать зеленый свет на конкурсе, а я, в свою очередь, если ты мне дорог, – тоже повязана и должна заботиться о том, чтобы тебя не покалечили. Понял?

– А я дорог? – задал Саша лирический вопрос, никак не соотнося его ни с временем, ни с ситуацией.

– А ты подумай и сам ответь, – сказала Вита и опять заметалась по комнате: – Что же делать-то? Что делать? Заявление это проклятое! Вот! – осенило ее. – Они моих рук увидеть не успели, когда тут были. Разбей мне сейчас же пальцы! На правой руке. А я им скажу, что напишу позже, через несколько дней, какая им разница! Давай, вот, вазой, – она положила правую руку на край стола. – Давай, бей, быстрее!

– Да ты спятила совсем! – вскрикнул Саша. – А если перелом! А конкурс! Ты на сцену загипсованная пойдешь, да?

– Да, правда. – Вита обыскивала комнату, в поисках предмета, который мог бы помочь! Взгляд ее остановился на ноже, которым они вчера резали фрукты. Сашин походный перочинный ножик, довольно острый, но никак не напоминающий оружие, миролюбиво покоился на столике и не подозревал, что когда-нибудь понадобится для членовредительства. – Вот! – победно воскликнула Вита и схватила нож. – Давай, режь! Полосни по этим двум пальцам! – Указательный и средний пальцы правой руки вновь легли на стол. Она всовывала ножик в Сашины руки, а Саша отмахивался.

– Нет, нет! Да не буду я этого делать! Пусть лучше они мне выбьют зубы!

Диалог начинал сильно отдавать черным юмором, хотя им обоим было не до смеха.

– Да ты приди в себя! Ведь тогда они будут бить тебя до тех пор, пока я не сломаюсь и не напишу! И зубы потеряем, и заявление все равно придется писать, чтобы тебя спасти! А так – и зубы целы, и заявления нет! А на конкурсе – пластырь телесного цвета на пальцы – и порядок.

Логику Виты опровергнуть было нечем и некогда, и Саша взял нож.

– А бинт? Где мы бинт возьмем?

– Есть! – испустила она торжествующий вопль. – У меня есть! В сумочке. И пластырь медицинский тоже! Всегда там, на всякий случай. Давай!

И Саша, зажмурившись, дал. Брызнула кровь, Вита испустила глухой стон, поскольку Саша, видно, силы не рассчитал, да и рассчитаешь ли их в состоянии аффекта.

– Киряшка! Милашка! Я достаю отмычечку, – прозвучало за дверью.

– Все! Иду! – откликнулась Вита и подошла вплотную к двери, за которой стоял бандюга. – Все, губы крашу и иду!

– В машинке покрасишь, – возразил тот.

– В машине трясет, – отозвалась она и отошла. – Бинтуй быстрее! – Она достала из сумки бактерицидный пластырь и бинт.

Руки у Саши не слушались, но он все же справился. Вита спрятала в широкий карман кофты забинтованную руку и через эту же руку перекинула сумку. Атлеты в машине не сразу должны были заметить, что у нее с рукой. А потом она объяснит, что еще вчера вечером чистила яблоко и случайно поранилась. Смышленый их атаман, конечно, удивится, почему, в таком случае, правая рука повреждена, а не левая, и заподозрит, что она специально симулирует, чтобы не писать, тогда в крайнем случае она ему покажет рану. Но там уже будет не до деталей, пусть потом думает что хочет. А она как-нибудь успокоит его, скажет, что напишет, но позже. Вита быстро подошла вплотную к Саше и, в упор глядя на него, спросила:

– А теперь?

– Что теперь? – прошептал Саша.

– Теперь ты мне поверил? Ты веришь в то, что все у нас было взаправду? Веришь, что я тут не по заданию, а… – она немного помедлила, – по любви?

– Верю, – ответил Саша, и тогда Вита притянула его голову к себе здоровой рукой и поцеловала его, как в последний раз, так, как будто они больше никогда не встретятся. Потом отодвинулась и стала уходить от него спиной к двери лицом к нему, очень медленно, а Саша все стоял неподвижно и смотрел, пока дверь за ней не закрылась с легким щелчком.

Глава 4

Конкурс, и снова бандиты

Конкурс благополучно стартовал, и Саша с печальной радостью наблюдал, как Вита набирает очки без всякой с его стороны помощи…

Печальная радость – это такой эклектичный подвид радости, к которой ни с того ни с сего примешивается печаль или горечь. Сахар с солью, селедка с кремом, торт с полынью – прихоть свихнувшегося кондитера, казалось бы, но некоторые любят. Их можно было бы назвать извращенцами, но это было бы слишком оскорбительно для загадочной русской души, в которой чуть ли не основным компонентом является как раз «печальная радость». Чистая радость без примеси печали загадочную русскую душу не колышет, такое ей попросту неинтересно.

Итак, Саша пребывал в упомянутой печальной радости по поводу успешного продвижения Виты по этапам конкурса. Радовался он за нее потому, что она по всем параметрам, а главное – человеческим, того заслуживала. А печалился от того, что они больше совсем не общались. Ни разу на протяжении следующих пяти дней. Саша в первый же день увидел, что порезанные пальцы никак не обращают на себя внимания ни членов жюри, ни публики. Телесного цвета пластырь удачно скрыл раны и не помешал разглядеть личные достоинства Виктории. Как она тогда, отмазалась или нет от требуемого рэкетирами заявления – он не знал, бандиты пока не появлялись, но определенно где-то тут околачивались. Вита в тот первый день соревнования красавиц, пробегая (наверное, неслучайно) мимо по коридору, убедившись, что никого нет вокруг и остановившись на минуту, успела ему сказать:

– Саша, не подходи ко мне, пожалуйста, до финала, я прошу тебя. Папины наемники пусть никогда не видят нас вместе и думают как можно дольше, что я с ними, а не с тобой, что я вынуждена играть на их стороне. А там посмотрим. Хорошо? – Она, оглянувшись опять и рискуя провалить задуманное, чмокнула Сашу в губы, с которых готовы были сорваться наболевшие вопросы, и быстро побежала по коридору.

Один вопрос, вдогонку, все же вылетел из Сашиных уст:

– А заявление? Про пальцы они поверили?

– Не очень! – уже убегая, крикнула Вита. – Но это неважно. Я ничего не написала! – и исчезла за поворотом.

В первый день конкурса Вита чувствовала себя довольно скованно, и это было видно если не всем, то уж Саше, во всяком случае. Но уже на 2-м туре она стала свободной и естественной. Метаморфозу, происходившую с Витой, которая с каждым днем становилась все краше, все объясняли именно крепнущей уверенностью в своих силах и амбициозностью девушки, стремящейся к победе. Но если по правде, то не было в ней ни уверенности, ни тем более амбициозности. Никто и не подозревал даже, что у нее таких полезных свойств характера попросту нет. Уверенность в своих силах и своей правоте проявлялась в ней только по отношению к другим людям, но не к себе. Она будто не осознавала даже собственной привлекательности. Члены жюри не сомневались, что такой стиль поведения – не что иное, как тщательно продуманный и классно выполняемый прием. В то время как это было чистой правдой. Вита действительно не осознавала своей привлекательности, поэтому никак ею не оперировала; ничего не показывала, она была такой. А поверить в это очень трудно, особенно искушенным в таких вопросах членам жюри, на чьей морали уже давно отдохнул их собственный «аморальный кодекс».

Начинал верить только Саша, но и он пока не дозрел до осознания ценности в женщине такого рудимента прошлого, как порядочность. Само слово казалось скучным и ассоциировалось с чем-то занудным. То, что принималось в Виктории за уверенность в победе, на самом деле было обычным спокойствием, обретенным ею после того, как каждое ее появление стало приветствоваться аплодисментами зала; она попросту перестала бояться множества людей, телекамер, яркого света и прочего и с похвальным равнодушием воспринимала горячую поддержку со стороны публики и возросшее внимание журналистов к своей особе. Пришедшее вовремя спокойствие позволило ей в последний день, день моды, показывать одежду так, будто она всю сознательную жизнь провела на подиуме, и профессиональные манекенщицы рядом с нею выглядели бледновато.

Все финалистки должны были участвовать и в показе модной одежды, а победительницы демонстрировать самые интересные наряды. Вита в число трех победительниц не вошла (места и голоса членов жюри были раскуплены и распределены еще до начала), и поэтому оглашение имен выигравших девушек вызвало гул возмущения и даже свист зрительного зала, вместе с довольно вымученными улыбками призерок. Но зато она под самые настоящие овации всех собравшихся и даже операторов ТВ получила приз зрительских симпатий. Справедливость, таким образом, восторжествовала. Отец Виктории мог быть доволен своей дочерью и своей новой заочной победой, соответствующей ее имени…

Отец был доволен, но не его спортивные наемники, которым уняться бы наконец и успокоиться на достигнутом, потому что папа на радостях выплатил им все, что обещал, несмотря на нулевую долю их участия в триумфе дочери.

Но аппетит бандитов возрос, и жадность их приняла неразумную форму, недальновидную и опасную для них самих. Они таки решили провернуть свой личный бизнес и 15 тысяч с Саши все же слупить. Поэтому Сашу после прощального банкета в его номере ждали.

На банкете Саша все искал глазами Виту, потому что в самом начале она здесь присутствовала, но (и Саша это видел) вся была как натянутая струна и лишь раз переглянулась с Сашей. А Саша в тот момент был занят важной и приятной беседой с мэром города. Он принимал от него поздравления и памятные подарки: книгу о городе весом примерно в три килограмма, а также часы, видимо, специально изготовленные Чистопольским часовым заводом для ижевской мэрии с гербом города и поясняющей надписью «Ижевск» на циферблате. Тут же был и Тофик Тураев, веселый и довольный удавшимся во всех (и финансовых в первую очередь) отношениях мероприятием. Саша догадывался, что Вита хочет ему что-то важное сказать, назначить свидание, быть может, или даже незаметно улизнуть вместе с ним из ресторана, но, когда он уже отошел от мэра, Тофик повлек его в сторону, вручил ему конверт с гонораром и стал увлеченно рассказывать о том, как американская кинозвезда небесполезно для себя провела отведенные ей два дня.

Конкурсанткой на ночь артист, оказывается, тоже не пренебрег, в первый же день выбрал, но, слава тебе, господи, не Викторию. У него оказался вкус, продиктованный содержанием мужских журналов «Плейбой» и «Пен-клуб». Выбранная девушка с восторгом приняла приглашение провести сутки в обществе центровой персоны конкурса. Для нее это было – супер! И, к слову сказать, Тофик ее за это отблагодарил: она оказалась в тройке призеров. Бронзовая медаль Ижевской олимпиады почетно украсила ее биографию, не говоря уже о значительном улучшении материального положения. Тофик очень занимательно рассказывал Саше о скромной, неприхотливой, можно даже сказать, домашней – оргии на зафрахтованном речном пароходе. Такую оргию Тофик изысканно называл «маленький бардельеро». В свальном грехе, которым завершилась ночь, американец участия не принимал, уединившись со своей избранницей в лучшей каюте парохода и, по всему, улетел из города вполне удовлетворенным: все официальные и неофициальные условия контракта были выполнены.

Саша безответственно увлекся рассказом Тофика и Виту из поля зрения потерял. А когда вновь стал искать, ее уже не было. «Вполне возможно, что она обиделась», – подумал Саша, но не слишком озаботился этим и продолжал праздновать. Когда же все-таки возвратился в свой временный ижевский дом в игриво-нетрезвом виде, даже не обратил внимания на испуганное лицо портье, отдававшего ему ключ. Часом раньше портье мягко, но внушительно порекомендовали помалкивать, когда явится жилец номера 47 на втором этаже. У Саши никак не получалось открыть ключом дверь, потому что она была уже отперта другим инструментом. Он все возился с ключом, не понимая, почему он не поворачивается, пока не услышал приветливый знакомый голос из глубины своих апартаментов:

– Входи, входи, открыто.

Саша похолодел. Войдя, он увидел всю троицу, комфортно расположившуюся на диване перед телевизором.

– Ну вот и явился соколик, – ласково и как всегда напевно изрек главарь, – явился наш витязь ясноглазый.

Он встал, вынул из вазы букет увядших роз, подаренный Саше еще на открытии, и глумливо поднес его к Сашиному носу. Затем вдруг хлестнул букетом Сашу по лицу, и шипы больно оцарапали щеку. Саша отшатнулся, а главарь, продолжая изгаляться, рассыпал розы у его ног и душевно сказал:

– Поздравляю.

– Спасибо, – машинально ответил Шурец, и спортсмены при этом радостно осклабились.

– Ну, лады, – произнес парень свое любимое слово. – Увертюра закончена. Сейчас пойдет главная тема, – он помолчал, обдумывая подходящую формулировку (видно, издевательство над людьми в интеллигентной манере – было его фирменной фишкой). – Тематика, значит, будет у нас такая: «Материя определяет сознание» или по-другому «Деньги и их неослабевающее влияние на экономику Ижевска, а также на улучшение благосостояния и настроения простых ижевских трудящихся». Не всех, конечно, а отдельных представителей рабочего класса. А? Как вам темка? – Он обернулся к своей свите, они зааплодировали.

– Да какой же ты рабочий класс! – не выдержал Саша, прижимая руку к исцарапанной щеке. – Кем ты работаешь?

– Тих-тих-тих, – молвил главный, – ты не выступай, дорогуша, а то я тебя опять ударю… цветком, – и он похабно изобразил голубого из анекдотов, – цветком тебя, цветком, да по ланитам, по ланитам. Сначала цветком, а потом и кулачком, два зубика за тобой, помнишь? У нас тут с тобой не диспут, и тему диктую один я, сечешь? А твое дело сидеть и слушать с напряженным вниманием, – перешел он на свой обычный тон. – Можешь даже записывать, хотя все элементарно, ты и так запомнишь. Ты не забыл, что должен нам теперь 15 штук? Вот сейчас можешь подать голос. Не забыл?

– Да как же, – опешил Шурец, – она же выиграла.

– Что она выиграла, любвеобильный ты наш? Ее даже в призерках не было. Значит, ты не постарался, не оказал влияние на судейскую коллегию, так? А мог бы… молчи, не возражай, я твой микрофон отключаю.

– Ну она же получила приз зрите…

– А вот твой говенный утешительный приз зрительских симпатий, – оборвал Сашу главный, – нужен нам, как ежику электробритва. Этот приз в наших условиях не фигурировал. Или три первых места, или пункт первый не выполнен. И переходим ко второму этапу, к деньгам, которые должны возместить нам моральный ущерб, так, пацаны? – обернулся он опять к собратьям по рэкету, которые, понятное дело, энергично закивали, а тот, кого звали Жорой, даже открыл рот и сказал: «А как же!»

– Какой моральный ущерб? – попытался возразить Саша.

– Иду за цветком, – пригрозил главарь. – Еще слово без разрешения, и ударю по другой щеке. Будешь похож на бурундучка полосатенького, лады? Но я, так уж и быть, тебе объясню: моральный ущерб, голубок, потому что мы переживали, исстрадались все, прямо глаза все выплакали, когда наша Киря в тройку-то не попала. Нервы у нас теперь ни к черту. Поэтому собирай деньги. На сбор средств тебе дается два дня. Дай-ка сумочку свою сюда, милаша моя. – Он отобрал у Саши сумку, открыл ее, порылся и нашел там паспорт и конверт с гонораром. Затем открыл конверт и сказал: – Вот и бабулечки, которые наш режиссер, наверно, за работу получил. Это они?

– Да, – трагично произнес Шурец, уже понимая, что в Ижевск он слетал бесплатно.

– Ну-ка, пересчитай, Витек, – главарь бросил конверт одному из помощников.

– Можете не считать, там три тысячи, – сказал Саша.

– Нет, Витек сейчас пересчитает. Но если правда, тогда ты должен нам только 12 штук. Не грусти, остались 12, всего ничего. Начинай заботиться. Телефон у тебя есть. Всего два дня.

– Мне никто столько и не одолжит, – размышлял Саша вслух.

– А вот это уже твоя головная боль, – ответил предводитель и с благородным осуждением добавил: – Юбочник! Раньше надо было думать. Твоя фамилия как? Велихов? Тебе ее надо поменять на Блядкин. Будешь называться Александр Блядкин. Красиво и правильно, – ребята заржали. – Все, базар окончен. Если через два дня не будет оставшейся суммы, то тебя ждут вначале телесные повреждения, а потом – этап № 3. Помнишь? То есть конкретно по этапу и петушком, петушком. Я доходчиво объяснил?

И тут Саша рискнул спросить:

– Насчет этапа. Что, Виктория заявление уже написала?

– А ты как думал? – позеленел командир. – Что она к тебе так душой прикипела, что не напишет? А, Блядкин, скажи, ты так думал? Ее заявление у меня! Сомневаться тебе – только время терять, понял, сучонок?

«Что-то он уж больно разозлился», – подумал Саша и, опасаясь очередного удара, все же спросил:

– Можешь показать?

– Зачем? – зловеще спросил главарь.

– Да просто хочу увидеть, что она про меня написала. Хочу степень подлости понять. Чтобы иллюзий не было.

– А-а-а, – понимающе улыбнулся Сашин мучитель, – значит, все-таки «ля мур», «лав стори», «аморе миа», люб-э-эвь все ж таки!.. М-м-м, ну ты, дурашка, похоже, всю жизнь будешь об нее спотыкаться, об любовь эту. Я тебе по-дружески советую, не люби больше никого, тебе же будет лучше. А про заявление Кирино не заикайся пока, тебе его следователь покажет, если до этого дойдет, лады? Так что давай, шевели мозгами в поисках средств, чтобы не попасть в места, которые тебя сильно огорчат, ты меня понял? – Саша кивнул. – Ну и ладненько, – подвел итог собеседования с клиентом капитан сборной по рэкету. – Твой паспорт я пока забираю, – он открыл паспорт. – О-о! Да тут еще и билет! Авиабилет Ижевск – Москва! И на завтра уже?! Ой, как не повезло-то! «С грохотом рухнули мальчика кости. Нет, не поедет он к бабушке в гости». Ц-ц-ц! Как нехорошо-то, уезжать, с нами не попрощавшись. Все, билет мы пока порвем, – сказал он и сделал это тут же, немедленно, – потом купим тебе новый. Сами. Мы потому что в общем – ребята неплохие. Добрые. А вот паспорт берем с собой, чтобы у тебя не возникли ненужные мысли и нехорошие намеренья. Счастливо. Удачи тебе, сам знаешь в чем. В поисках… чего?

– …Средств, – закончил Саша.

– Молодец, – сказал главарь, и тройка вышла из номера, оставив Сашу в более чем удрученном состоянии.

Обратиться за помощью было не к кому. Наутро Саша позвонил было Тофику, но оказалось, что он уже улетел в Москву ночным рейсом. Дела Тофика не терпели отлагательств, и Саша, по сути, остался совсем один в чужом городе. Весь следующий день он ожидал, что каким-то образом объявится Виктория, только она могла бы что-нибудь придумать, но она не пришла и даже не позвонила. Тупая, вязкая апатия овладела Сашей. Деньги в бумажнике у него еще оставались (бандиты забрали только конверт с гонораром), и Саша в 12 ч. дня – расчетный час для всех гостиниц – пошел и оплатил номер еще за двое суток вперед, потом купил в баре водку «Банкир» и весь день провел на диване перед телевизором в тяжелой депрессии и ожидании звонка Виты или еще какого-нибудь чуда. Как ее найти, Саша не знал, а все варианты спасения (милиция, оргкомитет фестиваля и даже мэр) казались нереальными и даже глупыми. Если у папы ее весь город в руках, то чего дергаться-то?.. Что же касается Виктории, то сейчас Саша остро жалел, что не подошел к ней во время банкета. Она, наверное, обиделась. Ей надо было Саше что-то важное сказать, а он вместо этого слушал скабрезные байки Тофика Тураева и думал, что разговор и все другое приятное с Витой от него никуда не денутся. А Вита, видно, подумала, что она для него ничто, так, случайный эпизод в жизни большого художника, попавшего в маленькую провинцию, экзальтированная девчонка, любящая его стихи, которую можно забыть так же легко, как вчерашний, пусть вкусный и необычный, но всего-навсего ужин. Он проявил непростительное равнодушие к девушке, по которой после конкурса вздыхало пол-Ижевска, и сейчас казнил себя за это. «Но ведь это не так, не так!» – вступал Саша в воображаемый диалог с нею, – в нем нет равнодушия, а есть и влечение к ней, и восхищение даже, и благодарность, и что-то еще, совсем-совсем новое, что он не в состоянии пока выразить словами. Он бы все это сказал Виктории, если бы она только появилась, только позвонила, лишь бы только захотела его хоть раз увидеть, но… пусто было в гостиничном номере, и телефон молчал.

В муторном и липком предощущении расправы над собой Саша провел целые сутки. И на утро следующего дня, презирая себя за безволие и полную неспособность к сопротивлению, побрел все же в театр, где проходил конкурс, чтобы там у кого-нибудь узнать, каким образом можно найти Викторию или хоть кого-то, кто знает, как ее найти.

Он не видел, как в двадцати метрах позади следует за ним левый крайний из тройки нападающих вымогателей Жора и на ходу разговаривает по мобильному телефону со своим интеллигентным центровым. Невдалеке от театра, почти на подходе к нему, его уже ждали. Двое, а третий подходил сзади.

– Пойдем, касатик, перекинемся парой слов, – приобняв Сашу за плечи, сказал главарь и властно направил обнимающую руку в глухой тенистый переулок в сторону от театра. – Мы решили чуть пораньше, чтобы не было между нами недомолвок, экивоков и ухищрений, – сделать тебе, Вахтангов ты наш праздничный, – некоторое внушение. Обращаться к Кире и, как следствие, к ее папе за деньгами тебе не следует. Нет, я просто подумал, что такая непродуктивная мысль может вдруг прийти тебе в голову, поэтому решил упредить.

– При чем тут ее папа? – решил Саша на всякий случай проявить неосведомленность.

– Не надо парить. Папа Кири – богач, а для него 15 тысяч баксов – все равно, что для тебя 15 копеек. Может, ты о нем пока и не узнал, но я что-то в этом сильно сомневаюсь.

– А с чего это Ви… в смысле, Киря, стала бы мне помогать? Она же с вами в одной шайке, – продолжал Саша гнуть свою линию.

Главарь с минуту испытующе глядел на него, потом лениво произнес:

– Ну мало ли. Вдруг она тебя пожалеет. Она же девушка чуткая, отзывчивая, вдруг у нее сочувствие к тебе, бабнику непутевому, петуху щипаному – возникнет. И тогда она совершит ошибку, голубок, и позвонит папе. А нам этого вовсе не надо, разумеешь, – продолжал он, увлекая Сашу в глубь переулка. Двое подельников держались сзади в двух шагах.

– Но главное все же, – чтобы у тебя самого не возникло такое непристойное желание: обратиться к Кире за помощью. В этой связи, – вдруг улыбнулся он белозубо и доброжелательно, – мне вспоминается один веселый, но весьма поучительный анекдот. Мужик нашел пустую бутылку, заткнутую пробкой, вытащил пробку, а оттуда – джинн. Мужик обрадовался. «Вот, – говорит, – какая радость! Ты сейчас исполнишь мое самое заветное желание». А джинн отвечает: «Желание твое заветное я вряд ли исполню, а вот отбить я его тебе могу».

Он заразительно засмеялся, но не заразил своим смехом Сашу, который лишь принужденно улыбнулся, предугадывая то, что последует дальше. – «Отбить могу», – все хохотал главарь, потом вдруг резко оборвал смех: – Что мы сейчас и сделаем с тобой. Исключительно в целях профилактики и для укрепления нашей нерушимой дружбы, лады? – и одновременно со словом «лады» он без замаха саданул ногой Саше в пах. Чуть не потеряв сознание от боли, Саша свалился на бок.

– Первый удар, – сказал главный, – символичен. Ты получаешь его именно по тому месту, каковое является основной причиной твоих неприятностей.

Далее они принялись за дело втроем. Рук они Сашиной кровью не пачкали, а главарь даже не вынимал их из карманов во время избиения. Били только ногами, деловито, прицельно, с удовольствием. Резкая боль в боку пообещала перелом одного, а может, и нескольких ребер. Не прекращая пинать Сашу, главарь говорил:

– Сейчас, через боль, ты приходишь к истине, отрок. Кирюху ты в наше дело не вмешиваешь (удар). Звонишь в Москву друзьям (удар), пусть они помогут тебе (удар) в трудную минуту. «Звонок другу», знаешь, как в игре «Кто хочет стать миллионером» (удар). На звонки и решение проблемы (удар) мы даем тебе только сегодняшний день. Лучше, чтобы кто-то из друзей привез деньги лично. И завтра ты нам скажешь, кто выехал или вылетел и каким поездом или каким рейсом (удар) прибывает. Фу-у-у, устал, все ноги об тебя отбил. Ты все понял, дружок? – Он нагнулся к корчившемуся на асфальте Саше.

– Да-а, – прохрипел Саша сквозь кровь, заливавшую его горло.

Он все время прикрывал руками лицо, но это не очень помогало, и тут после самого страшного удара носком ботинка в правый глаз угасающее сознание зафиксировало только последнюю реплику главаря:

– Ну это-то зачем, Витек. Это уже лишнее.

Саша отключился.

Глава 5

Больница, бегство и загородный дом ижевской красавицы

Когда Саша очнулся, он ничуть не удивился, обнаружив себя не в гостинице, а в травматологическом отделении местной больницы.

– Какое сегодня число? – просипел он медсестре и немного даже обрадовался, узнав, что число то же самое.

От медсестры же он получил и общие сведения о состоянии своего здоровья: перелом двух ребер, сотрясение мозга и раздвоение предметов в правом глазу, не считая многочисленных ссадин и ушибов, – таким был реестр потерь и разрушений Сашиного организма. Спасибо, еще глаз не потерял после последнего удара ботинком, спасибо, еще почки не отбили и разрыва селезенки не было, словом, спасибо большое, что не оставили калекой на всю жизнь. Отдельное спасибо за то время, которое дали, чтобы найти деньги. И огромное спасибо сердобольной уборщице театра, которая шла на работу именно по этому переулку и увидела Сашин полутруп. Да еще узнала его, скорее по одежде, а не по изуродованному ботинками лицу: у Саши была красивая, приметная замшевая куртка, а в ней он постоянно был на репетициях конкурса. Вот она-то, уборщица, и похлопотала о Саше, привела людей, они отнесли его в театр и вызвали «Скорую». И им всем за это большое-большое спасибо.

Уже к вечеру того же дня Саша чувствовал себя получше, приходил врач, сказал, что самое опасное для него – это глаз, но излечим даже худший вариант – разрыв сетчатки. А наутро выяснилось и совсем хорошее: после тщательного обследования было установлено, что ни разрыва, ни отслоения сетчатки нет, а двоится по другим причинам, менее страшным. Саша вернулся в палату, несколько приободрившись. Только сильно болели ребра и вдохнуть более или менее глубоко из-за боли было невозможно.

А тут еще сосед по палате, дремучий дед, которому от роду было 86 лет (он поведал об этом сам с законной гордостью, что, мол, ему столько, а он абсолютно здоров и попал сюда лишь случайно с травмой), весело рассказывал остальным обитателям палаты историю происхождения своего перелома. В палату набилось еще человек десять ходячих больных, чтобы послушать. Видно, дед исполнял свой водевиль без музыки уже не в первый раз и с таким успехом, что больные тянулись послушать еще и еще. А ижевский Щукарь в полной эйфории от собственного мастерства сказителя и балагура оснащал свой рассказ все новыми и новыми подробностями. Саша, насколько мог, смеялся со всеми, но дело в том, что переломанные ребра реагировали соответственно – спазмом боли, и Саша готов был задушить деда за его непревзойденное мастерство.

Вкратце его история сводилась к тому, что он, как и Саша, пострадал за любовь. В санаторий попал по путевке. Вечером пошел на танцы. Видит, что на него обращает внимание молодуха. Итак, зырит на него молодуха. (Дед говорит «зырит», а не «смотрит».) Он думает: проверить надо, правда, что ли, интересуется? Дождался белого танца. Видит, деваха идет к нему, приглашает. Он ее общупал всю, чувствует – она тоже волнуется. Тогда он говорит: «Пойдем отсюда». Отошли подальше, сели на лавочку. Он приступил! Вдруг деваха вскрикивает: «Муж приехал!» Он видит – ни х… себе! По аллее, и правда идет какой-то мужик. Ну дед так потихоньку встает со скамейки и медленным таким, прогулочным шагом идет по аллее в другую сторону, вроде он тут совершенно ни при чем. Вместо «совершенно ни при чем» дед выразился, понятное дело, – иначе. Он сказал: «Будто я пионер неё…ый, и от слова «п…а» у меня пупок на х… выпрыгивает».

– Стало быть, иду по аллее, а аллея – в горку. Стоит, прямо, аллея, как мой х…, который, как указательный палец, показывает мне – куда идти, будто я, блядь, и сам не знаю. Я ему даю команду: Лежать! Лежать, п…дюк, из-за тебя все! А он стоит, стервец, как посох Деда Мороза.

Палата закатывается, Саша стонет от боли в ребрах, а дед все продолжает свою пытку смехом.

– Вот так, – говорит, – и иду по аллее, а штаны-то у меня спортивные, из мягкой материи, и бугор на них спереди, будто я туда (тут дед, конечно, преувеличил) дыню узбекскую продолговатую запихал. Сты-ыд, бля! Срам на весь санаторий. Хорошо, никто навстречу по аллее не идет. Но продолжаю идти, тихо так линяю с места своего блядского преступления. Но все зрение – сзади, все там, все внимание: догоняют или нет? Бежит мужик за мной или не заметил? А если все ж побежал, то догонит и тут же увидит вещественное доказательство: чай горячий, х… стоячий. И так я опасаюсь, что внимание совсем рассеял, да еще башку туда повернул. Да еще стемнело, свой член беспутный – хер знает, какой партии – даже не различаю, тока чувствую: стоит пока, просто так стоит, без дела, говнюк, совсем ориентировку потерял, когда стоять, когда лежать. Но я уже на него тоже х… положил, не думаю об нем, паскуде.

– У тебя их два, что ли? – интересуется больной с крайней койки у окна.

– Так я ж фигурально положил, мысленно, – поясняет дед, – понимать надо. Ну, короче, ямку-то я и не приметил. Там ямка была, метра полтора глубиной и метра два шириной. Попадаю я в ямку, у меня перелом берцовой кости, а у х… моего – ну ничего! Только лег наконец. Видно, от страха. Или ударился об край ямки и пришел все ж таки в себя, – заканчивает дед раздумчиво под общий хохот.

– А молодухе-то сколько примерно? – задают соседи по палате, как видно, ключевой вопрос, ответ на который они сами знают, но хотят, чтобы порадовались непосвященные, в том числе и Саша.

– Да лет 70–75, не больше, – отвечает шустрый дед, и Саша получает самый острый приступ боли в ребрах оттого, что хохотнул слишком «от души».

«Да, – подумал Саша после того, как все разошлись, – тут в Ижевске какое-то необычайное сексуальное долголетие». А потом подумал, что корень всех неприятностей у них с дедом один, вон он лежит, прикрытый больничным одеялом. Неуправляемый и глупый. А он, Саша, временами – его раб, раб животного инстинкта, и потому называться «Homo sapiens», то есть «человек разумный» – недостоин. Самоуничижение Саши было прервано осторожным стуком в дверь, затем дверь палаты открылась, и появились сначала цветы, а за ними Виктория.

– Ты пришла, Вита, в переводе – «жизнь», – прошептал Саша. – Я тебя так ждал, так ждал, – голос его задрожал, и он неожиданно для себя заплакал.

– Не надо, – она присела на край Сашиной кровати и вытерла платочком его здоровый глаз (второй-то был под марлевой повязкой), – не надо, не плачь, все теперь будет хорошо, я все устрою.

Она сама сейчас плакала, и в голосе ее было столько вины за происшедшее… Да если по правде, если бы не она, то и не случилось бы с Сашей ничего плохого, гулял бы сейчас по Москве, живой и невредимый. И пусть она и возникла в Сашиной жизни не по каким-то шкурным соображениям, а по сердечной склонности – все равно результат-то один – перебинтованный и беспомощный лежит тут в ожидании тюрьмы или даже смерти. Вечером или в крайнем случае завтра утром сюда непременно явятся эти садисты-спортсмены, уведут его в неизвестном направлении и будут мучить до тех пор, пока не добьются своего. И чем все может кончиться, даже страшно подумать.

Саша еще пока не знает, что тюрьмы, во всяком случае, не будет, поскольку заявления от Виктории они не получили и не получат. Она ведь уже мысленно простилась с любезным сердцу предметом и лишь какое-то женское чутье, предчувствие, интуиция подсказали ей, что с Сашей что-то случилось, не мог он после всего так уехать, не простившись. Она не звонила ему в первое после банкета утро лишь потому, что ей очень хотелось, чтобы Саша сделал первый шаг, сам разыскал ее и тем самым показал, что она ему не совсем безразлична. Поэтому она оставила в театре записку со своим телефоном и просила ее передать Александру Велихову, если он в театре появится и про нее спросит. А позже все улетели намеченным рейсом, и Вита с безнадежной грустью подумала: «Ну, вот и все. Все кончено. Не простился, улетел. Я для него была всего лишь девочкой на одну ночь».

Она не могла знать, что Саша остался, что предприимчивые ребятки решили провернуть с ним свой собственный бизнес, уже независимый от ее всемогущего папы. Однако необъяснимая тревога точила сердце и заставила позвонить на проходную театра и спросить: не появлялся ли, не спрашивал ли о ней режиссер Велихов. Тут-то она и узнала, что появлялся, то есть, конечно, не сам появлялся, а его принесли и в таком виде, что «Скорая помощь» его увезла немедленно. Виктория догадывалась – кто его избил и почему, и у нее были основания опасаться, что это избиение далеко не финал, но сейчас, в больнице, срочно надо было убедиться: правильны ли ее предположения, потому что, если они подтвердятся, время терять было нельзя.

– Прости, Сашенька, – говорила она, – это все из-за меня.

– Не надо, Вита, – отвечал он, продолжая плакать свободным от повязки глазом. – Это просто реакция на все вдруг наступила, прорвало, понимаешь, расслабился. Я ведь до тебя держался, – сам утешал ее Саша и гладил склонившуюся над ним голову Виктории, а ее волосы щекотали при этом незабинтованную часть его лица.

– Что с глазом? – спросила она.

Саша рассказал.

– Что еще?

– Ребра.

– Сломаны?

– Да.

Вита подняла голову, и Саша увидал, что выражение сострадания и вины на ее лице сменилось выражением решимости и отваги. Вита тихо спросила:

– Это они?

Уточнять, кто они, было не надо, оба прекрасно понимали, о ком идет речь. Саша утвердительно прикрыл левый глаз.

– Зачем? – опять спросила Вита, чувствуя возрастающую ненависть к «крутым ижевским парням». – Ведь отец с ними расплатился, у него претензий к ним не было.

– Денег хотят, – вздохнул Саша.

– С тебя?

– С меня.

– Значит, еще хотят, им мало того, что отец дал?

– Значит, мало.

– И сколько?

– 15 тысяч. Теперь уже 12. Гонорар за работу они забрали. И паспорт тоже.

– А они не подавятся? – со злостью задала Вита риторический вопрос и сама же себе ответила: – Подавятся. Сегодня же папа узнает про их «творческую» инициативу, и им очень скоро станет не до тебя. Ох, как разозлится папа! – с оправданным злорадством протянула Виктория. – Ох, и разозлится же! – Она помолчала, обдумывая что-то, затем сказала: – Тебя отсюда надо сейчас же забирать. И спрятать. Пока отец примет меры, еще какое-то время пройдет, а они могут появиться здесь в любую минуту.

– Да, – согласился Саша, – сегодня обещали появиться. Хотя… они ведь не знают, где я, в какой больнице и в больнице ли вообще.

– Ну, это нетрудно. Если я быстро узнала, то им-то раз плюнуть. Увозить тебя надо. Так… Я за машиной. Сегодня мою младшую сестру увозят в деревню, к бабушке нашей, ты поедешь с ней, я с вами. Провожу, потом вернусь. Ты отлежишься там, пока этих свиней не повяжут, а потом я тебя отправлю в Москву, глаз долечишь там, у специалистов, так даже лучше будет.

Саша еще раз подивился ее одному уникальному свойству: в критических ситуациях она умела максимально включаться и действовать в атакующем стиле, выбирая самый правильный выход из положения, ну совсем как бывший президент Ельцин, который именно в форсмажорных обстоятельствах был непобедим. Это свойство Виту с Ельциным объединяло.

– Все, – заспешила она. – Я побежала. На тебе мой мобильник. У меня есть еще один. Я позвоню, когда машина будет у подъезда, когда тебе спускаться. А ты пока выписывайся.

– А меня разве выпишут?

– Да. Только заявление надо написать, что ты уходишь из больницы по своей инициативе, хочешь лечиться в Москве, и местные врачи за тебя ответственности не несут.

– Опять заявление? – попытался улыбнуться Саша.

– Ну конечно, – восхитительно улыбнулась в ответ Вита, – у нас без заявлений ничто не идет, никуда не движется, ни в суде, ни в больнице. Все, жди. Через час я буду. Сейчас сколько?

– Четыре, – посмотрев на часы, сказал Саша.

– Ну будем надеяться, что наши бойцы до пяти не придут. А уж потом с ними разберутся.

И Вита быстро пошла к выходу из палаты, потом остановилась, обернулась и, лукаво глядя на Сашу, сказала:

– Кстати о заявлениях. Представляешь, у них его до сих пор нет. Так пальцы болели, просто ужас. Ни буквы не могла написать.

И, послав от самых дверей Саше воздушный поцелуй, вышла из палаты.

Белый больничный халатик, накинутый на плечи, не мог скрыть ее фигуры, которая представляла собой недостижимую мечту всех травмированных мужчин Сашиной палаты, а уж лицом ее они любовались (те, кто мог ходить, конечно) всю предыдущую неделю по телевизору в холле. Поэтому, когда она вышла, вся палата с большим уважением посмотрела на Сашу. Саша смущенно отвернулся и закрыл глаз. Он попытался отвлечься от назойливого внимания соседей по палате и избежать возможных вопросов. Надо сделать вид, что устал и заснул. Он подумал, что его старомодно-романтическое отношение к женщинам не так уж смешно и беспочвенно, как он сам считал еще совсем недавно. «Есть женщины в русских селеньях», – думал Саша. Все-таки есть! Как из них не выбивают доброту или там сострадание, верность, а из всех выбить – все равно не выходит. И напрасно всякие там скептики думают, что жены декабристов вымерли, что даже в генах их потомков ничего не осталось.

От жен декабристов мысль поэта легко порхнула к Пушкину, и Саша вспомнил, как его личный романтический настрой однажды зашел настолько далеко, что он сразу после Литинститута чуть не женился на одной (совсем не в его вкусе) девушке, которая не вызывала в нем никаких эмоций. А не вызывала еще и потому, что она была тщеславной и глупой, а уж это в сочетании с бесцветными глазками, круглым носиком, снабженным ноздрями, выставленными вперед, и напоминавшим поэтому свиной пятачок, а также улыбкой, способной только испугать в темном переулке, давало ей лишь минимальные шансы на замужество. Но Саша всерьез собирался жениться на ней. И лишь потому (!), что у нее в семье хранился автограф Пушкина, и если бы он женился, то мог бы хоть каждый день брать в руки этот старый листок, смотреть на него и даже прикасаться к летящему завитку подписи.

Но чувство самосохранения, слава богу, взяло верх тогда: Саша представил себе отчетливо, как он должен будет ежевечерне ложиться в постель с этой лягушкой, да еще ее и целовать, зная наперед, что она в царевну не превратится ни-ко-гда! А уж остальное делать! А как?! «Сердцу ведь не прикажешь», – сказал тогда себе Саша, имея в виду вовсе не сердце, а все, что находится у него в области паха. И не женился. А то и ее бы сделал несчастной, и себя. Автограф Пушкина был побежден отвращением к его владелице, но Саша тогда утешил себя тем, что сам Пушкин на его месте наверняка поступил бы точно так же.

Далее Саша подумал о том, как глупо и быстро погиб Пушкин, о том, как Булгарин сказал про него: «Корчил из себя Байрона и пропал, как заяц», потом о том, что и он сейчас в Ижевске едва не пропал, как заяц, и, хоть он и не Пушкин, но все равно, как заяц. А дальше перешел к философским размышлениям об эфемерности и беззащитности человеческой жизни, которая в наши дни потеряла всяческую ценность, и его, Сашину, жизнь мог легко отнять что тот страшный мужик во дворе его дома, который пригрозил заточкой остановить его сердце, что эти ублюдки, которые в случае чего пообещали закопать его в общей могиле с ижевскими бомжами. Что на надгробиях выгравировано? Такой-то, фамилия, имя, отчество. Внизу две даты – рождения и смерти. Между ними – маленькая черточка. Вот эта-то всего-навсего черточка – и есть наша жизнь. «Вся она умещается в черточку на надгробии, – с философским пессимизмом рассуждал Саша. – А у меня, может, даже ни имени, ни черточки не будет, если спортсмены решат все закончить своим пунктом № 4». Они, видите ли, решают – жить ему или не жить, и Саше больше не на кого надеяться, кроме как на Викторию. Что ж, оставалось только ждать и верить в то, что она приедет первой.

И она приехала первой. Укоризненно качая головой, врач, начальник отделения, разрешил Саше покинуть больницу под подписку о том, что это – личное решение больного, и за жизнь его врачи теперь не отвечают. Саше выдали его перепачканные джинсы и замшевую куртку, непоправимо залитую кровью, и он снял больничную пижаму, пошатываясь от слабости и головокружения. Потом переоделся. Зазвонил мобильник, и Вита сказала, что машина здесь и она идет к нему, чтобы помочь спуститься вниз по лестнице.

– Зачем, я сам, – неуверенно возразил Саша, понимая тем не менее, что без поддержки он и шагу не сделает. Вита и тут была права.

Внизу стояла «Тойота», предоставленная, как видно, папой для перевозки младшей сестры на лоно природы. Сашу осторожно погрузили на заднее сиденье, на переднем сидела девочка лет 11–12 с куклой на руках и в шапочке с помпоном. Шапочки своей детской девочка при появлении Саши застеснялась и вскоре сняла ее, обнаружив при этом красивые волосы, почти такие же, как у старшей сестры. После этого обернулась к Саше и, протянув ему ладошку, очень серьезно, по-взрослому, представилась:

– Надежда.

– Александр, – в том же тоне ответил Саша, потом улыбнулся и спросил: – А можно просто Надя?

– Можно, – великодушно согласилась девочка. – Только в таком случае я буду звать вас Сашей, можно?

– Можно, – в свою очередь разрешил Саша.

Во время обмена, так сказать, верительными грамотами Саша успел заметить, что девочка Надя наверняка вскоре составит сестре достойную пару, что не пройдет и пяти лет, как она сама запросто победит в конкурсе «Ижевской красоты», ничего особого не предпринимая для достижения успеха. Надя скорее всего догадывалась об этом, поэтому старалась изо всех сил казаться взрослой и побыстрее покинуть детство. Но от куклы, однако, пока отказаться не могла.

– Можно, я на вас еще посмотрю? – неожиданно спросила Наденька, пристально разглядывая Сашино лицо.

– Да чего на меня сейчас смотреть-то, – отчего-то смутился Шурец, – видите же, что половины лица нет. – Саша с удивлением для самого себя отметил, что называет девочку на «вы». Значит, она сумела так себя поставить. С уважением к ней надо; если как к ребенку относиться – обидится наверняка.

– Чего на это лицо смотреть? – повторил он и мрачно пошутил: – Плюнуть туда надо.

– Не скажите, – серьезно ответила девочка и упрямо встряхнула волосами, совсем как сестра. – Пол-лица мне достаточно, чтобы понять… – она замолчала.

– Что понять-то тебе надо, что? – вступила в разговор Виктория, шутливо толкнув сестру в лоб.

А Надя, так же серьезно отведя в сторону ее руку и продолжая сверлить взглядом Сашин левый глаз, сказала:

– Понять, за что Вита вас так любит.

Своей простодушной и честной репликой Надя вогнала сестру в краску, а Вита, как мы уже знаем, краснела внезапно и ярко. Она не умела и даже не пыталась скрыть замешательство, или же, по отношению к ней уместнее будет сказать по-старинному – сконфуженность. Словом, Вита сконфузилась, тем самым невольно подтвердив правомерность последней Надиной фразы.

– Надь, ну ты что, совсем обалдела? Ты зачем это говоришь? – накинулась она на младшую сестру.

– А что такого? – рассудительно сказала Надя. – Я честно говорю. Почему честно – это плохо?

Виктория пока не нашла, чем ответить, а Надя, опять посмотрев внимательно на Сашу, вынесла свой окончательный вердикт в отношении сестринского избранника:

– Вообще-то вас любить можно, – разрешила она. – Глаз у вас добрый и умный. Если второй такой же, то все в порядке, – без тени юмора резюмировало подрастающее с адской скоростью поколение. – Вы похожи на свои стихи, – добавила она удовлетворенно.

– А ты откуда знаешь? – почти возмущенно вскричала загнанная сестрой в угол Вита.

– У-ой, у-ой! – с сарказмом опытного сыскаря по отношению к дилетанту, который надеется от него что-то спрятать, поморщилась Надя. – Все, что ты прячешь от меня по углам, я могу перечислить. А уж его стихи-то… Переплела и под подушку. Так трудно найти! Прямо невозможно, да?

– Надя! – сделала Вита последнюю попытку приструнить девочку, но Надя, уже не обращая внимания на воспитательный вскрик, вновь обратилась к Саше.

– Вот я вам правду сказала, и вы теперь знаете, если сами раньше не узнали. Она, – Надя показала на Виту куклой, – такая же честная, как и я. И вы ее, пожалуйста, не обижайте. И если вы ее не любите, то тоже честно скажите сразу. Скажите сейчас, нам обеим.

– Надя, мы без тебя на эту тему поговорим, ладно? – совсем смешавшись, сказала Вита. – После поговорим, сейчас не до этого.

– Почему, я отвечу, – сказал Саша, – и попробую честно. Я пока не знаю… У меня была не так давно девушка, и в нее, как мне кажется, я был влюблен.

– Виолетта? – переспросила Вита, слишком хорошо помнившая их первую и, кто знает, может, и последнюю ночь.

– Да, она. А сейчас к твоей сестре, – обратился он к Наде, – у меня что-то совсем новое, в чем я еще не разобрался. Но совсем другое, чем было к той девушке. И что из двух настоящая любовь, та, о которой мечтают всю жизнь, мне еще предстоит понять. А когда пойму, я напишу. Или позвоню… Вот. Я сказал честно. Никогда не говорил так честно, – признался он. – Мне проще всего было бы сказать, что да, конечно люблю, а как же. Но я тоже, как и ты, понимаю, что с ней, – он бережно взял Виту за руку, – надо только серьезно, по-настоящему, потому что она сама тоже настоящая.

– Спасибо, – сказала младшая сестра, – за правду. Если бы вы соврали, я бы все равно увидела.

– Спасибо, – в свою очередь тоже сказала старшая. – Это гораздо больше того, что я предполагала. Хотя и была, если уж до конца быть откровенной, призрачная надежда на взаимность, – и она, будучи лишенной всякого кокетства, ухитрилась тем не менее кокетливо скосить глаза на Сашу, – но такая призрачная, что и говорить не стоит.

– Она не призрачная! – горячо возразил Саша.

– Значит, надежда остается?..

– Ну конечно, я же сказал! Я просто еще не готов…

– Да шучу я, шучу, успокойся, – прервала его Вита. – Ты, Саша, прямо как тургеневская барышня. «Дайте мне время, я еще не готова вас полюбить, но я привыкну, я еще полюблю вас, подождите», – пародировала она всем известные отговорки барышень, которые сами не любят, но на всякий случай влюбленного в них хотят придержать до лучших времен. Она была при этом так красива, что Саша не мог отвести от нее взгляда.

– Да как же ты не поймешь, ты, ковбой на Пегасе, что мне взаимность и не нужна! То есть нужна, наверное, но не так, как другим. Если я и полюблю, то это только моя проблема и грузить ею никого я не собираюсь.

– Так любишь или нет? – настаивал Саша. – Ты сказала «полюблю», значит, сейчас – еще нет?

– А вот это уже не твое дело! – поставила точку Вита в этом, совершенно неуместном в их обстоятельствах выяснении отношений.

И действительно, выяснять отношения во время бегства из больницы было глупо, и нервы у Виты были настолько на пределе, что она даже нагрубила Саше, и через минуту извинилась. Она так нервничала еще и потому, что никто, кроме нее – ни сестра, ни Саша, – так и не заметили, что буквально через несколько секунд после того как они отъехали, к воротам больницы подкатил традиционный для братвы джип, а из него быстро вышли и направились ко входу трое крепких молодых людей в спортивных костюмах. Их лица были слишком знакомы Виктории, чтобы она не осознала со страхом: опоздай она хотя бы на минуту – весь ее план полетел бы в тартарары. Она тогда ничего не сказала Саше и даже виду не подала, не желая волновать его лишний раз, только незаметно шепнула шоферу: «Побыстрей, пожалуйста».

Когда подъезжали к деревне, Саша задал Виктории запоздалый вопрос об экспертизе.

– Да не было ничего, ты что, не понимаешь, – ответила Вита. – Это все был блеф и шантаж. Экспертиза ведь что должна установить в первую очередь? – Следы насилия – синяки и прочее. А у меня нет ничего. Они могли бы и сами устроить мне синяки и побои, чтобы списать их потом на тебя, но побоялись меня трогать, папа бы их за это наказал, не поручал им этого мой добрый папа. Нет, главным для них было мое заявление, а его из-за порезанных пальцев отложили на потом. Заявление мое – вот единственное, чем они собирались и еще собираются держать тебя за горло. Но только теперь уже без ведома папы. А папе их самодеятельность сильно не понравится. Кстати, пора ему позвонить, моему предприимчивому родителю.

Вита достала мобильный телефон и по одному ей известному номеру, минуя секретарш и автоответчик, сразу связалась со своим папой. По разговору Саша догадался: отец Виктории делал вид, что ничего не знает обо всех предыдущих событиях. А Вита довольно жестко давала ему понять, чтобы он не утруждал себя бесполезной ложью. Он делал вид, что в первый раз слышит о трех рэкетирах, об их визите в гостиницу, ну да, он послал одного парня в театр передать дочери, чтобы она познакомилась с режиссером, ну и что? Но дальше? Какие 15 тысяч?

– Я что, доченька, похож на человека, которому эти деньги позарез нужны?

– А почему, в таком случае, именно с режиссером, а не, скажем, с председателем жюри?

– Ну не знаю, я же объяснял, что он может помочь индивидуально, ну и… вообще порядочный парень.

– Папа, не надо. Ты ведь даже про его стихи знал.

– Какие еще стихи? – пытался удивиться папа.

– Те самые, которые я прятала у себя в спальне, ты узнал про них, тебе сестра проболталась, ведь так?

Надя в этом месте разговора виновато взглянула на Сашу и удрученно развела руками.

– Ну хорошо, а если и знал, – вынужден был признаться любящий отец, – так ведь я же тебе лучше хотел сделать, ты ведь хотела бы с ним познакомиться? Хотела. Я только подтолкнул события.

– Спасибо, – язвительно сказала Вита, – только я бы уж как-нибудь сама познакомилась. А сейчас ты и сам можешь с ним познакомиться, по телефону. Да, он здесь, я его везу к нам в деревню. Почему? Сейчас я тебе объясню.

Она отдала трубку Саше и сказала:

– Поздоровайся с моим папой. Павел Сергеевич его зовут.

– Здравствуйте, Павел Сергеевич, – пожимая плечами в знак того, что не считает знакомство целесообразным, сказал Саша.

– Здравствуйте, Саша, поздравляю, роскошный конкурс, спасибо за дочь, – рокотало в трубке, а Саша слушал с понятным отвращением, потому что Павел Сергеевич и являлся главной пружиной криминальной интриги, в сети которой Саша попал.

Только Павел Сергеевич даже не подозревал, что Сашина «веселая» жизнь в Ижевске все продолжается. Саша сухо попрощался с Павлом Сергеевичем и передал телефон Виктории.

– А теперь, папа, я тебе вкратце объясню, почему Саша здесь, почему я его везу к бабушке, из какой больницы я его везу и каким образом он в эту больницу попал, ладно?

И она объяснила ему все про неприличное поведение его временных наемников. Реакция Павла Сергеевича, как она и ожидала, была ужасающей. Их немедленно найдут и привезут к нему, после чего они ответят за свою самостоятельность.

– Ну, пока, пап, до свидания. Через три часа я вернусь в город и позвоню тебе. Да-да, обязательно. Да, я поняла, ты уверен, что в самое ближайшее время эти бандиты будут у тебя в офисе, – она повторяла за папой все, что тот говорил, прежде всего, для Саши, чтобы ему потом не пересказывать. – Да, пап, чуть не забыла, они забрали его паспорт и деньги за работу на конкурсе. Что? – Она прикрыла трубку и, смеясь, шепнула Саше: – Он говорит… сам послушай, что он говорит!

Из трубки неслась чудовищная и затейливая брань человека, не понаслышке знакомого с изысканными оборотами лагерной речи. Из произносимых слов самыми безобидными были «хорьки вонючие», «псы смердящие», «я им покажу крысятничать», а также вполне парламентарное (в том смысле, что давно вошло в обиход нашего парламента) выражение – «не по понятиям живут». А кроме того, Саша услышал, что 15 тысяч теперь с них. Эта поэма уголовного экстаза длилась целую минуту, и Саша не без наслаждения внимал ей и готов был слушать еще и еще, но Вита прервала поток папиного негодования. Взяв трубку и сказав, что батарейки садятся, она еще раз попрощалась и подтвердила, что позвонит непременно через три часа.

– Все-таки и от папы нашего бывает польза, – обратилась Вита к сестре.

– Бывает, – согласилась Надя, – и часто. Он ведь по-своему нас любит, правда? Насколько способен… И помочь старается… Правда, тоже по-своему. Но он по-другому не умеет… И ты зря к нему так относишься, он все-таки наш папа.

Убеждать Виту сменить по отношению к папе гнев на милость сейчас было и не нужно. «Стихи вот тоже, – думала Вита, – про которые он узнал. Действительно, как умеет. Хотел ведь как лучше, чтобы дочка могла бы хоть прикоснуться к автору любимых стихотворений, и в придачу конкурс выиграть… Он ведь не знал, что из этого может получиться».

– Да я не так уж и ненавижу его, – сказала Вита, обращаясь скорее к Саше, чем к сестре. – Он ведь по натуре кто? Игрок. Самый что ни на есть отпетый игрок! 15 тысяч, думаешь, ему нужны? Ха! Он с потолка эту цифру взял, мог назвать пять, а мог и тридцать, ему все равно. Папу нашего не деньги интересуют, а многоходовые комбинации, – что с партнерами, что с дочерью. Только вот с дочерью он заигрался. Ему ведь раз плюнуть было купить на этом конкурсе всех с потрохами, чтобы я заняла там первое место, но ведь там же были другие девушки, фаворитки других деловых людей нашего, блин, региона. – Вита опять начала злиться. – Те тоже могли купить кого угодно, и их тоже надо было уважить. Чего портить отношения-то из-за всяких там красавиц, правильно?

Вита саркастично излагала свою версию расклада всего конкурса «Мисс Ижевск», в котором все места были распределены еще на пороге. Саша знал, что ее версия в принципе верна, но его поражало то, что в свои 18 лет девушка обладала таким взрослым и горьким знанием жизни, которое не убило в ней тем не менее ни восприимчивости к стихам, ни веры в любовь, ни готовности забыть себя во имя такой любви и даже не ждать взаимности. Сложнейшее, несовместимое, казалось бы, сочетание: с одной стороны, рассуждения умного, холодного, саркастичного человека, хоть и молодого, но давно разочаровавшегося во всяких там идеалах, а с другой – тонкая душа, слезы, искренность, способность непревзойденно краснеть, и тот момент, который Саша никогда не забудет – тогда в гостинице, когда она подставила свои пальцы под нож, лишь бы не писать пресловутое заявление. Пугало пока Сашу это сочетание, уж слишком непривычным было оно, потому-то он, видно, и не мог так сразу разобраться в своих чувствах. А Вита, между тем, заканчивала краткую характеристику своего отца:

– Ну он такой, что поделать. Нет у него такого органа чувств, который предупреждал бы: сюда нельзя, это бестактно или безвкусно, или же просто гадко. Ну нет, и все! Нельзя же упрекать человека в том, что у него, допустим, нет уха. Зато у папы вместо этого другой орган, который безошибочно указывает, что полезно, а что не полезно. Ну хватит про него, подъезжаем уже. Сережа, – обратилась она к водителю, – тебе не обязательно рассказывать Павлу Сергеевичу то, что ты здесь услышал, ты это понимаешь.

Водитель засмеялся.

– А я и не слышал ничего.

– Я на всякий случай тебе напоминаю, что водителей много, а дочерей – всего две. И в любом случае мы останемся, а ты…

– Да понял я, Вита, кончай, что я, совсем дурак, что ли? – ответил водитель, и машина остановилась перед бабушкиным домом.

Дом вызывающе контрастировал с деревенскими избами по соседству. Это был, собственно, не дом, а вполне современный коттедж, почти вилла. Бабушка, наверное, принципиально не желая подлаживаться под интерьер, стояла на пороге в резиновых сапогах и с тяпкой в руке. Вита сказала:

– Бабушка, познакомься, это Саша. Он у нас поживет дня два. Он – наш режиссер с конкурса… и мой друг, – добавила она, снова легко покраснев.

Бабушке, видно, ничего не надо было объяснять дополнительно, мудрая была у Виты бабушка. Поэтому она без лишних слов повела Сашу показывать его комнату. Потом сели за стол.

– А что с глазом-то у него, друга твоего? – только-то и спросила бабушка, на что получила неопределенный ответ, мол, хулиганы напали.

Подробности бабушке было знать совершенно незачем. Легкое сотрясение мозга, постельный режим, хорошее питание и свежий воздух – вот все, что рекомендовали врачи, и все это у бабушки есть. Обед более чем отвечал разделу «Хорошее питание», Олимпиада Юрьевна (так звали бабушку) тут показала подлинное кулинарное мастерство. Бабушка сказала, что так кудряво ее в деревне никто не величает, а зовут просто – баба Липа, и Саша порадовался такой сказочной звукописи и тому, с каким аппетитом он будет произносить два слова – «баба Липа».

– Баба Липа, – повторил он, с удовольствием перекатывая по горлу эти буквы, эти чудесные деревенские звуки, и засмеялся счастливо. О нем заботились, его любили, все, казалось, стало таким надежным и славным. «Теперь все будет хорошо», – подумал Саша.

Вита засобиралась обратно.

– Ты что же, не останешься? – удивилась бабушка.

– Я завтра приеду, – ответила Вита, – а может быть, даже сегодня попозже, совсем к вечеру, – добавила она, многозначительно взглянув при этом на Сашу.

– Я буду ждать, – отозвался Шурец, вложив в ответ максимум не только благодарности, но и другого, куда более интересного чувства.

Он попытался окрасить свой голос мужским магнетизмом, но в сочетании с забинтованным глазом и распухшим лицом это смотрелось почти комично. И хотя сил у него было сейчас, прямо скажем, немного, он твердо знал, что, если Вита вернется сегодня вечером, у него их хватит на непродолжительный и осторожный сеанс нежной страсти. Как в том анекдоте: «Ты что, тебе же после инфаркта нельзя. – Нет можно, но медленно».

Долгим взглядом одарила его Виктория за последние слова и попытку «магнетизма». Даже его побитой рожей она любовалась. Они вышли к машине. Стали прощаться. Вита поцеловала сестру в щечку, а затем Сашу в губы, задержав свой поцелуй несколько дольше, чем того требовали деревенские приличия. Саша пошатнулся, и не столько по причине сотрясения мозга, сколько от резкого импульса его богатого воображения. Как только он вообразил, что они с Витой будут делать этой ночью, может, даже на сеновале (интересно, тут есть сеновал?), вот тут-то его и качнуло.

– Все, я уезжаю, уезжаю, – промолвила Вита, наконец освобождаясь из Сашиных крепнущих объятий, – уезжа-а-ю, уезжа-а-ю, – мечтательно пропела она, – а то еще останусь, а надо… Сашенька, все, я поехала, значит, буду сегодня вечером, в крайнем случае завтра утром.

Она двинулась к машине, но ее остановил какой-то напряженно-звенящий голос сестры.

– А меня?

– Что тебя? – удивилась Вита. – Я же тебя поцеловала, простились уже.

– Нет, – упрямо и все так же напряженно отвечала сестра, – пусть он меня поцелует. Мне нужно. Только сегодня. Один раз. Потому что вы все забыли, у меня сегодня день рождения. Только пусть так целует, как тебя.

Она подошла к Саше, подставила губы и закрыла глаза. Саша оторопел. А Вита, не обратив внимания на странноватый для возраста сестры оттенок просьбы, бросилась к ней и стала обнимать со словами:

– Ой, Наденька, прости, я совсем забыла, но ведь сама знаешь, отчего.

– Знаю, из-за него, – Надя хмуро показала на растерянного Сашу, – вот потому-то я и хочу от него получить свой подарок. Взрослый! – снова подчеркнула она. – Чтобы я запомнила. – И снова, закрыв глаза, подошла к Саше.

Саша хоть всю жизнь и обожал импровизации, но все же не до такой степени. Он обескураженно посмотрел на Викторию, не зная, что делать в такой щекотливой ситуации. Виктория засмеялась, но как-то не совсем естественно.

– Ну целуй, что же ты. В день рождения отказывать нехорошо.

Саша аккуратно прикоснулся губами к губам Наденьки и вдруг почувствовал, что они приоткрылись, и ощутил на своих губах, подумав при этом: «Ни хрена себе!», ее детский язычок. Саша хотел отпрянуть, но девочка схватила его голову обеими руками и не отпускала. «Черт возьми! Так и педофилом недолго стать», – мысленно пошутил Саша и снова попытался освободиться. И тут ему Вита уже помогла. Отлепив руки сестры от Сашиной головы, Вита строго сказала:

– Ты что же это делаешь?

– Что? – озорно улыбаясь, спросила Надя.

– Да то! Ты где этому научилась?

– Ха! Что я, кино не смотрю, что ли? А вы все думаете, что я такая уж маленькая! – ликуя, выкрикнула она и тут же вприпрыжку, как ребенок, играющий в «классики», побежала в дом. И уже с порога засмеялась: – А я уже вовсе не ребенок! Вот!

И исчезла за дверями, шкодливо уворовав свой желанный подарок ко дню рождения и своим замечанием о кино еще раз подтвердив его тлетворное влияние на незрелую детскую психику. Слово «нимфетка», введенное писателем Набоковым в нашу добропорядочную жизнь, обрело в лице Наденьки прямую иллюстрацию к происходящему.

– Стой, Надюша, – крикнула баба Липа ей вслед. – Я-то тебе подарочек приготовила! – И, на ходу помахав рукой Виктории, двинулась вслед за младшей внучкой, которую, по всему, перестало устраивать положение младшей. Они остались опять вдвоем.

– Ну и дела! – сказала Вита. – Одной рукой куклу держит, другой мужчину обнимает. Приехали!

18-летняя Виктория сама не замечала, что говорит сейчас тоном бывшей ударницы первых пятилеток; мол, дожили! Вот, молодежь пошла. Целуются на улице. Да в наше время… Да разве при Сталине… и т. д. и т. п. Саша с ласковой усмешкой посмотрел на нее, и тут она, будто взглянув на себя со стороны, сама расхохоталась.

– Что это я, в самом деле? Девочка взрослеет. Мне ли останавливать. Однако, – полушутя продолжала она, – вы же тут одни останетесь, без меня. Мало ли…

– Мало ли что? – все так же улыбался Саша.

– Как тебе сказать… во всяком случае, она после этого финта с поцелуем заставляет меня ревновать.

– Ага! – сказал Саша, – ты меня еще к бабушке приревнуй. Езжай быстрее. И быстрей возвращайся.

– Ну теперь-то уж точно к вечеру. Вас тут с сестрой наедине оставлять нельзя, – Вита вновь посмотрела на Сашу так, что у него второй раз в жизни после случая с Виолеттой сердце провалилось куда-то вниз.

Потом Вита быстро села в машину, и, пока она не скрылась за поворотом, Саша все стоял, махал рукой вслед и думал: «Вита и Вета… Надо же, прямо индийский фильм какой-то «Зита и Гита». Как имена похожи, – думал Саша, – и какие разные». Он уже давно смирился с тем, что потерял Виолетту навсегда, лишь осталась саднящая заноза, которую она всадила тогда в его сердечную мышцу, да там и оставила. Другие девушки, бывало, оставляли там свои миокардические рубцы, кто больше, кто меньше, но они так или иначе заживали. А тут была заноза и, как следствие, нарыв. И тогда, в Севастополе, еще на лавочке, он почувствовал боль укола, и потом сердце будто встало.

А сейчас произошло необъяснимое: Виктория так посмотрела, что он вновь почувствовал тот же укол, и сердце снова на миг перестало биться. Только тут была одна существенная разница… Когда заноза вонзается, человек чувствует укол. Но точно такой же укол он чувствует, когда заноза вынимается! Вынимается из трудно доступного места, поэтому не им самим – он ведь так и не смог, – а другим человеком, в его случае – прекрасной молодой женщиной, которая, кажется, его очень любит… Неужели свободен! – все еще не верил в свою удачу Шурец. Нет, он не мог даже себе честно ответить на вопрос: полюбил ли он Викторию, но что она вытащила из него ту самую саднящую занозу – в этом уже не было сомнения. Он почувствовал вдруг, что теперь свободен от Виолетты. Впервые за все время он вспомнил сейчас о ней без всякой боли, даже без так называемой светлой печали, без сожаления.

Просто так вспомнил, как вспоминают, скажем, о давно прочитанной книге, спокойно, но мимолетно, и то потому, что понадобилось сравнить. Да уж, поистине «Вита» – жизнь, а «Вето» – нельзя!

– Во всяком случае – не стоит, не рекомендуется, – усмехнулся Саша про себя. – Особенно впечатлительным.

Так он и стоял посреди дороги, глядя вслед машине и имея наконец в сердце вакантное место, которое, возможно, займет уехавшая девушка. Саша не знал, да и не мог знать, что приключившаяся с ним история с Виолеттой закономерна и по их научно-колдовским меркам обоснована. После близости ведьме, как правило, мужчина уже не нужен, а он, наоборот, привязан.

Так Ветина мама держала Герасима Петровича, так сама Виолетта, невольно, правда, действовала на Диму-Таксиста, и на Гамлета, и на того же Герасима Петровича; и конечно, Саша Велихов тоже влип, как муха в клейкую ленту. Разрушить такую адскую зависимость может либо другая ведьма, либо обыкновенная женщина, – но только сильной любовью, порождающей столь же сильную энергетику, способную перекрыть энергетику прежней привязки.

Зная это, он бы по-другому оценил свою внезапно обретенную свободу и совсем другими глазами взглянул бы на красавицу Викторию.

Ему раскроют тайну, но значительно позже. А сейчас надо ли ему знать? Но нам такое знание не помешает, не так ли? А наш герой пусть идет в дом и соблюдает постельный режим. Пока ему достаточно и того, что, не успела Вита уехать, а он по ней уже заскучал. Хороший признак! Правильной дорогой идете, товарищ! Быть может, ваше любвеобильное сердце, испещренное шрамами от пережитого, сделает наконец безошибочный выбор. Будем надеяться… Будем! Мы верим в вас, Саша! Стихи сильнее! Добро победит! Да здравствует… впрочем, довольно…

Во всяком случае, с уверенностью можно констатировать, что Саша не просто проводил вечер. Он мечтал. О ней, разумеется, о ком же еще! Но мечты его не заходили дальше сегодняшнего вечера и ночи, в его дальнейшие планы девушка Виктория еще не вписывалась, короче – жениться пока не собирался. А вот о ночи, что и говорить, сильно мечтал. И ждал. Весь вечер ждал. Но она так и не приехала.

Глава 6,

в которой мы в последний раз встретимся с ижевскими спортсменами

Все это время Саша не только мечтал о животворных радостях с Викторией на сеновале. Ему в 12 часов ночи уже стало не до них. Тревога за нее овладела его мыслями. Он был уверен, что, если она твердо пообещала вернуться вечером, она бы непременно вернулась. Выходит, ей что-то очень сильно помешало. А что или кто мог ей помешать оказаться там, куда она сама стремилась, то есть – в объятиях Саши Велихова? Какая-нибудь случайность, автокатастрофа? Это в умозаключениях Саши было гораздо менее вероятным, чем вмешательство в их жизнь все тех же бандитов. Саша опасался наихудшего развития событий, и, как выяснилось, не напрасно.

Вита все же вернулась в деревню глухой ночью, скорее ранним утром, часа в четыре. Вернулась, чтобы успокоить его, показать, что ничего страшного не случилось, что она уже здесь. Вита отдавала себе отчет и в том, что у Саши были все основания беспокоиться не только о ней лично, но и о своей собственной судьбе: ведь, кроме нее, тут у Саши больше не осталось никого, кто бы мог ему помочь. Как же без нее он обойдется? Без нее у него ни денег, ни паспорта, ни билета. Без нее как он сможет вернуться домой в Москву? «Он небось волнуется прежде всего об этом, и он прав», – думала Вита со свойственным ей самоотречением. Неизвестно как укоренившаяся в ней привычка: даже не пытаться надеяться на что-то благоприятное для себя (из двух красок, предлагаемых на выбор, черной и белой, она на всякий случай выбирала черную, какую-нибудь гипотетическую пакость, а если оказывалась вдруг белая и пакости не было, что ж, хорошо, приятный сюрприз) до сей поры себя оправдывала и приносила пользу, никакая неприятность не была для нее неожиданной и не могла выбить из седла. Получалось так: разумный пессимизм как залог жизнестойкости был у нее чем-то вроде девиза. И сейчас она привычно предполагала худшее: уедет в Москву и забудет. Ну и пусть, ну и не надо, несколько прекрасных дней любви и приключений вполне довольно. Она и так их запомнит на всю жизнь. Надо уметь довольствоваться малым.

Но в глубине души, где-то там, с обратной стороны ее брони, с тыла предательская трещина разрушала непоколебимую доселе защиту Виктории, порождая в своих недрах опасную ржавчину оптимизма. Но трещина в данном случае образовалась правильно, ибо Саша волновался прежде всего не о паспорте и не о себе, а именно о ней, о Виктории, что, несомненно, знай она об этом, подтвердило бы обоснованность ее (трещины) появления и добавило бы ей оптимизма.

Она вернулась той ночью злой и веселой, осунувшейся, с синими кругами под глазами, но победившей. И Саша узнал следующее: бандиты сейчас в КПЗ, двое избиты омоновцами от всей души, а третий, самый главный, не только избит, но и валяется с тяжелым сотрясением мозга и, может быть, даже с проломленным черепом в той же больнице, где лежал Саша, только под охраной «человека с ружьем», и как только придет в себя, будет препровожден в подобающее ему место, на нары. У них у всех здоровье сейчас сильно пошатнулось и стало значительно хуже, чем у Саши. Ой, а Саша уже и повязку снял! Скоро он будет совсем красивый… как и раньше. Саша действительно снял на ночь повязку, потому что на глаз она вообще не влияла (в глазу – что с повязкой, что без – все равно двоилось), а была предназначена скорее всего для того, чтобы помочь побыстрее погаснуть разноцветному фонарю под ним. Да и врач говорил, что через день повязку снимут, так что было можно.

Вита нежно и участливо погладила Сашин синяк (красняк, зеленяк) и продолжила. Уже и допрос был, и она свидетельницей была, так что она в курсе всего. «Хорьки вонючие» (по исчерпывающему определению папы) добрались до палаты, из которой Саша исчез незадолго до их появления. В палате от остальных больных им совсем нетрудно было узнать, что к Саше приходила девушка и его куда-то увезла. Краткое описание девушки сводилось в основном к междометиям, мату и жестам, пока один из них не сказал, что ее видели по телевизору, на конкурсе красоты.

Где живет Виктория, спортсмены знали, так как в то самое утро, после их первого визита в Сашину гостиницу, они повезли ее не на экспертизу, а домой. В том, что экспертиза бессмысленна, а заявление она напишет позже, Виктории удалось их убедить, но они все равно пугали ее, провожая до самой квартиры. Да и сама идиотская идея об экспертизе родилась в их не отягощенных знаниями мозгах от чистого дилетантства: ну слышали где-то, что уголовное дело возбуждается после экспертизы и заявления, а что за экспертиза, на основании чего – представление было смутное.

Естественно, что после визита в больницу они помчались на квартиру Виктории, полагая, что она спрятала Сашу там, и намереваясь любыми средствами выжать из нее такое нужное им письменное заявление. Намерения были просты, как придорожный камень, – поскольку им уже стало понятно, что Вита их надула, что она целиком и полностью на стороне Саши, что Саша ей, стало быть, дорог, если она пошла даже на такую акцию, как выкрасть его из больницы прямо у них под носом. А если так, значит, надо на ее глазах бить Сашу, пока она заявление не напишет. Но достаточно даже пригрозить, что будут бить, она вряд ли захочет, чтобы Сашу калечили и дальше. И, разумеется, напишет как миленькая, куда она денется.

Даже ход их мыслей был известен Виктории, когда она с отвращением глядела в дежурной части милиции на вконец деморализованных Жору и Витька, у которых в самом начале допроса начался прямо-таки словесный понос, и они, пуская слюни и перебивая друг друга, рассказывали все, вплоть до мелких ненужных подробностей, и валили это «все» на главаря, поскольку его, на их счастье, тут не было. Наибольший страх у них вызывала не милиция, а Павел Сергеевич, сидящий рядом с Витой. В глазах Павла Сергеевича они читали только одно недвусмысленное обещание: им больше не жить. Даже на зоне, куда они вскоре отправятся. И не из-за их самовольного рэкета, а из-за другого, того что Павел Сергеевич им нипочем не простит, а именно – дочь! Поэтому они рассказывали не столько следователю, сколько ему, лебезя, унижаясь, прося прощения и топя с головой своего предводителя. Папа Виктории в белом костюме, черной рубашке и белом галстуке, закинув ногу на ногу и покачивая черным лакированным ботинком, был похож на Аль Капоне в его лучшие годы. Он был также невозмутим, спокоен и беспощаден. Да и было за что.

Намерения бандитов застукать влюбленную пару на квартире Виты были остановлены вначале запертой дверью. Но поскольку двери любых конструкций для них препятствием не были, они в квартиру проникли, но «голубков» не нашли. Кстати, умение главаря открывать разные двери без ключей объяснили все те же, не перестававшие непристойно колоться Жора и Витек. Оказывается, за ним были и несколько нераскрытых квартирных краж, что следователь с видимым удовольствием занес в протокол. У них хватило ума не смешивать друг с другом два различных уголовных жанра: рэкет и воровство, поэтому они ничего в квартире Виктории не взяли, но, посовещавшись, решили в своем привычном стиле, как и с Сашей в гостинице, хозяйку тут подождать. Зачем рыскать по городу, искать, когда можно расположиться комфортно, а она рано или поздно появится. Зачем изобретать что-то новое, когда испытанный прием так хорошо действует, когда так приятно шокировать своим присутствием ничего не подозревающего клиента, видеть его испуг, растерянность и по горячим следам надавить. У них уже не было сомнений в том, что Вита, переставшая в одночасье быть «Кирей», не стала прятать Сашу в своей квартире, поскольку адрес им известен, а увезла его куда-то. Но сама-то она непременно появится: вся одежда тут, опять же щетка зубная, косметика, словом, не может она не заглянуть в свое однокомнатное гнездышко, подаренное год назад папой, а там-то ее и ждут. И всего-то к ней два вопроса: где клиент и где заявление? А если напишет заявление сразу, они миролюбиво уйдут.

Вита явилась через три часа ожидания. В 8 часов вечера. Она открыла ключом дверь, вошла и включила свет. «Сюрприз», – сказал главарь. Она было бросилась назад, но Витек уже успел встать у двери. Как раз в это время папа ждал ее звонка. Звонка не последовало. Вита ведь почему вернулась в город, а не осталась в деревне с Сашей, чтобы переждать события? Потому что она поехала на войну! Она хотела окончательно разобраться с бандой при помощи папы и добыть обратно и Сашин паспорт, и Сашины деньги, только по своему обыкновению решила не посвящать Сашу в свои планы, а сделать все сама. Да и чем Саша сейчас мог бы помочь? Ей бы сразу к папе отправиться, а она решила заехать домой переодеться и из дома отцу позвонить. Самостоятельные действия завели ее прямо в лапы ожидающей тройки.

Павел Сергеевич в это время уже изрядно нервничал. Он знал свою дочь как человека обязательного, и если она пообещала позвонить ровно через три часа, значит позвонит, а прошло уже 3 часа 30 минут. Еще больше Павла Сергеевича тревожило то обстоятельство, что, несмотря на всеобщие усилия его подчиненных, охраны и на содействии милиции – никого из «спортсменов» за истекшие три часа так и не нашли. Не было такого секрета или адреса, или преступления в городе, о котором Павел Сергеевич не узнал бы через 15 минут, если бы только захотел. А самостийные рэкетиры куда-то пропали. Но разве мог он предположить, что последние полчаса они вместе с его дочерью находятся в ее квартире, что спрятанное, как всегда, труднее всего найти на самом видном месте, ибо это «самое видное место» приходит в голову в самую последнюю очередь. Разве он мог представить себе, что Вита не может ему позвонить из дома, поскольку ребятки-спортсмены зашли настолько далеко, обнаглели настолько, что посмели взять его дочь в заложницы, да еще в подаренной им квартире.

«Спортсменами» до сих пор ребята именовались весьма условно, но выяснилось, что основания для этого были вполне реальными. Оказалось, что все они занимаются в школе карате и что их не трое, а минимум десяток. Оказалось, что уже год, как приветливый паренек, недоучка из Института культуры, сколотил свою группировку, которая занималась мелкими, уголовно-наказуемыми делами, но стремилась к большему. Секция карате и, выражаясь языком советских газет, – «жажда легкой наживы» – сплотили их. Основными принципами группировки стали беспредел и крутизна в том смысле, что они не должны останавливаться ни перед чем и ничто их не испугает, что им сам черт не брат. Им хотелось обрести независимость и добиться того, чтобы их в городе все боялись. Только вот первая проба сил, первый же тест на способность действовать самостоятельно; дебют, так сказать, на опасной ниве суверенного, то бишь независимого рэкета у них не получился. Занимались Сашиным «делом» втроем, не привлекая остальных, но слишком высоко замахнулись. Применять насилие к дочери такого авторитета, каким был Павел Сергеевич, было первой, а также последней ошибкой возомнивших о себе невесть что дебютантов. Наехав на Сашу по поручению Павла Сергеевича (а он рекомендовал наехать мягко, лишь намекая на возможные последствия), они уже тогда не послушались его и перегнули палку. А затем и вовсе взяли по лопате и принялись рыть себе могилы тем, что проявили непослушание и дальше, не удовлетворившись выплаченным папой гонораром, а позднее тем, что решили пойти ва-банк, используя его дочь как козырную карту в своей безнадежно испорченной игре. Жадность сгубила дилетантов.

А они были дилетантами по определению. И до черного пояса им всем было далеко, и крутизна их была почерпнута из видака, и были они не подлинными бандитами, а игравшими роли бандитов, не свои роли. И главарь их, исполнявший роль авторитета, был по сути книжным мальчиком, недоучившимся в Московском институте культуры и почерпнувшим способ поведения и своеобразность речи не на зоне, а из прочитанных детективов, а также из соответствующих фильмов. И сопровождавшие его лица, игравшие роли «законных пацанов», были обыкновенными салагами, едва закончившими школу для трудновоспитуемых подростков. А окажутся в результате именно там, среди тех, кого играли. И петушком вместо Саши чуть не станет их приветливый идеолог. Его спасет лишь то, что в Институте культуры он научился играть на гитаре и недурно исполнял песни Высоцкого, Новикова и Трофима. И в описываемом эпизоде они повели себя, как опереточные гангстеры. Образец для подражания у всех отморозков был, по сути, один. Что у тех, во главе с Димой-Таксистом в случае с Виолеттой, что у этих ижевских – с Викторией. Все опять-таки напоминало какую-то пошлую пародию на фильмы Голливуда класса «Б». У них финал фильма обязательно происходил на каком-нибудь заброшенном заводе или стройке, или же по-другому – на работающем заводе, но на месте решающей сцены почему-то не видно ни одного трудящегося, хотя какие-то агрегаты шевелятся, какие-то поршни двигаются на наших глазах. Там-то и происходит, как правило, финальная схватка между героем и злодеем.

За неимением завода наши доморощенные гангстеры повезли Виту в какой-то барак или гараж на окраине города. Они не могли долго оставаться в ее квартире, понимая, что Павел Сергеевич сложа руки сидеть не будет. А она им уже сказала, что папа знает об их действиях и намерениях и что горячо не одобряет их поведения. Более того, она сказала им без всякой осторожности, что их ждет, когда папа их поймает. А кроме того, сказала, что нипочем не признается, где Саша, и никакого заявления не напишет. Другими словами – сожгла все мосты для отступления. Они, естественно, взбесились. Но отступать им уже было некуда, их мосты тоже были сожжены. Дотла. Они уже понимали, что, оказывая давление на его дочь, они вступили на тропу войны с Павлом Сергеевичем. И что же в таком случае? Поворачивать поздно. Ва-банк, так ва-банк! И они сделали последний, роковой для себя шаг – повезли Виту в гараж. Связанную, все с тем же пластырем из кино, заклеившим ее восхитительные губы, совершенно не привыкшие к такому скверному обращению.

Продолжение шло все в том же жанре пародии на кровавые видеоистории. По пути они поведали Виктории о том, что привезут ее в одно место и там будут делать ей немножко больно, пока она не признается, где Саша, и не напишет что нужно. Дилетанты не знали, что номер их машины уже известен всем постам ГИБДД, что за ними идет настоящая охота и уже несколько машин с людьми из подобающих случаю подразделений ведут их по их последнему маршруту. И, наконец, развязка, по-прежнему банальная до оскомины и потому почти смешная. Они подъехали к гаражу и даже успели в него войти. Вскоре подъехал автобус с ОМОНом, и его бойцы, не дожидаясь особой команды, туда ворвались. Дальше все шло по схеме, виденной всеми в кино тысячу раз.

В голливудской продукции финал строится так: злодей, обхватив девушку, любезную сердцу героя, сзади за шею и приставив к ее горлу нож (или же – к голове пистолет), берет ее в заложницы. Герой, целясь в злодея из своего оружия, непременно кричит одну из двух фраз – либо: «Брось пистолет» (или нож), либо: «Отпусти ее», либо обе фразы вместе, наперед зная, что злодей не выполнит ни одну из этих категоричных просьб. Злодей, в свою очередь, не остается в долгу и тоже кричит одну из двух фраз (их тоже две, как и у его оппонента). Первая: это все то же – «брось пистолет», а вторая – «я убью ее» (или опять же – обе вместе). Он тоже знает наперед, что никого не убьет, мало того, мы, зрители, тоже это знаем. Но герой, испугавшись за жизнь героини, бережет ее и аккуратно кладет свой пистолет на пол (или отбрасывает). Затем злодей, все так же удерживая девушку, кричит: «Толкни его (в смысле – пистолет) ко мне». Герой толкает. И в тот момент, когда злодей, одной рукой придерживая шею девушки, другой пытается поднять пистолет героя, его собственное оружие оказывается выбитым из рук, и начинается последний, судьбоносный кикбоксинг между добром и злом. Еще бывает, что герой-лопух, оставшись безоружным, оказывается под прицелом злодея, и тот, не забыв подчеркнуть герою, что он все-таки лопух, стреляет в него. Но выясняется, что у него как раз к этому моменту кончились все патроны, или же у его пистолета как раз к месту – осечка, и тогда все равно начинается продолжительная драка в покинутом рабочими цехе между работающим поршнем и электропилой. В течение поединка злодей долго мордует героя, но мы знаем все равно – кто победит. Именно кровь злодея брызнет из-под электропилы, на которую герой исхитрится толкнуть злодея.

В нашем случае все было быстрее, грубее и проще. Как только злодей (он же центрфорвард известной нам тройки) увидел и услышал, кто это так внезапно нарушил их интимное собеседование с Викторией, он, как и следовало ожидать, схватил мгновенно ее за шею и приставил к горлу лезвие.

В этом месте рассказа Викторию затрясло, будто она вновь пережила ту мерзкую минуту, когда нож больно колол ее где-то в области сонной артерии. Только сейчас она осознала всю опасность того момента. И Саша – тоже, поэтому он, ни слова не говоря, обнял Виту и так держал долго. Слов было не нужно, он и так понимал, что ей довелось из-за него пережить и сколько мужества надо было иметь, чтобы отказаться от требований ополоумевших каратистов.

Итак, бойцы ОМОНа двигались потихоньку на главаря, беря его незаметно в кольцо. Он отступал и, отступая, кричал все то же:

– Не подходи! Я убью ее! Вы слышали! Я убью ее!

Остальных двоих уже положили резкими подсечками на пол, мордами вниз. Они стояли ближе главаря к дверям гаража и почти моментально были опрокинуты на пол, при этом по-детски крича:

– Больно, вы че!

Красивые серебристые браслеты украшали вывернутые назад руки обладателей низшего дана карате – до. Карате после – так и хотелось сказать, глядя теперь на их распростертые на грязном полу спортивные тела. Главарь тем временем продолжал орать и про «убью», и про «дайте вертолет», и «чтоб машину к дверям», и «чтоб ментов не было за нами», сам толком не соображая, чего хочет – машину или вертолет, или машину к вертолету; и еще что-то орал про 100 тысяч долларов, и что «папаша, падаль, свою дочку больше не увидит, если не будет того, что он хочет» – словом, весь дежурный набор киношного негодяя. И так он продолжал орать, пока его не отвлекли переговорами якобы с целью обсудить его условия, а в это самое время незаметно обошедший его сзади омоновец элементарно двинул его прикладом по башке. Он даже не встал спиной к стене, чтобы к нему не могли незаметно подойти сзади. Он и тут проявил себя любителем. Он так и осел мешком к ногам Виктории. Она была свободна. Все длилось три минуты и кончилось быстро и просто.

Всех троих обыскали и повезли в милицию. А там уже ждал Павел Сергеевич, подробно информированный о ходе операции и жалевший только лишь об одном: что они попали сначала не к нему, а сразу в милицию. Ему и его секьюрити нестерпимо хотелось побеседовать по-свойски с этой группой. Но что поделаешь, милиция была задействована с самого начала, и теперь уже миновать дежурную часть было нельзя. «Ну что ж, может, и не стоит о них руки марать, – рассудил Павел Сергеевич, – все равно они сядут, а уж там о них позаботятся». Забегая вперед, скажем, что папа – то ли сам остыл, то ли Вита попросила, – но троих незадачливых рэкетиров на зоне не зарезали, как свиней, однако по просьбе папы хорошо поучили. Причиной помилования явилось еще и то, что они, уже сидя в КПЗ, ухитрились отдать папе 15 тысяч, которые тот с них потребовал. Деньги вместе с робкими извинениями принесли оставшиеся на свободе члены группы.

Итак, Павел Сергеевич ждал в милиции, и Вита сразу напомнила ему про Сашин паспорт и деньги. В милиции настолько лояльно и уважительно относились к Павлу Сергеевичу, что уступили ему в его незаконной в общем-то просьбе: чтобы его люди съездили на квартиру главаря и обыскали ее. Он все объяснил сыщикам про паспорт дочкиного друга, не упоминая про деньги (иначе могли бы и не разрешить, могли бы изъявить понятное желание – найти все сами). И надо же! Через час, пока шел допрос тех двоих, пока Вита давала свидетельские показания, люди Павла Сергеевича приехали. Они нашли все, что нужно было Виктории. Из денег в конверте кое-что было уже взято, но это – мелочи, пустяки по сравнению с общей «викторией» – победой. Ни пережитый стресс, ни разумное предложение папы переночевать у него не смогли остановить отважную девушку. Она попросила у папы машину и помчалась в деревню, чтобы Сашу успокоить и обрадовать.

– И вот я здесь, – закончила Вита свой рассказ.

Всю последнюю часть повествования Вита опустила, чтобы паспорт и утерянный было гонорар, возвращаемые Саше, стали самой приятной частью финала. Теперь пришло время Сашу обрадовать, как она думала, на все 100 %.

– Да, а что ж ты про паспорт свой не спрашиваешь? Не интересует? Вот, – Вита победно вытащила из сумочки паспорт и конверт, – и паспорт твой, и деньги.

Но Саша даже не посмотрел на них. Он смотрел на Виту.

– Знаешь, – сказал он, – а я даже ни разу не вспомнил о паспорте. Я о тебе беспокоился. Весь вчерашний вечер и полночи.

Душа девушки запела. Подарок был преподнесен ей самой. Не надо даже догадываться, каков был остаток ночи! «Ночи, полной ласки и огня» – как поется в одном цыганском романсе. И вторая их ночь была не хуже, а лучше первой. Но все рано или поздно кончается, и наступило утро, и они проснулись, и надо было, как это ни печально, отправлять Сашу в Москву – лечить глаз, и предстояло прощание, и хорошо бы, если бы оно оказалось легким.

Глава 7,

в которой мы с Викторией проводим Сашу домой

Самим ехать в аэропорт, брать Саше билет, провожать его в одиночку Вита не рискнула: она ведь уже знала, что конкретных пацанов было не трое, а больше, и мало ли что им может прийти в головы, поэтому следовало подстраховаться. Очередная помощь папы была бы тут нелишней. Вот они и поехали перво-наперво в папин офис. После вчерашнего инцидента Вита почти простила Павлу Сергеевичу все его предыдущие грехи. Ведь это он в конце концов практически спас Виту от намерений пацанов «делать ей немножко больно», как изящно выразился главный спортсмен, и, быть может, даже от надругательства, а Сашу спас от реальной физической расправы, тем самым компенсировав частично ту мерзость, которую сам же и учинил.

Кающемуся напропалую Жоре разрешили (только ради Павла Сергеевича) один раз позвонить из милиции. И на следующее же утро в офис Павла Сергеевича были оперативно доставлены деньги, те самые 15 тысяч, из-за которых «крутые пацаны» и погорели. Сейчас они были готовы на все, лишь бы только спастись от карающей десницы всемогущего папы. Когда Саша с Витой приехали, папа, широко улыбаясь, чуть ли не с порога протянул Саше пухлый пакет и сказал:

– Это вам. За моральный ущерб.

– А за физический? – криво усмехнувшись, спросил Саша, не забывший – кому он обязан своими приключениями в Ижевске.

– Тут и за физический, – успокоил Павел Сергеевич, но в глазах его появился привычный ледяной блеск. – Тут 10 тысяч, – и значительно добавил, – условных единиц…

Папа не всякому предлагал мир и дружбу и привык, чтобы это ценили, а парень еще тут кобенится. Саша все стоял и не брал протянутый пакет с деньгами. Тогда папа, дружески обняв его и похлопывая по спине, примирительно и вместе с тем совершенно некстати сказал:

– Ну-ну… Хватит сердиться. Кто старое помянет, тому глаз вон, да?

И тут взгляд его как раз наткнулся на заплывшее Сашино око, покрытое к тому же неподобающим ему сине-красным колером. Саша перехватил папин взгляд и сказал:

– Вот-вот, это вы правильно заметили, насчет «глаз – вон».

– Так не «вон» же, – засмеялся папа, – вылечим! Сейчас позвоню в Москву другу, и завтра же в институте глазных болезней вами займутся. – И, не откладывая намеченное в долгий ящик, Павел Сергеевич нажал на кнопку селектора и скомандовал секретарше: – Клавочка, соедини меня с Москвой, с Борисенко. Давай, жду.

Медицинскую помощь Саша от него принял, но от денег все равно гордо отказался. Вита с горячим одобрением смотрела на возлюбленного, любуясь тем благородным достоинством, с которым Саша отверг такую внушительную сумму. Когда Павел Сергеевич попытался настаивать, она сказала:

– Папа, перестань, мы все равно эти деньги не возьмем, – она опять трогательно смутилась и уточнила: – Он не возьмет. Ты лучше купи ему билет в Москву в бизнес-класс и доплати то, что эти подонки истратили из его гонорара.

– Не вопрос, – ответил Павел Сергеевич, и пока пили кофе, принесенный секретаршей Клавой, пока договаривались с влиятельным в медицинских кругах Борисенко о завтрашнем обследовании Саши в глазной клинике лучшими врачами, билет на ближайший рейс был заказан и уже через час Саше нужно было быть в аэропорту на регистрации. Суховато, но уже без враждебности Саша попрощался с папой, и они с Викторией тронулись в аэропорт.

Ну, что, друзья мои, сказать про ижевский аэропорт и прощание. Грустно все это, хотя намерение проститься легко и беспечально было. Прощание, пусть даже ненадолго – скверная штука, так как люди не знают, как правило, что сказать перед тем, как уйти. Просятся на язык дежурные ласковые слова, но каждый понимает: не то, не так, все это нечестно и мало, что всякая фраза сейчас – лишь плод природного оптимизма, который протестует против грусти вообще и минорного расставания, в частности.

– Ну пока («пока», это, стало быть, не насовсем).

– Пока.

– Скоро увидимся, – говорил Саша, будучи не вполне уверенным в том, что говорит. Оттого и было ему почти стыдно.

– Конечно. А как же, – отвечала Вита с улыбкой понимания.

– Нет, правда, ты ведь приедешь ко мне в Москву?

– Саша, милый, не суетись, не надо. Ты лечись там спокойно, выздоравливай… А потом разберись в себе… И только потом приглашай… Или не приглашай…

– А чего мне разбираться-то? Я и сейчас уверен, что скоро захочу тебя увидеть, позвонить.

– А я – нет. Москва, знаешь, что с людьми делает. Засосет, закрутит снова. И может так получиться…

– Да что может получиться! – слишком горячо возражал Шурец. – Я знаю, что есть! Сейчас есть. То, что я сейчас чувствую…

– Благодарность, – с не слишком веселым лукавством произнесла королева ижевской красоты, обнаруживая при этом нетипичные среди молодежи в этих краях – ум и интуицию.

Ну, скажите, чего еще было надо нашему герою? Чего?! Влюбленная в него красавица, верный самоотверженный человек, понимающий к тому же его стихи, да еще и умница! А еще, невзирая на всепобедительную красоту, обаяние и даже умеренную свободу поведения в постели, – стопроцентно порядочная девушка, не разучившаяся смущаться и краснеть! Ну чего еще надо-то?!

А Саша стоял, не зная, что сказать и как уйти на паспортный контроль легко и без мокрого снега на сердце. Он, в сущности, уже весь был там, в Москве, его ждали дом и друзья, которым он сегодня же за бутылкой-другой расскажет о своих приключениях в Ижевске, расскажет так, как он умеет рассказывать. Он уже предвкушал, как они будут ахать, и смеяться, и сопереживать рассказу. Все! Уже быстрее бы взлететь и прилететь! И проститься бы побыстрее, но участливо. А как? И тут Вита ему опять помогла.

– Иди, Саша, – поторопила она, – уже три раза посадку объявляли.

Она сказала это просто, так, как он и хотел, и даже чуть-чуть подтолкнула его в сторону паспортного контроля, после которого человек не принадлежит уже никому, в том числе и себе, а только Аэрофлоту или там каким-нибудь «Внуковским авиалиниям». Обслуживающий персонал небесных трасс в виде двух хмурых теток в темно-синей форме с золотыми крылышками на массивных грудях, неуместно для их работы напоминающих о силе гравитации; с тяжелым, весьма далеким от ангельского терпением ожидали, когда же наконец пассажир покончит со своей лирикой и перестанет задерживать посадку. И тут вдруг Саша, уже было двинувшийся в сторону теток, обернулся и задал типичнейший для всех мужчин и уникальный по своей глупости и непродуктивности вопрос:

– Вита, а кто у тебя был до меня? Ну в смысле – много мужчин?

Саша и сам был смущен своим вопросом, но в том, что он именно его выбрал для последнего прощального аккорда, была своя логика. Зная, что он у Виты был не первым мужчиной, ему хотелось (и это казалось важным) именно сейчас выяснить – далеко ли не первым? Заводилась ли она лично от него во время их близости или же это следствие приобретенного ею в процессе познания мужчин сексуального аппетита? О переплетенном ею сборнике лирических произведений поэта Велихова он сейчас забыл или же не хотел вспоминать, потому что уже разуверился в том, что стихи способны воздействовать на девушку так, что она забудет себя и станет любить автора самоотреченно, обреченно и долго. Скорее всего не верил уже Саша в такое, слишком много разочарований у него было по этому поводу. Привлечь стихами девушку – да, не так уж и сложно, но вот удержать – вряд ли. Вита как раз и являла собой пример той самой бескорыстной любви, в которую Саша отказывался сейчас верить, опасаясь очередного поражения.

– До тебя один, – ответила она твердо и сразу.

Саша глянул на ее лицо и шею. Они не покраснели. Саше пришлось поверить: опасения рушились, и некоторый зазор, оставленный для размышлений, на глазах стирался.

– Один? – растерянно переспросил он.

– Да, один, еще в школе, в прошлом году. Казалось, что любила, – предупредила она следующий вопрос, потому что он уже в самом деле опаздывал. – Если тебе интересно, потом как-нибудь расскажу. – Этими словами она словно сама обещала встречу и облегчала Саше момент расставания. Оставались формальности, а они всегда легче.

– Да, подожди, – вспомнил он, – а телефон твой? Давай я быстро запишу.

– Молодой человек, вы всех задерживаете, – молвила одна из предполетных дам у контроля, и грудь ее с лежащими на ней горизонтально золотыми крылышками сурово качнулась в сторону Саши.

– Извините, один момент, уже иду, – заспешил Саша и стал открывать сумку в поисках блокнота и ручки.

– Не надо, – накрыла Вита его руку своей. – Не надо ничего записывать. Адрес у тебя в кармане. Я положила. Если ты по-настоящему захочешь, ты приедешь… Но только, если по-настоящему… Пожалуйста, не обманывай меня, ладно, – почти жалобно попросила она. – И мне не давай ни телефона, ни адреса, а то вдруг не выдержу, возьму и приеду, что ты тогда со мной делать будешь? – говорила она, старательно улыбаясь губами и глазами из-под волос цвета меда или янтаря. – Ну все, счастливо, – сказала она и, вдруг по-детски всхлипнув, перекрестила его.

Саша хотел еще что-то сказать, но, видно, подумал, что слова опять будут меньше и хуже того, что хочется, поэтому только посмотрел и пошел.

– Не оборачивайся только, – крикнула ему вслед Вита и осталась на месте, глядя на растворяющуюся среди людей Сашину фигуру и втайне надеясь, что он все-таки ее не послушает и обернется. Даже загадала: если обернется, значит, они простились не навсегда. А он все шел в другой зал, где его уже не будет видно, все шел и все не оборачивался. Вита заплакала. Потом все же пошла на улицу, к той части ограды, из-за которой было видно летное поле и автобус, который повезет пассажиров к трапу. Автобус стоял почти пустой, и ждали, наверное, только последнего недисциплинированного пассажира, Сашу. Минут через пять появился он, бегущий к автобусу в распахнутой куртке. И опять, на что-то еще надеясь, и всею собой крича ему вслед «до свидания», а не «прощай», она увидела, что перед самой ступенькой в автобус он вдруг встал, как будто наткнулся на невидимую стену, как будто услышал ее, обернулся и завертел головой в поисках чего-то или кого-то. Да кого же еще, боже правый, если не ее! И она изо всех сил крикнула из-за забора: «Са-ша-а!», и отчаянно замахала руками. Он не слышал, но будто услышал. И увидел. Улыбка вспыхнула на его побитом лице, и он тоже замахал руками, но боль в ребрах, по-видимому, этот порыв остудила, и он стал посылать Виктории воздушные поцелуи, пока еще одна предполетная дама почти пинками не загнала его в автобус.

«Не послушал, обернулся», – счастливо подумала Вита.

«Какая все-таки девчонка потрясающая», – думал Саша, глядя в иллюминатор выруливающего уже на взлетную полосу самолета – на стройную одинокую фигурку, застывшую за оградой. И когда самолет взлетал, она все еще стояла там и махала рукой. А в это время Саша доставал из сумки газету «Московские новости», приобретенную в аэропорту. Москва становилась все ближе, а город Ижевск со всеми его приключениями – все дальше.

Глава 8

Фатальная встреча

Ну-с! Теперь остается только снова перенестись в другой аэропорт – Шереметьево-2, но спустя три месяца после того, как Саша Велихов покинул аэропорт ижевский. Если помните, мы расстались с Виолеттой, Сашей и сопровождающими их лицами именно в аэропорту Шереметьево, когда в нем случилась вторая историческая встреча наших героев. В самом начале этой встречи мы и привстали, чтобы поведать вам о некоторых изгибах жизненного пути поэта. Такая не слишком большая, а если и большая, то все же динамичная экскурсия по местам его побед и поражений позволила нам убедиться в том, что наш герой, так же, как и оставленная на время героиня, жил непростой, а временами даже авантюрной жизнью, полной опасностей, неожиданных крутых виражей и рискованных решений.

Казалось бы, параллельные линии жизни Саши и Виолетты больше никогда не пересекутся, но получилось иначе… Фатальный зов судьбы, ее трубный глас раздался под сводами аэропорта Шереметьево-2. Виолетту, без тени грусти или сожаления простившуюся с Сашей тогда в корабельной каюте на рассвете; Виолетту, с тех пор почти никогда Сашу не вспоминавшую, а если и вспоминавшую, то лишь потому, что с ним была связана первая приятная близость с мужчиной; Виолетту, готовую улететь сейчас в совершенно другую жизнь, – саму удивило, насколько она обрадовалась, увидев его так неожиданно. И она, расталкивая очередь и поддаваясь естественному порыву, бросилась к нему, не забыв, конечно, оглянуться и посмотреть, где Гамлет, так как обижать спонсора в решающий момент спонсирования – не только свинство, но и глупость. Она и не собиралась обижать, она собиралась даже познакомить, но после… после встречи… Пока она бежала к Саше, который еще не успел ее увидеть, в ее голове зарождалась одна невообразимо шальная идея, впрочем, вполне в духе ее колдовской натуры.

Прелестные, но стандартные девушки, окружавшие Сашу, были топ-моделями. Каждая из них отдельно, помещенная в другую, чуждую среду, допустим, в прядильный цех или на молочную ферму, или в группу, собирающую картофель, – представляла бы собой красивый необычный цветок, но собранные вместе в единый букет, они явно теряли индивидуальность, то есть – персональные признаки их, и только их красоты.

Вот такие девушки и окружали сейчас Сашу. Надо же! Костюм так и не сменил! – успела на бегу отметить Виолетта. – Он был все в том же белом костюме, в котором блистал год назад в Севастополе на теплоходе, в их с Виолеттой единственные, встречально-прощальные вечер-ночь-утро, и который сейчас, в эту вторую встречу, приобретал почти знаковый смысл. Ветина шальная идея при виде столь знакомого костюма теперь завладела ею полностью. Костюм из прошлого казался сейчас близким для нее по сути, то есть мистическим подтверждением того, что все получится. Будто порыв ветра налетел на Сашину группу. Они все обернулись, и тут… Саша увидел ее, свою «колдунью»..

В свое время французский фильм с аналогичным названием произвел такое мощное воздействие на одного русского поэта, что он был заочно влюблен в героиню несколько лет, он не смел о ней мечтать и тем не менее – мечтал! Когда же его слава сравнялась с ее и даже превысила ее (по крайней мере на территории СССР), и когда она как-то раз приехала в Москву по своим делам, кажется, на кинофестиваль, – он свой шанс не упустил. Его эфемерная мечта обернулась в конечном счете реальным звездным браком. И хорошо, и пускай!.. Никакой опасности в данном случае для того поэта не было: не надо забывать, что та была всего лишь актрисой, играющей колдунью, в то время, как наша героиня Виолетта была ею по-настоящему, по факту рождения, а это, разумеется, представляло самую серьезную опасность и для мужчин, и для женщин-соперниц. И если бы только это! Если бы колдунья была еще страшненькой, хромой, пучеглазой карлицей, то ладно, можно было бы все отнести к колдовским чарам и только. Но тут ведь была еще и внешность, да такая, что колдовские гены могли позволить себе продолжительные каникулы, лет этак до сорока…

Саша увидел ее и словно получил сильнейший удар в то самое место, которое лишь совсем недавно перестало болеть благодаря чудесной и доброй девушке из города Ижевска. Разящая красота Виолетты, особенно заметная на фоне рекламных шаблонов, окружавших Сашу, второй раз попала в цель. Она бежала к нему, широко раскрыв руки для объятий, будто встретила наконец-то родного и любимого человека после долгой разлуки. Разлука действительно была долгой, это правда, но вот что касается родных и по-настоящему любимых – таких у Виолетты не было никогда. Просто она желала брать от жизни все. Получать, а не тратить, а любить – это значит и тратить, а зачем? Брать нужно все, особенно подвернувшееся в виде случайности. И сегодняшнюю «случайность» тоже следовало взять, и незамедлительно.

Облик Виолетты и ее чары действовали на большинство мужчин страшно, на некоторых даже паралитически, но у Саши был случай особый. Романтик Саша с детства обожал кинозвезд, вызывающих в нем именно романтический отклик. «Римские каникулы» с Одри Хепберн и Грегори Пеком в главных ролях долгое время был его любимым фильмом. А все потому, что там была невозможность соединения двух сердец, бьющихся в унисон. Да как же! – вопило все его существо. – Ну почему принцесса не может выйти замуж за простого журналиста? Протокол? К черту протокол! Но прощальная улыбка Одри Хепберн наполняла душу красивой тоской, а воображение – поисками выхода для героев из безвыходной ситуации, и не давала спать по ночам. Ведь все кончилось хорошо, например, в сказке «Принцесса и свинопас». Ну так это в сказке! А «Римские каникулы» не сказка? Сказки обязаны заканчиваться хорошо! На то они и сказки! В жизни-то – все иначе. Попытки принцессы Дианы нарушать дворцовый этикет вон к чему привели… Хотя, с другой стороны, принц Монако, плюнув на все условности, женился-таки на киноактрисе, а у нас в России – так еще серьезнее. Внук Николая I, великий князь Михаил Михайлович, сознательно потеряв все шансы на престол, женился ведь на внучке Пушкина, Софье, несмотря на разницу в общественном положении! Победила любовь! Престолы, понимаете, из-за нее шатались! А тут!.. И Саша, стесняясь самого себя, плакал в финале фильма всякий раз, когда его пересматривал. А эта ее улыбка! Боже! Да и вся она сама! Легкая, веселая, а если грустная, то все равно легкая. Воздушное существо, живое воплощение грации и гармонии. И когда Саша засыпал в слезах умиления и восторга, эта небесная улыбка Одри Хепберн оставалась с ним всю ночь, она снилась и рождала фантазии, а они, в свою очередь, приводили к стихам. Юные грезы о счастье, о том, что все еще будет… А вдруг… Он возьмет и станет знаменитым и поедет в Америку, а там, на приеме в честь дня рождения… ну кого-нибудь, он ее встретит, и тогда… Что «тогда», Саша не думал, возрастные различия тоже не подразумевались, не до них было, да и потом – разве ангел может стареть? Однако шло время, мечты горели все менее ярко, потом тлели, потом угасли совсем, и если о чем-то и мечталось, то о вполне нормальном, достижимом.

Странно, однако, но ему не в меньшей степени нравилась и другая женщина из прошлого, совсем другая, можно даже сказать, диаметральная противоположность первой, – праздник плоти, гимн сексуальности, торжество чувственности над духовностью. Ее звали Мэрилин Монро. Пусть ее партнер по фильму «В джазе только девушки» и выразился как-то в том роде, что, мол, целовать Монро – то же самое, что целовать в губы замороженную рыбу, но Саша все равно хотел бы оказаться хоть на минуту на месте того самого партнера – Тони Кертиса. Опять невыполнимо мечтал!..

Не правда ли, совсем разные две женщины? И обе они нравились Саше больше всех остальных – и их современниц, и живущих потом. Два полюса, два идеала… И обе они соединились в представлении Саши, когда он встретил «падшего ангела» Виолетту, образовали для него умопомрачительный сплав кинозвезд, которых он любил и о которых мечтал. Виолетта казалась Саше синтезом несоединимого: что-то в ней было от Хепберн, но еще больше – от Монро. А вместе – братская могила для свободы, независимости, воли, достоинства и прочих полезных для всякого мужчины свойств. Вот потому-то Саша и почувствовал себя вновь простреленным насквозь внезапным появлением Веты – в аэропорту, в его жизни, в другом лете…

Близорукий лирик тогда еще не понял, что Хепберн в Виолетте было столько же, сколько поэзии в протоколе допроса насильника. Если уж героиня «Римских каникул» в ком и была, то только в той, которую он так глупо проглядел в городе Ижевске. Он поймет это позже, намного позже…

А теперь Ветино попадание было точным еще и потому, что было эффектным во всех отношениях. Неожиданным – само собой, но и ярким, как антре цирковой гимнастки мирового класса. Вета была хороша, как никогда, а азартный и властный блеск глаз придавал ей еще больше шарма. Природу этого блеска Саша помнил слишком хорошо для того, чтобы остатки совестливой памяти о той, которая его спасала недавно, разом выветрились из его опустевшей головы, чтобы принять, впитать в себя новую встречу; это облако, состоящее из ароматов духов, женственности, кокетства и загадки. Их роман-романс, замолкший, казалось, навсегда, вновь зазвучал в Саше вторым куплетом, и второй куплет создавался прямо на глазах, набело.

Они обнялись, но Вете этого показалось мало, и она, не смущаясь никого и ничего, поцеловала Сашу в изумленно приоткрытые губы. Хорошо поцеловала… Как следует…

– Ты что здесь делаешь? – спросила она потом.

– Да вот отправляю в Югославию группу моделей, – кивнул Шурец в сторону девушек, которые таращились на них с высоты своего одинакового роста. – А ты?

– А я в Бельгию.

– Зачем? – глупо поинтересовался Саша.

– Да так просто, – сказала Виолетта, а потом вдруг добавила, сияя глазами: – А я замуж выхожу, – и показала на Гамлета, смотревшего на них с опасно возрастающим интересом. Она показала по-детски невежливо, пальцем. – Что, шок, да? Шок? – спросила она с жадным любопытством. «Шок» с некоторых пор стало ее любимым словом. Ей нравилось не только слово, но и само понятие «шок», и все с ним связанное, например, реакция шокируемого. Вопрос о браке с Гамлетом на повестке дня не стоял, но Вете хотелось сейчас еще чем-нибудь Сашу поразить, хотя куда уж более…

– Ну почему «шок»? – смущенно, но и с некоторым оттенком досады молвил Шурец. – Нормально. Так и надо. – Затем досада все-таки проявилась. – «Неравный брак», – бестактно пошутил Саша.

– Ну почему «неравный», он всего на 25 лет старше.

– Всего?

– Да, всего… – хулиганский блеск в Ветиных глазах становился все ярче, все разгорался, и она вызывающе предложила: – Познакомить?

«Почему бы и нет», – подумал Саша, а вслух сказал: – Не стоит… Зачем?..

– Ну тогда я сбегаю к нему, объясню, кто ты, а то вон он уже как смотрит.

– А кто я? – поинтересовался Шурец.

– Да навру что-нибудь, – игриво ответила она. – Не правду же ему рассказывать. А потом сразу вернусь, ладно?

И она побежала к своему ревнивому кавказцу врать о причине уж слишком теплой встречи со старым знакомым.

До окончания регистрации и прочих формальностей оставалось 30 минут. Саша перестал общаться со своей группой, на вопросы отвечал невпопад и все смотрел в ту сторону, куда убежала Виолетта. Неясная, без всяких видимых причин, тревога постепенно заполняла его. Разлад, душевный разброд, чего-то не хватает, необъяснимое беспокойство – все это испытывают некоторые люди при магнитных бурях и полнолуниях. Ничего похожего по крайней мере в последних два месяца после возвращения из Ижевска Саша не испытывал. Напротив, эти два месяца были чуть ли не самыми удачными в его жизни. Мало того, что глаз был вылечен без последствий, но еще и дела складывались как нельзя лучше.

Саша получил неожиданное приглашение быть автором новой юмористической программы на телевидении, затем поступило еще одно, с радио – Саша должен был сочинять для комик-группы пародийные тексты, пародии на наиболее популярные песенные шлягеры. А уж это – самое любимое поле, которое он пахал и перепахивал с наслаждением. И за такое наслаждение еще и деньги платили! Кроме того, он получил сразу несколько заказов на песни от известных композиторов и певцов, а все потому, что слава его как автора качественных песенных текстов росла. Все в этом пестром мире поп-звезд знали, что Саша не халтурит и сочиняет не по той распространенной методике, суть которой исчерпывающе сформулирована опять же в песне: «раз дощечка, два дощечка – будет лесенка, раз словечко, два словечко – будет песенка». Вот этого «раз словечко, два словечко» – Саша себе никогда не позволял. Словом, творческая жизнь шла бурно, и перспективы открывались самые благоприятные. А тут отчего-то – неясная тревога и сумбур в чувствах.

Виолетта вернулась, продолжая загадочно сиять. Что она там наплела про него жениху, Саша и спрашивать не стал: она могла бы убедить кого угодно, например, в том, что Саша – ее любимый учитель физкультуры в школе, или брат ее бывшей подруги Анжелики, с которым все детство они провели в одной песочнице – все это было не столь важно, а важным было то, что она опять стояла перед ним, держала его за руку и вся была будто наэлектризована, из нее прямо искры сыпались. И Саша с растущей тоской, как перед неизбежным шагом в пропасть, точно так, как перед первым поцелуем в Севастополе, ждал от нее какого-то неожиданного поворота, фортеля, финта, который (он это чувствовал всей кожей) она сейчас непременно выкинет.

Вета держала его за руку и при этом напряженно оглядывалась по сторонам, что-то искала у него за спиной, чего-то хотела опасного для Саши. Инстинкт самосохранения, как счетчик Гейгера при повышенной радиации, потрескивал внутри Саши, предупреждая об опасности, но Сашина поистине безумная отвага в любовных делах не давала ему воспринять этот сигнал. Писклявый голосок разума из недр его уже помраченного сознания, кричал: «Беги! Беги, пока не поздно! Попрощайся! Сошлись на то, что занят с группой, и уходи, беги от нее!» Но… Саша ждал. Ждал, как приговоренный, ждал, когда она объявит – чего хочет, или предложит что-то наверняка эксцентричное, и знал, что выполнит все, как последний раб. И дождался…

Виолетта вдруг, неожиданно низким шепотом, сырым, жарким и душным, как тропики, выдохнула, глядя ему не в глаза, а на губы:

– Я хочу тебя… Сейчас. Немедленно.

Дыхание первобытных джунглей, память веков, победная пляска инстинктов, в которой всегда солируют голод и женщина, побеждая подчас даже страх. Инстинкт самосохранения у Саши и так был развит чрезвычайно плохо, а тут и вовсе был придавлен зовом предков, этим диким пещерным звуком, рожденным не голосовыми связками, а сладострастным женским нутром, лоном, безусловно мятежным и порочным в героине нашего эпического полотна.

– Саша, пойдем куда-нибудь, быстрее, – звала она вот этим самым шопотом.

– Пойдем, есть еще время! Может, и не встретимся никогда больше. Давай! В последний раз! Перед свадьбой!.. – Лживое отчаяние девушки, идущей замуж за нелюбимого (а любимый – как раз Саша), делало ее экстремальное предложение морально обоснованным.

– Где? Как? – проблеял оторопевший, но уже заранее согласный на все Шурец.

Он надеялся, однако, что ничего особо страшного не случится, что его смутное беспокойство – всего лишь пустяк, ошибка. Он уже забыл ту самую игру слов, при которой Вита – «жизнь», а Вета, куда-то сейчас влекущая его, – то же самое, что «вето», запрет. Его уже волокла за собой стихия, ураган с нежным названием «Виолетта». Какая-то тень сомнения мелькнула в его смятенном мозгу, сомнения в правильности того, чему он сейчас поддается, но тут же исчезла, успокоенная тающим вдали воспоминанием об ижевской девушке Виктории. Она занозу-то Ветину вынула, сделала его опять свободным, значит, все в порядке. И теперь – почему бы и нет? Пуркуа, как говорится, па? – храбрился Саша. Но ведь он имел дело с ведьмой! Пусть необученной, годной к нестроевой, непрофессиональной, не состоящей в колдовском профсоюзе, но все же – чрезвычайно одаренной ведьмой! Простительно Саше лишь то, что он ничего не знал об этой стороне жизни Виолетты, и все же, все же! – к суровому, хоть и слабому, голосу рассудка следовало бы прислушаться.

– Давай так, – говорила Виолетта, – я пойду туда, в служебное помещение. Не оборачивайся. Там, сзади, в углу, – она показала глазами в ту сторону, – служебный вход. На двери написано. Я сейчас подойду к своему (она имела в виду Гамлета) и скажу, что мне срочно надо в туалет. Диарея будто у меня, – улыбнулась она. – Где туалет для пассажиров, я, мол, не знаю. И пойду туда, где служебный вход. Когда я там найду что-то подходящее, я приоткрою дверь и тебе махну. Ты все время стой тут и следи за дверью. Потом, когда я тебе дам знак, тихонько так, прогулочным шагом иди в другую сторону. Обойдешь зал и войдешь незаметно туда, где я.

Вета говорила так, будто весь сценарий этого эротического детектива был ею продуман заранее, еще до встречи в аэропорту, и его оставалось только разыграть, хотя все сочинялось буквально на ходу, за считаные секунды. Зомбируемый Саша тупо кивал, пытаясь запомнить все инструкции. Значит, следить за дверью, где написано «Служебный вход», потом, когда махнет – медленно, вокруг зала…

– Ты все понял? – спросила Виолетта.

– Ага, – сказал Саша.

– Ну я пошла. – Вета вздохнула и (в парадоксальном сочетании с происходящим и с нею самой) произнесла: – Ну! С богом!

– К черту, – ответил Шурец машинально, воспринявший ее последнюю фразу, как традиционное: ни пуха ни пера! и даже, как литератор, не оценивший всю саркастичную прелесть сказанного, точно отобразившего суть того, что сейчас творилось.

Не прошло и пяти минут, как Саша засек условный сигнал, поданный Ветой из полуоткрытой двери в служебное помещение. В эту дверь он вцепился неотрывным взглядом, как только Вета за ней скрылась.

Прогулочный шаг вокруг зала у него не получился, он почти побежал туда, влекомый адской раболепной страстью, разогретой к тому же до кипения адреналином запретного, хулиганством, которое они совершают. Оставалось лишь надеяться, что ни Гамлет, ни остальные его передвижений не заметили. Оглядевшись по сторонам, так же явно, как самый бездарный шпион на свете, Саша шмыгнул в заветную дверь. За ней он увидел стоявшую в конце коридора Вету, которая звала его к себе. Коридор, как ни странно, был пуст. Никто не спросил: кто вы такие и как сюда попали. Им, стало быть, везло. Саша подбежал к ней. Выяснилось, что Вета не нашла ничего лучшего, чем туалет для служебного пользования, который не был ни мужским, ни женским. Он был общим. Теперь такое обозначается словом «унисекс».

И там, в туалете… за какие-то жалкие 15 минут «унисекс» состоялся. Состоялось все!.. Все то жаркое, похотливое, непристойное, изощренное и одновременно чрезвычайно трепетное и упоительное – все, чему научилась и чем обладала сейчас Виолетта и чего так желал Саша, которому опять не повезло с ней встретиться.

Исступленная жажда обладания в антисанитарных условиях запертой кабинки туалета была наконец удовлетворена. Вета реализовала свою шальную идею, мгновенно возникшую у нее при виде Саши, а Саша опять попал в липкую паутину ее чар по причине неправильной душевной ориентации.

– Мы простимся здесь, ладно? – деловито предложила Вета, приводя себя в порядок перед треснутым зеркалом на стене.

– Да, в туалете проститься – это сильно, – подытожил Шурец свое очередное нравственное падение.

– А где ж ты хотел? – усмехнулась Вета. – Там, на глазах у всех, у жениха моего?

– Что ты, ни в коем случае, – невесело согласился он.

– Тогда здесь, – Вета подкрасила губы, припухлые и слегка воспаленные после бурных ласк. – Планы не строим, о’кей? – задорно спросила она. – Мы же не идиоты с тобой, верно?

– Верно, конечно, какие уж тут планы, – сказал Шурец, – у нас с тобой ведь будущего нет, только прошлое, да? – полуспросил он, надеясь втайне на ответ отрицательный.

– Правильно, – сказала Вета, – ты у нас умный мальчик. – И не желая портить ему настроение окончательно, добавила: – Когда я вернусь оттуда, из Бельгии, я тебя найду, договорились?..

Она знала, что врет, она даже возвращаться не собиралась. Саша тоже знал, что она врет, и она знала, что Саша знает, что она врет, но это сейчас не имело значения.

– Ну пока, – Вета обворожительно улыбнулась и открыла дверь туалета. – Бай-бай, – и стук ее торопливых каблучков, удаляясь, затихал и затихал, пока дверь, ведущая в зал, не захлопнулась за ней.

А Саша остался один в жалком отхожем месте, в этом, как говорили в старину, – «кабинете задумчивости», и, соответственно месту и обстоятельствам, думал о том, что «нужник» – это правильно, так как он оказался в «нужном» месте и в «нужное» время. Вот-вот, именно здесь, в нужнике. Здесь и сейчас. И отхожее место – тоже правильно! Отхожее место животных страстей, намекающих на справедливость эволюционной теории Дарвина.

«Как она сказала? – вспомнил Шурец. – Я тебя найду. Да ведь у нее ни телефона, ни адреса. Типа: «У тебя мой телефон есть? Нет? Ну, тогда звони… обязательно».

Саша поправил перед тем же треснутым зеркалом сбившийся набок галстук и пригладил торчащие во все стороны волосы, вздыбленные смерчем Ветиного темперамента.

– Пора идти, – сказал себе Саша вслух в опустевшем помещении.

Когда он вышел в зал, Виолетты там уже не было. Провожавшего ее горца с другом тоже не было. Его девчонки бросились к нему с упреками – куда это, мол, он девался, когда уже идет посадка? Девушки оставались чуть ли не последними на паспортный контроль. Он проводил их. Самому-то ему нужно было возвращаться в Москву и вечером отправлять другую группу модельных девушек, уже в Польшу, поездом. И он должен был с ними ехать вместе как корреспондент, освещающий их предполагаемые первые успехи на зарубежном подиуме.

«Поездом лучше», – некстати подумал Саша и направился к бару. Он был опустошен и ошарашен и никак не мог осознать, что же сейчас произошло так быстро и феерически.

– Надо выпить, – опять сказал он почему-то вслух. У стойки бара он понял, что выпить надо много. Серьезную дозу надо принять, чтобы чердак не поехал. Решил взять вискаря, сколько бы денег это ни стоило. – Двести «Блэк Джек», – сказал он, – без воды и безо льда. Воду отдельно.

– С газом? Без? – уточнил бармен.

– Без, – сказал Шурец, – газированная на вискарь неаккуратно ляжет.

Бармен улыбнулся в большие пшеничные усы.

– У тебя помада на пиджаке, – сказал он, – водкой протри на всякий случай. Или в туалет зайди, мылом замой.

– Спасибо, в туалете я уже побывал, – усмехнулся в ответ Саша.

– Смотри, а то ведь от жены влетит, – сказал опытный бармен, читая на Сашином растерянном лице и в его блуждающем взгляде следы тяжелого адюльтера, который состоялся сейчас в аэропорту. – Ты женат? Не жену ведь провожал, а? – Бармен подмигнул и по-гусарски крутанул правый ус.

– Женат, но формально, – ответил Шурец и сделал два полноценных глотка из своего бокала.

– Формально не формально, а улики налицо, – продолжал гусар за стойкой. – Духи опять же. Я вон в метре от тебя стою, а женские духи ощущаю.

– А с чего ты взял, что женские?

– Ты меня тут за кого держишь? Я же все-таки не на Курском вокзале работаю, а в Шереметьеве. Что я, женский парфюм от мужского отличить не могу, по-твоему?

– Ты прав, – сказал Шурец и понюхал лацкан пиджака.

Тонкий, острый и свежий аромат духов Виолетты, снова исчезнувшей из его жизни, заставил Сашу сделать еще два крупных глотка, а потом заказать новую порцию.

«Надо же, – инертно, пусто, без эмоций подумал Саша. – Какой приятный запах. А главное – стойкий какой… Прилипчивый… Его, как помаду, не ототрешь. Надолго останется».

Он даже не подозревал, насколько окажется прав, вяло размышляя всего лишь о качестве французской парфюмерии.

Он посмотрел на летное поле. По взлетной полосе разбегался самолет. Вот он оторвался и круто пошел вверх, как это и делают всегда «Боинги».

– Наверное, ее самолет, – сказал он бармену, показав бокалом в ту сторону.

– Все, улетела, – отозвался тот. – Скучать будешь?

– Не знаю, – не сразу ответил Саша. – Пока не знаю…

Часть третья

Две дороги

Всем, терпеливо пронесшим свое бесценное внимание аж до 3-й части, еще раз напоминаем, что нельзя ни в коем случае забывать об одном из наиболее опасных качеств всякой молодой Бабы-яги, а именно свойстве отбирать жизненную энергию мужчины, которого она имеет. И пусть он хоть триста лет думает, что имеет ее, на самом деле – имеет его она. В полном объеме, не ограниченном одним только половым актом, а вообще. Он, дурачок, думает, что только совокупляется и больше ничего, а на самом деле идет страшный грабеж его жизненных сил и творческой энергии. И пусть она делает это даже бессознательно, не желая причинить зла своему партнеру, вот как Виолетта, например, – все равно дальше по жизни мужчине не везет ни в чем, и он не понимает – почему: уж слишком инфернальна, неправдоподобна причина, она и в голову не может прийти обыкновенному современному человеку, обладающему средним прожиточным минимумом интеллекта, скептицизма и юмора. Сразу после такого вот инцидента в Шереметьеве он ей больше не нужен, она его выбрасывает из жизни, из памяти, в то время как он, наоборот, уже привязан, зависим, безволен и невезуч. Об этом не один раз здесь уже говорилось, но позвольте все-таки опять заострить ваше драгоценное внимание на таком опаснейшем свойстве нечистой силы в момент соединения тел. Не в смысле предупреждающей надписи на опорах линий электропередачи «Не влезай – убьет!» (ибо каждый волен сам выбирать, куда ему влезать, а куда нет), а чтобы вам было совершенно понятно, отчего в дальнейшем жизнь Саши Велихова пошла прахом… Правда, до определенного поворотного момента. Пройдем по двум линиям двух различных судеб, оставив пока хорошую девушку Викторию жить и ждать неизвестно чего в своем родном городе Ижевске. Станем, не нарушая логики событий, двигаться к финалу этой истории, вполне, как нам кажется, закономерному для всех ее основных фигурантов. Вот так и будем, на паритетных началах, по справедливости строить эту часть романа: глава для Виолетты, глава – для Саши Велихова.

Виолетта

Бельгия оказалась страной, приятной во всех отношениях. Гамлет позаботился о том, чтобы девушек встретили и поселили в приличной гостинице. Встретивший их немец, неблизкий знакомый Гамлета, но заинтересованный в их совместном будущем бизнесе, должен был только проводить до гостиницы и, убедившись, что все в порядке, исчезнуть навсегда. Гамлет и на расстоянии ревновал. Через неделю он сам приедет, и лишние опекуны девушкам не нужны. «Генрих», – представился рыжий немец скупо, но с достоинством. Затем он с неподдельным интересом стал рассматривать русских красоток, шаря по их лицам и фигурам глазами цвета застиранной джинсы из-под белесых ресниц и радостно лучась всеми своими веснушками. Что и говорить, такие девушки в Бельгии были редкостью. Одна – вообще с ума сойти, другая попроще, но тоже даст фору всем его местным знакомым. Немец находил девушек аппетитными, но его, однако, сдерживали некоторые обязательства перед Гамлетом и элементарная трусость: он подозревал, что если Гамлет узнает о его чрезмерном аппетите, то весь гнев русского полукриминального (а местами и просто уголовного) бизнеса он рискует почувствовать на собственной шкуре; общее пренебрежение русских к законам цивилизованного мира может привести к фатальному исходу. А жить хотелось.

Поэтому он все сделал, как было велено: встретил, отвез, разместил и ограничился только своими визитками, врученными Вете и Лене на прощанье – просто так, на всякий случай, затем улыбнулся, всем собою давая понять, что, в случае чего, он в полном их распоряжении; тщательно выговорил «до свыданя», сел в свой «Мерседес» цвета кофе с молоком и укатил.

Генрих немного говорил по-русски, работа с русскими к этому обязывала, но девушки общались с ним на французском, который Вета знала хорошо.

В школе она особенно налегала на французский, и репетитор, нанятый Гамлетом, у нее был. Видно, перспектива именно Бельгии, а не Англии или Америки, давно уже расположилась в ее предприимчивом подсознании. Спасибо еще, репетитор уцелел, не вступила она с ним в роковую для маленького, худенького, очкастого студента связь. Повезло ему, не нравился он ей как мужчина. А он и дышал неровно, и краснел всякий раз, когда она прикасалась к его руке с очередным вопросом. Вета все замечала и лишь забавлялась, не выходя за рамки обучения. Ее правильное поведение принесло результаты: по-французски она разговаривала, и даже бегло.

Подруга же Лена и русским-то владела, мягко говоря, не в совершенстве, но ей самой все эти лингвистические утехи были, что называется, по барабану. «Язык тела – вот главное в жизни», – так полагала сметливая девчушка и, надо сказать, не без оснований – ведь свои первые 30 штук она именно телом и заработала. Лена была убеждена, что первые, дальше будут десятки и даже сотни тысяч долларов, и все телом. А язык что? Язык она выучит быстро на уровне объяснения – чего она хочет, и понимания – чего от нее хотят. И вообще языком она уже владеет в известном (французском, кстати) смысле.

В машине она щебетала, не умолкая.

– Вета, смотри… А это что, глянь, спроси у этого, – она кивала на немца.

Вета переводила, и тот снисходительно объяснял.

Даже не распаковав свой багаж и не переодевшись, они сразу пошли гулять. Взяли с собой все деньги, оставшиеся после оплаты гостиницы, и пошли. Девчонки, едва закончившие школу, мгновенно проснулись в них на улицах Антверпена. Кафе, пирожные, мороженое и бельгийские конфеты, которые казались такими необычными и вкусными, обошлись сразу почти в сто долларов, что, как выяснилось позже, сильно подорвало их бюджет. Если бы знали они, что деньги, взятые с собой, – это все, что у них есть, они бы так не тратились в первый же день. Хорошо еще, что Гамлет дал Вете денег на первое время, на всякий пожарный случай. Пожарный случай не замедлил представиться.

Когда подруги вернулись в отель, возбужденные, счастливые, купив по дороге дорогое французское вино, чтобы отметить приезд, их, точнее Лену, ждал неприятный сюрприз. Денег, спрятанных в недрах ее чемодана, тех самых тысяч, которые Гамлет советовал с собой не таскать, а перевести в банк, там не оказалось. Все было аккуратно сложено, не было заметно, что в чемодане рылись, но конвертов с деньгами, вложенных по частям в три еще не прочитанные книги о Гарри Поттере, не оказалось. Опытный, ушлый народ работал в международном терминале Шереметьево. И что теперь? Предъявлять иск аэропорту за недекларированные, можно сказать, контрабандные деньги, которые она нелегально собиралась вывезти за рубеж? Нереально. Деньги пропали, и о них следовало забыть. Поплакать и забыть. И попробовать жить в новых условиях сообразно новым открывшимся обстоятельствам и новому бюджету. В первую очередь следовало переехать в более дешевую гостиницу. И тут визитка немецкого посредника оказалась как нельзя кстати.

Он никак не ожидал звонка. Он не ожидал его вовсе, лишь надеялся, что русские красавицы его не забудут и он может когда-нибудь понадобиться и тогда… пускай и не с самой из них аппетитной – Виолеттой (о Гамлетовой подруге он, конечно, и мечтать не смел), а с другой, которая попроще, но тоже такой свеженькой и вкусненькой, что-нибудь да сложится. Он был удивлен, но приятно удивлен. Он еще не знал, что его аппетит обещает быть очень скоро удовлетворенным, ибо оптимистичная и бесшабашная Лена в поисках выхода из создавшегося положения первым делом вспомнила именно о нем и о том, с каким плотоядным обожанием немец глядел на ее глубоко декольтированную грудь.

Только немцы могли назвать одно из своих превосходных вин «Молоко любимой женщины», безоговорочно приобщив при этом женщину к животному миру. Такое название может даже отвратить от дегустации какого-нибудь тонкого ценителя винных букетов, но их, немцев, название, видно, не смущает, привкус некоторой физиологичности в нем, по их мнению, самого вкуса не портит. А значит, их «тягой к прекрасному» следует немедленно воспользоваться.

Генрих немедленно приехал. Но Лена уже успела выстроить в своей маленькой головке под модными длинными кудряшками нехитрый стратегический план обольщения похотливого немца. Это в делах они и хитры, и расчетливы, и жестки, а в любви – дети, телята. «Вот именно – телята», – думала Лена, быстро приняв душ и переодеваясь в то, что должно было с порога сразить немецкого сексуального гурмана и хорошо разогреть его пресловутый эротический аппетит. «Аппетит проснется», – была уверена Лена, размышляя попутно: одеваться ли так, чтобы предстать перед гурманом этаким деликатесом, основные прелести которого надо пробовать постепенно и с наслаждением, или же поступить грубее, прямой лобовой атакой – удар – и на колени!

Тогда так!.. Одежда не нужна! Долой ее! Виолетта, когда он придет, побудет в ванной, я тут одна, я первая принимала душ, но еще не успела одеться, только белое махровое полотенце вокруг голого тела. Я его буду придерживать рукой, а другой открою немцу дверь, увижу его, застесняюсь и закрою на мгновение лицо руками, а полотенце тут и соскользнет, и он увидит все (!) и сразу, конечно, охренеет. А я взвизгну, подхвачу полотенце и попытаюсь прикрыть то, что он уже увидел, но… безуспешно, потому что полотенце будет прикрывать то одну часть тела, то другую, но не обе вместе. На весь этот дивертисмент с полотенцем отводится секунд 5; затем быстро в смежную комнату, в спальню, но не так, чтобы уж очень быстро, а оставляю ему еще секунд 5 на то, чтобы он увидел ее фигуру в другом ракурсе, и понял, что эта попка сводит его с ума. (Каким образом попка может свести с ума более или менее разумного человека – неясно, но только не для Лены.) Главное, чтобы за эти 10 секунд встречи немца и русской девушки в бельгийском отеле он оказался в нокдауне. На коленях! На колени, теленок! И кольцо в нос! Второй вариант Лене нравился гораздо больше, чем «деликатес для гурмана» еще и потому, что экономил время. Штурм вместо осады, решила Лена, и точка! Какая там на фиг осада, когда в кармане одна мелочь, а надо устраиваться.

Лена размышляла вслух, а Вета слушала и в целом ее план одобряла. Самой-то ей не о чем было беспокоиться. Деньги на две недели жизни у нее есть, а Гамлет и раньше приедет. Она соглашалась с подругой и в той части размышлений, в которой местным аборигенам отводилась роль телят. А кто же они, если не телята? Выдумывают всякие там стимуляторы для оживления своей убогой половой жизни – виагры там всякие, плетки, маски, пояса кожаные, наручники, секс групповой – черт знает что! В результате гомосексуалистов у них в этом регионе – больше, чем нормальных. Или бабы у них противные, некрасивые или фригидные… А красивых раз-два и обчелся. Но вот они тут – красивые и во всей своей красе! Пусть видят и пусть погибнут от дерзкого русского десанта в своей уютненькой, правильной стране, в которой нет никаких неожиданностей. «Мы им еще покажем кузькину мать», – как говорил незабвенный кукурузовод Н. С. Хрущев. Так что, держись, телята, и в первую очередь мчащийся сюда на неверных крыльях вожделения бизнесмен Генрих. Тебя ждет рабское кольцо в ноздрях. Тебя окольцует вчерашняя школьница Лена, потерявшая весь свой капитал, но с недетской силой желающая зацепиться в Бельгии любой ценой, а об исторической Родине, то бишь матушке Москве, забыть напрочь. Национальная гордость в Лене и Виолетте выражалась в несколько своеобычной форме: в том смысле, что мы, мол, русские красавицы, в постели непобедимы и честь Родины отстоять сможем. И гордость за Россию, за наше дремучее, но такое богатое человеческими ресурсами Лукоморье, вновь оживала в их душах, заблудившихся в дальнем зарубежье.

Тут позволим себе крохотную ремарку. Ведь действительно, представительницы нашего Лукоморья победоносно шествуют по зарубежью. Наше Лукоморье в зарубежье – ого-го! Тут есть чем гордиться! Причем сколько высокой иронии в том, что «Мисс Вселенной» стала однажды красавица-мент из Петербурга, а чуть позже выяснилось, что «Мисс Европа», еще одна русская красавица, – учится на сантехника. Вот так-то! Знай наших! Казалось бы – сказка, в которой Иван-дурак побеждает целое заморское войско, ан нет! Тут не сказка, а беспощадный по отношению к элите мировых подиумов факт.

Так или иначе, в гостиницу ехала будущая жертва русской сексуальной атаки по имени Генрих, которого Лена про себя уже назвала Генрих II, так как, минуя всякие исторические экскурсы и ассоциации, он и по жизни должен был стать ее вторым мужчиной. Вторым после стареющего плейбоя Альберта, выигравшего ее, как призовой лот на аукционе в казино. Да и когда это было-то? В какой-то прошлой жизни, о которой и вспоминать-то не хотелось.

Вариант № 2 с обнаженной натурой, застывшей в смущении, прошел отменно: наспех набросанный сценарий, режиссер Виолетта и исполнительница главной роли были на высоте. Блестяще разыгранный перед изумленным Генрихом скетч под названием «Смерть немецким захватчикам» потряс бы любого искушенного бабника, а уж простодушного швейцарского предпринимателя так и вовсе пришиб. С милой застенчивостью показывала Лена ему достоинства своей фигуры, плохо скрытые под махровым полотенцем, которое к тому же постоянно падало. Сценарий – сценарием, однако в нем должен же быть и некоторый простор для импровизации, и если полотенце упадет не один, а два или три раза, то это делу не повредит. Главное тут – не переиграть, и Лена не подкачала. Она вдохновенно и весьма натурально разыграла свою блицпартию. Немец получил мат уже на восьмом ходу. До подлинного мастерства Лене еще надо было расти и расти, но способности налицо. В Лене погибала актриса, зато не погибала, а, напротив, жила полноценной жизнью абсолютно беззастенчивая шлюха. Можно сказать, шлюха «без страха и упрека».

Для многих обывателей «шлюха» и «артистка» – практически синонимы, но поверьте, это не так! Встречаются исключения! Они есть, поверьте! Бывают все же и красивые, и порядочные. Редко, но бывают. Бывает даже, что они всю жизнь любят одного мужчину, своего мужа. И никогда, слышите, никогда ему не изменяют! А если и изменяют, то никто и никогда об этом не знает. Но, наверное, все-таки не изменяют, так как никто об этом не знает.

Но Лена была сегодня живым воплощением как раз обывательской точки зрения о том, что шлюха и артистка – одно и то же. Не переиграла нигде и все показала. И стеснялась при этом, и краснела, и очень уместно вскрикивала, и ухитрялась к тому же краснеть и вскрикивать так, чтобы Генрих догадался: она стесняется именно его, он ей не безразличен, и будь на его месте кто-то другой, ей вообще было бы все равно – голой ее застали или не голой. Таким образом, она укрепляла немца в мысли о том, что он видит перед собой девушку неиспорченную и свеженькую, а это, как мы уже знаем, должно было распалить его неувядаемый мужской аппетит. Бедный Генрих через две минуты после начала представления стоял в дверях с багровым от возбуждения лицом, и его толстые руки, тоже как и лицо покрытые рыжими веснушками, нервно бегали по пуговицам пиджака и брючному ремню. Руки хотели бы расстегнуть его, но разум не позволял: его еще не позвали, он еще не получил сигнала, после которого уже все можно, но он чувствовал, что этот момент не за горами. Европейская сдержанность и лоск сковывали его природный темперамент, да к тому же здесь сидела Виолетта, которой за все время действия с трудом удавалось сдерживать смех. В ее глазах читалось легкое презрение к немцу в частности и к мужчинам вообще. К мужикам, чье поведение было всегда настолько предсказуемо, что ничего, кроме скуки, вызвать не могло. «Ладно, – думала Вета, глядя на потеющего Генриха, как энтомолог смотрит на какую-нибудь распятую букашку, – ладно, лети на этот огонек, мотылек, только расплачиваться за полет тебе придется твердой валютой».

Дальнейшее уже было ясно и предопределено, оставались детали. Смущенная своим неглиже Лена, с многократно повторяемым словом «пардон» – одним из двух, которые она знала – скрылась в спальне, чтобы одеться, а Вета, усадив гостя в кресло напротив и переводя действие в деловое русло, сама рассказала Генриху о несчастье, постигшем ее подругу, и о том, что в свете вновь открывшихся обстоятельств они должны переехать в более дешевый отель, а еще лучше – снять комнату, квартиру, что там у вас сдают, чтобы как-то прожить до приезда Гамлета на те деньги, что остались. Благородный Генрих II тут же предложил остаться здесь, сказал, что он оплатит гостиницу на любой срок, который им нужен, но Вета отвергла эту красивую возможность, пытаясь сохранить для отсутствующей подруги хотя бы подобие независимости. Не следовало так уж форсировать события с этим Генрихом, он уже и так на крючке и никуда не денется. А то ведь окажется, что он Лену получит всего лишь за оплату гостиницы. Нет, он будет платить долго и много, но позже, поэтому Вета еще до его приезда успела внушить пылкой Лене, которая хотела быстро и всего, – что так нельзя, и что отдаваться сразу – ни в коем случае, что этого толстого сома надо поводить еще немного на леске, чтобы потом благополучно выудить. Поэтому лучше, чтобы они сейчас были бедные, но гордые.

Жадно рассматривая Лену, вернувшуюся из спальни в нарядной блузочке и красивой юбочке (красивой в том смысле, что она открывала ножки, от которых неудовлетворенный пока голод предпринимателя становился прямо-таки волчьим), Генрих стал кому-то названивать по поводу нового жилья для девушек. Вопрос был решен на удивление быстро. Более того, удалось даже вернуть деньги, заплаченные вперед за проживание в этом отеле.

Вещи вновь были собраны, снесены в машину Генриха, и они поехали в дешевый район, чтобы поселиться в том месте, которое на Родине некогда именовалось словом «меблирашки». От предложения Генриха вечером вместе поужинать подруги не отказались. Хотя бы на этом деньги можно было пока сэкономить. К тому же ужин, как полагали девушки, еще ни к чему не обязывает. С другой стороны, они должны были бы знать, по крайней мере после неоднократного просмотра в Москве американских фильмов, что предложение «не поужинать ли нам вместе», часто означает не что иное, как «не посношаться ли нам». Они приняли приглашение, и Генрих воспылал обновленной надеждой. Но ей тем вечером не суждено было сбыться. Сбыться – нет, но надежда-то – останется. На завтра… или послезавтра, как пойдет…

Когда приехали, пришло время разочароваться в Бельгии и в ее устоявшихся капиталистических прелестях. Нет, трущобами назвать то место, куда они поселились, было нельзя, конечно, но убожество, даже по сравнению с Москвой, было налицо. Им предстояло жить в комнате, которая одновременно служила и кухней. А газовая плита находилась прямо под одной из их постелей, больше ее было некуда деть. Спальные места были здесь двухъярусными, как нары в тюрьме. Все тесно, неудобно и неуютно. Хозяева в целях экономии жизненного пространства сузили его до предела. Маленький телевизор, висящий высоко на стене напротив постелей, должен был скрашивать их досуг. Была еще душевая кабинка, в которой нельзя было повернуться, не задев локтем пластиковую стенку, а уж о том, чтобы намылиться внутри, не могло быть и речи, поэтому надо выходить за ее пределы, а потом вытирать мокрый пол. И запах еды, разнообразной еды из коридора! Там, в таких же комнатках, готовили. Кто – рыбу, кто – мясо, кто – чего-то еще. Запахи смешивались и представляли собой устойчивый конгломерат бедности и стремления выжить в тяжелых условиях «капиталистических джунглей». Словом, все было ужасно, ужасно! Но зато дешево, дешевле не бывает.

Генрих с нескрываемым сочувствием смотрел на принципиальных подруг, которые добровольно отказались от комфорта, предложенного им. Не иначе как очередное проявление «загадочной русской души», думал Генрих. Но он не знал ничего про разработанную наспех, но единственно верную тактику поведения девушек, и не знал, что «загадочной русской душой» часто движет мазохистское стремление низко упасть, чтобы затем подняться во весь рост. Он ведь привык, чтобы все было целесообразно и ровно. А нервные всплески кардиограммы «большого русского сердца» – то вверх, то вниз – были неподвластны его уму, не имели ничего общего ни с логикой, ни с тем, что казалось ему правильным. И вот на эту непредсказуемость, оригинальность, на вот эту пленительную нелогичность он и попался. И Генрих, пожимая плечами, удалился, оставляя подруг в их сиром пристанище, но с заманчивой мыслью о вечернем ужине, а затем его продолжении, но уже только вдвоем с Леной, в его загородном доме. А мы возвращаемся к Саше Велихову, которого оставили в аэропорту, у стойки бара во время его тоскливого диалога с понимающим барменом.

Саша

Саше предстояло тем же вечером сопровождать другую группу девушек в Польшу, но время еще было, время на то, чтобы напиться как следует. Хотелось бы не до бессознательного состояния (на вокзал все же надо прийти не шатаясь), но по крайней мере так, чтобы притупилось чувство тоски, беспокойства и какой-то странной неприкаянности, «чувство отвязанной лодки», по выражению другого поэта. Короче, смутно было на душе у Саши, а другого средства, кроме как залить это и развлечься пошумнее, Саша не знал. И он поехал на одну плановую вечеринку, на которую давно был приглашен. Популярная газета, с которой Саша некогда сотрудничал, праздновала свой юбилей в бразильском ресторане.

За последние годы в Москве открылось множество ресторанов по, так сказать, национальному признаку, в том числе и самых экзотических. Японские, итальянские и китайские – это само собой, но встречались и марокканские, и мексиканские, и всякие другие. Москва не понаслышке знала теперь, что такое суши или, скажем, соус чили. Изысканные яства ждали теперь москвичей даже во вполне русском кафе «Пушкин», где можно было запросто и демократично перекусить всего лишь за какие-нибудь 200 долларов.

Американские варианты общепита тоже были. И необязательно в Москве. Про «Макдоналдс» и говорить нечего, их продукция давно уже стала нашим национальным лакомством, но встречались также и «Кантри-клубы», и другие рестораны, в которых официанты ходили ковбоями, а вот, например, в Киеве Саша один раз был приглашен в самый (как сказала приглашающая сторона) крутой ресторан под названием «Чикаго». Самым дорогим блюдом в нем была отбивная «Аль Капоне», а в огромном аквариуме у стены плавали пираньи и, как поведала Саше (то ли шутя, то ли не совсем) все та же приглашающая сторона, в этот аквариум время от времени глухой ночью бросали пацанов, которые поступали «не по понятиям».

А в Москве был еще один африканский ресторан, о котором следует рассказать особо. В нем подрабатывали скорее всего студенты или бывшие студенты института им. Патриса Лумумбы, возможно, бывшие кавээнщики. Наряжаясь всякий раз в соответствующие костюмы, чернокожие мужчины пели русский репертуар на все вкусы: эстрадную лирику, блатные песни или романсы – что угодно. Если попадет в точку, можно рассчитывать на щедрое вознаграждение. Когда самый черный из них, с трогательной тщательностью выговаривая слова, запел «Как упаитэлны в России вьечера», Саша, регулярно посещающий, как мы уже знаем, тусовки и рестораны, перестал есть, а когда певец стал признаваться в своей противоестественной привязанности к «валцам Шьюбэрта и хруцу франсюськой бульки», Саша уже почти заплакал от смеха. Этот же парень в компании еще двух негров вскоре порадовал классической вещью Розенбаума «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла». Еврей сочинил, негры исполнили в африканском ресторане в центре Москвы – просто сюрреализм какой-то. Впрочем, если возле Кремля висит растяжка с рекламой «Мос-шуз», а в центре Петербурга существует кафе «Пельмень-хаус», то чему тут, собственно, удивляться.

В африканском ресторане с соответствующим названием «Лимпопо» шоу певучих негров было абсолютно эклектичным или, скажем мягче, разнообразным, но обаятельным. Они вообще начинали с классической иудейской мелодии «7.40», пытаясь вовлечь в танец всех присутствующих. Бизнесменов других национальностей, в том числе очевидных юдофобов, было тут подавляющее большинство (во всяком случае в тот вечер), поэтому они морщились и сопротивлялись. Но негров, действующих согласно намеченной программе, это не смутило, и, хотя на их смуглых лицах и нарисовалось понимание того, что на сей раз они промахнулись, – они продолжали свой самозабвенный танцевальный подхалимаж в отношении еврейской культуры. Это было трогательно и потому простительно. Черные, как тропическая ночь, люди, белоснежно скалясь во все лицо, отплясывали «7.40». Потом пошел «хруц франсюськой бульки», видно, в качестве компенсации за предыдущее, чтобы присутствующим стало ясно, на чьей стороне симпатии негров, что все-таки в России упоительны вечера, а не в Тель-Авиве. Дальше трое негров изобразили трио комиков из фильма «Кавказская пленница». «Неплохо оцень иметь три зены», – пели они, что вполне отвечало обычаям их собственных предков. Затем шла песня группы «Любэ» «Атас». А один из исполнителей в это время лепил Горбатого из фильма «Место встречи изменить нельзя». В этом образе он подходил к столам, пугал и нахально требовал деньги в протянутую бейсболку. Далее африканец, который в этом невероятном кабаке был одновременно и гардеробщиком, чрезвычайно фальшиво спел «Делайлу» Тома Джонса, и в конце – то ли для смеха, то ли от натуги, – пустил основательного петуха на верхней ноте. Еще у них в репертуаре оказалась песня про зайцев из фильма «Бриллиантовая рука». Песни из фильмов были их особой фишкой. Заячьи ушки, скопированные из журнала «Плейбой», увенчивали их черные физиономии, ноги обуты в чудовищных размеров цветные мохнатые бахилы, а у одного в полном соответствии с содержанием фильма была загипсована рука. Упомянутый уже «Гоп-стоп» очень серьезно пел опять-таки гардеробщик. «В нашей синагоге – отходнья-а-ак», – тянул он, как мог, и «наша синагога» в его устах звучала, как плохо скрытое издевательство над самой синагогой и всеми ее прихожанами. Но ничего страшного: в следующий раз придут бизнесмены еврейские, и все будет нормально. «Камьеная сэрца сюки подколёдной» – все равно заставляло Сашу с его друзьями рыдать от смеха. Но венцом репертуара явился все-таки шлягер «Голубая луна». Опять же трио африканцев в женских халатах и невероятных париках зеленого, белого и розового цвета, пытались воссоздать образы ярко выраженных геев. Это было что-то! Они этим номером довели тогда до изнеможения всех присутствующих, и Саша понял, что совсем не зря сюда пришел, что вечер не потерян, скорее наоборот, он запомнит его надолго.

Но сегодня цель была обыкновенной – напиться, но не до упаду, а так, чтобы забыться на время, поэтому он и поехал туда, куда был приглашен: на празднование юбилея газеты, в ресторан, который оказался тоже не лишенным экзотики. Саша очутился в тот знаменательный вечер теперь уже в ресторане бразильском.

Веселье было уже в разгаре. В меру своих знаний и представлений о Бразилии владельцы ресторана постарались украсить его соответствующей атрибутикой. Шоу-балет, выступавший в середине вечера, назывался, как полагается, «Рио-Рио». Девушки в огромных «бразильских» перьях на головах отплясывали самбу, вращая бедрами, хорошо натренированными в русских балетных училищах. Типичный бразильский карнавал, но московского розлива, заражал экспрессией и непривычным для наших широт танцевальным эротизмом. Тропический любовный зной сгущался над ресторанным залом, в котором и так было нестерпимо жарко и душно. Глаза скромных сотрудниц редакции, большинству которых было далеко за сорок, заблестели вдруг неведомым доселе, нескромным блеском. Алкоголь, беспрерывно подносимый официантками, еще больше разжигал страсти, крепко спавшие долгие годы под тяжким гнетом редактур, корректур и скучных сенсаций. А официантки все добавляли и добавляли. Едва только из бокала или рюмки была отпита половина или даже треть, как тут же сзади возникала рука с бутылкой. Рюмкам и бокалам официантки пустовать не давали ни минуты.

Платьица официанток выглядели так, будто они их сами шили, не имея в том ни малейших навыков. А возможно, шил кто-то один, но тоже не имея на это никакого права. Верх платьица был весь розовый, усыпанный грубо вышитыми зелеными цветами, лиф переходил в короткую синюю юбочку с белыми оборками. Такие платьица можно было бы спасти разве что фигурой, осанкой и походкой, но девочки, видно, недавно набранные на эту нелегкую службу, почти все косолапили и ходили вразвалку. А следили за наполняемостью бокалов другие девчонки, другой отряд, одетый сплошь во все красненькое, отделанное синеньким.

Журналисты и гости послушно пьянели, карнавал набирал силу, и постепенно все превращалось в какое-то бразильско-русское сумасшествие. Обласканный всеми и особенно редакционными дамами, Саша был втиснут между ними на свободный стул. Грязную тарелку тут же заменили и, чтобы он быстрее адаптировался к празднику, налили фужер водки. Саша отпил половину и стал смотреть на огненную самбу в перьях, исполняемую не без блеска русскими балеринами, когда-то мечтавшими о партии Жизели или Одиллии. Но в Большой не взяли, и в Мариинку тоже, а тут все-таки платят прилично.

Дама слева, в возрасте, типичном для всей редакции, обозначенном когда-то исчерпывающей формулой «ягодка опять», в том, что она – «ягодка», видимо, не сомневалась. Солидный, мясистый нос с крохотными капельками влаги на нем, который тяжело нависал над верхней губой, покрытой нежным темным пушком, честно говоря, мешал разглядеть в ней «ягодку» и даже вызывал никчемный в таких случаях вопрос: «Хорошо, если, мол, ягодка, то какая конкретно?» Как и каждая уважающая себя эмансипированная дама, она беспрерывно курила сигареты с длинным мундштуком. К тому же старомодные в толстой оправе очки, которые ей все время приходилось поправлять, потому что они поминутно сползали от жары к кончику упомянутого носа, никак не могли добавить ей очарования. Однако это была не кто-нибудь, а ответственный редактор Изольда Строганова (в девичестве Беренштейн), и с ней следовало обращаться по возможности аккуратно. Поэтому, когда она стала лапать Сашу, жарко шепча ему в запотевшее ухо: «Саш, а Саш, как вы прокомментируете происходящее?» – Саша хлопнул оставшиеся полфужера водки и постарался убедить себя в том, что Изольда ему не только не противна, но даже нравится. И он со свойственным ему остроумием пустился в комментарии. Тем более что они теперь сами просились на язык.

После триумфального выступления шоу-балета «Рио-Рио» был объявлен конкурс эротического танца для всех присутствующих особ женского пола. Желающих, распаленных алкоголем и бразильской самбой, оказалось предостаточно! Они в большинстве своем были собою нехороши, а некоторые попросту страшны, как ночной кошмар. Но именно они очень хотели участвовать в конкурсе эротического танца. Более или менее симпатичные девушки и красивые женщины постарше не вышли, не рискнули, но отвага некрасивых просто изумляла. Что двигало ими? Или чрезмерное самомнение, уверенность в том, что они-то и есть настоящие красавицы – вы только всмотритесь, разглядите хорошенько! – или же крайнее отчаяние, одиночество, последний шанс. Бог их разберет, но, так или иначе, под волшебные тембральные переливы голоса Джо Дассена все они стали раздеваться. Эротическим танцем в их представлении был в первую очередь стриптиз. Хореография их не беспокоила. А нарисованная на лицах убежденность в том, что их не слишком спортивные тела способны взволновать аудиторию, плюс жгучие испанские взгляды из-под вспотевших лбов делали зрелище жутковатым. У Саши, начавшего было свой язвительный комментарий по этому поводу, слова в горле застряли: и противно ему было, и жалко их, а еще противнее стало от себя, готового смеяться над очевидным несчастьем.

Однако уже следующий конкурс его несколько приободрил, и он все-таки смог продемонстрировать перлы своего остроумия перед Изольдой, которой, если по правде, не комментариев хотелось, а совсем другого: чтобы он отвел ее куда-нибудь немедленно в укромный уголок и там отлюбил как следует, второпях, почти на виду у всех, и чтобы от опасности, что вдруг увидят, еще больше хотелось, и чтобы стоя, вон там, за кадкой с пальмой, и чтобы она все время верещала: «Ах, Саша, что вы со мной делаете, вы безумный, безумный!!» и при этом целовала его, раздевала, очки бы падали и разбивались, но ничего – в сумочке есть запасные… Вот чего по-настоящему хотела Изольда. И Саша это видел, но не мог ничего с собой поделать, его любезность по отношению к ответственному редактору так далеко не простиралась. Поэтому он лишь ограничился репликами по поводу следующего конкурса, делая вид, что не догадывается даже, о чем мечтает эта серьезная женщина, занимающая такую ответственную должность.

Следующий конкурс был на лучшее исполнение латиноамериканского танца, и тут Саше было где развернуть свои сатирические штандарты. На первое место явно претендовал сухощавый, стройный, небольшого роста мужчина, который танцевал с довольно неуклюжей толстой теткой, так что изначально было ясно, кто доминирует, кто тут главный танцор. Он вел себя с ней, как матадор на корриде, держа в одной руке воображаемую мулету, а в другой – воображаемую шпагу. Партнерша при этом выполняла функции вялого, неагрессивного, объевшегося травой быка, который не может не только забодать, но даже хорошенько пнуть. Поэтому двигался в основном он. Движения его были резкими, взор – орлиным. Матадор, мачо среди тупых коров! Преувеличенное благородство и гипертрофированная грация! Все в нем словно кричало: «Смотрите, какой я статный, ловкий, верткий, изящный. Вон чего я умею! Вы меня таким в редакции еще не видели. Не правда ли, я лучше, чем вы до сих пор обо мне думали?» Впечатление, однако, смазывалось тем, что он был уже порядочно пьян и иногда терял равновесие. Грация и изящество при этом как-то терялись. Но он, маленький такой и ловкий, быстро вскакивал, словно отряхивал перышки, гордо вскидывал головку и продолжал. Орел, да и только! Но пьяный. А пьяный орел, или на ровном месте постоянно подскальзывающийся мачо, или матадор, все время роняющий шпагу, но не теряющий при этом гордой осанки испанского гранда в «момент истины», – это, согласитесь, выглядит комедийно. Тем не менее под общие аплодисменты редакционный «мачо» занял первое место, получил приз – бутылку текилы и под радостный гогот коллег открыл ее, угощая товарищей по застолью.

– А ты знаешь, кто это? – интимно спросила Изольда, непринужденно переходя с Сашей на «ты».

«Если я обращу на это внимание, – подумал Саша, – она потребует брудершафт. Нет уж, лучше не надо». И он, промахнув это обстоятельство, как само собой разумеющееся, ответил:

– Нет, не знаю, а кто?

– Он у нас завотделом политики, – захихикала Изольда, пожимая под столом Сашину ногу. – Он давно занимается бальными танцами. Это его хобби. Правда интересно? – Она еще ближе придвинулась к Саше.

– Да, действительно, – ответил Саша и подумал, что пора линять, иначе его прямо здесь изнасилуют.

Но тут внимание Изольды, по счастью, отвлек солидный мужчина с большим нательным крестом, надетым поверх черной водолазки. Он подошел к их столу, изрядно поредевшему к этому времени, так как все уже разбрелись кто куда, кто – танцевать, кто – выпить с другими, за соседними столами. Подошел он с известной эстрадной певицей, фамилии которой Саша никак не мог вспомнить, но часто видел ее по телевизору. Они подошли и сели напротив.

– О-о, Николаша! – взвыла Изольда. – И Ирочка! Рада, рада, присаживайтесь, – радушно пригласила она, несмотря на то что те уже сели.

– Изольда, – начал Николаша, – я к тебе за советом.

– Подожди, – сказала Изольда, – сначала познакомьтесь.

– Николай, – серьезно произнес Николаша, глядя поэту прямо в глаза и протягивая ладонь размером с саперную лопатку.

– Александр, – в тон ему ответил Шурец и поморщился от боли при рукопожатии.

– Ирочка, – вот так и представилась певица хрипловатым контральто и взмахнула навстречу поэту наклеенными ресницами, объем которых сильно превышал человеческие возможности.

Ее красивые волосы комбинированной окраски – то белой, то каштановой – небрежными прядями спадали вдоль лица, цвет которого был настолько безупречен, что его никак нельзя было заподозрить в естественности. Хриплым и чувственным голосом она начала с Сашей пустую, кокетливую болтовню, которая по мере выпитого становилась все смелее и перспективнее. Саша занимал певицу не только как интересный мужчина. Изольда при знакомстве назвала его фамилию, а Ирочка, вращаясь уже давно на орбите шоу-бизнеса, остро нуждалась в новом репертуаре. Репутация Велихова как поэта-песенника заставляла поэтому Ирочку кокетничать с ним не только как с мужчиной, но и как со своим потенциальным автором.

Разговоры шли по двум параллельным линиям – Саша с певицей говорили, разумеется, об искусстве, а Николаша с Изольдой – о чем-то своем, пытаясь перекричать и говорящих рядом, и оркестр.

– Пригласите меня танцевать, – сама предложила Ирочка, гася при этом сигарету в бокале и глядя на Сашу с веселым нахальством.

К этому времени Саша уже знал, с кем имеет дело, и понимал, что сотрудничество с этой певицей сулит серьезное улучшение его материального положения. Отказать даме: мол, я не танцую или того хуже – не хочу, было бы и невежливо, и недальновидно. К тому же она ему нравилась: действительно красивая, ухоженная женщина, ну если и не такая красивая, то эффектная. С ней можно было бы… как-нибудь… и поработать, и вообще… Но как же шумно, как жарко, как душно было в зале! В такой обстановке возможен был бы только медленный, очень медленный танец, однако ансамбль, дерзко отойдя от латиноамериканской тематики, исполнял быстрый, как обычно говорят, зажигательный рок-н-ролл. А в такой атмосфере это уже был перебор.

Саша не экономил силы, он просто не умел танцевать рок-н-ролл. Ирочка же, имея за плечами плодотворную работу в подтанцовках и бэк-вокале у одной звезды 80-х, танцевать умела и опрометчиво отдавалась танцу целиком. Почему опрометчиво? Да потому, что грим поплыл, одна ресница наполовину отклеилась и унылым черным вымпелом болталась над левым глазом, а парик (ибо это был именно он, а не красиво мелированные собственные волосы) сбился набок, обнажив под собой слипшиеся от жары бедные волосенки мышиного цвета. По мере продвижения танца к финалу Сашины брови ползли вверх, а рот непроизвольно открывался. На его глазах вся красота партнерши оплывала и опадала, текла и обнажала подлинную внешность, которая, надо сказать, оказалась пугающей. За считаные минуты поддельная красотка превратилась в обыкновенную тетку, каковой она, по сути, и была. Ирочка, однако, не отдавая себе отчета в том, как сейчас выглядит, не замечая порушенного экстерьера, продолжала всецело упиваться ритмом и динамикой собственных телодвижений и при этом не забывала по-прежнему кокетничать и обмениваться с поэтом многозначительными репликами. Даже теоретическое предположение, что когда-нибудь он отважится на близость с этой эстрадной звездой, едва возникнув, угасло в нем всего лишь за три минуты искрометного танца. Танец наконец кончился в сопровождении финального рева распалившихся редакционных плясунов: «Браво! Еще! Еще!!» Ирочка, тяжело дыша, достала откуда-то из глубин декольте белый кружевной платочек и вытерла пот, отчего на платочке тут же появились светло-коричневые пятна от потекшей косметики.

– Продолжим? – задорно спросила она Сашу и, ничуть не смутившись, сорвала с века полуотклеившуюся ресницу, которая все-таки мешала моргать, и в экстазе от себя, в кураже нового флирта – немедленно сдернула и вторую с правого глаза. Затем она небрежно швырнула их на пол. – Так ничего? – вызывающе спросила она Сашу. – Так пойдет? Что естественно, то небезобразно, не так ли? – все продолжала спрашивать певица, игриво блестя вдруг ставшими очень маленькими глазками.

Она (как и сотрудницы редакции), безусловно, полагала себя настолько желанной и обольстительной без всяких там прикрас, что другой ответ, кроме утвердительного, был бы для нее почти оскорблением. Саша с похвальным для истинного джентльмена воодушевлением воскликнул:

– Да! Конечно! – Потом, спохватившись, что его «да» означает также и согласие продолжить танцы, робко предложил: – А может, пойдем лучше выпьем чего-нибудь холодненького?

– Что, устали? – победно спросила Ирочка. – А я нет! – К физической немощи партнера она отнеслась снисходительно, но с оттенком презрения. Так, впрочем, она относилась и ко всем мужикам, от которых ждать выносливости что в танце, что в интимной жизни все равно, что теперь девушке ждать в Сочи алых парусов.

– Жарко, – попытался оправдаться Шурец, – потеть приходится. Вас это не волнует? – тонко намекнул он на то, что и у Ирочки тоже не все в порядке.

– Вот это меня совершенно не волнует! – категорически отвергла Ирочка саму возможность смутиться от такого жалкого обстоятельства, как жара и ее последствия. И далее произнесла короткую фразу, которая могла бы стать девизом почти любой эстрадной знаменитости и украсить собой любое интервью со звездой. – Меня волную я!

Все! Разговор окончен! Что же еще может по-настоящему волновать? Тем не менее Ирочка, произнеся эту сакраментальную фразу, вдруг почувствовала, что ее парик не совсем на месте. Сдернуть с себя его, как и ресницы, она не рискнула. Она понимала, что ее неожиданное явление без парика может нешуточно озадачить народ, привыкший к ее безупречному виду на концертах, а это, в свою очередь, может огорчить и ее, то есть ее «я» будет некстати потревожено. Поэтому она вызывающе откровенно натянула парик обеими руками на прежнее место и согласилась вернуться с Сашей за их стол и выпить чего-нибудь прохладительного и алкогольного. По пути она открыла Саше страшную тайну – кем на самом деле является ее друг и спонсор Николаша.

– Что-то лицо знакомое, – сказал Шурец, – где-то я его видел.

– Еще бы не видел, – усмехнулась Ирочка не без самодовольства. – Он авторитет № 1 в стране.

– В каком смысле «авторитет»? – наивно переспросил Саша.

– В криминальном, – понизив голос, сообщила Ирочка с гордостью не меньшей, чем если бы речь шла о лауреате Нобелевской премии.

И тут Саша вспомнил, что про этого авторитета не так давно трубили все газеты и показывали его по всем каналам ТВ. Дело в том, что он, являясь негласным руководителем крупнейшей преступной группировки, был арестован во время заслуженного отдыха где-то за границей, но затем отпущен с извинениями и даже компенсацией за моральный ущерб, а еще через некоторое время получил в Кремле орден «За заслуги перед Отечеством» III степени, что явилось окончательным торжеством «справедливости» над низкими происками западноевропейской юриспруденции. Был им показан из России огромный победоносный кукиш, и всем сразу стало ясно, кто есть кто в великой и неделимой России, у кого есть влияние, а у кого не влияние, а одна фикция.

Когда подошли и выпили, Ирочка стала делиться с Сашей своими далеко идущими творческими планами, но Саша, решив, что его соучастие в этих планах никуда не убежит, только делал вид, что слушает Ирочку, а сам все внимательнее следил за разговором Николаши и Изольды. По счастью, Ирочка увлеклась водкой, и основной задачей Саши в течение беседы было – не забывать ей подливать еще и еще, так как девочки-виночерпицы уже давно куда-то испарились. А эта функция никак не могла помешать слушать Николашу, тем более что Ирочка говорила одна, и Сашины ответы или реплики ей были вовсе не нужны.

Авторитет тем временем жаловался Изольде на свою нелегкую судьбу. Разборки, аресты, борьба за власть, угрозы для жизни – все это было фигней, по его словам, по сравнению с ситуацией, в которую он попал сейчас. Массивный серебряный крест красовался поверх свитера, оказывается, неслучайно. Дело в том, что Николаша в последнее время обратился к богу, внимательно и дотошно изучил Новый Завет, стал ходить в церковь и старался совершать добрые дела, которые и привели его сегодня к неразрешимой проблеме. Свое освобождение из тюрьмы он считал божьим промыслом, поэтому решил, что надо чем-то ответить Самому. Он начал регулярно исповедоваться и причащаться, и хотя господь, как принято считать, прощает всех раскаявшихся грешников, Николашина исповедь, надо полагать, изрядно утомила бы его. То есть если бы он хоть раз исповедался в своих грехах честно и подробно, то это таинство заняло бы суток пять, не менее. Поэтому Коля исповедовался сжато, конспективно и опуская ненужные, по его мнению, кровавые подробности.

Однако обращение к богу после всех совершенных злодеяний – само по себе похвально (все же лучше поздно, чем никогда), и Коля еще построил церковь где-то в Подмосковье, а кроме того, стал дружить с людьми искусства и помогать им. Он всегда тянулся к людям искусства, они притягивали его своей беззащитностью и непосредственностью, даже подлецы в их среде были забавны и наивны. Даже если гады, то такие обаятельные и смешные… Их хотелось всегда любить и защищать, но прежде было не до этого, времени не было, а вот теперь время пришло, и Коля стал с ними дружить, бывать у них на днях рождения, дарить им солидные подарки и вообще посильно принимать участие в их творческой судьбе. На днях рождения, когда ему предоставлялась возможность произнести тост, Коля всегда поднимал бокал за родителей именинника, непременно цитировал Библию и говорил все эти слова тихо, прочувствованно, даже смиренно. Посреди пьяной актерской оргии он всегда выделялся скромностью и, вот именно, смирением. Бандит вел себя, как аскетичный жрец Мельпомены, а люди искусства, наоборот, – как бандиты.

На одном дне рождения ему со смехом рассказали, как тут лоханулся один довольно известный театральный артист, хороший знакомый Николаши, который не так давно съездил в Америку и заработал там три тысячи долларов, а его жена положила эти деньги в банк, купившись на слова «национальный» и «пенсионный». Ну это верняк, думала жена артиста, ведь не посмеют же они в «национальном» банке обмануть пенсионеров. Как же! Этот банк изначально был запрограммирован на то, чтобы в один прекрасный день лопнуть и унести с собой в жаркие страны на офшорные счета все деньги вкладчиков. Он и лопнул, и артист, уже мысленно простившись с американским гонораром, легко и даже без досады, потом сам рассказал все Николаше. Николаша вдруг разозлился. В действиях банкира не было ничего необычного, он и сам некогда так поступал, это была привычная практика. «Пенсионеры – хер с ними, с пенсионерами, – подумал тогда Коля, – но кидать опекаемых им людей – это уж ни в какие ворота!..» Он спросил артиста:

– Как точно называется банк?

Артист назвал.

– Ага, – сказал Николаша, отошел в сторонку и набрал на мобильнике номер телефона.

Мало сказать, что он знал лично руководителя банка, он с ним вместе и дела кое-какие проворачивал, поэтому дозвонился напрямую и сразу.

– Вова, – сказал он строго, – это я звоню. Тут артист один есть, ну ты, наверно, знаешь, хотя нет, ты в театры не ходишь. Ему надо вернуть деньги. Да, да, его жена положила в твой банк. Нет, ты недопонял, это я прошу вернуть ему его деньги, я лично, теперь понял? Сколько?.. – Тут Николаша немного замялся, потому что для артиста 3000 долларов, может, и были деньги, а для него – такая мелочь, что и произнести-то было неудобно. – 3 тысячи, – наконец почти смущенно озвучил цифру Николаша.

– Скока, скока? – переспросил банкир и залился естественным в его положении смехом.

– Я тебе сказал – «скока», – передразнил его Николаша, злясь и на себя, и на него. – А ты услышал! Это для тебя фуфло, Вова, а он на эти деньги полгода семью кормит, – гражданский гнев зазвучал в голосе Коли.

– Так дай ему сам, я тебе при встрече отдам, – предложил банкир.

– Нет, это ты дай! Ты взял, ты и отдай! Официально, понял! Переведи на его сберкассу. Какой у тебя номер счета? – обратился он к артисту.

У того никакого счета вообще сроду не бывало, и он Николаше в этом тут же признался. Николаша посмотрел на него с состраданием. В его взгляде сконцентрировалась тогда вся боль за униженный и обворованный народ, и он сурово сказал несчастному комедианту:

– Завтра заведешь сберкнижку. И номер счета сообщишь по телефону. По какому номеру ему позвонить? Давай телефон, – вновь обратился он к банкиру. И тут же к артисту: – Вот, давай записывай. – И опять банкиру: – И побыстрее, я тебя, Вова, очень прошу. Завтра – номер счета, а через три дня, чтобы деньги были, я проконтролирую!

– Ничего, если в рублях? – спросил он артиста, который, ошалев от неожиданной радости, смотрел на него так, как, наверное, Золушка смотрела на свою добрую фею. Он ведь уже простился навеки с теми деньгами, а теперь вдруг ему была обещана с ними новая встреча.

– Да, да, конечно, какая разница, – закивал он, – можно и в рублях.

– Можно в рублях, – милостиво разрешил банкиру эту вольность Николаша. – Все, отбой, до связи. – И обернулся с улыбкой к артисту, на глаза которого уже наворачивались слезы благодарности. – Ну, ну, будет тебе, – в купеческой манере персонажей драматурга Островского успокоил Коля бедного лицедея и отечески обнял его, – пойдем-ка лучше выпьем… за твоих родителей. Как их зовут-то?

– Звали, – удрученно ответил артист, – они умерли уже.

– Давно? – обеспокоенно спросил Николай.

– Давно. Уж 10 лет как. Сначала мама, а через полгода после нее отец.

– Значит, давно, – успокоился Николай. – Значит, не пережили друг друга, да?

– Выходит так, – сказал артист и все-таки заплакал. Мало того что неожиданный благодетель деньги вернул, так еще и о родителях вспомнил.

Не всякий, согласитесь, у кого есть возможности и средства, будет так поступать, верно? Так что давайте и мы будем относиться к Николаше с пониманием и сочувствием, помня о том, что господу виднее, кого там прощать, кого – нет. Поясним, что наше сочувствие к Николаю будет вызвано еще и тем, что в дружбе своей он несколько промахнулся. А все потому, что пошел по давно проторенной тропе и стал дружить с наиболее заметными эстрадниками и, таким образом, угодил как бы из одной мафии в другую. Но если в первой свои непререкаемые законы, своя, так сказать, конституция, то тут – полный беспредел.

Вот об этом-то и шла речь у него с Изольдой, которая, будучи ближе к дикому актерскому племени, могла бы растолковать Николаше кое-что, чего его разум был не в состоянии принять. На его беду у некоторых эстрадных знаменитостей образовались свои дела, свой бизнес, в который они его пытались вовлечь. У кого были сосиски и колбасы, у кого водка. Один отобрал у другого какую-то сосисочную линию, тот хотел бы, естественно, ее вернуть, но за это он должен был снять в телевизионном шоу жены того, кто отобрал, а он отказывался. И тогда авторитета Колю попросили помочь, другими словами – выступить посредником в этом щекотливом деле. Он едет уговаривать артиста все-таки поучаствовать в упомянутом шоу. Он! Сам!! А не какая-нибудь там сявка из их абсурдного, нервно-паразитического мира, из этой шайки, под завязку наполненной амбициями, идиотскими обидами и не менее идиотскими претензиями друг к другу. Он, кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством»; он, перед кем оказалось бессильным западноевропейское правосудие; он, чье слово является законом для богатейших и опаснейших людей страны и перед кем трепещут некоторые депутаты Государственной думы и члены правительства; он, чье состояние оценивается, он даже сам точно не знает во сколько, да и не в этом суть; он, к чьему мнению или совету прислушиваются не последние люди в Европе и в Америке, кто лично знаком с Клинтоном, Япончиком и Шредером; он сам едет на поклон к какому-то эстрадному клоуну, чтобы его уговорить выступить в каком-то сраном шоу! И получает… отказ!!!

Этот клоун, который давно позволяет себе самые низкопробные хохмы, он, видите ли, принципиально не хочет принимать участие в такой пошлой программе. Отпетый пошляк принципиально не хочет участвовать в пошлой программе! Ну надо же! И отказывает! И кому?! Не понимает, не просекает фишку, не въезжает! В таких случаях надо убивать. И убивали, бывало. Но Николаша не хочет, не может его не только убить, но даже наказать примерно, потому что ввязался в дружбу и с тем, кто отнял сосисочную линию, и с тем, у кого отняли; он хочет дружить и с тем, и с этим.

И потом убивать можно было врагов, могущественных врагов, которые мешают. А этот-то кто? Лобковая вошь, перед который слон должен стать на колени?! Это в смысле бизнеса, конечно, но тут же еще и дружба, будь она неладна! Да и вообще по бандитской конституции трогать артистов не принято. И что теперь делать? Его этим отказом практически унизили. Если кто из братвы узнает, позор на всю страну! Так как поступить? Как повести себя с ними?

Вот что мучило Николашу, и он с какой-то детской обидой все это рассказывал своей подруге Изольде. Пьяная Изольда ржала так, что тряслась посуда на столе, а потом дала Николаше единственно верный в данной ситуации совет:

– Коля, слушай меня. Пошли их всех на х…

Столь радикальное решение вопроса Колю не устраивало; он не хотел с ними поссориться, на что Изольда резонно заметила, что если те и обидятся, то ненадолго: они его уважают и ценят, и никуда не денутся, а вот купаться в водовороте их бестолковых страстей – только нервы себе портить. Все равно их несуразный мир для него своим не станет; там своя логика, вернее антилогика, там свой специфический корпоративный бред, который другим сословиям непонятен и чужд. Поэтому лучше не надо! Дружить – дружи, но неглубоко и не всем сердцем. Николаша задумался и, похоже, – согласился.

Даже если бы тут был один только Николашин рассказ, он бы уже окупил собою весь сегодняшний вечер. Одно только это было небесполезно и интересно, не говоря уже о контексте, в который входили и бразильский ресторан, и его персонал, и разгоряченные водкой и флиртом сотрудники редакции и, само собой, на время забытая Ирочка, которая во все время Колиных жалоб не переставала говорить о своем пути в искусстве. Именно она, а не страждущая того же Изольда, была поцелована Сашей за кадкой с пальмой после медленного танца, на который Саша пригласил ее сразу по окончании скорбного Колиного повествования. И, поскольку Изольда продолжала энергично развивать свою идею – послать всех, и Коле было не до них, а Ирочка (он это видел) страстно хотела станцевать с ним еще и медленный танец – он ее и пригласил.

Влекомый в процессе танца Ирочкой в укромный уголок за пальмой, Саша не сопротивлялся, как не сопротивлялся затем и пылкому поцелую Ирочки, данному ею, видимо, в залог их дальнейшего творческого единения. Если бы Николаша увидел, то вечер мог бы закончиться для них обоих весьма плачевно, но он не увидел, его занимало другое. Так что три часа в «клевой тусне» Шурец провел «классно». Можно было уже ехать домой за шмотками, а потом на вокзал и – в Польшу, в Польшу, подальше от родимой Русской земли с бразильским колоритом.

Виолетта

Неделя жизни в Бельгии прошла быстро. Лена продолжала с неистовой силой крутить платонический пока роман с Генрихом, но терпение иссякало – что у него, что у Лены.

– Когда же уже можно? – спрашивала она свою наставницу Виолетту, но та неизменно отвечала, что срок выдержки хорошему вину не вредит.

На что Лена саркастически замечала, что вино может и перебродить, и тогда Генрих плюнет и бросит, причем обеих, лишив их таким образом даже традиционных ежевечерних ужинов в ресторане. Вета говорила, что рестораны продолжаются лишь потому, что немец за ней ухаживает, а как только она его уважит в постели, он тут же ухаживать перестанет. То есть ухаживание и уваживание находятся здесь в обратно пропорциональной зависимости.

– Вот приедет Гамлет, там разберемся, – говорила она, когда прошло уже больше недели. Но все больше беспокоилась: почему он так долго не едет, почему от него нет никаких известий, почему он не разыскал их по телефону, скажем, через того же Генриха.

В ней росла тревога не столько от своей неустроенности в чужой стране, неопределенности положения, сколько от все крепнущего предчувствия какой-то надвигающейся беды. Что-то тут не так, что-то случилось, – была уверена Вета к концу второй недели и решила позвонить в Москву сама.

Ну что тут сказать… Чьи-то предчувствия могут быть и обманчивы, могут быть вызваны чем угодно, природной мнительностью, например, или даже состоянием здоровья предчувствующего, и потому никогда не сбываются. Все это так, но только не в том случае, когда предчувствия посещают не абы кого, а наследственную ведьму.

Гамлет был убит 10 дней назад, буквально на второй день после их отлета. Его застрелил мотоциклист при выходе из любимого Гамлетом ресторана «Арагви». Наглость киллера была беспримерной: напротив мэрии, рванув от стоянки возле памятника Юрию Долгорукому, на скорости расстреляв из короткоствольного автомата Гамлета и двоих телохранителей, которые не успели даже протянуть руки за своим оружием, пронестись вниз по Столешникову переулку, проезд по которому запрещен, и оказаться все равно непойманным, несмотря на обилие милиции в этом районе, на план «Перехват» и прочие розыскные мероприятия, – тут надо быть либо большим везунчиком, либо суперпрофессионалом. Скорее всего второе.

Киллер промчался по пешеходной зоне, никого не задев, бросил мотоцикл, зашел (даже не забежал, а зашел) в дверь какого-то кафе, работников которого допрашивают по сей день, и вышел уже на Петровке без шлема и в другой одежде, сел в поджидавшую его машину, как предполагают оперативники, и был таков. Оперативники только и могли, что предполагать, потому что ни номера машины, ни марки ее так никто и не увидел. В новостях тоже, как всегда, об этом сказали, что, мол, крупный бизнесмен, связанный с криминальными кругами; что, мол, убийство носит скорее всего заказной характер, – словом, все, как всегда. И, как всегда, заказчика не найдут, да и не в этом дело: Гамлет крутил такие дела, что наверняка было на свете немало людей, которым хотелось бы от него избавиться. Как говорят в их кругах: гасить его надо было. Вот и погасили. Он жил в зоне риска, но в конце-то концов он же сам выбрал этот путь. Мог бы давно отойти от дел, денег хватило бы на роскошную жизнь нескольким поколениям его потомков, вышел бы из зоны риска, и его жизнь была бы спасена. Гангстерские войны в бывшем СССР погубили его, но ведь есть люди, которым как раз они-то и нравятся: вся эта бандитская игра, риск, адреналин, с ним связанный, а потом и упоение победой – они только так чувствуют себя мужчинами и живут полноценной жизнью. Гамлет был пиратом по призванию, причем пиратом романтическим. Надо же было так презирать опасность, чтобы изо дня в день обедать в одном и том же ресторане, в одно и то же время. А что он не мучился и скончался мгновенно от попадания одной из пуль в голову – Вету утешало мало.

Надо было начинать новую жизнь, по-настоящему новую, без всякой поддержки в другой стране. После этого нелегкого разговора с Гамлетовым другом, живущим сейчас в его московской квартире, Вета повесила трубку уличного автомата, из которой услышала страшную новость, и на негнущихся ногах побрела в свою бельгийскую коммуналку. Она не плакала. Ей стало страшно и одиноко. Ей было жалко Гамлета, ведь он столько сделал для нее, но что делать – эта страница жизни перевернута и следует начинать новую. А воли к жизни, так же как и умения приспособиться к любым условиям, Вете было не занимать.

Подруга Лена была дома, она шила Генриху… плавки… Так она хотела порадовать его в первую ночь их близости. А близость неизбежно должна была возникнуть в самом скором времени. Эти плавки можно было простить только от большой любви к Лене, но надеть – ни в коем случае. Точнее будет сказать, сами плавки Лена не шила, она их купила недорого в ближайшем секс-шопе. С обтягивающим, кое-как закрытым передом и совершенно открытым задом, с единственной полоской между ягодицами – эти плавки предназначались скорее всего для определенного подвида мужчин голубого окраса, но Лена об этом не знала. Она решила, что такие плавки Генриху пойдут и что в них он будет ее еще больше, чем его бумажник, возбуждать. Кстати, плавки были тоже ярко-голубыми, и Лена золотистыми нитками вышивала спереди слово «Генрих», но не русскими, а английскими, как она предполагала, буквами. «Henrik» – вот так, золотом намечался финал этого кропотливого труда. Работа уже близилась к концу, и Лена, по всему, очень гордилась своей задумкой, хотя буквы у нее вышли корявыми, а буква «N» получилась маленькой и непонятной, поэтому все слово читалось, как «Херик», что по-русски звучало, мягко говоря, странно.

Ветин траур по безвременно ушедшему Гамлету, ее горе, и без того не слишком задрапированное черным, при виде Лениного шедевра совсем испарилось. Да и сама Лена, узнав о том, что случилось, огорчилась коротко и только для порядка. Во-первых, у нее самой была твердая уверенность в том, что будущий владелец шикарных голубых плавок ее уж во всяком случае на произвол судьбы не бросит; во-вторых, она Гамлета и так недолюбливала, и Гамлет сам виноват, что по уши увяз в криминале. А в-третьих, говорила Лена, они и сами по себе, особенно Вета, кое-чего стоят, правда?

– Не пропадем, Ветка, не боись, – говорила она, – сегодня с немцем посоветуемся, а завтра пойдем на работу устраиваться. Давай выпьем, помянем твоего кавказца, – и она достала взятую вчера из ресторана бутылку вина.

Вот бывают же девушки глупые, жадные, вульгарные даже во всех своих проявлениях, но легкие, легкомысленные, оптимистичные всегда и везде. Их легкомыслие настолько очаровательно, настолько с ними легко и просто, настолько они не портят настроение, а только поднимают его, смешат, не огорчают и не огорчаются сами, а если и огорчаются, то минуты на три, не больше, – что им прощаешь все остальное, душа с ними отдыхает, глядишь, и самому станет легче и веселее. Мужчины тоже такими бывают, но гораздо реже.

И подруги выпили, вспомнили Гамлета и Москву, погрустили немного, совсем чуть-чуть, затем сходили вниз, купили еще бутылочку «Совиньона», пожарили себе котлет на газовой плите, включили дешевый кассетник, купленный ими вчера, потому что как же без музыки, потанцевали и попели вместе с группой «Руки вверх» (а на языке Генриха «хэнде хох»), поскольку с кассетой этой группы Лена никогда не расставалась, и кассета прилетела с ней и в Бельгию; и пленительные звуки и рифмы нетленного творения группы «Ты целуй меня везде, я ведь взрослая уже» широко разнеслись по всему Антверпенскому предместью, изумляя аборигенов бескрайней простотой и раздольем русского песнопения.

Генрих тем вечером ничего путного не посоветовал, но обещал подумать. Весть о гибели Гамлета его, конечно, тоже огорчила, но не очень, поскольку в данный период времени совместных дел у них с Гамлетом не было, а стало быть, смерть Гамлета его бизнесу не повредила. Огорчился он не из вежливости, а вполне искренно, так как полагал, что некоторая ответственность за девушек теперь, значит, перекладывается на него. Но испытал и облегчение, узнав, что они собираются устроиться на работу и обременять его особенно не будут, а уж против того, чтобы его продолжала обременять Лена, к которой он уже успел воспылать неутоленной страстью, он и вовсе не имел возражений.

Обязательность и аккуратность – непременные черты немецких деловых людей – делают им честь, в чем и смогли убедиться подруги уже на следующее утро. Особо не мудрствуя, Генрих повез их в некое знакомое бюро по найму иностранной рабочей силы. Но полезные знакомства или, по-нашему, блат, на данной территории, оказывается, значения не имели. Контракт был предложен сразу, но только Виолетте. Чуть ли не первым вопросом, заданным девушкам, был: «Какими языками владеете?» В Бельгии в ходу были и французский, и немецкий, и английский, но предпочтительнее других был французский, а им Вета владела свободно. Подруге Лене ответить на этот неприятный вопрос было нечего, и ей мягко посоветовали возвращаться домой, так как настоящей, хорошей работы она тут не найдет.

Диалог со знакомой Генриху служащей этого солидного офиса, суховатой дамой неопределенного возраста, с брезгливо поджатыми тонкими губами и выдающимся подбородком, делавшими ее похожей на какую-нибудь надсмотрщицу фашистского концлагеря в классическом советском кинематографе, развивался, конечно, по ее правилам. Всех приехавших сюда девушек, особенно из Восточной Европы, в частности, из России и Украины, она априори считала если не профессиональными проститутками, то потенциальными, которых вялые поиски работы и природная лень непременно приведут к этому роду деятельности. Надо, однако, отдать ей справедливость и признать, что не так уж она была и не права. А если еще учесть, что приезжающие девицы из Восточной Европы были либо красивыми, либо по крайней мере хорошенькими, и выглядели куда привлекательнее, чем она сама, то ее сдержанная, цивилизованная ненависть к ним была вполне объяснима. Какая-то доля уважения, но к одной Виолетте, в ней тем не менее сохранялась, потому что они общались на французском языке, и Виолетта ни разу не пыталась компенсировать жестами недостаток слов, как это делает обычно большинство русских туристов, зачем-то добавляя к своей русской речи иностранный акцент и отчаянно гримасничая. У Веты слов хватало, и поэтому буквально через пять минут ей предложили работу переводчицы.

– А моя подруга? – спросила Виолетта.

– А на что, собственно, ваша подруга рассчитывала, когда ехала сюда? – был резонный ответ, сопровождаемый язвительной кривой усмешкой. – Без знания языка что ей тут делать? Телом торговать? – не сочла нужным скрыть свою неприязнь женщина-клерк, которая по природе была напрочь лишена этой любопытной перспективы.

Спасибо еще, Лена ничего не понимала из их разговора, а то могла бы со своим темпераментом разбить башку этой чертовой бельгийке ее же собственным дорогим ноутбуком, стоявшим перед ней на столе. Вета же, сохраняя невозмутимость, пыталась все-таки прийти хоть к какому-нибудь консенсусу с бельгийской стороной переговоров.

– Ну почему же только телом? – мягко улыбнулась Вета. – Разве нельзя придумать что-то другое? Мыть посуду, например, – сказала она, со скромным достоинством защищая подругу, о которой заранее знала, что в посудомойки та ни за что не пойдет.

– А что вы о ней так заботитесь? – спросила бельгийка. – Пусть едет домой, в свою Россию, здесь таких хватает. По десятку в день приходят. Как минимум.

– Мы – подруги, – терпеливо объясняла Вета.

– Ну и что? – продолжала недоумевать бельгийка.

– А то, – теряя терпение продолжила Вета, – что подруг у нас, в России, так просто не бросают. У нас, в России, – подчеркнула она, – с друзьями делят не только радости, но и неприятности.

И хотя Вета так никогда не думала и тем более не поступала, но на вражеской в данном случае территории она предпочитала действовать по принципу: «у советских собственная гордость». Поэтому, заканчивая свой краткий экскурс в русский менталитет, похожий скорее на краткий курс воспитания высоких нравственных принципов в зажравшейся бельгийской буржуазии, она подытожила:

– Так что, пожалуйста, устройте нас на какую-нибудь работу вместе.

– Вместе? Зачем?! Вас что, не устраивает хорошая работа с приличной оплатой? – продолжала ничего не понимать бельгийка ни о русской дружбе, ни тем более о русской верности в ней.

– Устраивает все, – твердо сказала Вета, – но только с подругой.

– Солидарность? – вдруг догадалась сотрудница бюро по найму, будучи когда-то горячей поклонницей польской демократии во главе с Лехом Валенсой, и ее лицо наконец осветилось.

– Ага, вот-вот, солидарность, – с готовностью подтвердила Вета.

– Ну хорошо, – вздохнула работодательница. – Будем считать, что солидарность победила. Как всегда, – чему-то своему вдруг улыбнулась она, и было странно, невозможно даже, увидеть эту лукавую улыбку на ее непреклонном и, в прямом смысле слова, – мужественном лице.

Что-то почти хулиганское появилось в ней вместе с улыбкой. И к чему относилась она? К ее воспоминаниям об участии в демонстрациях перед польским посольством в защиту той самой знаменитой «Солидарности»? О том, как она кинула в окно польского посольства яйцо, но не попала, а попала по каске спиной стоявшего полицейского. Тот не увидел, кто кидал, и ее выходка осталась безнаказанной. Полицейский обернулся в ярости, ища глазами в толпе, кто посмел это сделать, а у него с каски так смешно капал желток…

А может, ее улыбка относилась и к солидарности подруг в данном конкретном случае, но, так или иначе, слово было для нее не чужим, и разговор пошел уже по-другому, в правильном тоне и в конструктивном направлении.

– Тогда что я могу вам предложить… Чтобы вы поработали вместе… Что-то приличное и чтобы денег хватало, так?

– Ну конечно. Хотелось бы, – с нужной в этот момент застенчивостью потупила глаза Виолетта.

– Так, так, – размышляла бельгийка, щелкая по клавишам ноутбука и вглядываясь в экранчик. Наконец, получив, видимо, оттуда какую-то полезную информацию, сказала: – Тогда в бар. – И, предупреждая заранее вопрос Веты, добавила: – Род деятельности – хостесс.

Однако вопросы все равно были, и не один, поскольку слово «хостесс» было Вете и тем более Лене абсолютно незнакомо. И на робкий вопрос, в котором звучало заодно и извинение за свое невежество, последовал все равно непонятный ответ:

– Ну хостесс – это примерно то же самое, что консумация.

Она сказала это почти ехидно, явно наслаждаясь своим лексическим превосходством над Виолеттой, так как наверняка заведомо знала, что и слово «консумация» девушка слышит впервые. Хотя чего тут наслаждаться-то, когда эти слова знать интеллигентному человеку вовсе необязательно. Она ждала, что Вета теперь обязательно спросит, что такое «консумация», но Вета, как ни странно, знала, ей Гамлет когда-то рассказывал, и потому она спросила:

– Это что-то типа японских гейш?

– Да, пожалуй, – с удивленным уважением откликнулась бельгийка. – Но все же я должна объяснить подробнее.

Она грамотно и терпеливо объяснила Вете, что такое консумация и в чем именно здесь, в Бельгии, состоят обязанности хостессы. А вот как потом Виолетта разъясняла подруге Лене специфику их будущей работы.

– В общем, это все раскрутка клиента на дорогое угощение, особенно на шампанское.

– С интимом? – деловито перебила Лена.

– Что ты! Без секса. Абсолютно. Только потрошить клиента, чтобы он все время выставлялся. Сам он может пить что хочет, но ты должна заказывать только дорогое французское шампанское. И пить его тебе придется в основном самой, так как мужики предпочитают что-то покрепче: виски или коньяк. Чем быстрее прикончишь бутылку «Клико», тем быстрее он закажет следующую. Поэтому важно научиться не пьянеть в хлам, как в России, а сохранять трезвость и поддерживать беседу. Надо, чтобы мужик к тебе интереса не терял, чтобы рядом сидела кокетливая молодая телка, желанная, но недоступная, а не какая-то пьяная корова-распустеха с российских полей. Елисейские Поля им ближе, понимаешь? И со всего им заказанного ты получаешь процент. 10 % с каждой выпитой бутылки шампанского. А оно очень дорогое. От 200 долларов и выше. Так что соображай, чем больше он закажет, тем больше и ты получишь. Далее тебе там могут предложить такой полустриптиз, топлес называется.

– Почему только мне, – заволновалась Лена, – а ты что? Только пить будешь? И на меня смотреть, как я раздеваюсь, что ли?

– Да прекрати, я про нас обеих рассказываю. Хорошо, нам! Не тебе, а нам могут предложить этот самый топлес. Что это? Это в принципе та же демонстрация тела, танец с раздеванием наполовину, грудь обнажена, но трусики остаются, не снимаются, усваиваешь? Можно, конечно, отказаться, но это отдельные и довольно приличные деньги, поняла?

– Да, поняла, че тут не понять-то, – увлеченно слушала Лена, – кто отказываться-то собирается. А с клиентом что, правда, ничего нельзя? А если красивый парень, если очень понравится? Или, наоборот, какой-нибудь богатый дядя пообещает, ну, скажем, 500 долларов. За час, что тогда? Все равно нельзя?

– Ни в коем случае, – отрезала Вета. – Только сидеть и разговаривать. В твоем случае только улыбаться и молчать, пока он будет говорить. Есть люди, которым собеседник не нужен, они сами хотят высказаться, хоть кому-нибудь душу излить.

– Почему это я – «молчать»? – возмутилась Лена, забыв, что она разговаривать по-русски с клиентом бара сможет вряд ли, разве что кто из соотечественников забредет.

– Потому что именно ты – молчать, – сказала Вета, – пока не научишься сносно объясняться по-французски. Ты быстро все усвоишь, я помогу, – пообещала она. – Про тебя мне еще там эта бельгийская тетка сказала, что на первых порах сойдет и так, только меньше будешь зарабатывать, но потом язык все равно выучить придется.

Но Лена давно, еще в Москве, была психологически готова к тому, чтобы пойти по извилистой тропе проституции, поэтому мысль о том, что надо только сидеть, пить и молчать, несколько удручала предприимчивую девушку, а уж то, что нельзя ни в коем случае уважить какого-нибудь старика за 500 баксов – просто бесило. Мысль эта не давала Лене покоя, поэтому она вернулась к теме.

– Послушай. Ну я насчет клиента. Язык, понимаю, буду учить потихоньку, но вот это, интим в смысле, что, никак нельзя? А если втихаря, если никто не заметит? Так, тихонько встали, ушли в отель какой-нибудь, а?

– Никогда! – разозлилась уже Вета. – Ты же и меня этим подставишь, дура, ты что, не понимаешь? Тебя на эту работу и взяли только вместе со мной. И мы, если ты там чего-то сотворишь, вылетим оттуда обе. В этом заведении другие правила, пойми. Оно солидное, только для очень богатых клиентов. Это не публичный дом какой-нибудь! Там покупают очень дорогие напитки и покупают время девушки для общения и только. Общения с ней за столом. Но покупают у бара: время девушки куплено заранее и по контракту принадлежит этому заведению. И время это – рабочий день, а точнее, ночь с 8 часов вечера и до 6 часов утра, ясно? Если поймают на сексе, то есть на неслужебных отношениях с клиентом, уволят сразу, мгновенно. Правила такие, ясно?

– Так что же, тупо сидеть на одном месте и лакать это шампанское, и все? – возмущалась Лена.

– Да, представь, вот это и есть твоя работа. Ты за нее будешь деньги получать. И 10 % с каждой бутылки, не забывай. Или у тебя есть другие предложения? И вот еще что: клиент может тебя во время общения в ресторан пригласить в другое какое-то заведение.

– Ах, так все-таки может? Ура, – сказала Лена.

– Не спеши, – продолжала Вета свой инструктаж. – Эту прихоть посетитель обязан будет оплатить, причем не тебе, а бару. Он должен выкупить у бара эти два часа, да и то не напрямую, а, например, заказать 4–5 бутылок дорогого шампанского и, естественно, не увезти их домой, а оставить там же. Впрямую деньгами такие вещи у них почему-то не поощряются. Или это личный доход бармена, который там еще и надзиратель – сама не знаю, да и чего вникать-то! Так что такой каприз, как приглашение тебе отобедать где-нибудь, обойдется ему недешево.

– Долларов в 1000, – уже посчитала Лена.

– Не меньше. Это значит, ему надо сильно, очень сильно захотеть тебя пригласить.

– А если он заплатит, ну в смысле закажет, а потом мы с ним вместо ресторана где-нибудь предадимся любви тоже долларов за 1000, – размечталась Лена.

– Ишь ты! «Предадимся любви», – передразнила ее Виолетта. – Потеряем голову за бабки! Нет уж, подруга, не удастся тебе ее потерять! Ты будешь удивляться, но и это предусмотрено. Клиент должен сказать бармену, в какой ресторан идете. Тут все друг друга знают и помогают. Не бесплатно, конечно. И одним звонком в твое заведение, что вас с клиентом не было в указанном ресторане, тебя заложат в один момент, и прощай работа.

– Да-а, противный труд, – взгрустнула подруга.

– Ага. И однообразный.

– Но, наверное, женихи попадаются – супер! – Вновь природный оптимизм одержал в Лене верх над унынием. – А что, это все тебе вот та вобла сухая в офисе рассказала?

– Ну да.

– За 10 минут? – восхитилась Лена. – И ты запомнила?

– Пришлось. Ну и память у меня хорошая. Мало того, она мне правила в отпечатанном виде вручила в двух экземплярах – для тебя и для меня. Вот смотри, – Вета вынула из сумочки два красивых бланка с напечатанным текстом. Разговор происходил в их комнатушке, куда Вета пошла сразу после визита в контору, а Лена тем временем уехала обедать с Генрихом и вот вернулась домой через два часа. Так что Вета все эти правила успела перечитать.

– Знаешь, – сказала она подруге, – у меня вот эти листки с правилами просто тошноту вызывают. Эта дама ни минуты не раздумывала, куда нас устроить. Мы на потоке. Она поставляет девушек для всех такого рода заведений. Иначе разве был бы у нее типовой договор, который она нам всучила? Да никогда!

– Ну так что? – спросила Лена. – Мы же подписали.

– Подписали, – согласилась Вета.

И подруги замолчали ненадолго, погрузившись в задумчивость. А мысли у них, надо сказать, были разные. Лена на самом деле собиралась только попробовать предлагаемую схему, потому что как же без проституции, которую она считала уже почти своим призванием. Да и скучновато все это. И основные надежды у нее были все-таки на Генриха, с которым она обещала сегодня же провести вместе вечер, а на вопрос Генриха: «А ночь?» – ответила: «Кто знает, может быть». И Генрих уехал вполне счастливый. Сегодня ему скорее всего и будут подарены сумасшедшей красоты трусики с любовно вышитыми буквами на них.

Ну а Вета… Вета решила попробовать себя в этом жанре вполне серьезно, и программа у нее была долгосрочной. Она должна будет, ни в коем случае не спеша, найти на месте своей первой работы настоящего жениха, чтобы он был действительно «супер», а не какой-то там средней руки бизнесмен типа Генриха; ей нужна была птица значительно крупнее. Она его выберет сама, среди тех, кто будет, в свою очередь, выбирать для общения в баре именно ее (а будут выбирать многие, она была в этом уверена); затем ей предстоит заинтересовать претендента, обворожить и долго отказываться от приватных встреч, опасаясь увольнения. Затем, когда она поймет, что можно потерять работу без всякого риска, потому что потерять претендента (что гораздо важнее) уже невозможно; когда поймет, что он уже никуда не денется, тогда можно будет наконец уступить. Но не разрешить ему в первый вечер ничего, кроме короткого поцелуя, а затем через пару недель дойти и до постели, в которой претендент забудет, как его зовут, и будет только и делать, что восхищенно шептать ее имя; короче – околдовать его окончательно и окольцевать птичку, вот такой и будет в общих чертах ближайшая цель ее жизни, а мы-то с вами знаем, что поставленной цели Вета за свою пока короткую, но насыщенную событиями последних лет жизнь добивалась всегда. Ведь главным инструментом, на котором веками играют женщины всех континентов и всех цветов кожи, является притяжение полов!

Кстати, об инструментах: вроде похожи друг на друга скрипка Страдивари и, допустим, скрипка Петропавловского завода музыкальных инструментов, вроде и силуэты похожи, и колков столько же, и количество струн совпадает, но звучат-то они по-разному! Так и здесь: у обеих девушек все то же самое, что есть у одной, то имеется и у другой, и играют они одну и ту же любовную мелодию, но только у одной звук колдовской, завораживающий, а у другой просто приятненький. Скрипка Страдивари на танцах не играет, ей подавай престижный концертный зал с хорошей акустикой.

Правда, есть в этом повествовании одна чудесная скрипка, которая не играет вообще, никого не хочет чаровать и восхищать, не настроена она для других, она ждет своего единственного музыканта в городе Ижевске и не знает: приедет ли он когда-нибудь. Глубина и чистота ее звука словно исключает саму возможность игры на ней других. Она будто звучит сама, когда случайный ветерок с Запада, со стороны столицы вдруг невзначай тронет ее спокойные струны и напомнит ей о том бесподобном концерте, который она сыграла недавно, а ей кажется, что так давно… Она ждет, когда скрипач вернется. Вернется ли? Она совсем не уверена в этом. Но все равно будет ждать…

Саша

Скажите, пожалуйста, ну кому нужна в Польше выставка изделий нашей легкой промышленности? Какого психа могут заинтересовать в Европе наши кофточки и платьица? Причем как раз те, которые выпускаются фабричным способом и в них надо ходить по улицам и в гости, а не те вольные фантазии Юдашкина или Зайцева, в которых можно только показаться, да и то – один раз в специально отведенном для этого месте, потому что, если на улице, – тебя неправильно поймут и решат, что это плод твоего сумеречного сознания.

Однако представление о нашей легкой промышленности, которое въелось в нас с советских времен вместе с оглушительной сатирой на нее всяких эстрадных куплетистов, оказывается, неверно, оно давно себя изжило. Мы по-прежнему презрительно относимся к нашим ботинкам, женским сапогам и блузкам, а напрасно! Мы, оказывается, проворонили тот момент, когда она, легкая наша промышленность, шагнула далеко вперед, и нам теперь за нее вовсе не стыдно, а, наоборот: мы можем лучшие ее образцы вывезти в Польшу, а там и до Франции недалеко. Тем более что их будут демонстрировать опять-таки лучшие образцы генофонда великой России. Великой еще и потому, что только в ней можно удивиться – из какого сора растут подобные цветы.

От крепко пьющих родителей, зачавших ребенка в грязном бараке, рождается, а потом, практически на свалке, вырастает прямо на глазах настоящая красавица. Ну а потом делает головокружительную карьеру куртизанки в дорогих ночных клубах и казино. Это какая ж воля должна быть, чтобы при таких неблагоприятных условиях выбиться в люди!

Есть, конечно, и другие примеры, когда из помойки они попадают в институты или становятся превосходными домохозяйками, женами, но в данном случае – на театре событий с участием Саши Велихова, мы имеем дело как раз с первым вариантом. Может быть, корни происхождения сопровождаемых Сашей девушек были вовсе и не в помойке, но зато их последующая жизнь, крона так сказать, пышно взрастала все-таки в казино и ночных клубах.

Это были другие девушки, не такие стандартные модели, которых провожал Саша в шереметьевском аэропорту. Тоже, конечно, модели, но разные, каждая была красива по-своему, у каждой было личное обаяние и своя индивидуальность. Словом, эта группа была классом повыше, чем та, в Шереметьеве.

Выставка «Текстильные изделия России» должна была проходить в малоизвестном польском городе Люблине, и все организовал Сашин знакомый Александр Капитанский, руководитель преуспевающего модельного агентства. Нетрудно догадаться, что его фамилия и имя служили поводом для бесконечных однообразных шуток типа Лейтенантский – если он где-нибудь промахнется, или Генеральский, если наоборот – угадает выгодное предприятие. Еще шутили, что, мол, Александр Капитанский звучит так же красиво, как Александр Македонский. В нашем случае предприятие обещало повышение в чине хотя бы до фамилии Майорский.

Девушки должны были работать у стендов, показывая образцы одежды, на себе демонстрируя товар во всей красе. Но это была видимая часть айсберга, а самая основная была, как всегда, скрыта под водой. Она-то и обещала Александру Капитанскому наибольший доход. Она представляла собой не что иное, как экспорт дорогих, очень дорогих проституток.

Поздравим себя: вновь встреча с «прекрасным». Что поделаешь, переходный период от социализма к капитализму, к рыночным отношениям и характерен резко возрастающим числом жриц любви, погибших, но милых созданий, дам полусвета, ночных бабочек и т. д. Называть-то их можно по-всякому, но лучше всего по смыслу и содержанию профессии – это старинный термин: «девицы – купцов услада».

Их надо было здесь продать как можно дороже, поэтому никакого даже намека на проституцию, а то получится как на таможне… Причем что на русской, что на польской. Выставку, демонстрацию одежды и прочее наши таможенники с порога приняли за обыкновенную крышу, а Сашу – за сутенера. Дело в том, что о подводной части айсберга Саша не знал ничего. Его тезка Капитанский так, по дружбе, дал ему возможность прокатиться в Польшу в качестве корреспондента «Вечерней Москвы». Саша действительно был внештатным корреспондентом этой газеты, но никаких особенных иллюзий по поводу выставки изделий нашей легкой промышленности газета не питала и никого посылать туда не собиралась. За свой счет – пожалуйста, потом, если материал будет интересен, опубликуют, но в халявную командировку ни-ни!

– Не проблема, – сказал Капитанский, – поездку оплачиваю я. А ты будешь освещать в прессе работу нашей выставки.

– В какой прессе? – спросил Саша. – Я же буду только от «Вечерки».

– Во всей прессе! – твердо сказал Капитанский. – Где напечатают – моя забота. Говно вопрос! (У него на все случаи жизни были два ответа: «Нет проблем» и «Говно вопрос», по смыслу не слишком отличающиеся друг от друга.) Ты, главное, пиши, освещай, а публикации – не твоя печаль, уяснил?

Саша уяснил. И отчего бы не прокатиться в Польшу, тем более что аванс за грядущие публикации (и в довольно приличном размере) он получил до отъезда.

Итак, две девушки уже ждали в Люблине, Саше же предстояло с тремя остальными доехать на поезде до Минска, а из Минска их повезут на машине до Бреста и далее. Повезет нанятый Капитанским водитель.

Но Саша и понятия не имел, что является составной частью легенды для засылаемой в Польшу группы. Поэтому, когда таможенники приняли его за сутенера, а девушек – за тех, кем они в действительности и были, и по этой причине тормознули экспедицию, Саша стал возмущаться искренне и темпераментно. Таможенники же за перестроечные годы повидали таких групп чертову тучу, и их скептицизм в отношении красоток, рвущихся за рубеж под любым предлогом, был вполне оправдан. Ну а Саша полагал, что это не скептицизм, а цинизм, который на границе (позволим себе каламбур) не знает границ.

– Какая выставка! Какая легкая промышленность, – стонал таможенник, обращаясь к своему коллеге, – я ох…ваю! Ты посмотри на этих телок! На выставку они едут!.. – Он, стоя возле машины, показывал на успевших уже хорошенько поддать моделей.

И чем больше возмущался корреспондент Велихов, предъявляя удостоверения, показывая красивые проспекты и анонсы выставки, тем больше они смеялись. Саше, тому, что он корреспондент, они верили, но ни секунды не верили в легальную причину визита девушек, они таких девушек распознавали на раз. А Сашу даже немного жалели, как гуманитарного раззяву, который ничего не смыслит в сегодняшней жизни. В общем, еле отмазались, несмотря на то что все документы и сопроводительные бумаги были в порядке.

То же самое повторилось и на польской стороне границы.

– На хер тебе это надо? – с военной прямотой, по-свойски спросили Сашу по-русски охранники польских рубежей. – Оставь своих телок здесь, мы тебе заплатим, – благородно предлагали они Саше, поскольку он был оформлен еще и как руководитель делегации.

Они даже не скрывали, что в случае его согласия девушек ждет депортация на Родину, но только после того, как их тут продегустируют в полном объеме и пограничный, и таможенный сектор охраны польских границ. Граница на замке! – что и говорить. Но Саша был непреклонен. Он все не верил, что низкие подозрения русских, а затем польских пограничников имеют под собой реальные основания, он полагал, что все они – циники и взяточники. Поскольку подозрения – они и есть только подозрения, а юридических оснований для задержки группы не было, то ни девушек, ни взятки поляки не получили и, скрипя зубами и зловеще ухмыляясь Сашиной недальновидности, пропустили.

Через короткое время Саша поймет, насколько были правы эти опытные ребята с автоматами, но будет уже поздно. Во всяком случае, после всех перипетий на обеих границах машина и сидящие в ней «картинки с выставки» далее следовали беспрепятственно и добрались без всяких приключений до пункта назначения – города Люблина.

Виолетта

Прошло уже около месяца с момента прибытия девушек в Бельгию.

Основным лицом заведения, в котором они начали работать, был бармен по имени Бард. «Бармен Бард» – этот восхитительный звукоряд пленил новых русских хостесс с порога. К тому же слово «бард» на русском пространстве непременно ассоциируется с фамилиями Высоцкого, Окуджавы и других авторов-исполнителей. Поэтому Виолетту иногда подмывало попросить бармена достать гитару и чего-нибудь спеть. И вряд ли бы он отказал в просьбе, так как был влюблен в Виолетту с первого же ее появления, влюблен так, что, совершенно не умея ни играть на гитаре, ни петь, он бы постарался научиться. Шансов у него не было никаких, потому что Вета полагала себя охотником на куда более крупную дичь, чем какой-то бармен, но Бард этого не знал. Он-то думал, что есть шансы, тем более что Вета виртуозно владела искусством держать объект в известном напряжении, то есть ничего не давать, обещая. В условиях обещания райского блаженства можно было держать мужчину долго, очень долго – то подпуская чуть ближе, то отдаляясь тогда, когда он слишком уж рвался пересечь нейтральную полосу.

Свое мастерство Вета пыталась передать подруге Лене, но Лена, как бездарная ученица, выдержала недолго, и уже в тот самый вечер, после инструктажа по приему на работу, отдалась страждущему Генриху в его загородном доме с неполезной в ее положении пылкостью и вредоносной жаждой многократного повторения любви от обессиленного к тому времени бизнесмена. Она заставила вначале бедного Генриха надеть продукт своего кропотливого труда – ярко-голубые плавки с вышитым золотом его именем. Генрих был так измучен долгим ожиданием Лениной ласки и так возбужден, что вышитое спереди слово «Херик» выглядело по отношению к нему большой несправедливостью и незаслуженным оскорблением, но он, по счастью, этого не знал, и, самозабвенно овладевая (наконец-то!) Леной, все же скоро устал; его желание, оказалось, намного превышало его возможности.

Лена же, истомившаяся от долгого, по ее мнению, воздержания, требовала все большего, и, похоже, она начала Генриху надоедать уже в самый первый вечер их близости. Лена ничего этого не понимала. Не понимала, что всего показывать нельзя, это может испугать некоторых мужчин, а уж тем более респектабельного немца, живущего размеренной и, подчеркнем это слово – умеренной жизнью. Стихия никак не входила в его программу, ничего подобного не надо, только тихое и приятное плаванье на весельной шлюпке по тихой глади Женевского озера, так, три-четыре гребка в минуту и отдыхать, потом опять немного – и отдыха-ать. Лена не вняла советам более умной и искушенной подруги, поэтому их роман с Генрихом II просто обязан был скоро закончиться. Но она пока об этом не подозревала, да и Генрих, хоть и был несколько испуган ее ненасытностью и разочарован (и, между нами говоря, особенно мерзкими голубыми плавками, которые никак не отвечали его представлениям о вкусе или о все том же чувстве меры) – тем не менее еще не созрел для немедленного расставания. Напротив, он собирался еще какое-то время понаслаждаться этим юным телом, так долго вызывавшим в нем мечты и утреннюю эрекцию. Если уж дорвался наконец, так что же, сразу бросать, что ли? Но предложить Лене руку и сердце – это уж дудки, такой вариант отпал после первого же вечера. А ведь мог бы и состояться, мог бы, если бы глупая Лена слушала умных людей! Если бы послушалась Гамлета – не проворонила бы деньги, если бы послушалась Виолетту – минимум через полгода была бы бельгийской гражданкой и женой богатого дядьки, ну во всяком случае состоятельного.

А что касается Барда, то он на первых порах мог быть очень полезен, поэтому Виолетте нужно было вести себя с ним по возможности осторожно. Она старалась, но любую улыбку, адресованную ему, бармен понимал слишком буквально и уже говорил всем, что Вета – его невеста, не спрашивая, как относится к этой воображаемой помолвке другая сторона. От этого Вета только теряла клиентов, и само заведение проигрывало в деньгах, но Барду было плевать на потери, он, видите ли, полюбил и, ревнуя к своим посетителям, строил из себя этакого Хосе, хотя Кармен исправно и дисциплинированно работала в его же баре.

Много повидавший за стойкой своего заведения, Бард таких девушек тем не менее за всю свою многоопытную жизнь не видывал. Он правильно вычислил Виолетту, приняв с самого начала за аксиому то, что такие принцессы в хостессах не ходят. Тут что-то было не то, какая-то тайна скрывалась за Виолеттой, то ли в неординарном прошлом, то ли в будущем. То ли она в его баре спрятаться хочет от кого-то или от чего-то, то ли у нее какие-то планы, связанные с этим баром, но не с ним, потому что лучшим продолжением службы в баре для любой хостессы был бы как раз выход замуж за хозяина. Но нет же! Она никак не обнаруживала готовность стать его женой, несмотря на все его намеки. Нет, далеко не проста-ая хостесса обслуживала клиентов в его баре, он был в этом совершенно уверен.

Во второй части своих размышлений Хосе-Бард был отчасти прав: планы, связанные с баром, как мы уже знаем, у Виолетты действительно были, и Бард в эти планы не вписывался никак, но он об этом еще не догадывался. И, не догадываясь, стал рьяно пытаться повязать Вету брачными узами. Когда Бард своими более чем прозрачными намеками и огненными взглядами уже отчаялся пробить непонятное безразличие Веты к серьезности своих намерений, он решил действовать конкретнее и прямее. Срок её визы истекал. Продление впрямую зависело от карточки, дающей право на работу. И то, и другое Бард мог сделать запросто, но не делал, чтобы загнать Вету в угол окончательно. В последнее время Бард говорил уже прямо:

– Теперь у тебя только один выход – выйти замуж за бельгийца… Например, за меня.

И когда он в первый раз так сказал, Вета отозвалась в том смысле, что подумает. Разговор происходил вечером, в ее рабочее время, но поскольку Бард всеми силами изолировал ее от клиентов, то клиентов у нее и не было. Приходящие мужчины бросали на нее заинтересованные взгляды, пытались ее заказать на вечер, предлагали большие деньги, но администратор или кто-нибудь еще при входе советовал этой леди пока не интересоваться, она, мол, занята, а если те продолжали упорствовать, им говорили просто и с сожалением: она скоро выходит замуж за нашего любимца Барда, поэтому сейчас она работает только в исключительных случаях и только по своему желанию, но сегодня, мол, она как раз не в настроении и желания у нее нет. Они все беззастенчиво врали, отнимая у Виолетты заработок, но это и понятно: Бард им был намного дороже, они зависели от него, и хотя кому-то из персонала и жалко было Виолетту, и видели они, что ее загоняют в угол, но ничего поделать не могли и сами в этой травле участвовали.

А в тот вечер ей была гарантирована полная пустота в клиентуре еще и потому, что у них с Бардом шло решающее объяснение по поводу его любви, а также целесообразности их дальнейшего сотрудничества, если она его любовь не примет с подобающей ее положению благодарностью. Другими словами, то был этакий лирический шантаж, на который Бард пошел, будучи доведенным до крайности своей упрямой страстью, удивительной для него самого. Даже работа и доход, деньги, которые Вета могла бы приносить бару, отступили на второй план и стали как бы неважны. У Барда сместились приоритеты, была разрушена вся его система ценностей, и от этого он очень страдал. Он, в сущности, был совсем неплохим человеком, но ведь далеко не первым, кто при встрече или контакте с нашей героиней терял рассудок и поступался своими принципами. Виолетта покоряла мужчин и пользовалась ими с поразительной беспечностью, что уж тут поделаешь… Но вот сейчас ее прижали, и она это понимала.

– Я подумаю, – сказала она, прибегнув опять к типичной отговорке, но не тут-то было.

– Только быстро, – сказал Бард с неожиданной резкостью.

– Сколько? – спросила она.

– Час, – ответил Бард.

– Что ж так недолго? – усмехнулась Вета.

– А я и так долго ждал, – сказал Бард.

– Ладно, только я пойду на улицу думать, о’кей? – предложила Вета.

– О’кей, – сказал Бард. – Через час я тебя жду.

И Вета пошла по улице, пока даже приблизительно не понимая, как ей следует теперь поступить, какой искать выход из этого тупика.

Вот так бездумно она шла по вечернему Антверпену, пока не дошла до оживленного перекрестка, на котором увидела довольно приличное для Бельгии скопление людей. Вета подошла ближе и вдруг увидела в центре сборища… Петра I. Высоченный мужчина в гриме и костюме знаменитого русского царя пил залпом из горлышка водку. Вета разглядела и этикетку, на которой была родная надпись: «Русский стандарт». По мере опорожнения бутылки в толпе нарастал восхищенный гул. «А-а-а-а!» – все громче гудели зрители, напряженно следя за каждым глотком императора, прорубившего некогда сюда окно. Когда в бутылке оставалось граммов 50, царь оторвался от нее и победоносно крякнул, не закусывая, не запивая и не занюхивая ничем. Только крякнул и триумфально поднял бутылку у себя над головой, которая ровно на свой размер возвышалась над обступившими его людьми. Толпа зароптала. Несколько человек выкрикнули:

– А еще! Там же еще осталось! Вы не допили!!

На ломаном французском языке, вернее, невообразимым образом смешивая французские и английские слова, которые в его речи преобладали, император объяснил, что специально оставил водку на дне бутылки, чтобы желающие убедились, что это не туфта, что там настоящая сорокаградусная водка, а не вода, что все без обмана, желающие могут попробовать. Желающие нашлись, и тогда его ассистентка в поддерживающем русский колорит сарафане и кокошнике проворно достала из своей сумки «Адидас» стилизованные чарки и еще одну бутылку водки. Те, кто сомневался, были посрамлены публично, но ничуть не расстроились.

– Водка!!! – радостно заорал один из них, попробовав напиток из первой бутылки.

– А хуля подозревал? – промолвил вполголоса Петр I и налил ему еще из другой, уже открытой ассистенткой бутылки. И затем угостил всех желающих по кругу.

Бельгийцы восхищенно смотрели на гиганта и цокали языками. Для каждого из них доза, принятая на их глазах богатырем-императором, была бы смертельной. Все возрастающее уважение к русской короне читалось в их глазах, и единение с бельгийским народом было достигнуто моментально. Ассистентка, игриво приподняв подол сарафана, пошла собирать в него дань для мощного русского царя. Деньги сыпались щедро, а женщина, призывно вертя кокошником налево и направо, выкрикивала: «Аттракцион «Русское диво»! Только для вас! Проездом в Америку! Завтра на том же месте и в это же время российский император выпьет залпом бутылку водки, не закусывая, и угостит всех желающих! Кто хочет выпить водки с Петром, приходите завтра!» Затем она деловито ссыпала честно заработанные деньги в свою спортивную сумку и сняла кокошник, давая этим понять всем, что представление окончено и пора расходиться. А Петр I тем временем – совершенно трезвый! – раздвигая корпусом оставшихся людей, направился прямо к Виолетте, которая наблюдала всю сцену, смеясь и словно позабыв о своих неприятностях.

– Русская? – спросил он, тоже улыбаясь, одновременно отклеивая усы и снимая парик.

– Русская, – ответила она и первой представилась: – Виолетта.

– А я – Виктор! – радостно сказал бывший император. – А это моя жена, – показал он на ассистентку, уже снявшую прямо на улице через голову свой длинный сарафан и оказавшуюся в модных потертых джинсах с дырками и майке с Майклом Джексоном на груди. – Танюша, иди сюда, – позвал он, – познакомься с соотечественницей.

– А как вы узнали, что я русская? – все так же смеясь спросила Вета.

– Так ведь нетрудно, – продолжал радоваться Петр, оказавшийся без парика и усов моложавым мужчиной лет сорока. – Ты ведь единственная, кто тут не удивился, когда я пузырь принял. Обычно все обалдевают, а ты стоишь и знаешь, что русские вот так умеют, верно?

– Да, правильно, – согласилась Вета.

– Вот так и зарабатываем, количество зевак растет с каждым днем, – сказал Виктор, – уже пол-Европы проехали, потом в Америку собираемся. А ты-то здесь чего делаешь, подруга? – спросил он, почти фамильярно обнимая Вету за плечи своей огромной лапой. Но Вета не обижалась, наоборот, у нее было такое ощущение, что этого Виктора с его Таней она знает уже тыщу лет и даже может у него совета попросить, как ей теперь следует поступить. А Виктор, будто угадав, чего она хочет, сказал: – Пошли, выпьем, посидим, как люди.

– Еще?! – пришла очередь удивиться Виолетте.

– А чего? – засмеялся Виктор. – Мне литр махнуть, как два пальца об асфальт.

– Где посидим? – спросила Виолетта.

– Да тут в любом кафе. Я там заодно в туалете и переоденусь. А то этот концертный костюм меня стесняет, – он опять засмеялся.

Через полчаса в сопровождении коньяка «Наполеон», о котором Виктор сказал, что императору – императорское, и вкусной еды, какую Вета не пробовала со дня приезда, Виктору и Тане была рассказана вся ее немудрящая история. Друг и опекун погиб в России, срок визы истекает, работа есть, но бармен требует жениться – вот и все! Можно было уложиться и в пять минут, но ведь еще ели и выпивали и о доме говорили. Веселый оптимистичный Виктор даже не посерьезнел в финале Ветиной исповеди.

– Да пошли ты его подальше, бармена своего, – предложил он.

– Как это пошли? – удивилась Вета простоте решения.

– Легко, – сказал Виктор.

– Ну да, а работа, а виза…

– Никуда не убежит ни то, ни другое, – вступила в разговор Таня. – Судя по всему, твой бармен втюрился в тебя по самые помидоры, и если ты ему скажешь, что должна подумать не час, а минимум месяц, он тебя с работы ни за что не выгонит.

– Во-во, – подтвердил Виктор, – и сейчас тоже опоздаешь. Не бойсь! Подождет! Скажешь, земляков встретила. Пусть знает, что ты здесь тоже не одна, что за тебя есть тут кому заступиться.

– Так вы же уедете не сегодня завтра, – предположила Виолетта.

– Да не в этом дело, – опять засмеялся Виктор, – не о нас речь. Он же не знает, что ты встретила каких-то бродячих комедиантов, бывших артистов Театра на Малой Бронной, которые зарабатывают тут алкоголизмом. Пусть думает, что ты встретила кого-то такого, кто тебе работу найдет получше, чем у него, пусть узнает… через два часа. А раньше мы тебя просто не отпустим, покормим хорошенько, да, Тань? А то смотри, как отощала девочка. Так вот, через два часа пусть он узнает, что вдруг так получилось, что ты от него больше не зависишь, поняла?

– Поняла, – неуверенно согласилась Вета.

– Ну чего ты скисла, – опять подала голос Таня, – ты же можешь сыграть так: возвращаешься в его заведение – счастливая, с опозданием и даже не извиняешься, потому что встретила… ну кого ты встретила…

– Бориса Березовского, – подсказал Виктор.

– Ну зачем ей эти громкие фамилии? – с веселой укоризной обратилась к мужу Татьяна. – Да любую назови, скажи, друг из Москвы, в торгпредстве работает.

– Скажи, работу предложил с продлением визы, – подхватил Виктор, – не говори, какую, главное, что у тебя есть варианты. А не он один, Бард этот… И счастли-ивая все время с ним разговаривай, легкая… Чтоб тебе проще было в образ войти, мы тебе сейчас настроение будем поднимать, – и он подлил в бокал Веты еще солидную порцию коньяка. – Ну будем! – сказал Виктор. – Для нас, русских, тут безвыходных ситуаций не бывает.

Самое интересное, что все вот так по наспех сляпанному либретто и сложилось. Когда через 3 (!) часа веселая и чуть пьяная Виолетта вошла в бар, Бард был настроен непримиримо. Но вместо девушки, стоящей перед неразрешимой дилеммой: «жить или не жить ей теперь в Бельгии», вместо невесты, насильно выдаваемой замуж против своей воли, вместо побитого существа типа собачки Каштанки, выброшенной на улицу, – он вдруг увидел нечто совершенно другое и неожиданное. Веселая, беззаботная девушка стояла перед ним, не извиняясь даже за опоздание, и рассказывала, как встретила какого-то влиятельного друга из России и тот предложил ей место в его фирме, но она пока (пока!) отказалась, сказав ему, что прежде должна уладить дела на своей работе. Поэтому у нее есть к Барду встречное предложение: о замужестве она должна подумать месяц, а не жалкий час. Нет, она совсем не отказывает Барду, но он должен согласиться, что такие важные решения принимаются не в одночасье, это абсурдно, легкомысленно и в корне неверно. Она должна присмотреться к нему, привыкнуть к этой мысли, поговорить о будущих детях и т. д. и т. п. Бард слушал, вначале тяжело и угрожающе сопя, но ожесточение на его лице постепенно менялось на легкое сомнение.

Далее Вета сказала, что этот месяц она должна работать, а не сидеть у Барда в заложницах. С этой практикой лишения ее клиентов и заработка пора завязывать. И наконец, пусть он перестанет на время объявлять ее своей невестой и тем отпугивать от нее мужчин. Она же не в постель с ними собирается, а только работать, разговаривать, пусть он это наконец поймет. Если он не согласен, пожалуйста, она сейчас же уходит и больше он ее никогда, она подчеркнула это слово, никогда не увидит.

Бард вовсе не хотел не видеть ее никогда, об этом говорил его красноречивый и укоризненный взгляд. А Вета своим дерзким афронтом сама сейчас поставила перед ним трудную задачу: либо расстаться с ней принципиально и навсегда, либо задавить свое самолюбие и пойти на ее условия. Она в тот момент, конечно, играла рискованно и ставила на карту свою судьбу в Бельгии.

Бармен опасно молчал минуты три, затем принял решение:

– Значит так, – сказал он, – работай.

«Ура!» – чуть не закричала Вета, но сдержалась.

– Работать ты будешь с сегодняшнего дня… Нет, лучше с завтрашнего, так как сегодня ты почти пьяна. Так вот, работать будешь тогда хостессой по-настоящему. Если тебе не нравятся льготы, которые я предлагал, то получи! Никаких поблажек, опозданий и нарушений! Вовсю, от открытия до закрытия. Клиентов у тебя будет много, больше, чем у других, будь уверена, и тебе будет тяжело. Ты будешь вкалывать тут как чернорабочая, я тебе обещаю. Но ты ведь сама этого захотела, правильно?

Бард брал реванш за местное поражение на любовном фронте. Как?! Отказали ему?! Пусть не окончательно, но отказали!.. Какая-то нищая русская эмигрантка?! И хотя хорошо понимал, что не «какая-то», а совсем особенная, ему все-таки надо было проявить себя хозяином, последнее слово должно было остаться за ним.

– Ты на этой работе, – продолжал он, – будешь еще подыхать от усталости и спиваться. Клиентами я тебя завалю так, что ты будешь умолять меня, чтобы их было поменьше… Но я не соглашусь, – помолчав, добавил он и пристально посмотрел Вете в глаза. Испуга не увидел.

– Согласна? – спросил он. – Только без раздумий на этот раз.

– Согласна, – с вызовом ответила Виолетта.

– О’кей. Ты хотела работы, ты ее получишь. О визах я позабочусь сам. Еще на месяц. А через месяц ты сама попросишься замуж за меня, чтобы хотя бы отдохнуть немного, но тогда уже я подумаю, брать тебя в жены или нет. Вот так! – сказал бармен Бард, взяв победную ноту в своей так и не спетой песне.

Саша

В городе Люблине девушки сразу после приезда вознамерились пойти в ресторан. Ну, естественно, не в музей же им идти, не в театр же польский какой-нибудь, – смешно. Ресторан – наиболее привычное, родное, можно сказать, место, и после изнурительного путешествия отдохнуть и оттянуться – возможно только в привычном оазисе, райском уголке для усталого путника… или путницы… или путаницы… Теперь нам надлежит все-таки подробнее остановиться на портретах девушек, пусть небрежно, беглыми штрихами, не выписывая детали и не проникая в глубь характера, но все-таки надо.

Итак, первая девушка по имени Даша попала в фотомодели с конкурса «Русский стиль» и была известна широким народным массам по рекламе «Выбери себе собеседника». Ее личико веселой куклы с глазками, лишенными малейшего намека на мысль, украшало некоторое время стены Московского метрополитена вдоль эскалаторов. Если это была реклама популярного еженедельника, то она обязана была просто отвратить от подписки на него большую часть просвещенной интеллигенции. У людей немедленно должен был возникнуть простой вопрос: если она – мой собеседник, то за кого вы меня принимаете? Пока эта реклама была пиком Дашиной карьеры, потому что попытки петь на эстраде, в смысле – поиски спонсора – успехом не увенчались. Нужен ведь был не просто спонсор, таких соискателей у Даши было навалом, ну – тех, кто будет оплачивать рестораны, давать деньги на снимаемую квартиру, возить на курорты в страны Карибского бассейна – таких было много, а вот таких, кто дал бы действительно большие деньги на раскрутку певицы, которая не певица по определению, – таких пока не находилось. Поэтому Даша сначала соглашалась на любую прилично оплачиваемую работу, которая давала бы ей ощущение независимости и принадлежности к профессии фото-топ-модели. Но предложения от, скажем, «Эсте-Лаудер» стать лицом этой фирмы все не поступало, да и вообще интересных предложений было все меньше, и Даша постепенно и безвольно скатилась до статуса платной, но очень высокооплачиваемой девушки, которая имела право сама выбирать себе партнера на ночь, на неделю, на месяц – как пойдет. Она вполне могла себе позволить спать не с кем попало, а только с тем, кто ей понравится и, разумеется, хорошо заплатит. Стать постоянной содержанкой какого-нибудь сладострастного дедушки – это все же зависимость, а эксклюзивная проститутка – профессия вольная и по-своему увлекательная. Вот так Даша и попала в группу Капитанского, в которой можно было очень удачно совместить и работу модели, и основную, доходную часть путешествия.

Тут речь идет о тех трех девушках, которые прибыли с Сашей в Люблин на автомобиле. Об остальных двух, приехавших сюда раньше, мы вообще ничего не знаем, да они, собственно, нам и не нужны. Действующие лица в Сашиной биографии после Ижевска – именно эти три прелестницы, поэтому мы и описываем их несколько подробнее, чем, может быть, они того заслуживают.

Впрочем, о второй, по имени Алена, особо и сказать-то нечего. Она была обыкновенной секретаршей у необыкновенного Александра Капитанского до тех пор, пока ему не надоела. И тогда он устроил ее поначалу стриптизеркой в ночной клуб «Фантазия», да и то по блату, так как никакой хореографической подготовки у Алены не было, ну совсем никакой не было, поэтому, если бы не короткое знакомство Капитанского с директором клуба (а они все-таки работали приблизительно в одной сфере и бывали друг другу чрезвычайно полезны), девочка вообще осталась бы не у дел. Кому нужна секретарша без знания иностранного языка и навыка работы на компьютере.

Алена честно старалась выполнять непривычную для себя работу после быстрого факультативного обучения у специалисток из ночного клуба, но талант к эротическому танцу так и не проявился. Всем было ясно, что она здесь по блату, что она даже на элементарный шпагат не способна, что все делает неритмично и довольно неуклюже, но, как ни странно, именно неуклюжая наивность и приносила ей успех в ночном шоу. Рядом выступали профессионально обученные танцовщицы, которые в пластике и по манере исполнения были похожи друг на друга, а тут выходила смазливенькая девчонка, невпопад двигалась, неумело раздевалась, путалась в белье, спотыкалась о сброшенные шортики, и растерянность, смешанная с явным желанием понравиться, не сходила с ее лица. Поэтому она была по крайней мере оригинальной.

Обязательный элемент номера Алены, когда она, с широко расставленными ногами садилась на ярко-оранжевый мяч, должен был выглядеть по замыслу хореографа весьма эротично. Но эротично у нее не выходило все равно. То она промахивалась мимо мяча и садилась на пол, то мяч из-под нее выскакивал, и она пребольно, да еще с неприличным стуком шлепалась задиком об пол. А однажды мяч, как из катапульты, вылетел из-под нее вперед и угодил прямо в лицо серьезному господину в вечернем костюме от Кардена, который до того пялился на нее с многообещающим интересом. А она так и осталась сидеть на полу с расставленными ногами, выражением отчаянного извинения на лице и прижатыми к лицу руками, да еще при этом громко сказала: «Ой, бля!..» Слава богу, инцидент ничем печальным для нее не кончился, наоборот, все очень смеялись и, наверное, решили, что так и задумано. Благодаря ее неумению, номер Алены носил явно комедийную окраску, поэтому неожиданно для нее самой она имела большой успех у искушенной публики ночного клуба. Ей аплодировали больше всех, но остальных девушек, как ни странно, это вовсе не раздражало. Все любили Алену за добрый нрав и чувство юмора. Она проявила его еще при первом знакомстве в раздевалке с другими танцовщицами, когда ее привел туда директор и сказал:

– Девушки познакомьтесь. Это Алена, наша новая стриптизерша.

Алена мягко и застенчиво поправила его:

– Наверное, все-таки, стриптизерка.

– С какой это стати? – обиженно воззрился на нее директор.

– Потому что, наверное, стриптизерша – это жена стриптизера, – ответила Алена, – так же, как генеральша – это жена генерала.

Она с порога завоевала расположение других девушек да и дальше их не разочаровала. Но потом Капитанский предложил эту поездку, и, поскольку она по-прежнему продолжала почему-то считать его своим начальником, Алена не посмела отказаться. Вот так эта, самая, пожалуй, симпатичная из трех фигуранток нашего рассказа тут и оказалась. Но и она, как и остальные, думала, что уже знает себе цену и поэтому ходила соответствующей независимой походкой, а ленивые, расслабленные жесты ее, так же как и манера лениво выговаривать слова, должны были дать понять возможным претендентам, что ее за билет на автобус и ужин в столовой не купишь, что она – эксклюзив в самом полном смысле этого чуждого для русского языка слова.

Что же касается Полины, третьей дивы русских просторов, давно уже растворившейся в ночной жизни Москвы, она была в предлагаемом списке фигурой, пожалуй, самой колоритной. Звездой московских тусовок Полину назвать было бы нельзя, а вот звездочкой такой, небольшого формата старлеткой, можно. Такое, знаете, наше местное солнышко. Тусовка была ее стихией, только там она была на месте и при деле, чувствовала себя нужной людям, появляясь всякий раз со своим тойтерьером или лысой кошкой на руках. И когда Полину спросили как-то в одном интервью: что ей больше всего нравится в жизни, она так и ответила – тусоваться, а подумав и наморщив лобик шириной в пятирублевую монету, добавила: и еще красивые мальчишки. А в другой раз на вопрос «Чем можно соблазнить женщину?» Полина столь же непринужденно ответила: «Всем!»

Изредка у Полины брали интервью, потому что она работала еще и на телевидении. На одном из дециметровых каналов Полина вела программу с загадочным названием «Биз энтерпрайзис». Содержание самой программы было значительно проще, чем название. Программа была развлекательной и развлекала тем, что Полина рассказывала в ней о своих интересных путешествиях. Со своей экстравагантной, запоминающейся с первого взгляда прической она появлялась на экране с радостным возгласом «хай» и прощалась, естественно, с не менее радостным «бай-бай».

На прическе Полины все-таки следует остановиться особо, ибо это было своеобразное произведение авангардного искусства, в которое был вложен серьезный, кропотливый труд стилиста или же самой Полины. Видели ли вы когда-нибудь на прилавках розничной торговли изделие-сувенир «Стеклянный еж» с рыжими иголками? Видели? Ну так вот – голова Полины была его точной копией.

Но потом к облику Полины привыкли и стали считать его чем-то вроде ее фирменной фишки. Она стала узнаваемой моментально, сразу, никто из телеведущих не ходил с ежом на голове. Полина вела репортажи из разных столиц. Ее «ведение» вместе с прической, собственно, и развлекало телеаудиторию. Выглядело это примерно так: «Это Париж. Вот. Я на Елисейских Полях. Сзади меня – Эйфелева башня. Там, слева (машет рукой) – река (вспоминает) Сена (хихикает) – на конце «а», не «сено» (шутит), а «Сена». Ну все, увидимся в Лондоне. До встречи в следующее воскресенье. Бай!» Она говорила «увидимся», как и многие другие телеведущие, не подозревающие даже, что «увидимся» – это некое обоюдное мероприятие, встреча какая-никакая, но никак не односторонняя – когда мы их, может, еще и увидим, а они-то нас никогда! «Увидимся в Париже или в Лондоне» – это прямо издевательство какое-то, вроде как она мне там свидание назначает, заранее зная, что я не приеду, что-то меня задержит, не иначе как нехватка средств.

Средства же на разнообразные путешествия и лапидарное освещение их в эфире, видимо, у Полины были – не станет же канал оплачивать поездки столь неподготовленного гида. Кто-то, значит, постарался, чтобы Полина засветилась не только на тусовках, но и в эфире. Скорее всего и тут без участия кого-то из спонсоров дело не обошлось. Вообще девушка со спонсором – символ чаяний нескольких девичьих поколений.

Ну, что еще сказать о Полине. Одной из главных особенностей ее существования был режим дня, в котором сон являлся основной частью. В десять часов вечера Полина ложилась спать и в три часа дня вставала. Нетрудно, таким образом, подсчитать, что большую часть суток, то есть 17 часов она пребывала во сне. Потом она шла на тусовку, где тоже почти спала, а затем раньше всех уходила, чтобы успеть к отбою в 22 часа. Эта полулетаргия длилась годами, с детства, поэтому за всю свою жизнь Полина успела прочесть две-три книги и посмотреть три-четыре фильма, что делало ее в общении дурой настолько круглой, что «собеседник» Даша была рядом с ней просто академиком.

В телевизионных съемках на данный момент у Полины был перерыв, или, как говорили у них, каникулы. Капитанский был хорошим знакомым Полины, она его уважала, насколько могла вообще кого-то уважать: он ведь был фигурой влиятельной в ее тусовочном мире, а кроме того, у них когда-то была короткая любовная связь, мягко перешедшая в спокойные приятельские отношения. Далее, Полина никогда не отказывалась от легкого и существенного заработка, и это было уже третьим аргументом в пользу поездки. И даже когда Капитанский намекнул, за что она может получить в Польше огромные для нее деньги, о которых на ТВ она и не мечтала, а именно – за элитные интимные услуги, Полина лишь удивилась.

– Не хочешь – не надо, – предупредил Капитанский, – никто тебя заставлять не будет. Съездишь в Польшу, отработаешь на стендах, отдохнешь там, потусуешься, попьешь свою любимую «Маргариту» и вернешься домой. Я ничего не требую от тебя, – продолжал Александр Македонский-Капитанский гнуть свою стратегическую линию наступления на ленивую психику Полины, – я только рекомендую. За десять дней непыльной работы ты можешь получить столько, что тебе хватит на год безбедной жизни. И не противно, поверь. С тобой, если согласишься, ведь не бомжи какие-то вонючие встречаться будут, а сливки: политики, бизнесмены, артисты, может, даже Ольбрыхский заехать.

– А кто это? – спросила Полина.

– Ты что, совсем уже? – спросил в ответ Капитанский, но потом, вспомнив, что «совсем», пояснил: – Это первый киноартист Польши, малышка.

– А я ему тогда на что? – сонно поинтересовалась она.

– Экзотики они все хотят, ясно? Русская девушка, красавица, телезвезда, – атакующе льстил Александр, – к тому же никогда этим не занималась. Это дорого стоит, пойми.

«Сливки» и артисты окончательно сломили апатичное сопротивление Полины, которого по правде-то и не было, просто соглашаться сразу как-то неприлично, – считала она. А в принципе почему бы и нет, она и сама хотела как-нибудь попробовать, только для развлечения, из одного только любопытства, любознательности. Главной задачей будет всего лишь – элементарно не заснуть во время акта.

– Ну так что скажешь, что думаешь? – нетерпеливо заканчивал штурм Капитанский.

– Стремно как-то… – уже соглашалась Полина. – А предохраняться они будут, сливки твои? – для проформы поинтересовалась она.

– А как же! – возмутился Александр. – Все будет по правилам и по высшему разряду.

– Минет обязательно? – деловито вникала в детали Полина.

– Ну уж это – как решишь, – улыбнулся Капитанский, разводя руками, но зная наперед, что возникший вопрос Полиной будет решен положительно, так как она (и он это хорошо помнил) сама предпочитала именно такую разновидность секса.

– Ну… у… у… хорошо, – сказала Полина, – главное – не заснуть во время… ну, ты понимаешь…

– Еще как понимаю, – ответил Капитанский вполне искренне, поскольку он и сам в период своего романа с Полиной однажды вдруг обнаружил, что возбужденно пыхтит над давно уже уснувшей любовницей, после чего их отношения пошли резко на убыль.

– А-а, ты помнишь, – улыбнулась она.

– Конечно, – в свою очередь улыбнулся он. – Только у меня к тебе одна просьба. Личная просьба, – добавил он.

– Какая? – заинтересовалась Полина, думая, что он сейчас попросит ее о немедленной интимной услуге, и поэтому лукаво склонив головку.

Но Капитанский разочаровал.

– Я тебя умоляю, перед поездкой приведи голову в порядок.

– А чего там? – потрогала она сейчас же своего «ежа» на голове.

– Там – бардак! – категорически заявил Александр, уже командуя парадом. – Ты себя портишь. Убери пучки эти, умоляю, вымой голову и распусти волосы, от тебя тогда вообще глаз нельзя будет оторвать, – смягчил он приказ комплиментом. – И будет дороже… Ты поняла?

Полина поняла. Они оба в целом поняли друг друга.

Вот таких трех фей сопровождал Саша в Польшу, в Люблин и в ресторан, куда они вознамерились пойти сразу после приезда. Казалось бы, отчего так подробно о девушках, которые лишь промелькнут в нашей истории и исчезнут навсегда. Да потому что исчезнут не бесследно; они, их уровень и последующий затем инцидент в ресторане станут как раз началом Сашиного спуска, падения, которое неизбежно должно было с ним произойти после той самой мимолетной встречи с Виолеттой в аэропорту. Роковой для Саши эпизод в служебном туалете Шереметьевского аэропорта начинал оказывать свое разрушительное действие.

Виолетта

Бард пригрозил не напрасно: работа и вправду оказалась изнурительной. От клиентов уже через несколько дней не было отбою, а специфика самой работы вела прямым путем к хроническому алкоголизму. Поллитровую бутылку легкого сидра рекомендовалось (а, значит, почти приказывалось) опустошать за 15 минут, бутылку шампанского – за 45. И если учесть, что клиент далеко не всегда разделял с ней эту бутылку, а предпочитал довольно скромную дозу виски или коньяка, то было действительно тяжеловато. Не всякая девушка может выпить целую бутылку шампанского, сохранить при этом трезвый вид и остаться собеседником. А через 45 минут немедленно надо было заказывать следующую бутылку. Шампанское Вета уже через неделю ненавидела всей душой, но пока держалась. Она и прежде знала за собой, что способна выпить много и долго не пьянеть, но ведь не каждый же день, вернее – ночь! Ловя временами на себе испытующий взгляд бармена, протирающего бокалы, она понимала, что тот нетерпеливо ждет, чтобы она где-нибудь, как-нибудь прокололась. Но хрен ему, не дождется! – так решила Вета, и отношения между ними стали напоминать этакий бесконтактный поединок на дистанции от ее столика до стойки его бара. Можно было бы плюнуть и уйти, но, во-первых, пока некуда, а во-вторых, она упрямо решила пройти через это испытание жизнью и доказать себе, что она кое-что и сама может, без привлечения магии и своих наследственных навыков. А кроме того, этот бар пока был единственным «водоемом», где она могла поймать по-настоящему крупную рыбу; местом, где такие рыбы водились. Именно сюда заплывали акулы бельгийского капитализма, размерами превосходящие во много раз ее, светлой памяти, прежнего покровителя Гамлета – акулу русского капитализма.

Но не сразу сказка сказывается, и не скоро дело делается, особенно такое. Попадались пока одни морские котики и свинки, пусть богатые и респектабельные, но очевидные свинки и свиньи. Среди них был даже один барон, друг бельгийского короля. Этот странный субъект не нуждался в диалоге. Одним из его требований было то, чтобы девушки молчали. Говорить будет только он, а девушки должны пить и слушать. Он буквально заставлял их пить и рассказывал им, как провел предыдущую неделю, и это было так же интересно, как, допустим, лекция на тему: «Сравнительное исследование веса коноплянки обыкновенной в различных ареалах ее распространения». Вторым условием его драгоценного присутствия в этом баре было то, чтобы хостесса, которая будет иметь честь провести с ним академический час (а «академический» потому, что он приходил всякий раз ровно в 17.00, а в 17.45 – отбывал), с утра ничего не пила и не ела. Выполнение своего условия, его результат он с садистским удовольствием наблюдал сразу. Начиналось все с сидра. Томящаяся от жажды девушка сразу выпивала бутылку. А дальше – еще и еще. После 2—3-х бутылок сидра барон брал шампанское. Он аккуратно следил, чтобы бокал хостессы не был пустым и с удовольствием не совсем нормального человека все время сам подливал, не переставая излагать соловеющей на глазах девушке свой дурацкий жизненный путь за прошедшую неделю: с кем он встречался, где бывал, куда ехал на машине и с какой скоростью, чем завтракал и обедал с понедельника по четверг, сколько раз за день у него был стул и какого он был качества – твердым, мягким или, если запор, то шел анализ – почему, что он такое неудачное съел, отчего этот запор случился, а если понос, то тоже следовало при девушке разобраться – что же послужило причиной бунта его обычно безотказного кишечника.

Девушка с милой улыбкой обязана была слушать всю ахинею барона-извращенца, который обслуживался по, так сказать, спецзаказу. Смена бельгийской гейши начиналась, напомним, в 8 часов вечера, а заканчивалась в 6 утра, но барон приходил ровно в 17 часов и вот так изощренно издевался над девушками строго по расписанию – 45 минут, не более и не менее. Такое тонкое, аристократичное, по его мнению, унижение девушки, видимо, входило у него в распорядок дня.

Центральной позицией, изюминкой такого унижения было для него то, что после 3–4 литров принятой жидкости девушке вполне естественно хотелось в туалет. Но в том-то и дело, что было нельзя, потому что барон в таком случае имел право уйти, не заплатив и не встретив ни малейшего возражения со стороны хозяина. Клиент прав, таково правило: она ушла, а он ведь купил все ее время. Все 45 минут! Она должна все 45 минут сидеть и никуда не отлучаться! Барон ловил свой аномальный кайф от того, как девушки напивались и как ерзали на стуле, из последних сил сдерживая желание избавиться хотя бы от части выпитой жидкости. Все, в том числе и Бард, понимали, что их клиент – параноик, что ему место не в баре, а в приюте для душевнобольных, но никто ему и слова поперек не мог сказать: аристократ, владелец конюшен и гольф-клубов, да к тому же друг короля Альберта посещает их скромное заведение и, бывает, выкидывает здесь совершенно дикие деньги. Ну извращенец, ну и что, у каждого свои причуды, у особ голубых кровей еще и не такое бывает, вспомним хотя бы пьесы Шекспира, зато престиж, почет.

Все девушки, впрочем, общение с бароном почетом не считали, а справедливо принимали его за обычную 45-минутную пытку, и когда он на свою зловредную вечеринку выбирал кого-то из них, то подруги смотрели на жертву сочувственно, а девушка считала, что для нее сегодня день пропащий. Но вскоре после того, как Виолетта приступила к своим обязанностям, у остальных девушек появился реальный шанс избегать общения с аристократическим идиотом, ибо он стал всем прочим хостессам предпочитать именно Виолетту, что, конечно, было неудивительно. Ему особенно хотелось посмотреть, как будет напиваться и ерзать новенькая русская красавица. Полного удовлетворения барон однако не получил ни в первый раз, ни на следующей неделе. Виолетта с обаятельным вниманием спокойно выслушивала баронский бред все его 45 минут, и это его приводило почти в ярость. Она была выносливее прочих, но к тому же иногда умела (совершенно непроизвольно!) внушить барону, чтобы он несколько умерил свой джентльменский пыл и не подливал ей так часто и много. И там, где у других девушек не обходилось без трех литров слабоспиртных напитков, у нее выходило полтора-два, а такая доза для нее была почти пустяком. То был единственный случай, когда Вета прибегла к своим необычным способностям, да к тому же вполне непринужденно, играючи. Барон не понимал, что происходит. Почему не пьянеет, не ерзает? – терзался он вопросом, а затем разочарованно покидал помещение. Досадная растерянность читалась на его благородной физиономии, обрамленной плешивыми бакенбардами, но попыток барон не оставлял и продолжал упрямо заказывать Виолетту к своему приходу. Пытки-попытки барона-извращенца были явным доказательством вырождения бельгийской аристократии. Бард тоже удивлялся стойкости русского характера и начинал подозревать, что его затея измучить девушку, а потом все-таки женить на себе начинает потихоньку проваливаться.

Ну а что же легкомысленная подруга Лена? Лену тоже не следует оставлять без внимания, ибо Виолетта волей-неволей участвует в ее судьбе. Этот патронаж, это вынужденное опекунство временами сильно напрягают нашу героиню, потому что в силу специфики своего характера Лена все время попадает в зону риска, а проще – вляпывается во всякие ситуации, которые возникают постоянно из-за неверного представления Лены о смысле ее жизни: о том, что ей нужно, а что не нужно, что выгодно для нее, а что нет. Вот например, Лена вдруг решила подзаработать в свои выходные дни, в субботу и воскресенье, не чем иным, как все той же проституцией в соседней Голландии. К слову сказать, выходные были только для Лены, Виолетта такого уик-энда не имела вот уже несколько недель. Бард додавливал ее как только мог, ну а Лена без знания языка мало кому из клиентов была нужна, и даже пресловутый барон, который требовал полного молчания хостессы, Леной не заинтересовался, а предпочел Виолетту. Наверное, ему нужно было, чтобы молчали, но при этом понимали, о чем говорит он, а у Лены с французским языком оставались все еще большие проблемы. Лене, конечно, было тоскливо на ее первой пробной работе, а к проституции ее тянуло, эта профессия манила властно. И заманила-таки. Гонорар от пятисот долларов до тысячи за ночь приятно освежал Ленин бюджет, а что на основной работе узнают и выгонят, того она не опасалась: она же все-таки подальше поедет, в соседнюю страну, а там ее никто не застукает. И Лена стала ездить, ездить до тех пор, пока не влипла в то, чего и следовало ожидать, потому что иногда попадались в Голландии клиенты страшные. Лена однажды обнаружила, что у нее начала гнить нога.

– Что с тобой? – с подозрением спросила Виолетта, бесполезно возражавшая поначалу против очередной авантюрной затеи подруги.

Лена некоторое время скрывала злополучный недуг, думала, пройдет, но не прошло, а стало только хуже. Пришлось признаться, что в одну из рабочих ночей в Голландии ее… укусил клиент.

– А чего это вдруг укусил? За что? – логично поинтересовалась Виолетта.

Но логика здесь была ни при чем. В свободной демократической Голландии, оказавшейся при личном знакомстве поистине «загнивающим Западом» (так же, как и Бельгия, вспомним хотя бы барона), обычный секс уже давно никого не волновал, нужны были дополнительные искусственные стимуляторы, и пресловутый кусачий клиент возбуждался только тогда, когда кусался своими, по всей вероятности, ядовитыми (а иначе, с чего бы это нога начала гнить) зубами. Хорошо, с грудью пока было все в порядке, хотя он кусал и грудь Лены, но не до крови, поэтому можно было надеяться, что его голландские токсины в эту область не проникли. А в ногу проникли, и вот результат.

– А чего ж ты терпела? – возмутилась Виолетта.

– Да-а, – плача поясняла Лена, – ты вон какая, ты и так зарабатываешь, тебя все хотят, все платить тебе хотят, ты только и делаешь, что отказываешься. А я… – Лена опять всхлипнула, – не нужна тут никому-у-у, – она глухо завыла, поглаживая нарывающую ногу.

Основания для горькой печали, надо сказать, у Лены были, ее Генрих недавно выбросил на помойку свои чудесные плавки, вышитые Леной с любовью и надеждой на семейную жизнь. Он все больше охладевал, появлялся все реже, пока не исчез вовсе, и тогда Лена запоздало поняла, что ее попросту бросили. Впрочем, Вета предупреждала, она пыталась научить ее правильной тактике поведения тогда, когда опаленный страстью немец был настолько готов, что из него можно было сделать что угодно – хоть тряпку, хоть мужа, но Лена не послушалась, ее темперамент значительно превышал разум, и все кончилось так, как Вета и предсказывала. А теперь еще хуже; скатилась в результате от ласкового и доброго Генриха до какого-то доморощенного голландского вампира.

– Куда он еще-то тебя кусал, покажи, – потребовала Виолетта.

– Да всюду кусал, сволочь, – и Лена показывала следы от неровных зубов даже на ягодицах.

– Да он тебя практически ел! – ахнула Виолетта. – И как же ты терпела? – повторила она вопрос.

– Терпела, – рассудительно ответила Лена, – потому что на фоне бедности развивается жадность.

Такой, почти философский постулат в устах Лены прозвучал так же удивительно, как если бы заговорила макака-резус, но Лена погасила изумление подруги, сказав, что эту фразу ей подарил не кто иной, как все тот же клиент-людоед. Наутро, неспешно одеваясь, застегивая ширинку и степенно упрекая ее же (!) в непристойной по его мнению терпеливости, он сказал:

– Все вы, русские бабы, такие. Терпите все, что с вами ни делают.

– А у тебя были еще русские? – не нашла ничего лучшего, чем искренне удивиться Лена.

На этом уровне по-английски она уже научилась объясняться. Фразы типа «иметь русскую бабу» она могла понимать, а стоимость ночи в цифровом эквиваленте она уже могла произнести. Слово «терпеть» голландец объяснил мимикой и жестами, показав, как терпят за деньги русские бабы, скрестив руки на груди и состряпав на морде дебильно-равнодушную гримасу.

– А наши, holland women, голландские женщины, – с гордостью за свою нацию объяснял он, – уже давно бы, – и тут он опять показал на себе, что, мол, оттолкнули бы, даже ударили (и он шлепнул себя по щеке) или потребовали за такие дополнительные услуги еще 500. – Или так, – он опять шлепнул себя по морде, – или так, – он показал пальцами характерный международный жест. – More money, for it, you understand? Больше денег за это, поняла?

Лена поняла, но опять поздно. Слово «stupid», то бишь «дура», сказанное напоследок голландцем, не дошло, к счастью, до ее сознания.

Что поделаешь, надо было лечиться, деньги на врача Вета, конечно, даст, но с одним условием, что та бросит свое опасное для жизни занятие. Даст, поскольку жалеет свою взбалмошную, нелепую, глупую подругу, но ведь она – единственная здесь подруга, и без нее совсем было бы тоскливо. Вета в Москве никогда не вникала даже в слово «ностальгия», никогда не понимала, как это можно тосковать по кислой клюкве и пыльной смородине, когда рядом бесконечные ананасы, манго и шампанское, но недавно с удивлением стала осознавать, что, оказывается, можно.

Клюква – клюквой, однако жизнь в Бельгии следовало продолжать и своей цели, иначе говоря, крупного улова, все ж таки добиться. А для этого надо было как-то продлевать просроченные визы – что для нее, что для Лены. И надо было продлевать без благодетеля Барда, который ничего с визами так и не сделал, и теперь только того и ждал, чтобы его попросили, и тогда вопрос о женитьбе опять немедленно возникнет. А пока Вета – нелегал, вместе с Леной, свалившейся ей на шею. Правда, есть карточка – право на работу, единственный документ, который ей с Леной Бард достал. А достал потому, что все-таки ждал окончания испытательного срока для Веты, о котором они договорились. Без такой карточки вообще существовать в Бельгии нельзя. А так пока можно было жить. Но хотя бы попытаться продлить визы в обход Бардовского внимания было необходимо, месяц истекал, и скоро надо будет давать Барду окончательный ответ: выходит за него Вета замуж или нет. И если нет, то они обе окажутся в жутком положении – без денег, без планов, без жилья и без всякой помощи. Тогда свидание с Родиной-смородиной окажется неизбежным и близким. А они пока еще не настолько соскучились, хилые импульсы ностальгии не в счет… Надо было что-то предпринимать…

Саша

Вскоре к их столику в ресторане подошел поляк и, обращаясь к Даше, надменно произнес: «Пани, прошу до танцу».

Даша не менее надменно смерила пана с ног до головы взглядом, в котором при желании можно было бы прочесть пренебрежение ко всей польской нации, и, лениво помахивая влево-вправо соломинкой от коктейля, ответила: «Я не танцую».

Поляк поклонился и отошел. Но на этом его притязания не кончились. Он дождался следующего музыкального номера в исполнении стандартного ансамбля, состоящего из двух исполнителей – синтезатора и певца, и подошел снова.

Требовательно взглянув в Дашины пустые глаза, он опять произнес все ту же фразу, вполне понятную и по-русски:

«Пани, прошу до танцу». Но Даша сделала вид, что не расслышала: она ведь уже один раз ему отказала, а он снова пристает.

– Че он хочет от меня, этот поляк вонючий? – громко спросила она сидящего рядом с ней Дарека, партнера Александра Капитанского, который обеспечивал с польской стороны прием всех пятерых вместе с Сашей.

Дарек, будучи по национальности тоже отнюдь не эфиопом, а все тем же поляком, а значит, будучи равноценно оскорбленным, сидел с белым лицом и остекленевшей полуулыбкой. После Дашиной реплики можно было уже навсегда забыть о светских манерах в обращении с женщиной, как с дамой. Но Дарек, понимая всю политическую недальновидность русской стороны в лице Даши, все-таки из последних сил пытался сохранить лояльность к обоим участникам переговорного процесса. Сделав знак Даше, чтобы она помолчала хоть несколько секунд, он стал торопливо объяснять соотечественнику, что девушки, мол, из России, только что приехали, устали с дороги, и пусть он извинит Дашу за неизбежный после трудного пути нервный срыв. Но теперь приглашающий и оскорбленный пан принципиально желал получить сатисфакцию в виде танца, и он упрямо и уже с угрозой повторил свое «Пани, прошу до танцу» – и протянул руку в сторону Даши.

Вот тут можно было еще остановить цепную реакцию скандала, все бы кончилось миром, если бы Даша осознала свою дипломатическую ошибку и чуть-чуть уступила, станцевала бы один (всего лишь один!) танец с представителем сопредельной территории, но осознать что бы то ни было Даше было всегда непросто, бестактность или напротив – такт никогда не входили в палитру Дашиных отношений с окружающим миром, и она молчала, глядя то в суровое лицо оскорбленного шляхтича, то на его протянутую ладонь. Напряжение росло. Белый Дарек незаметно подтолкнул ногой под столом упрямую Дашу: мол, сходи, потанцуй, дура, чего тебе стоит… Но Даша не привыкла склонять свою гордую фотомодельную головку перед всяким иностранцем. «Прошу», – еще раз настойчиво произнес поляк. И тут Даша положила в его протянутую ладонь соломинку от коктейля и, обольстительно улыбаясь, раздельно произнесла:

– Ща-а-з! Только шнурки поглажу! Козлина польская, – добавила она и отвернулась.

Тут и жаждущий танца пан побелел, как и Дарек, и медленно переспросил:

– Што ты казауа, курва?

– Да пошел ты… – ласково сказала Даша, не поворачиваясь.

Тут следует отметить, что поляки, в том числе и этот, по-русски понимали все, только принципиально не говорили. В этом, знаете ли, тоже был элемент политической воли нации, долгие годы угнетаемой «старшим братом» – или лучше сестрой – Россией. Своего рода реванш за унизительное рабство в рамках Варшавского договора. Но ни про этот договор, ни про Ивана Сусанина, ни про подавление польского восстания в эпоху Пушкина и Адама Мицкевича, что послужило причиной размолвки между двумя великими поэтами, ни даже про Вайду и Цыбульского, ни про Польшу вообще Даша не знала ни-че-го, и поэтому совсем не понимала, что, даже не танцуя, наступила на самую больную польскую мозоль. Если бы ей объяснили хоть что-нибудь из школьной программы, то в лучшем случае Даша ответила бы: – А че? Че я такого сказала?

Про шнурки, скрытую за ними издевку и тем более «козлину польскую» пан понял все. Прямой конфликт стал неизбежен. Нота протеста польской стороны не была услышала русской. И тут поляк пренебрег всеобщим правилом – вычеркивать русский язык из обихода – и ответил вполне по-русски, без акцента и даже в рифму:

– Шнурки, говоришь? Ну так гладь, блядь! – и опрокинул их стол вместе со всем, что на нем стояло.

Девушки вскочили, отряхивая мокрые и испачканные кофточки. Мгновенно позади поляка нарисовались еще пятеро представителей задетой за живое польской шляхты. Дарек пытался как-то спасти безнадежно омраченную ситуацию, сбивчиво и торопливо объясняя соотечественникам что-то про выставку, про девушек, про то – кто девушки и кто он сам, что он только что приехал из Парижа, только для того, чтобы провести тут вернисаж русского текстиля, и т. д. и т. д. Какой там вернисаж, какой текстиль! Дело уже зашло так далеко, что процесс стал необратимым. Едва упомянув Париж, Дарек получил прямой удар в лицо и больше не поднимался.

После чего в военных действиях наступило короткое затишье, во время которого девушки стояли безмолвно в лёгкой задумчивости, а рыцарь Саша начал совершать абсолютно непродуктивное действие: он стал неспешно снимать свой пиджак, стараясь лицом и скупыми жестами, намекающими на полную уверенность в своем физическом превосходстве над любым противником, походить на непревзойденного голливудского драчуна Стивена Сигала. Саша надеялся, что поляки испугаются: мало ли что, вдруг этот парень, когда наконец снимет пиджак, раскидает тут всех, и они покинут зал калеками. Поэтому Саша длил, как только мог, момент сомнения у нападавшей стороны и медленно, очень медленно и грозно продолжал снимать свой пиджак.

Однако момент сомнения у лишенных воображения польских дебоширов длился недолго. Угрожающая смена окраски у хамелеона так и не смогла внушить им подозрение, что хамелеон – это страшно опасный хищник. После короткого замешательства, нападавшие не стали дожидаться, пока он окончательно снимет пиджак, и Сашина челюсть, не таясь, напрямик – встретилась с кулаком одного из горячих польских парней. За мгновение до удара Саша успел подумать, что дальше пиджак снимать необязательно, что пусть они лучше не увидят его тщедушную фигуру интеллигента, не обещающую никакого насилия, даже если сильно попросят. Но додумать эту конструктивную идею ему не удалось, ибо он очутился в нокауте.

Отмщенные поляки на этом, слава богу, успокоились, а наша компания с позором, под общее улюлюканье зала минут через 10 удалилась на улицу после того, как очухались никудышные кулачные бойцы Дарек и Саша. Причем Дареку пришлось заплатить не только за заказанное, но и за разбитую посуду. А если еще учесть, что все посетители ресторана смотрели на него, как на ренегата, защищавшего интересы врага, интересы противной стороны, то Дареку было совсем худо.

Настроение ему могла бы поднять только Даша, которую он столь безуспешно пытался оградить от неприятностей. Дашу Дарек выбрал с первого взгляда, еще до того, как она стала инициатором скандала. Она понравилась ему больше всех, он был уверен, что через пару дней Даша ему не откажет в интимной близости. Поэтому, несмотря на ее хамское поведение в ресторане, Дарек, как мог, пытался встать на защиту своей потенциальной возлюбленной. В сущности, он и защитил ее, девушка осталась целой и невредимой, но сам пострадал, и распухший, кровоточащий нос Дарека был пока единственным результатом знакомства. Однако Даша, видимо, оценила благородный порыв польского мужчины, грудью вставшего на защиту ее гражданских прав, и теперь, промакивая нос Дарека своим кружевным платочком и прижимаясь к нему всем своим гибким и желанным телом, шептала ему ничего не значащие, но такие милые и простые слова:

– Дарек, Дарюшенька, Даричек, больно тебе, больно? Ну потерпи, потерпи, скоро пройдет. Ты головку-то вверх подними, подержи так, кровь и остановится. Ну давай, мой маленький, Дарьюшка моя.

Услыхав, что Дарека нарекли Дарьюшкой, Саша, несмотря на легкое сотрясение мозга и слабость в организме, не смог не хихикнуть. Поведение Даши обещало все-таки Дареку кое-какую компенсацию за моральный, физический и финансовый ущерб.

Тем временем между Аленой и Полиной шел оживленный обмен мнениями по поводу происшедшего. Из их разговора стало ясно, что они знали друг друга еще до Польши, более того, у них были общие знакомые, причем мужчины весьма определенного круга.

– Поль, ну ни фига себе, а?

– Да, приключеньице, – со свойственным ей темпераментом, а стало быть, индифферентно, отозвалась Полина. Потом подумала, дождалась, покуда ее мысль окончательно не созрела и не оформилась (ну точно, как удав из мультфильма, который говорил: «У меня есть мысль, и я ее думаю»), а потом сказала: – Алюх, а Алюх…

– Чего? – отозвалась Алена, вытащив косметичку и приводя в порядок лицо, которое в этом совершенно не нуждалось, так как черты его не могло исказить даже землетрясение. Стабильно красивое лицо было у девушки Алены, и Саше она нравилась больше всех.

– А как ты думаешь, Алюх, если бы вместо этих двух суперменов (она пальцем поочередно ткнула в сторону Дарека и Саши) тут были бы Армен и Гагик, что бы было?

Вопрос был риторическим, потому что обе знали ответ и, видимо, представив себе на секунду, как повели бы себя в данных обстоятельствах некие Армен и Гагик, они засмеялись.

– Ого! – сказала Алена. – Да тут бы от этого ресторана вообще ничего не осталось.

– А может, и от всего этого города, – зевнув, предположила Полина. – Они бы еще и бабки срубили с этого кабака.

– Наверное, – согласилась Алена, но, взглянув мельком на Сашу и догадавшись, что он слышал весь их не слишком лестный для него с Дареком разговор, добавила: – Ну, Поль, не всем же быть мастерами спорта и охранниками казино. Есть и другие мужчины, с другими достоинствами, так ведь, а, Поль?

– Ты про что? – снова зевнув, спросила Полина. – Про размер, что ли? Да ну, размеры меня не интересуют. Главные эрогенные зоны у меня знаешь где?

– Где? – полюбопытствовала Алена, примерно зная ответ.

– В кошельке, в ушах и на руках, – показала на свои кольца и серьги Полина и столь же резонно добавила: – Те дуры, которых больше всего размер волнует, должны искать себе партнеров в Алабинском кавалерийском полку. Причем не среди всадников, – готовилась пошутить Полина.

– А среди кого?

– Да среди коней, конечно! – докрутила шутку многоопытная Поля.

Алена шутке улыбнулась, но тему не поддержала.

– Я, – сказала она, – про другие достоинства. Вот Саша, например. Он, во-первых, красивый, во-вторых, не такой грубый, как Гагик, и не такой волосатый, как Армен, а в-третьих, он все равно ведь за нас заступился. И потом он стихи пишет, а Гагик твой слово «мама» без ошибки написать не может.

Вся эта тирада, ясное дело, предназначалась скорее Саше, чем Полине.

– А че ему писать-то? У него руки для другого, – вяло продолжала Полина затухающую дискуссию.

– А голова? У него в голове-то хоть что-нибудь есть?

– Да ну тебя, – отмахнулась Полина, – у него там че надо, то и есть. Не по сезону шуршишь, фанера. Хватит, я спать хочу.

– А мы хотим спать? – спросила Алена, вдруг резко подходя к Саше и беря его за руку.

– Наверное, нет, – неуверенно ответил Шурец, хотя еще минуту назад мечтал поскорее добраться до постели.

– А вы хотите спать? – обратилась Алена к давно занятой друг другом паре – Дареку и Даше.

Тем, видно, тоже в постель было рановато, в смысле в одну постель было еще не пора. Даша-то была готова хоть сейчас, для нее это было делом легким и ни к чему не обязывающим, да и вообще блудницы, что называется, сраму не имут. Но Дареку мешала его природная застенчивость и интеллигентность, он ведь никак не мог предположить, что Даша готова ко всему немедленно, он думал, что у них такая романтическая преамбула, что она его пока только жалеет, раскаивается в том, что ему досталось из-за нее, но потом он ей по-настоящему понравится, и как-нибудь, дня через два она согласится разделить с ним ложе любви, допустим, в той же гостинице, потому что дома у Дарека, в Варшаве, была жена и двое детей, а тут никакого дома не было, но зато были комфортабельные одноместные номера и у него, и у Даши, и он мог бы через пару дней пригласить Дашу в свой номер, и тогда… Так думал наивный Дарек, поэтому решение продолжить вечер в компании с Дашей, постепенно завоевывая ее сердце, пришло к нему естественно.

– Тут, под Люблином, – сказал он, – живет один мой друг. Он, кстати, русский. Но давно тут живет, уже года три. У него замок, – смущенно добавил Дарек.

– Какой такой замок? – удивился Саша.

– Самый настоящий. Многие ваши, вы даже не знаете, покупают тут недвижимость, – пояснил он. – И не так дорого. Только за содержание этого замка ему приходится платить гораздо больше, – засмеялся Дарек. – Но, по-моему, Марата это не беспокоит. Денег у него так много, что он может весь русский текстиль оптом купить. И не только текстиль. Но не хочет. Ему ничего, кажется, и не нужно, кроме как развлекаться и отдыхать, – с оттенком зависти рассказывал Дарек про своего русского друга. – И в гости всегда ждет. Я ему сейчас позвоню, – сказал Дарек и достал мобильник.

Через пять минут все было решено. Гостеприимный Марат не только ждал в гости, но и настойчиво звал: сегодня у него, оказывается, был день рождения, и в замке был целый сбор русской диаспоры, а только что приехавшие из России свежие, так сказать, земляки были бы на этом празднике вовсе не чужими. Две пары с уже завязавшимися отношениями спокойно помещались в одной машине Дарека – он с Дашей впереди, а Саша с Аленой – сзади. Надо было только купить какой-нибудь подарок. Но что можно подарить человеку, у которого все есть? Проблема… У Саши, правда, на всякий случай лежало в сумке несколько компакт-дисков. Недавно в Москве вышел его личный, авторский диск под названием «Мы поем Велихова». Там известные российские певцы исполняли песни на его стихи. Несколько штук он уже раздарил Дареку и трем девушкам. Теперь пришел черед неизвестного богача и владельца замка Марата. Плюс мелкие смешные сувениры из России, приметы сегодняшнего дня. Плюс позавчерашний номер МК с объявлениями типа «Шик. дев. деш.», что при известном напряжении ума расшифровывалось как «шикарные девушки дешево». И то, что «шикарные» – дешево, эти реалии сегодняшней России, должны были по идее развеселить русского феодала на польской земле. Ну а цветы всегда можно достать по дороге.

Да, а что же Полина? Едут четверо, а она ни при чем, что ли? Нет, конечно Полине было предложено пятое место в машине, но она отказалась сама. Отель – вот он, рядом, а ехать куда-то за город, в какой-то замок, к какому-то русскому толстосуму, потом еще когда возвращаться, не-е-е, это не покатит. Полине, как всегда, давно было пора спать. На всякий случай ее до самой комнаты проводили Алена и Саша, и Полина, посмотрев на них напоследок с усталым скептицизмом, снова широко зевнула им прямо в лицо и сказала:

– Ну-ну… Совет да любовь. Езжайте.

Они и поехали.

Виолетта с подругой

Многие хостессы удачно выходили замуж за приходивших в бар состоятельных мужчин. Некоторые уверяли, что даже за миллионеров. Впрочем, проверить это было все равно невозможно – ведь девушки после брака исчезали отсюда навсегда. Но так говорили оставшиеся, и почему бы не принять на веру то, что в принципе возможно, что является главной мечтой и целью в жизни большинства девушек, работающих в жанре ненавязчивого сервиса для мужчин.

Мифы и легенды профессиональных блудниц о том, как они попали в эту сферу обслуживания, сами по себе восхитительны, хотя и несколько однообразны: (возлюбленный, оказавшийся сутенером, а она – дочь генерала, втянутая в наркоманию, или же зверь и насильник отчим, или даже – страшно сказать – родной отец и т. д. и т. п.). Эти легенды, эти душераздирающие новеллы и мелодрамы исполнялись с большим или меньшим артистизмом многими мастерицами телесных утех и сильно напоминали женские лагерные баллады.

И все это имело под собой одну-единственную цель – побудить клиента присоединиться, сначала хотя бы эмоционально, то есть примкнуть к трагической судьбе, пожалеть, одним словом. Они искали миллионера с открытым для жалости сердцем, а таких, как известно, в «мире чистогана» практически нет, но изредка все-таки попадаются, и вот тогда кому-то из них и удается отловить свою долгоиграющую золотую рыбку, которая будет выполнять не три желания, а гораздо больше, причем пожизненно.

Рыболов должен быть терпелив, удочка должна выглядеть привлекательно и празднично, а червячок – естественно. Такие удачные выходы замуж впоследствии могли оказаться и долгоиграющим кошмаром, но как же жить-то без мечты! Мечты вырваться из однообразной жизни и уплыть куда-нибудь на собственной яхте. И девушки с восторженным придыханием рассказывали друг другу о том, как какой-нибудь Оксанке из Липецка сказочно повезло, хотя вполне могло быть и так, что Оксанка теперь замужем за скучным банковским клерком, который только прикидывался миллионером; с двумя детьми на шее, без няни, потому что муж – скупердяй, и бесконечным, рутинным домохозяйством. И тем не менее фильм «Красотка» с Ричардом Гиром в роли миллионера и Джулией Робертс в роли проститутки стал для таких девочек маяком, путеводной звездой, примером того, что невозможное возможно.

Что же касается Виолетты, то она, как всегда, была вне конкуренции, вне общего потока, она не мечтала и не верила, она знала, что так и будет. А временные трудности – они и есть временные, в том числе и просроченная виза.

Кстати, кто-то посоветовал для получения новой визы сказаться беженками, и было решено испробовать и эту возможность. Однажды они с Леной ранним для них утром, заставив себя встать после рабочей ночи в 10 часов, пришли к зданию Пти шато, где и решались такие вопросы. Пти шато, в переводе Маленький дворец, был ведомством Министерства юстиции и в означенное утро окружен толпой, состоящей преимущественно из негров и цыган. Надо было придумать обеим правдоподобные причины – почему они просят политического убежища. Ни Вета, ни тем более Лена на замученных беженок никак не походили, весь их вид говорил совершенно о другом. Хорошо еще догадались одеться попроще и воздержаться от макияжа, и все равно – несчастья и чудовищные притеснения на Родине должны были хоть как-нибудь отразиться на их внешности, но не отражались, хоть убей. Добиться, например, уныния, горя или простой печали в глазах Лены было все равно, что поставить в цирке для детского утренника финал «Ромео и Джульетты» силами двух коверных. И все же, безнадежно посмотрев на себя в зеркало перед уходом, решили попытаться: что они теряют в конце-то концов?

Версии причин, по которым они просят политического убежища, они придумали, особо не мудрствуя. Версии были простыми, как пейзаж в пустыне. Вета исходила из того, что ее национальность по внешности определить трудно, а темные волосы и черные глаза позволяли ей заявить себя несчастной еврейкой; объяснить чиновнику, что в России антисемитизм, что у них дома был погром, и не один, что отца уволили с работы, потому что еврей, что мать-еврейка не может войти в овощной магазин без того, чтобы ее не обозвали «жидовской мордой», что жить им, евреям, не на что, а ее не принимают в институт, потому что еврейка, и вообще, по мнению антисемитов, погода в Москве плохая, потому что евреи ее испортили, и больше, мол, жить так она не может. А когда ее спросят, чего ж она в таком случае не едет в Израиль, тут она сильно похвалит Бельгию и скажет, что именно эту страну она любит всей душой, да к тому же знает французский язык и имеет карточку на работу, короче, хочет остаться здесь. И хотя весь этот бред сегодня совсем не актуален, а был еще как-то правдоподобен при далекой советской власти, Вета все же надеялась, что чиновник не вспомнит в связи с «гонимыми» евреями фамилию одного из них, купившего за свои карманные деньги английскую футбольную команду «Челси», а заодно и другие фамилии, не менее известные.

Что же касается Лены, то там было еще проще. Укусы голландского клиента-психопата бесследно не прошли. Ногу пришлось недавно оперировать, и остался шрам. Очень удачно, потому что решено было выдать этот шрам – за шрам от пули. Ну стреляли в Лену, понятно? Покушение на нее было! Кто стрелял? Да все те же кагэбэшники, кто же еще! Или фээсбэшники, кто их теперь разберет! За что? А за все! Она ведь несколько раз в пикетах стояла, в защиту свободолюбивой Чечни. Вот за это ее и пытались ликвидировать. Опасна Лена стала для всей Российской Федерации, ясно? Версии были шатки, что и говорить, особенно у Лены, чья политическая деятельность в сочетании с внешним видом могла бы вызвать сомнение не только у чиновника иммиграционной службы, но даже у последнего двоечника из бельгийской школы для слаборазвитых детей. Да и у Веты версия была ненамного лучше.

По мере приближения очереди подруги стали осознавать это все острее, и их наскоро состряпанные легенды стали казаться ненадежными, чтобы не сказать – нелепыми. Очередь двигалась очень медленно, а спать хотелось страшно. Не одни они были такими «умными». Разговоры в очереди шли все о том же. Негры и цыгане на ходу придумывали свои легенды, одна глупее другой. Экспансия негров и арабов во все страны Западной Европы все ширилась, цыгане тоже не отставали и хотели осесть наконец именно тут. Само нахождение в этой убогой процессии, состоящей сплошь из лгунов и мошенников, стало уже через час казаться унизительным и недостойным. По счастью, до входа в здание «Пти шато» было еще порядочно далеко – оставалось время подумать. В общем, простояв еще полчаса и наслушавшись других претендентов на ПМЖ в Бельгии, подруги решили покинуть очередь и ушли. И правильно сделали, потому что беженки из них, как из овсяной каши наковальня, и после их рассказов их запросто могли бы выкинуть из страны в 24 часа.

Надо было пока успокоиться и не делать опрометчивых шагов. Все придет. Терпение, девочки, терпение, наивные миллионеры косяками не ходят. Можно сначала, особенно Лене, найти и кого-нибудь попроще. Вскоре Лена и нашла. И прошла, как по гвоздям босиком нетренированными ногами, через одного скромного русского мафиози, который жил здесь в Антверпене и случайно как-то забрел в их бар с целью выпить и развлечься беседой с хорошенькой хостессой. Ему сразу понравилась Лена, он пригласил ее и был приятно удивлен, что может общаться с ней на родном языке. Поистине родном: с матом, анекдотами и полукриминальным жаргоном. Но даже и с привлечением ненормативной лексики родной язык паренька из Белоруссии был весьма небогат. То есть, хочется сказать, что нормативная лексика у него была совсем скудной, а ненормативная – без вдохновения, полета, минимальной фантазии, юмора – тоже была бесцветной и невразумительной. Слова «блин», повторяемого через каждые три секунды, для изъявления чувств было явно недостаточно. Да и вообще до сих пор непонятно, как название популярного национального продукта ухитрилось заменить собой в речи множества людей их привычное «бля». Ну да ладно, парень был не оратор, но с другой стороны, и Лена не преподавала литературу на филфаке МГУ, так что общий язык на чужбине они смогли найти легко.

Он попал в эти края уже давно, 18-летним, еще будучи юношей, парубком, можно сказать, в составе юношеской сборной (тогда еще СССР) по боксу. Чемпиону Белоруссии по боксу среди юношей в среднем весе было оказано редкое доверие – не опозорить страну на чемпионате Европы, проходящем в тот год в Голландии. Он и не позорил первые два круга, нокаутировав румына в первом раунде, а затем итальянца – во втором. Но потом среди других членов сборной – стойких, непримиримых и идеологически выдержанных, его вычислили плохие дяди. Парубка соблазнили, угадав в нем лютую страсть к деньгам и легкой жизни. Убедительные победы в первых двух боях сделали его (вновь обратимся к советским штампам) лакомой приманкой для грязных дельцов преступного мира.

Тайные переговоры ночью возле отеля убедили эмиссаров теневого бизнеса в том, что их выбор правилен. Другой спортсмен из сборной плюнул бы им в лицо при первой же попытке контакта и ушел, гордо насвистывая мотив гимна Советского Союза. А этот же продал Родину сразу и без колебаний. Он опозорил ее, сбежав из отеля буквально следующей ночью, в поисках легкой наживы, которую ему обещали грязные дельцы мерзопакостного подпольного тотализатора.

Его зафрахтовали на бои без правил – новый еще в те годы вид подпольного спортивного бизнеса. И как всегда, под заманчивой личиной предложения таился подлый обман. Легкая нажива оказалась ох какой нелегкой! Приходилось сколачивать себе первоначальный капитал в буквальном смысле слова кулаками. Но когда все же сколотил, он отошел от дел. Не от всех, конечно. Он устранился от прямых драк, но при этом прибыльном бизнесе все же остался. Он открыл свое дело, не новое, но успешное. Как фрахтовали его, так и он теперь начал поставлять юношей-гладиаторов из стран СНГ – из Белоруссии, России, Украины и других – для кровавых подпольных драк. В разгар перестройки о нем на Родине, разумеется, забыли, газетный шум вокруг его фамилии, когда он сбежал из сборной и соответственно из страны, длился ровно один день, да и не был этот шум таким уж громким, в конце концов он был ведь не Барышников какой-нибудь, чтобы о нем кричали во всех СМИ.

Поэтому, когда через несколько лет в странах СНГ стал появляться голландский гражданин с изменившимся обликом, повзрослевший и под другой фамилией, на него никто и внимания не обратил. КГБ, а затем ФСБ не до него было, самим надо беспокоиться, как бы сохраниться. Многие сотрудники в чалмах и шароварах, которые в сочетании с их мрачными лицами выглядят странновато, до сих пор стоят у дверей ресторанов и казино, встречая гостей. Угрюмое лицо со следами неукоснительной дисциплины, наработанной десятилетиями, дурацкая чалма с крупным стеклом посередине; они немного стесняются, они не могли бы представить себе, например, товарища Дзержинского в такой чалме или тюбетейке; они в другое время с наслаждением расстреляли бы из «калаша» всех этих гостей с их «Мерседесами» и джипами, но… привыкли. Стерпится, как говорится, слюбится, а зарплата хорошая.

Короче, всем им было не до паренька, когда-то сбежавшего из Советского Союза: и страны той нет, и, в общем, они теперь его где-то понимают. И пареньку вольготно было на Руси и других территориях, он беззастенчиво, не опасаясь ничего, вербовал юношей для боев без правил так же, как в свое время вербовали его. Связи остались, ему даже помогали, и недостатка в «живом мясе», как он выражался, не было никакого. Бизнес развивался более чем успешно.

Лена тем же вечером, когда он с ней, как с хостессой, пообщался, сочла, что парень кандидат в сожители хороший и можно хотя бы попробовать. Но Лена, как мы уже знаем, всегда была склонна к скоропалительным решениям и принимала любые предложения, которые на тот момент казались ей беспроигрышными. И когда после нескольких заходов в бар бывший боксер, не откладывая дел в долгий ящик, как он и привык, предложил Лене бросить работу и переехать к нему, она согласилась без особых раздумий и даже не посовещавшись с Виолеттой. Она заранее знала, что Вета посоветует повременить, подождать, а ждать совершенно не хотелось. Хотелось наслаждаться в богатом доме на шелковых простынях близостью с настоящим крутым, к тому же русским. Надоело уже жить в этом клоповнике с плитой над кроватью; надоело улыбаться любому старому чучелу, которое закажет ее в баре. И она переехала.

Вскоре, однако, выяснилось, что дома боксер установил порядки ринга. Если что-то было не так, он ее бил. Бил, как ему казалось, вполсилы, но его полсилы было вполне достаточно для слабого сотрясения мозга. Кроме того, он требовал, чтобы обед, завтрак и ужин были всегда готовы. И если учесть, что Лена была далеко не лучшим кулинаром в их микрорайоне, то он бил ее еще и за это. Дом, правда, был действительно большой и комфортабельный, с бассейном, сауной и несколькими спальнями, боксер приобрел его сразу, как только решил перебраться сюда из Голландии, но пользоваться удобствами Лена попросту не успевала, так как новый неофициальный муж требовал ко всему прочему еще и стерильной чистоты. А этот сатрап, всякий раз, приходя вечером, проверял. И если замечал хотя бы пыль на экране телевизора, Лена снова получала затрещину. Короче, очень быстро жизнь в богатом особняке стала невыносимой, она уже ненавидела своего нового избранника и только и искала предлог, как бы смыться отсюда без физических потерь. Она догадалась наконец, что попала в элементарное рабство. Уехать или отлучаться из дома без него ей было запрещено, а сторож и одновременно садовник (китаец, мастер, как водится, кун-фу, у-шу и чего-то ещё) ее не любил и следил за каждым шагом. Словом, она попала в переплет.

В другом крыле дома жил девятилетний сын боксера от первого брака с голландской гражданкой, которую покорили в свое время его мускулы и зверская манера добивать противника. Она всегда ставила на него и всегда выигрывала… до тех пор, пока не захотела испытать его зверство на себе в постели. Год парень не проявлялся, но после рождения сына она на собственной шкуре познала все его казарменно-уголовные замашки. После развода боксер сына отобрал, решил воспитывать его единолично, лишь временами отпуская погостить к матери. Отобрать было нетрудно, достаточно было сказать спокойной фламандской бабе, что в противном случае автокатастрофа будет для нее самым простым вариантом. Свое спокойствие фламандка нарушать побоялась, она предпочла не связываться с новым русским беспределом, с которым тогда только-только начал знакомиться Старый Свет.

Так вот, сын боксера попал под тот же пресс характера своего отца, под гнетом которого стонало все окружение. Чудного, мягкого, образованного мальчика папа, например, заставлял драить туалеты. Тот плакал, но драил. Если отцу что-то не нравилось, он заставлял переделывать работу, то есть передраивать. И так до 15 раз. Он, видно, считал, что спартанские трудности должны закалить характер мальчика и воспитать в нем твердость и навыки выживания в джунглях развитого капитализма. Но мальчик был явно склонен к музыке и рисованию и очень страдал от отцовского мракобесия. Когда же Лена увидела в первый раз, как рабовладелец-папа бьет смертным боем и своего маленького сына за какую-то невинную шалость, она не выдержала и решила, что момент для разрыва наступил, а повод для него – у нее в кармане.

Лена сдала боксера в полицию со всеми потрохами. Она была в курсе всех его потрохов: парень не брезговал, между прочим, и перевозкой наркотиков в те страны, куда ездил вербовать бойцов. Лена уже через месяц знала, где у него лежат упаковки таблеток экстази, которые так нравились молодежи в московских дискотеках. И однажды под утро ей удалось улизнуть из дома и добраться до Виолетты. Она сидела под дверью два часа, пока у Веты не окончилась рабочая смена в баре. Новый сбивчивый рассказ об очередном падении подруги привел Виолетту в бешенство, она сама готова была избить Лену за то, что она так редко звонила и опять с ней не посоветовалась. Но пожалела в очередной раз.

Они отъехали подальше от дома, чтобы зафиксированный в полиции звонок никак не намекал на их место жительства (видеотриллеров они уже насмотрелись и были в курсе), позвонили и настучали на белорусского паренька – что он бьет сына (следы на лице), а права детей тоже должны соблюдаться, но главное – там-то и там-то, по такому-то адресу, без всяких тайников, а прямо и нагло хранятся химические наркотики, а сам хозяин и его гости употребляют кокаин (что было чистой правдой). Кто его сдал, он сразу и не поймет, гости же бывают, а если и поймет – хрен с ним, его упрячут надолго. Лена, конечно, не учла, что у белорусского мафиози множество друзей, подчиненных и партнеров, что ее обязательно вычислят и ей придется бежать куда глаза глядят, а если не успеет, она станет мертвой или покалеченной. Но, во всяком случае, до этого еще далеко, а сейчас – немедленно звонить и сдавать этого упыря. За все бесцельно прожитые недели! Вета была необходима еще и для звонка: кто же быстро и доходчиво объяснит полиции на французском языке, что у них под боком живет и зреет такой белорусский фурункул.

Итак, позвонили, настучали, на вопрос – кто говорит? – не ответили ничего и повесили трубку, но проверка в этот же день, осторожная такая проверка, издалека, с купленным для этой цели маленьким биноклем, показала, что полицейские машины там, и что матерящегося предпринимателя выводят из особняка в наручниках. Тем же вечером предстояло умолять Барда взять Лену обратно в бар на любых условиях.

Саша

Без шуток, замок приятеля Дарека и впрямь оказался замком. Вначале можно было подумать, что Дарек преувеличивает в саморекламных целях общественную значимость своего друга, хочет тем самым на Дашу произвести впечатление, но оказалось – ни слова неправды не было в его коротком анонсе. Это стало ясно даже при первом беглом взгляде на фасад здания и на большую автомобильную стоянку перед ним, сплошь забитую автомобилями весьма серьезного класса: от «Роллс-Ройсов» и «Бентли» до «Мерседесов». Ниже – не было. Какой-нибудь польский или чешский автомобиль был бы здесь, так сказать, парвеню, предметом незнатного происхождения, который нагло пробивается в высшее общество четырехколесных аристократов. И замок был, натурально, с башенками, зубчиками и казался таким огромным, что было непонятно, как тут может жить один человек, даже со штатом прислуги. «Откуда у него такие деньги?» – невольно думалось при взгляде на это нескромное жилище. Так думалось только Саше, которому, казалось бы, давно уже пора было привыкнуть к проявлениям богатства у новых русских предпринимателей, но все равно не получалось привыкнуть, и всякий раз сталкиваясь с такой невесть откуда взявшейся роскошью, Саша наивно удивлялся: где же сперли? Хотя ответ был очевиден: в закромах Родины. И часть этих «закромов» – вот она стоит, с башенками, бойницами, крепостной стеной и участком не в 6 соток, а в 6 гектаров.

Вот кто ничему не удивился, так это Даша и Алена. Прием по случаю дня рождения нового русского феодала их, похоже, вовсе не смущал. Бывали они на таких, и в «Бентли» катались, подумаешь, удивили, а по поводу замка, над центральным входом в который красовалась каменная вязь «Вилла Марта», Алена выразилась так:

– Наши новые, блин, дворяне виллой что хочешь назовут – хоть дворец, хоть дачу.

Солидность мероприятия с очевидными признаками надуманной светскости, поскольку ворота открывал швейцар в шитой золотом ливрее, их не только не пугала, а вызывала язвительные, но не лишенные справедливости, замечания. Вместо восхищенного и ожидаемого Дареком «Ах!», «Вот это да!», «Класс!», ну на худой конец хотя бы «клево» или «супер», Дарек услышал от Даши безапелляционный и короткий приговор увиденному:

– Ворье! И швейцар их быковатый тоже! Что, не видно? Бык стриженый, что в куртке кожаной, что в ливрее, один хрен! А под ливреей небось «макаров» за поясом, а за щекой – резинка жевательная. Тоже мне – дворецкий, блин, мужердом хренов!

– Мажордом, – поправил Саша.

– А мне по фигу, хоть мудардом! – свирепела Даша.

Хотя можно было бы и предположить, что Даша такой резкой критикой прикрывала свой испуг – все-таки не каждый день ее приглашают в замок и встречает швейцар, пусть и переодетый бык из обычной банды. Однако на робкое замечание Саши, что сюда, наверно, дамам положено приезжать в вечерних платьях, Даша с запальчивой искренностью отреагировала так:

– А вот что на мне надето – не их волчье дело! Их волчье дело – добычу делить, пра-альна? Их мнение насчет того, как я выгляжу и духи какие, мне так же интересно, как погода в Биробиджане. Что они подумают – мне глубоко параллельно, – подытожила она свою гневную отповедь воображаемым критикам ее облика.

Саша не успел подивиться новому выражению «глубоко параллельно», заменившему собой в Дашиной речи ставшие уже привычными «по барабану» или «без разницы», – как Даша, заканчивая гневаться, пробубнила негромко свою фирменную фразу, с которой совсем недавно начался мордобой в ресторане:

– Платье им вечернее… Ага! Щаз! Только шнурки поглажу.

– Даша, – нежно сказал уже увлекшийся и Дашей, и ее красноречием Дарек, – тебе не надо никакого вечернего платья. Ты так еще лучше.

– Правда? – прижалась к нему Даша, а затем, вдохновляя Дарека на дальнейшую галантность, промурлыкала: – А без платья я вааще атас, веришь?

– Конечно, – воодушевленно согласился Дарек и зачем-то поцеловал Даше руку, хотя весь этот «Версаль» с Дашей был совершенно ни к чему, особенно после ее возмущенной тирады на языке глухих московских переулков.

Просто Дарек все еще не знал о реактивной скорости, с которой Дашу можно было бы уложить в постель, спокойно и небрежно минуя этапы ухаживания и собеседования.

Хозяин сам вышел их встретить во двор. Он обнял Дарека как старого друга и стал знакомиться с новоприбывшими гостями. Девочки протянули было руки поближе к лицу хозяина (все-таки для поцелуя!), но тот их опустил и пожал. Затем повернулся к Саше и, тоже пожимая ему руку, представился:

– Столбов.

Фамилия прозвучала скромно, но увесисто. Саша представился аналогично:

– Велихов. Мы поздравляем вас, – продолжил Саша. – Что едем на день рождения – для нас вышло неожиданно, поэтому наши подарки чисто символические, импровизация.

И он протянул Столбову свой диск, а девушки достали из машины большущий букет ярко-красных роз, купленный по дороге. Столбов, через минуту все-таки назвавшийся Маратом, был рад, особенно компакт-диску.

– Вот сейчас и заведем, – радушно говорил он, обращаясь к Саше и не глядя передавая букет бесшумно подошедшей девушке, исполнявшей, видимо, в замке обязанности служанки или горничной.

Ясно было по всему, что его малейшее желание или жест должны предупреждаться обслуживающим персоналом еще за несколько секунд до того, как появятся.

– Слуги должны быть вышколены, все-таки на Западе находимся, а не в гостинице «Москва», – упредил Марат возможное удивление по поводу того, что розы сразу попали в чьи надо руки даже без оклика и оборачивания назад.

– Гостиницы «Москва» уже нет, – начал Саша знакомить хозяина со свежими московскими новостями, – вернее, временно нет. Ее снесли сейчас и будут строить новую.

– Да? – удивился и, похоже, слегка огорчился Марат, у которого с этой гостиницей были связаны, видимо, дорогие воспоминания.

И вот так, в завязавшейся болтовне, во время которой Марат живо интересовался тем, что нового в Москве и вообще в России, и задавал все новые вопросы, а Саша отвечал с подобающим юмором и оригинальностью, они степенно шествовали по двору ко входу в замок.

Хозяин, надо отметить, не выглядел ни типичным «новым русским», ни крупным разбойником, ограбившим недра России, ни медиамагнатом, вступившим в непримиримые противоречия с государственной властью оттого, что не поделился и охамел. Внешность его, под стать фамилии, была скромна и, как ни странно, аристократична. Моложавое и загорелое лицо Марата свидетельствовало о мастерстве пластического хирурга и о регулярных посещениях солярия, наверное, тут же в замке. Предположить, что такое свежее, без морщин и мешков под глазами лицо можно иметь без пластической хирургии, было совершенно невозможно, ибо Дарек проболтался, что его другу сегодня исполнилось 65. А при первом взгляде на Марата ему никак нельзя было дать больше 40. Тонкое смуглое лицо украшали черные усы, не слишком маленькие и не слишком большие. Большие карие глаза, одновременно серьезные и ласковые, выражали спокойствие и уверенность в себе. Такие усы и глаза должны были вызывать трепет у всех женщин, чуть менее легкомысленных, чем наши фотомодели, тех, кто способен повнимательнее вглядеться в это лицо и разглядеть в нем редкое сочетание силы, нежности и ума, комбинации, безусловно, притягательной для большинства женщин – тех, кто понимает, конечно… Черные усы и брови, тонкое смуглое лицо, безупречно белые зубы – ну все было в Марате красиво! Уверенность в том, что Марат молод, могли бы поколебать только абсолютно седые волосы с необычной черной прядью, спадающей на (конечно же) – высокий, благородный лоб.

Словом, тут нарисована улучшенная копия киноартиста Омара Шарифа, призванная убедить в том, что некоторые элитные представители преступного мира могли бы украсить собой любое самое изысканное общество. Они не выглядят чужими ни в королевском дворце, ни в правительственной ложе на чемпионате мира по фигурному катанию, ни на премьере одного из лучших московских театров и последующем банкете среди знаменитых артистов. Марат был именно таков, но, видимо, его далеко зашедшие дела требовали теперь уединения и отдохновения в труднодоступном замке в далеко не центральном районе не самой популярной в Европе страны. Впрочем, и там можно при наличии средств устроить все не хуже, чем в каком-нибудь «Гранд-отеле» в любой столице мира.

Облик и осанка наследного принца княжества Монако тем не менее резко контрастировали с обществом, собравшимся на день рождения. Гости были погрубее и попроще. Большинству вчерашних рэкетиров или перегонщиков тюменской нефти в страны Балтии, а также звездам российской фармацевтики, торгующим лекарствами, у которых истек срок годности в Америке или Германии, – всем им так и не удалось приобрести желанный европейский лоск, и они вписывались в интерьеры замка второй половины XIX века примерно так же, как, обратным образом, полонез в дискотеку. И, словно по заказу, иллюстрируя собой этот невероятный контраст, со второго этажа сильно озадаченного замка, гремела глубоко чуждая ему музыка.

– Что это? – спросил Саша, когда они взошли под своды парадного зала, в центре которого стоял стол, сервированный персон на 50.

Могло быть и больше, но столько русскоязычных граждан в данном регионе не набралось, и самая значительная часть гостей прилетела из России и других стран СНГ. Кстати, «сервированный» – об открывшемся их взору столе можно было сказать с большой натяжкой. Правильней было бы – когда-то сервированный, ибо сейчас стол представлял собой кукурузное поле после налета саранчи и пробега по нему стада бегущих в разные стороны парнокопытных. Неаккуратно ели гости, наверное руками с кости, не снимая доспехов, как средневековые воины, и бросая объедки на пол – гончим собакам феодала. Собак видно не было, и потому объедки валялись, увеличивая возмущение старинных стен, паркетного пола и попрятавшихся в панике от нашествия русских завоевателей – мирных патриархальных привидений. А сверху неслась до боли знакомая музыка, но вот только солист как-то странно фальшивил.

– Гости веселятся, – со странной смесью брезгливости и смущения сказал Марат, указывая на мусор вокруг стола. – Пьяные все.

Одного только его взгляда было достаточно, чтобы слуги все в тех же ливреях засуетились, кто-то уже подметал, кто-то вытирал пол, а еще трое спешно расчищали стол и сервировали его по новой. Как всякий воспитанный человек, Саша дал понять Марату, что он не об объедках спрашивает, он мусора никакого вообще не заметил, а спрашивает лишь о том, что там наверху, кто поет?

– Ах это, – засмеялся Марат. – Это караоке. Пока накрывают, пошли посмотрим. Знакомить не буду, не бойтесь. Да они все и уедут скоро.

Четверка новоприбывших поднялась наверх, преодолев полтора пролета по винтовой лестнице из темного дуба, и сразу иррациональная картина открылась перед их глазами. Точнее – только перед Сашей, потому что для Алены и Даши обстановка была вполне нормальной, а хозяин Марат лишь забавлялся, глядя на то, с каким азартом резвятся его гости.

А гости продолжали пугать привидений и гонять их по темным углам замка не чем иным, как песнями советских композиторов. У одной из стен был установлен экран домашнего кинотеатра, на нем внизу крупными буквами появлялись слова песни, меняющиеся построчно и покуплетно в полном соответствии с фонограммой. Попутно на экране сменялись видеоизображения, но не фотографии, а именно что-то вроде видеоряда, который отвечал смыслу того, что поется в данный момент. У желающего попеть (а после пьянки такое желание у русского человека возникает постоянно, а иногда становится прямо-таки нестерпимым) в руках радиомикрофон, с которым он может спокойно передвигаться по залу и даже танцевать. В момент появления в зале новой группы во главе с хозяином исполнялась полузабытая вещь со словами «Опять от меня сбежала последняя электричка». На экране тем временем, разумеется, показывался отъезжающий от станции Серпухов электропоезд. «И я по шпалам, опять по шпалам иду домой по привычке», – не столько пел, сколько кричал с неоправданной злостью потный мужчина в фиолетовом смокинге. Неоправданной потому, что, если он злился просто так, вообще, то это совсем глупо, а если испытывал досаду от сбежавшей электрички, то ему мало верилось. Представить его в электричке, а затем бредущим за ней в фиолетовом смокинге по шпалам было бы точно так же нереально, как вообразить появление болида «Формулы-1» в автомобильной пробке на Каширском шоссе.

Но потом привидениям дали немного передохнуть после яростного пения «фиолетового». Отдохнуть под спокойную песню Пахмутовой и Добронравова «Надежда – мой компас земной», исполнявшуюся всеми гостями нестройным хором. Весь танцпол включился. Все пели «Надежду», одновременно танцуя. Это был трогательный момент единения русских предпринимателей, когда игорный, нефтяной и все другие русские бизнесы соединились в одно. Все пели прочувствованно, с душевной теплотой, невесть откуда взявшейся в их закаленных жестокостью организмах. Так, что казалось, вот-вот они все возьмутся за руки, на глазах выступят слезы умиления, и, поддавшись душевному порыву, они кинутся обнимать друг друга. Во всем чувствовалась какая-то странная, непонятная в их нынешнем положении ностальгия по прежним песням и прежней России. Польша – Люблин – замок – VIP-гости из криминального мира – герои перестройки и… советские песни. И только один Саша, да еще, пожалуй, хозяин Марат чувствовали весь специфический юмор происходящего. Они переглянулись пару раз во время хорового пения «Надежды» и друг друга поняли.

Но что каждый из них собой представляет сегодня, все-таки неожиданно прорвалось. Наиболее близки всем оказались слова «А удача – награда за смелость». Они, видно, были точным попаданием в жизненную позицию исполнителей, а потому спеты с особым воодушевлением, с каким-то категорическим экстазом и восторгом по поводу пойманной некогда удачи.

Когда началась «Летка-енка» на русском языке и все выстроились гуськом, держась за плечи впередистоящего, Марат, на которого никто, пока он стоял в дверях, и внимания не обратил, предложил покинуть зал «караоке» и снова спуститься вниз.

– Там уже все поставили, – сказал Марат.

И действительно, изысканные напитки и еда, о которой можно только сказать «яства», ждали их вместе со свечами на стерильно убранном столе, с которого всего за семь минут были убраны остатки пищевого разгрома, а красиво расположенные канделябры возвращали к началу праздника. День рождения снова вошел в цивилизованное русло. Тихая общеобразовательная беседа, свечи, феодальная роскошь в полумраке, а также утешительная информация о том, что прежде, чем наверху начались выступления гостевой самодеятельности, тут до их приезда выступили и профессионалы, что буквально час назад уехал Энрике Иглесиас, а еще раньше привозили Паваротти, который пел целых полчаса.

– А как это? Вы знакомы?! С Лучано Паваротти?!! – обалдело всплеснули девушки руками.

– До сегодняшнего дня знакомы не были, – усмехнулся Марат. – Теперь знакомы.

– А как это? – повторила Алена. – У него и у этого Энрике тут гастроли?

– Да нет же, – терпеливо объяснял Марат, – это Серега Каргин, ну тот, кто пел «Электричку», мне решил такой подарок сделать на день рождения. Вот и прилетели. На частных самолетах. А сейчас обратно улетели. Вот и все.

– Ни фига себе подарочки… – вдумчиво промолвила Даша. – Сколько ж это надо зап…

– А вот об этом не стоит, – не дал ей закончить Марат. – Человек, которому принадлежит пятая часть Лас-Вегаса, кое-что может себе позволить, верно? – и Марат подмигнул Саше и Дареку.

– Ой, да вы все врете, пардон, обманываете, наверно, – простодушно заподозрила Даша, – разыгрываете меня, да? Дурочка такая из России приехала, да? Да? Тока честно?

– Ну почему же вру, – серьезно сказал Марат, но посмотрел на Дашу с этаким веселым огоньком в глазах. – Все на видео записано. Хотите, пойдем, посмотрим.

– Так экран же занят. Этой самой караокой, – подала голос Алена, поскольку видела, что большая часть гостей осталась там для совместного пения и танцев.

– Он у меня не один, – опять усмехнулся Марат. – Пошли.

Через 10 минут девушки убедились, что Марат не только не врал, но еще и увидели, с каким почтением поздравляли юбиляра суперзнаменитости, после чего их уважение к хозяину, которого и так было предостаточно, возросло до высот невообразимых. Вплоть до того, что уже изрядно подвыпившая Даша бросила своего Дарека и начала оказывать Марату такие знаки внимания, что тому стало даже неудобно.

– Я должен вернуться к гостям. Сожалею, – сказал Марат и встал в темном просмотровом зале со светским полупоклоном. – Смотрите дальше. Если захотите выпить или еще что-то съесть, не стесняйтесь, нажмите вот эту кнопочку, к вам придут, вы закажете и вам тут же принесут. Не стесняйтесь, любые фантазии. Когда устанете, – продолжал он, отлепляя от себя Дашу, которая (скорее всего, от желания попрощаться с максимальной сердечностью) приникла к нему всем своим телом, – так вот, когда устанете, нажмите другую кнопочку, вот эту, и вас проводят в ваши комнаты. Ну все, пока, увидимся утром, – и великолепный Крез-Марат вышел из просмотрового зала.

Оба концерта посмотрели. Дарек, не успевший даже обидеться на то, что ему чуть ли не предпочли другого, держал Дашу за слабеющую руку. Выпито было немерено. Им носили виски и коньяки с выдержкой не менее 20 лет. Пищевые фантазии дальше омаров не пошли, и пьяный уже Шурец все пытался разрезать омара ножом, но тот весело выскальзывал и падал на пол, пока наконец маратовский лакей не принес другого и сам не освободил его от панциря со сноровкой бывалого расчленителя.

Вечеринка таки удалась. Вторая кнопочка была нажата, и наши друзья попарно разошлись по комнатам в западном крыле замка. Но перед этим Шурец еще попросил доставить ему, как он попытался выговорить – «в пртменты» – несколько бутылок немецкого и чешского пива. Пиво было доставлено. Желание каждого выполнялось быстро и неукоснительно: Марат отдал соответствующие распоряжения.

И, поскольку у Саши с Аленой все было заранее слажено, отношения определены, то Саша и проснулся утром, совершенно не понимая, где находится, на огромной постели под балдахином и наткнулся левой рукой на чье-то голое тело, лежащее рядом. Он выпил столько, а пиво до такой степени завершило разгром организма, что память напрочь отказывалась воссоздать события предыдущей ночи, и Шурец никак не мог врубиться – кто это с ним рядом лежит. Он решил проверить, но сначала надо было выпить пива, без этого не слушалось ничего: ни руки, ни ноги, ни, тем более, голова, неспособная не только к простейшему анализу, но даже к принятию полноценных глотков. Саша нашарил на тумбочке справа, к счастью, открытую и ополовиненную бутылку «Баварского». Втолкнув в себя несколько глотков, Саша оказался в силах открыть следующую бутылку и залпом выпить. После чего полежал неподвижно с минуту и почувствовал, что жизнь возвращается. Затем он залез рукой под соседнее одеяло и, легонько касаясь, провел ею вдоль по спящему телу.

– Женщина, – с облегчением констатировал он. Потом перегнулся через нее и посмотрел на лицо. – Красивая, – с еще большим облегчением убедился Шурец. Потом напрягся и вспомнил имя: – Алена! – произнес он вслух уже радостно.

Алена проснулась от того, что подумала: ее кто-то зовет, но кто – понять было выше ее сил. Ей тоже было плоховато, но все-таки не так, как Саше. Она повернулась и узнала.

– Саша, – отозвалась Алена, с трудом разлепляя вспухшие губы, и потянулась к нему теплым, стройным и мягким телом.

Посталкогольная утренняя эрекция вновь бросила Сашу в открытые и готовые на все объятия Алены, после чего она, пытаясь в свою очередь освежить пивом изнемогший организм, сказала:

– А сейчас у тебя лучше получилось, чем ночью.

– Еще бы, – сказал Шурец, откупоривая новую бутылку пива. – Я же пьяный был… В хлам. Какая уж тут любовь…

– Кстати о любви… – выпив и помолчав, задумчиво произнесла бывшая секретарша, а ныне гетера сутенера Капитанского. – Ты мне о ней всю ночь говорил. И сказал, что женишься на мне, когда в Москву вернемся. Ты женишься? Или как? Или так будем?

– Ой, водка все, виски…

– Ах вот как! – приподнявшись на локте начинала Алена семейную ссору. – Значит, это у нас с тобой все по пьянке вышло, так?

– Ну зачем ты, – попытался разрядить ситуацию уже веселый Шурец. – Ты же знаешь, что ты мне с самого начала понравилась.

– А жениться, жениться будешь? – тоже повеселела Алена и полезла на него сверху.

– Ну там посмотрим… – томно сказал поэт, вновь входя в Алену, – конечно… что же… вполне возможно…

Но пока она ритмично извивалась над ним, будто танцуя, Саша увидел у нее на животе татуировку – красный с зеленью дракон, длинный хвост которого уходил в паховую область. И когда они переменили позу, он подумал, что женитьба на такой, повидавшей виды девушке была бы с его стороны шагом опрометчивым. Но что, мол, тешить похоть в Москве время от времени, да еще, как он надеялся, бесплатно, или, как говорят музыканты, на шару – почему бы и нет. Каламбур лабухов «девочка на шару», родившийся из названия известной картины Пикассо, вспомнился ему очень кстати. И Шурец с неистовой силой, вновь и вновь продолжал бить красного дракона своим животом, пока Алена не застонала от глубокого удовлетворения, которое доставил ей поэт сегодняшним похмельным утром.

Виолетта с подругой

Бармен и одновременно хозяин заведения Бард был влюбленным, мстительным и практичным. Все три качества соединились в его реакции на нижайшую просьбу Лены взять ее обратно на работу. Виолетта стояла рядом и просьбу поддерживала. Бард, искоса поглядывая на нее, читал Лене грубую и унизительную нотацию. Что-то Лена понимала сама, что-то, но не все, чтобы совсем не огорчить, Вета ей переводила. Лена, как провинившаяся школьница, понуро стояла молча, лишь изредка поднимая на Барда страдальческие и виноватые глаза. Завершая нотацию, Бард сказал:

– О’кей. Первый и последний раз я тебя прощаю. Завтра приступишь к работе. Но!.. – повысил он вдруг голос и будто выстрелил в Лену этим своим «но». Затем продолжил для Виолетты совершенно неожиданно, – но ты должна для меня кое-что сделать. Сейчас же, в моем кабинете наверху.

И мстительно глянул на Виолетту: понимает ли она, о чем речь?.. Она поняла, но удивилась. Эта реакция была единственной, но совсем не той, которую хотел бы видеть влюбленный человек, долгое время безуспешно ищущий взаимности. Ход был мальчишеским и глупым. Слабый отблеск ревности или хотя бы досады на ее лице желал бы видеть Бард, но увидел лишь удивление и, может, ему это только показалось, насмешку.

Ему не показалось, насмешка была. Бард ведь выбрал для Лены вполне мужское и вполне похабное наказание – сексуальную компенсацию за многодневный прогул. Понятное дело – назло Вете, так как Лена была ему в принципе и даром не нужна, но это «назло» своей цели не достигло. Что же касается Лены, то, конечно, можно было бы сказать, опираясь на предыдущие эпизоды ее жизни в Бельгии, что ей тут фатально не везло с мужчинами, но только не в данном случае. Выбранное для нее Бардом наказание было для нее скорее удовольствием. Поэтому она, притворно вздохнув и успев посмотреть на Вету с нескромным превосходством, но одновременно и как бы извиняясь, с лицемерной неохотой побрела за барменом искупать свою вину.

Место бармена занял на время один из двух его помощников, а Вета села за стойку и заказала себе апельсиновый фрэш. Извиняющийся взгляд подруги, которую демонстративно предпочел Вете этот дурак Бард, только развеселил ее.

«И впрямь дурак, – подумала Виолетта, – неужели он действительно считает, что такой бестолковый и беспомощный жест в ее сторону может подтолкнуть к решению побыстрее выйти за него замуж. Ну дурак! Не понимает, что все наоборот. Теперь уж точно не выйдет! Даже в самом крайнем случае, даже если уж совсем ничего не получится с миллионером, даже если все рухнет и она уступит, то все равно не ему, придурку бельгийскому, недоумку из бара».

Однако в этом баре еще работать и работать. Лене – завтра, а ей-то – сегодня, уже через час, и Вета отставила в сторону недопитый сок, чтобы потом можно было с клиентом выпить больше, и попросила кофе, крепкий и без сахара.

Хотелось есть. Вообще на этой работе есть хотелось все время, но в баре хостесс не кормили, а на воле, вне бара деньги все же надо было на всякий случай экономить и по возможности откладывать. Поэтому чаще всего в пищу употреблялось традиционное «соте», по полтора доллара за порцию. Белая булка, внутри зелень и маленький кусочек сыра – вот что такое «соте», наиболее частая еда. Но бывало иногда, что в меню вносилось премиленькое разнообразие.

Один раз живший рядом с ними на том же этаже марокканец предложил поехать к его брату в марокканский ресторан, чтобы хорошенько накормить полуголодных девушек. Ему, видно, жалко их стало, соседки и вправду имели далеко не цветущий вид. Это своевременное приглашение последовало примерно через неделю после того, как Лена вновь приступила к трудовой деятельности. Она теперь вела себя смирно и дисциплинированно. Раз в два дня Бард с идиотской методичностью приказывал ей подняться в кабинет. В первый раз было бесплатно, а потом за дополнительные услуги он Лене немного, но все-таки приплачивал. У клиентов Лена по-прежнему была, что называется – не нарасхват, а скромная и не лишенная приятности работа по совместительству даже радовала. Лена жаловалась подруге на математическую точность расписания, лишенную всякой человечности, и на полное отсутствие чувств у этого самца – бармена. Ну что это такое, пришли, брюки спустил, резинку надел, ей немедленно снять только то, что внизу, и три варианта: по понедельникам на столе, по средам – на диване, по пятницам – стоя и опираясь на стол. Неизменно! Романтики – ни малейшей! Все молча, ни слова не скажет, не погладит, не улыбнется даже, паскудник! Одна механика: раз-два, раз-два… Даже не вздохнет, не застонет никогда, когда завершает акт. Финишировал, застегнул брюки, молча подождал, пока Лена оденется, пропустил вперед, запер кабинет и так же, ни слова не говоря, вернулся с ней в зал.

Ей по-прежнему было неловко из-за того, что бармен выбрал в конечном итоге именно ее для своих плотских забав. Она наивно думала, что Вета переживает от Бардовской неверности в любви. А Вета переживала совсем о другом: как бы этот Бардовский секс-регламент не кончился быстро, а длился бы как можно дольше. Она даже надеялась, что он привыкнет к Лене, к сексу с ней и оставит ее наконец в покое. Вот если бы он перепрофилировал свою страсть на Лену, вот славно было бы!

Но эти надежды были напрасны. Он с аккуратной регулярностью имел Лену, но любил Виолетту, и каждый раз вел Лену наверх специально мимо ее столика с клиентом, ловя ее взгляд, а поймав, принимал горделивый и нестерпимо дурацкий вид человека, которому внимание Виолетты (употребим здесь чудесную афористичность выражений фотомодели Даши) «глубоко параллельно». Жалкие потуги, потому что весь его вид можно было бы выразить только такими простыми и безыскусственными словами: «Вот так-то вот! На тебе! Поняла?! Вот, то-то!» И обмануть его поведение могло разве что саму Лену, что, впрочем, и получилось. Единственное, чему продолжала удивляться Лена, так это тому – что он слова не скажет, сношается так, будто водку в своем баре наливает: отмерил, налил, подвинул заказчику – все! Так бесстрастно, что прямо кошмар какой-то!

Так что марокканский ресторан внес хоть какое-то оживление не только в их привычное меню, но и в жизнь. Прогулка все-таки, хотя ничего особенного в еде и не было. Сосед-марокканец накормил отощавших хостесс своим любимым блюдом из риса с соусом и кусочками разнородного мяса – свинины и курицы. Блюдо называлось весьма экзотично для Бельгии, но вполне уютно и по-домашнему для России – «кусь-кусь». Все же наелись, спасибо соседу.

Казалось бы, чего ради такая потрясающая девушка, как Виолетта, терпит такие лишения. Ну с Леной – все понятно, но она-то что? И умница, и красавица, да еще и с колдовскими способностями, привыкшая брать от мужчин и от жизни все? – чего она-то так бедствует? Но не будем забывать о генеральном плане Виолетты, ради которого она и готова была потерпеть. Изменить свое нынешнее положение, стать вполне благополучной любовницей или даже женой какого-нибудь богатого аборигена (кроме Барда, конечно) было бы для нее раз плюнуть, но Вета желала жить по восходящей: каждый новый мужчина обязан быть выше на социальной лестнице и богаче предыдущего. Так что она твердо знала, зачем терпит, ради кого. А появлялись кандидаты всякие; уровня Гамлета, во всяком случае, возникали неоднократно. И тоже, как и марокканский ресторан, привносили свежие впечатления в довольно скучную жизнь простой хостессы. Как ни странно, длительное воздержание от половой жизни Виолетту никак не беспокоило. Она умела как будто отсечь определенную сторону бытия, которая только помешала бы ей сейчас в достижении главной цели, умела словно заморозить в себе на время то женское естество, которое выходило бы за рамки простого флирта с клиентами. Не иначе тут не обошлось без некоторых ее магических способностей, но она даже не отдавала себе в этом отчета. Она упорно фильтровала породу, выискивая среди золотого песка настоящий самородок.

К примеру, одна, достаточно крупная золотая песчинка стала методично и довольно долго за ней ухаживать примерно через два месяца после начала работы в баре. До этого все были помельче и попроще, и все, конечно, желали переступить границы взаимоотношений хостессы и клиента, и все звали кто куда: кто в ресторан, кто на прогулку в Швейцарию, и все, как правило, приглашали в гости к себе на виллу.

«Тут, понимаешь, у них у всех виллы, – злобно думала Виолетта, – в кого ни плюнь – у того вилла. Чихать я хотела на их виллы, мне бы дворец!»

И она продолжала быть очаровательно вежливой, но неприступной. Безупречно вежлива была она, придраться не к чему, свои обязанности выполняла идеально, а на все остальное, как говорится – не подписывалась.

Но появился все же клиент, которого ни один отказ из седла не выбил. Он был столь же упорен, как тот барон-извращенец, который все хотел сломать Вету, увидеть, как она напивается, и хочет, но не может, отлучиться в туалет. У этого цели были совсем другие, но очень далеко идущие.

При первом же появлении стало ясно, что пришел очень богатый и очень крутой. Богатые и крутые мужчины в западных странах не бросаются в глаза ни одеждой, ни украшениями, ни прической, а предпочитают этакую дорогую скромность. Есть, конечно, исключения, например в среде техасских миллионеров, но в целом – строгая, дорогостоящая классика. Но вышесказанное не относится к большинству наших мужчин, быстро разбогатевших предпринимателей из бывшего СССР. Тут-то сразу должно быть ясно, что пришел богатый и крутой, это – типа визитная карточка.

Поэтому, когда в бар вошел в сопровождении охраны, и сверкая бриллиантами на девяти пальцах из 10, человек ростом в полтора метра в белом джинсовом костюме с золотыми узорами даже на штанах – сразу стало ясно: это наш, это новый привет из далекой Родины. Цепким взглядом окинув ассортимент бельгийских гейш, он мгновенно выделил из них Виолетту и пригласил. По воле случая как раз в эту редкую минуту Вета была свободна. Он сразу заговорил с нею по-русски, одному ему известным способом вычислив, что она, как и он, тоже из тех краев. Свой слишком знакомый по всем анекдотам акцент он объяснил буквально с первых фраз, сам, без всяких вопросов представившись и практически рассказав свою биографию.

Словом, Вета сразу узнала и о том, что он – грузинский еврей, и о том, как он достиг большого богатства, и какими возможностями он теперь располагает. После первого же, проведенного совместно с Ветой вечера, он стал завсегдатаем этого бара. Вначале он купил час, присматривался, беседовал, потом продлил время еще на час, потом и еще. Три часа он беседовал с Ветой в свободном для нее режиме. Здешние порядки он знал, пил шампанское к ее радости вместе с нею, а когда бутылка была опустошена, заказал вторую, но сразу сказал Вете, что она может не стараться, не спешить с выпивкой и не раскручивать его на остальное. Он так и сказал: «Сюшай, нэ надо меня раскручивать, я и так крутой»; не сходя с места, подозвал бармена, и Бард не посмел не подойти, вытащил толстенный бумажник, отсчитал тысячу долларов и подал бармену со словами:

– Я оплачиваю то, что она сегодня не выпьет, понятно? Нам достаточно этого, – он показал на то, что на столе. Причем сказал все это на приличном французском языке. А потом – Вете, вновь переходя на русский: – Но вы и этого можете не пить. Как хотите. Может, кофе? – Вета благодарно кивнула, и он сказал Барду. – Два кофе принеси, дорогой.

Причем к бармену он обращался на «ты», а к Вете на «вы», поменяв их местами, сделав на время Барда – слугой, а Вету – хозяйкой положения, гостьей, равной себе. Он словно подчеркивал, что Вету уважает, а бармена – нет, его место «у параши» или, в данном конкретном случае, – за стойкой. Бард с ненавистью взглянул на свою хостессу, но убрал деньги в карман и с поклоном отошел. Более того, через пять минут сам принес кофе и орешки. Тут грузин его еще более опустил, положив на поднос 100 долларов «на чай» и небрежно качнув кистью руки так, будто отгонял муху. Вета поняла, что мстительный бармен ей этого никогда не забудет и назавтра обязательно что-нибудь сделает, чтобы ей стало противно или больно. Однако грузин пришел и на следующий день, а потом и на следующий и стал вроде как покровительствовать обретенной собеседнице. И всякий раз был не час, а больше. Бармен даже не пытался, пока во всяком случае, пакостить Вете, опасаясь, что если она грузину пожалуется, то ему самому не избежать пакостей покрупнее, например элементарного мордобоя со стороны охранников грузинского ухажера. Но про себя он, видно, думал: «Ну ничего, ведь отвалит когда-нибудь твой временный покровитель, уж я с тобой тогда посчитаюсь, будешь у меня сидр ведрами хлестать. А уж клиентов-ублюдков я тебе подберу». Но тот отваливать почему-то не собирался и действительно, похоже, по всем правилам ухаживал. И ничего более! Ничего не предлагал и никуда не звал! Приходил, оплачивал время, оплачивал впрок, с запасом, несколько бутылок шампанского и беседовал, и все на «вы». Каждый вечер с Виолеттой обходился ему примерно в 1000–1500 долларов, но его это ничуть не волновало.

«Чего же он хочет, – думала Виолетта, – ведь хочет же он чего-то. Не может же быть, чтобы просто все беседами и ограничилось».

По некоторым его вопросам Вета догадывалась, что он любопытствует непраздно, узнает, где жила в Москве, из какой она семьи и прочее. Все ему Вета, конечно же, рассказать не могла, но кое-что, окрашенное чертами порядочности и честности простой русской девушки, было можно. Она интуитивно угадывала: так надо, он хочет услышать именно это, и талантливо лепила перед ним образ скромной, временами даже застенчивой, а главное – непорочной, целомудренной Дюймовочки. Зачем ей это было надо, она сама не знала, но для нее такая игра была делом увлекательнейшим. Она обладала редким даром говорить то, что хочет услышать мужчина, и реагировать на его слова именно так, как ему хотелось бы, а уж если зайдет далеко, то вести себя в постели на удивление верно, но самое главное – индивидуально для каждой мужской особи, ибо одному нужно то, что совсем не нравится другому. Она ухитрялась безошибочно угадывать – кому что. Но здесь пока шла только игра, флирт. Игра эта довольно рискованна, она может завести несколько дальше, чем тебе надо. И что ж тут удивляться, когда развлекающему флирту, барной преамбуле наступил конец, когда грузин стал обнаруживать свои намерения более явно и нейтральные воды миновал.

Его люди проследили, где Виолетта живет, и она вдруг стала получать дорогие подарки: кольца, духи, предметы одежды и немыслимых размеров букеты цветов. От кого они посылались, угадать было нетрудно, тем более что один раз духи вместе с огромным снопом голландских тюльпанов принес его охранник. Так продолжалось целую неделю, во время которой ее поклонник в баре появляться перестал. Бард было обрадовался, но Вета, показав ему как-то одно из подаренных колец, намекнула, что влиятельный и опасный грузин имеет на нее какие-то виды и скоро появится. Она просто так сказала, чтобы Бард не хамил, но однако «виды» не заставили себя долго ждать. Артобстрел перед атакой закончился.

В конце «подарочной» недели, которой больше всех радовалась Лена, потому что часть подношений тут же передаривалась ей, – грузин появился в их комнате. Он явился в 8 часов утра, зная, что в 6 часов утра рабочая смена Виолетты закончилась. Совсем уж неожиданным для Виолетты визит не был, но она все же сделала вид, что никак не ожидала, что «какой сюрприз», что «извините, у нас не прибрано», а также – за то, что «здесь и вот так живем». Однако убожество обстановки, бедная аскетичность ее вполне отвечали образу скромной и неприхотливой Дюймовочки. Грузин удовлетворенно оглядел сирое пристанище девушки, на которую имел виды. Ведь оно подтверждало правильность его намерений и рождало уверенность в том, что ему не откажут. А вот сами «виды» его оказались для Виолетты весьма неожиданными. Типичного предложения о замужестве не поступило, а поступило такое: родить ему ребенка. Если учесть, что он, делая Вете это предложение, встал, а Вета в это время сидела, и тут обнаружилось, что сидящая она и стоящий он – примерно одного роста, то можно было предположить только одно: что грузин таким образом хочет хоть как-то уравнять положение и исправить генетическую ошибку, жертвой которой он стал. Но не просто родить, – излагал он далее свой план. – Пока она будет после родов ребенка растить, она будет получать ни много ни мало 30 тысяч долларов ежемесячно. Подождав эффекта от произнесенной суммы, но так почему-то и не дождавшись, он продолжал:

– А когда через два года ты мне ребенка отдашь (в этой фазе своего оригинального предложения он перешел на «ты», полагая, что дело в принципе уже решенное и они теперь уже практически близкие люди), – когда отдашь ровно через два года, то получишь сразу наличными 100 тысяч долларов, – и тут он еще подождал, давая Вете возможность восхититься значимостью суммы, а затем, решив, что она уже достаточно ошарашена и польщена тем, как высоко ее ценят, добавил: – И если ты соглашаешься, то еще 100 тысяч ты получаешь сейчас же и, чтобы не тянуть время – приступим.

– Делать ребенка? – серьезно спросила Виолетта.

– Ну да, – сказал грузин, – только не здесь, конечно, – он брезгливо посмотрел на неприбранную постель 1-го яруса.

На втором спала Лена, причем мертвым сном, после своих двух бутылок шампанского и бессонной ночи в баре. Грузин, делая свое оригинальное предложение, не постеснялся бы ее, если бы она даже и не спала, ибо твердо знал, что принес в этот дом счастье, отвергнуть которое могут только умственно отсталые люди.

Ему пришлось испытать настоящий шок, когда потом он догадался, что Вета над ним издевается. Она, вроде бы уже согласившись, стала прикидывать возможные технические трудности при зачатии.

– Ну прямо не знаю, – размышляла она вслух. – А вдруг у нас не получится.

– Да ты что! – сказал будущий отец. – Как это не получится, у меня все получится!

– Да подожди, не в тебе дело. Я же вон какая большая. Как ты будешь это делать, – говорила она, поднявшись и подойдя к нему вплотную, – ты покажи.

– Здесь? – изумился карликовый грузин, носивший к тому же совершенно неподходящее для него богатырское имя Автандил.

– Ну, не раздеваясь, хотя бы технически, – предложила Вета вполне серьезно, – давай ляжем. Вот сюда, – она показала на свою постель, а точнее – нары.

Автандил, ничего еще не подозревая, улегся сверху на Виолетту в костюме и постарался совместить свой толстенький животик с ее диафрагмой. После чего немного подумал и решил, что лег не совсем удачно, слишком высоко, поэтому пополз по ней вниз, как распластанный краб, быстро шевеля короткими клешнями, украшенными кольцами с бриллиантами, пока то, чем делают детей, не устроилось на одном уровне с местом рождения. Тогда он поднял голову вверх, к лицу Веты и сказал:

– Ну вот так примерно, а что?

– А целовать меня ты как будешь? – озабоченно спросила она. – В живот, что ли? Как в таком положении целоваться-то?

– Я и до груди могу дотянуться, – деловито включился он в обсуждение технологии будущего зачатия.

– Не, так не пойдет, – встала Виолетта, спихивая с себя сторонника инкубаторского метода выращивания детей. – Я без поцелуев вообще не могу, у меня без них ничего не получается.

Автандил опять ничего не понял.

– Пачиму бэз пацелуев?! – возмутился он с усилившимся акцентом. – С пацилуями! Только отдельно. Я сначала буду тибе целовать…

– Ага, а потом поползешь вниз и будешь… ну, это… да? А потом опять приползешь вверх, поцелуешь и опять вниз, так? Это же смех один, а не секс. Я, смеясь, такие вещи не делаю. Не-не, не выйдет у нас ничего!..

Тут до него наконец дошло.

– Ты над кем смеешься, стерва? – сказал он и подошел к Вете.

– А ты что, ударить меня хочешь, – презрительно отозвалась она. – Так если по лицу, тебе придется подпрыгнуть.

Лицо грузина стало бледным и страшным.

– Я тебе язык вырву, – пообещал он тихо, но веско.

– Не надо, – посерьезнела Вета. Но ее уже несло. Она смотрела когда-то старый фильм «Фанфан-тюльпан» и процитировала сейчас Жерара Филипа, добивая гордого мужчину до конца: – А ты, милый, что? Хотел улучшить породу?

И тогда он пошел к дверям, одновременно зовя свою охрану. Вета поняла, что сейчас ее будут больно наказывать. Она перехватила Автандила у самых дверей, развернула его к себе и, нагнувшись, неожиданно для него приникла к его губам долгим впечатляющим поцелуем. Он обмяк, и когда в комнату ворвались охранники, отправил их обратно тем же жестом, которым отсылал бармена.

– Не обижайся, – сказала Вета, отнимая губы от ничего уже не понимающего грузина. – Я грубо пошутила, не обижайся, – повторила она, гладя с высоты своего роста его по голове, как ребенка. – Ты же не знаешь, я просто влюблена сейчас.

– В кого? – автоматически спросил он.

– Да в бармена нашего, – нашла Вета себе отмазку. Вот когда Бард пригодился. Хоть и вранье, но как уместно. Более подходящий кандидатуры и назвать-то было нельзя. – У нас с ним уже давно. Я замуж за него выхожу, понимаешь.

– Это понимаю, – уже начал прощать грузин.

– Ну вот. И потом… Ты же из Грузии, Автандил, ты же должен понимать, что такое гордость, да? Вот и представь, что не только у тебя, но и у меня она есть. И я поэтому не могу быть такой, прости, свиноматкой, которую купили, она родила, а потом забыла ребенка за деньги! Неужели не понимаешь?

Грузин был вспыльчив, но отходчив. К тому же аргументы Веты звучали для него по-настоящему убедительно.

– Нагнись еще раз, – попросил он.

И Вета снова поцеловала его так, чтобы ему понравилось. После чего он сказал:

– Да, завидую я твоему бармену. Но, может, как-нибудь потом? – с надеждой спросил он, опираясь на то, что поцелуй, невзирая на ее любовь к другому, был вовсе не материнским.

– Не исключено, – ответила Вета с улыбкой.

И они расстались почти друзьями. А когда он уже ушел, Вета обнаружила в кармашке своего халата чек на 5 тысяч долларов. Грузин все равно оказался на высоте. А еще через неделю в их бар пришел Марио.

Саша

Это начинается незаметно, потихоньку, коварно. Человек думает, что он в полном порядке, что владеет ситуацией, что может запросто прекратить, даже смешно говорить о какой-то там зависимости. Сначала – фестиваль, карнавал, веселые вечеринки с друзьями, девушки, потом постепенно круг друзей ограничивается только теми, кто выпивает, а фестивали и вечеринки только такими, где водка и вино обязательны. Человека тянет именно в такие места, но это его даже не настораживает, он пока не замечает никакой опасности. Человек тихо сползает туда, где дела становятся менее важны, чем желание опохмелиться и вновь стать веселым и беззаботным. Но происходит это настолько нерезко, неочевидно, настолько вкрадчиво, что он отказывается даже думать о какой-то там зависимости. Словно стоит на леднике, который движется к пропасти со скоростью 10 см в час, а человек думает, что у него сколько угодно времени и сил, чтобы с этого ледника соскочить.

Вот и Саша не замечал ничего и после короткого, но содержательного вояжа в Польшу был озабочен прежде всего тем, как поскорее избавиться от дурной болезни, которой его наградила Алена во время их бурных ласк, подогреваемых все тем же алкоголем. Досаднее всего было то, что удовольствия было гораздо меньше, чем последствий. Всего две ночи провели вместе Алена с Сашей: одну в замке, вторую – в гостинице, а далее Алена приступила к своим прямым обязанностям, возложенным на нее сутенером Капитанским. Саша через три дня уехал, а она с остальными девушками осталась плодотворно трудиться на ниве элитарной проституции. Она пообещала звонить, любить и скучать. Ей повезло, что она так и не позвонила, а то Саша бы ей сказал все, что о ней думает. Ох и нагрубил бы ей Саша, ох и обложил бы… Но даже досаду сорвать было не на ком, исчезла Алена из его жизни и, по-видимому, навсегда. Хотя Капитанского следовало бы, наверное, уведомить, чтобы там, в Польше, неприятностей не было. Но Саша решил не делать этого, с несвойственным себе злорадством подумав, что пусть лучше будут неприятности. С чего это он один должен расплачиваться за выбор Капитанского и несоблюдение Аленой элементарных санитарных норм.

С себя Саша не спросил за постигшую его неприятность, хотя каждую из них очень полезно расценивать как знак для некоторой корректировки собственного поведения и даже жизни. Нет же! Обстоятельства виноваты, люди подлые, а я – белый и пушистый. Уже в этот период своей жизни Сашу больше всего злило, что во время лечения нельзя выпивать. Целых 10 дней! А потом еще делать контрольный анализ. К счастью, или все же, к несчастью, для Саши лечение прошло успешно, и через две недели можно было опять пить. И тогда, наверное, из-за долгого воздержания Саша сорвался в еще один запой. Короткие предыдущие загулы он считал случайностью. Первых три дня он праздновал с друзьями свое освобождение от антибиотиков, просыпаясь всякий раз с новой девушкой в состоянии крепкого похмелья и всякий раз запасаясь пивом на утро. Потом пива стало маловато, оно не действовало как надо, не возвращало в организм желанное веселье и легкость. И тогда в ход пошли «медведи»: белый – водка с шампанским и бурый – коньяк с тем же шампанским. А дальше, после такого вот утра с «медведями», все продолжалось в режиме нон-стоп до глубокой ночи.

Через пять дней такого режима Саша с запоздалым удивлением почувствовал, что не может остановиться. Он и не останавливался до тех пор, пока совсем не кончились деньги, те самые довольно скромные сбережения, которые были у него на счете в сбербанке. Он пил по-серьезному почти две недели. Тогда Саша попытался все же взять себя в руки и хоть что-то заработать. Но слух о том, что он пьет, быстро распространился в кругах заказчиков на эстрадные песни. Ему ведь несколько раз звонили в течение этих двух недель, звонили разные люди с выгодными предложениями написать песни для поп-звезд, звонили организаторы домашних концертов для богатых людей, обещая вознаграждение, которое свидетельствовало о большом уважении к мастеру рифм и остроумных метафор. Но Саша либо лыка совсем не вязал, либо вязал так, что лучше бы не вязал, потому что разговаривал хамски и заносчиво. Все вкратце сводилось к тривиальным сентенциям типа: «А ты кто такой? Кто ты, а кто я?! Ты деляга, паразит, который наживается на художниках. Ты – клоп, а я – художник. И ты должен понимать…»

На этом месте звонивший обычно бросал трубку и вычеркивал Сашу из памяти своего сотового телефона. Звонила даже Ирочка, сама звонила, а не ее директор. Она хотела по-прежнему не только творческого содружества, но и Сашиного мужского внимания. Но нарвалась на совсем несправедливое оскорбление.

– А не пошла бы ты на… – проорал в трубку пьяный Шурец, и до того, как она ошеломленно повесила трубку, успел еще сказать, что она певица – говно, что она – корень квадратный из Пугачевой, и что она, как женщина – загримированный крокодил, чью хищную харю не скроют ни парик, ни накладные ресницы.

Вот этого Ирочка уже простить не могла. Так, пьяный и пьяный, все бывает, проспится и извинится, но «крокодил» – это уж ни в какие ворота. Она сперва даже хотела пожаловаться Николаше, чтобы распоясавшегося щелкопера его люди поучили как следует, в смысле – как следует обращаться с дамами, но потом сообразила, что вряд ли сможет объяснить Николаше, почему ее так взволновал пьяный бред случайного знакомого. Но чтобы эта пьяная скотина получила заказ на песню – теперь уж никогда!

Таким вот образом Саша в кратчайший срок потерял и связи, и репутацию. Нарабатывается она, как известно, долго, а теряется – в момент. Оставшись совершенно без средств, а утром опохмелившись последней порцией «белого медведя», но уже не продолжая, ибо продолжать было не на что, Саша стал обзванивать знакомых. Но он решительно не помнил, кого и куда послал за отчетный период, поэтому искренне удивлялся, почему с ним никто не хочет разговаривать, а те, кто разговаривает, отвечают «нет» жестко и неприятно, и даже без обычного в таких случаях – «может быть, попозже», или что через неделю наклевывается одно дело, сценарий или что-то еще. Тяжелое уныние, подкрепляемое не менее тяжелой абстиненцией, овладело Сашей. Добавить надо было немедленно, только где и с кем?.. Рассчитывать сейчас приходилось лишь на то, что угостят. И Саша, одевшись понаряднее и кое-как побрившись, все же решил посетить ресторан Дома кино, если пустят, конечно.

Собрав последние силы, Саша соорудил на лице независимо-уверенное выражение, а в походке – расслабленную поступь завсегдатая. Костюм и галстук все же сыграли свою роль, и Сашу не остановили на служебном входе. Точнее, остановили возгласом: «Молодой человек, а вы далеко?», но он уже был на лестнице возле лифта, а лифт как раз вовремя подошел, и он успел укатить на нем на 4-й этаж, к ресторану, ну а гнаться за ним никто не захотел. Лень победила служебный долг вахтерши, да и потом, может, он какой-нибудь заслуженный артист, в лицо их всех не упомнишь, и к тому же прошел ведь мимо, как к себе домой, мало ли что, вдруг обидишь не того. Так что Саша мог теперь не опасаться, что его догонят и выставят, хотя на всякий случай еще постоял на лестничной площадке повыше входа в ресторан. Если охранник на лифте приедет или по лестнице прибежит, он тогда мог бы подняться повыше и подождать, пока тот не уйдет. Выше ресторана никто его искать не станет, все едут именно в ресторан – и законные посетители, и «зайцы», которых не корми ничем, а дай посидеть среди знаменитостей. А большинство – обычные состоятельные люди, не имеющие к кино никакого отношения. Убедившись, что никто за ним не гонится, Саша вошел в ресторан и стал осматривать зал с видом, будто кого-то потерял, будто кого-то ищет по делу. Расчет оказался верным: в зале сидело минимум десяток знакомых, к чьему столику он мог бы подойти безбоязненно и в твердой уверенности, что ему нальют.

Дело было днем, все обедали, но Саша цепким взглядом выхватывал среди знакомых тех, у кого на столе стояло искомое. Наконец его выбор пал на столик, за которым сидели вдвоем – хорошо знакомый агент по размещению самых разнообразных заказов по имени Сева Гаткин и еще более знакомый и даже друг, аранжировщик Тимур, который у себя в студии музыкально раскрасил несколько Сашиных песен.

– Садись к нам, – приветливо сказали оба.

Саша сел и настороженно посмотрел на обоих: не обхамил ли он и их во время своего алкогольного беспамятства.

– Что ты напрягся-то так? – поинтересовался продюсер Гаткин, наливая Саше водки в чистый стакан, а не в рюмку.

Гаткин никогда не позиционировал себя как простого агента, а исключительно как продюсера. Саша постарался выпить не сразу, делая вид, что водка интересует его в последнюю очередь. Продолжая лживо выискивать в зале кого-то, он так и сказал, что, мол, договорились здесь встретиться… и назвал известную фамилию действующего кинорежиссера, который регулярно ухитрялся находить деньги и снимать свое кино. Саша предварительно убедился, что названный режиссер в настоящее время в зале отсутствует, поэтому, как ему казалось, врал органично.

– А ты ему на кой? – с насмешкой посмотрел на него Сева.

– Песня ему нужна для нового фильма, – продолжал Саша по-светски рассеянно оглядывать зал, – да вот, что-то задерживается.

– Саня, кончай брехать-то, – сказал Тимур, – выпей лучше, а то вон у тебя руки трясутся.

Саша инстинктивно убрал руки под стол.

– Да что ты скрываешь-то? – засмеялся Сева. – Все и так знают, как ты погулял. Давай, давай, пей, не стесняйся. Не жди режиссера, он не придет. Нам-то не надо парить, ладно?

И он сам протянул Саше тонкий стакан, наполненный водкой, и сам наколол на вилку кусочек селедки.

– Давай, давай, сначала самое нужное, потом разговор, о’кей?

Саша перестал прикидываться, тем более что душа горела уже нестерпимо. Он только сказал:

– Что ты врешь про руки? Ничего они не трясутся!

Но руки все же слегка подрагивали, когда он проглотил полстакана и взял вилку из рук продюсера.

– А откуда все знают? – спросил он, жуя селедку. – Я же дома пил.

– А телефон, – сказал аранжировщик Тимур. – Если ты хотел, чтобы никто не узнал, надо было и телефон отключить, не отвечать. А то ведь со всеми отношения перепортил. Я тебе, между прочим, тоже звонил.

– И что? – спросил Шурец. – Я тебя тоже обложил?

– Слава богу, нет. Со мной ты только мычал.

– Не помню, – сказал Шурец.

– Еще бы, – сказал продюсер. – Но ты не расстраивайся. Жизнь наладится. Выпей еще. Кто из нас «не падал, не блевал и не ругался», – процитировал он Есенина. – Выпей!

Саша допил свой стакан и потянулся за тарталеткой с печенкой.

– Во-во, закуси, – одобрил Гаткин, – и слушай, что я тебе скажу. Твоя жизнь может наладиться прямо сегодня.

– Каким образом? – без особого интереса прошамкал Шурец набитым ртом.

– Если ты с сегодняшнего дня завяжешь и сделаешь ту работу, на которую я тебя подпишу. Завяжешь?

– Смотря какая работа, – проявил Шурец неуместную в его положении капризность.

– Да не кобенься ты, – разозлился Тимур. – Тебе сейчас любая подойдет. А тут бабки хорошие.

– Ну что за работа, выкладывайте, – сказал Саша и был вознагражден еще одним доливом водки, но теперь уже в рюмку как человеку воспитанному.

– Я тебе из-за нее и звонил, – сказал Тимур. – Мы делаем серию музыкальных номеров для Северной Кореи.

– Для кого-о? – поперхнулся Шурец.

– Для Северной Кореи, – внушительно повторил продюсер Сева Гаткин. – И ничего в этом смешного нет. Очень серьезный заказчик. Бабки – немереные! Заказ – с самого верха, сечешь? Может, даже от самого Ким Чен Ира. Все через их посольство идет.

– А я-то тут при чем, – естественно изумился Шурец, – я ведь стихи пишу. Ну сценарии иногда. Но на русском же языке!

– А тебя на корейском писать никто и не заставляет. Слушай сюда. Вот тебе технология производства, та, что лично тебя касается. – Гаткин наклонился через стол и, понизив голос, стал объяснять Саше, что ему предстоит делать, будто выдавая в данную минуту главный секрет Северной Кореи – есть ли у них ядерное оружие или нет. – Существует множество корейских песен, преимущественно о борьбе корейского народа… И о вожде, – зачем-то оглянувшись, добавил Гаткин.

– О каком вожде? – оторопев от сообщаемой тайны, тоже шепотом спросил Шурец.

– О каком, о каком! Дурак, что ли? У них один вождь, Ким Ир Сен. А теперь его сын, понял?

– Ким Чен Ир? – уточнил поэт.

– Да тихо ты… Конечно. Ты слушай лучше внимательно. Тебе дается краткое содержание песни, буквально две-три строки. А нужно на тему уже существующей корейской песни сварганить симфоническое произведение, скажем, сюиту. Но сюита длится минимум полчаса и, как ты догадываешься, без слов.

– Тогда на кой им русский поэт? – перебил инструктаж Саша не без шовинистического пафоса.

– Русский поэт должен сейчас заткнуться и не перебивать, – зловеще прошипел Сева, – не перебивать, если хочет заработать. Русский поэт, – добавил Сева в голос немного сарказма, – должен послушать когда-нибудь скромного еврейского предпринимателя.

– Я слушаю, – усмирил Саша национальную гордость.

– Во-во! Повторяю: сюита идет полчаса, а у тебя всего две-три строки перевода. И ты должен развернуть содержание песни на полчаса. В красивом лирико-патриотическом духе. Не стихами, подчеркиваю, а в прозе. Ты пишешь прозаическое, но очень красивое либретто, понимаешь? Не только для их публики, но в первую очередь – для дирижера и для музыкантов оркестра, чтобы они знали, в каком характере или настроении исполнять ту или иную часть. А для публики – чтобы они проникались настроением. Настроением, которое талантливо опишет русский поэт для простых корейских тружеников. Понял теперь наконец?

– Теперь понял, – подтвердил поэт, не переставая удивляться необычности заказа. По заказу он писал, конечно, и неоднократно, но чтобы вот этакое…

– Подожди, а почему я? – вновь выразил Шурец недоумение, не лишенное, впрочем, логики. – Ведь такое может написать любой, – тут он постеснялся сказать «русский поэт» и поэтому скромно произнес: – Литератор.

– Потому что мы к тебе неравнодушны, – ответил Гаткин и пояснил с несвойственным ему благородством, – потому что ты – наш друг. А друзьям надо помогать, особенно когда от них отвернулось общество.

– Спасибо, – поблагодарил Шурец и сделал вид, что растроган.

Гаткину это было бы приятно.

– То-то, – удовлетворенно сказал Сева, – продолжим. Делать из корейской песни сюиту или даже симфонию будет он, – Сева ткнул пальцем в Тимура. Тимур, улыбаясь, церемонно поклонился. – Он будет оформлять их музыку. Кстати, у них там оркестр 100 человек, и все играют так, что музыканты Карояна или там Гергиева отдыхают.

– Правда? – позволил себе Шурец недоверие.

– Правда, – вступил в разговор Тимур, – у них потому что дисциплина. Они пока до совершенства свою партию не доведут, не успокаиваются.

– Но это не все, – сказал Гаткин, – кроме того, надо будет писать либретто и для других, непесенных произведений.

– Для каких таких других? – обеспокоился Саша.

– Ну для танцевального номера, например, и даже для целого балета. Да не волнуйся ты, не напряжешься особенно. Содержание балета в прозе для настроения. Скажу тебе честно, мы к тебе обращаемся не только потому, что ты друг, а еще потому, что ты – лирик. У тебя получится про балет так рассказать, что корейцы всплакнут. Работа непыльная. И, между прочим, по 500 баксов за каждую песню-сюиту и по штуке за балет. И это только тебе! – добавил он весомо. – Нам с Тимкой отдельно. Тебе такое бабло и не снилось никогда, я правильно мыслю?

– И по 300 за танец, – подмигнул Тимур, – давай еще накатим.

Они выпили и вновь наполнили рюмки.

– Например, у них балет есть, – жуя огурчик, продолжал просвещать Сева поэта в вопросах северокорейской культуры. – Балет называется «Море крови». Про их войну, конечно, с капиталистическими троглодитами.

– С кем именно? – проявил Саша чисто академический интерес.

– А хер их знает, – честно ответил уже опьяневший Гаткин, – я не вникал и историю их не изучал. Мне главное – сколько бабла. То ли с американцами, то ли с южными соседями, то ли еще с кем. Да это и неважно, понимаешь? Ты, главное, напиши красиво, сделай из трех строчек поэму в прозе, ясно? И сразу бабки в карман.

– С песнями не очень понимаю, – сказал Саша, – как из трех строчек…

– А чего тут понимать, – засмеялся Тимур, – помнишь, когда-то крутили на радио, – и он вкрадчиво, теплым и ласковым голосом воображаемого диктора объявил: – А сейчас послушайте удэгейскую народную песню «У-ду-ду». Краткое содержание песни: «Пойдем со мной в камыши», – предлагает парень девушке. – «У-ду-ду», – отвечает девушка. – Ответ девушки Тимур исполнил кокетливо и с согласием «пойти в камыши», затем, когда все отсмеялись, сказал: – Ну вот, тут две строчки, даже одна. А ты пишешь, допустим, как девушка шла по берегу реки, как любовалась ею, как вообще красивы просторы родины, которой руководит такой замечательный человек, как Ким Чен Ир. Но сердце девушки жаждет любви, пишешь ты дальше, и она мечтает родить ребенка от любимого человека, и лучше мальчика, потому что Родине нужны солдаты, чтобы защищать ее. А ей навстречу идет простой корейский парень, тоже солдат, который любит Родину всей душой, но хочет полюбить кого-то еще. И тут они встречаются. Крещендо! Глаза в глаза. Рука в руке. Любовная тема. Но в другой, незанятой руке у каждого из них – карманная книга каждого жителя этой прекрасной страны – идеи чучхе обожаемого полководца Ким Ир Сена. Чего тут сложного, не понимаю.

– Да, действительно, – облегченно уже смеялся Саша.

– Ну вот, а ты боялся, – Гаткин снова наполнил рюмки. – Если бы тебя не нашли, если бы ты сегодня сам не нашелся, мне бы пришлось срочно искать кого-то другого. Первую порцию произведений нужно сдать в конце недели. Музыку Тима уже потихоньку пишет. Настроение музыки и текста должно быть общим, так что надо координировать ваши усилия. Ну так как? Берешься? Если берешься, аванс сейчас же.

– Сейчас? Здесь? – Саша посветлел.

– Не спеши радоваться, – успокоил продюсер, – при одном условии: ты завязываешь. И с завтрашнего дня не пьешь ничего, пока мы с этим делом не покончим. Давай, думай, ты в силах?

– Да о чем речь? – заторопился Шурец. – Я и сегодня могу начать писать.

– Сегодня не надо. Ты уже хорош. И я тоже. Но вот завтра… И пойми, дело серьезное. Если ты меня своей пьянкой подставишь, тебя никто не спасет, я позабочусь. Да никто и спасать-то тебя не захочет. Ты понял меня?

– Да, вполне, – сказал загнанный своей жизнью в угол Шурец и отвел глаза, понимая всю справедливость угрозы и заранее боясь, что не выдержит и сорвется.

– Да не станет он нас кидать, верно, Саш? – вступился за друга аранжировщик Тимур. – Он же понимает, что ему сейчас друганы руку помощи протянули, ведь так, Саш? – Саша кивнул. – Ну вот. Что ж у него, по-твоему, совсем совести нет, – обратился он к продюсеру. – Что ты его пугаешь-то?

– Я не пугаю, – ответил ему Гаткин, – а предупреждаю. Потому что выхода другого у меня не будет. И у него не будет, как только возьмет аванс. Ты берешь? – обратился он уже к Саше.

– Беру, – сказал Саша, потому что у него действительно не было другого выхода. Не только после аванса, но и до него, даже сосисок купить было не на что.

– Ну и отлично, – достал Гаткин бумажник. – 500 баксов я тебе вручаю сейчас. – Потом он нагнулся к своему кейсу, достал оттуда лист бумаги и ручку и сказал: – И расписочку мне напиши. Паспорт есть?

– Нету, – сказал Саша, – но я паспортные данные все наизусть знаю.

– Ну и ладненько. Вот и пиши. Я такой-то, фамилия, имя, отчество, паспорт №, серия, где прописан и т. д. Получил от Гаткина Всеволода Ефимовича 500 долларов США. Прописью пиши, а цифру в скобках. Так. И мои паспортные данные, вот – перепиши, – он протянул Саше свой паспорт. – В счет будущей работы по написанию текстов. Каких – не надо, это роли не играет. Подпись, число. Все, отлично, – закончил Гаткин формальности, забрав у Саши бумагу и вручив деньги. – А вообще, – довольно улыбнулся он, – я в тебя верю. Ну, за успех нашего совместного предприятия!

Вот так Саша ушел из Дома кино при деньгах, вновь изрядно поддатый, но с бьющейся тем не менее мыслишкой в уголке сознания, что ему сейчас придется выполнять за деньги самую странную халтуру в своей жизни, которую требуется сделать не халтурой, а убедительным творческим актом. Перед уходом он получил от Гаткина три первых подстрочника песен и черновик либретто одного балетного номера, который надо было превратить в чистовик, в честный литературный шедевр. Работу нужно было сдать через три дня.

После Дома кино он добросовестно хотел больше не добавлять, но ослабленная воля не выдержала натиска тела, потребовавшего к вечеру новой дозы. Первые 100 долларов были разменяны и потрачены в ближайшем магазине. Бутылка виски «Грант» была куплена и ополовинена дома. Но ответственность Шурец ощущал. И утром, отпив из бутылки грамм 150 и более себе не позволив, он сел за работу. Он быстро обнаружил, что главной задачей при написании текстов было сдержать смех и сохранить серьезность и значительность стиля корейских произведений. Особенно трудно было описывать содержание танца под названием «Передовые работницы отдаются производству». Там было указано, что танец должен исполняться на стадионе и участвуют в нем полторы тысячи человек. Они в несовершенном подстрочнике отдавались производству так, как в самом радужном сне не снилось ни одному северокорейскому мужчине. Превратить это страстное совокупление с производством в серьезное и пронизанное духом патриотизма действие – было задачей тяжелой, и смешливый Саша никак не мог настроиться на необходимую волну. Что ни строчка, то у него получалась пародия. Читать это знакомым он без смеха не рискнул бы.

Но все-таки получилось. Конечный вариант, с каким-то даже лирическим оттенком ему самому понравился, а уж корейский худсовет он должен был устроить абсолютно, без вопросов. Дальше пошло поживее. Мозг Саши уже был подготовлен к песням «Мой тяжелый пулемет», «Где вы, дорогой полководец» и, наконец, «Полководец мчится на белом коне», в которых воспевался, конечно, Ким Ир Сен. Зимняя дорога, долог и труден путь. Воины все идут и идут. Они устали. Но мысль о родном доме придает им силы. И не об их личном родном доме, как мог бы подумать кто-то, а о доме дорогого полководца, о доме, где Ким Ир Сен родился и вырос, вот о каком доме мысль греет их стойкие сердца.

Короче, Саша закончил уже к вечеру эту смешную работенку, которая являлась скорее своеобразным тестом на преодоление и подавление собственного чувства юмора. И впереди осталось, таким образом, два дня оплаченного отдыха. Можно было и погулять.

Виолетта

Марио явился очень вовремя, так как Бард, пользуясь отсутствием грузина, решил, что у него развязаны руки для следующей атаки на Виолетту. Грузин не появлялся уже давно, и намеки Виолетты на то, что она поддерживает с ним связь и он по-прежнему ей покровительствует, на Барда больше не действовали. Его неповоротливый, одичалый, но подозрительный ум подсказывал, что Виолетта попросту врет, чтобы он на нее особенно не давил. Бард по определению был пещерным троглодитом, остановить которого могла бы только реальная опасность, но и он догадался, что первый русский покровитель Виолетты, якобы предложивший ей другую работу, был фигурой мифической, а второй, грузинский – уже не «крыша», а значит, можно теперь прессовать ее жестко. Его образ, и без того не слишком тщательно отлакированный культурой и хорошими манерами, окончательно обрел свою первозданную сущность. Тончайший слой интеллигентности на глазах трескался, облупливался и опадал с Барда, желавшего унизить Вету во что бы то ни стало. Он хотел, а она не уступала. И точка. Несмотря на физическое удовлетворение со стороны Лены и любых других хостесс, готовых по первому зову пройти с ним в кабинет, вечно голодный инстинкт Барда был направлен только на осажденную, но до сих пор неприступную крепость.

И следующим осадным орудием, тараном, способным пробить ненавистные ворота этой крепости, был выбран стриптиз. Лена и другие девушки уже давно за дополнительную плату исполняли здесь топлес, но Вету до сей поры он не трогал. И вот в один прекрасный день злобный бармен подошел к ней и потребовал, чтобы она с завтрашнего же дня включилась в этот вид своеобычных услуг для клиентуры.

– Ну конечно, – понимающе и сочувственно глянула на него Виолетта, – не иметь, то хотя бы посмотреть, да?

– Ты меня лучше не подъебывай, – сказал Бард (как он сказал это по-французски, автор не знает, а в русских словарях равноценного по силе синонима не нашлось), – не надо со мной так разговаривать. Если ты откажешься, – выгоню с работы. Клиенты хотят тебя видеть, они требуют, понятно? – приврал он для обоснования своего нового условия. – Так что будешь работать стриптиз, топлес. А если нужен хороший, очень хороший гонорар, то в конце номера снимешь все.

– Ну я как-нибудь и без очень хорошего проживу, – Вета сразу отсекла саму возможность полного стриптиза, мысленно прикидывая, что сейчас, видимо, все-таки придется частично уступить новому требованию бармена.

– А тебя что, это очень огорчает? – воинственно спросил Бард. – Каждая профессиональная хостесса, – продолжил он нравоучительно, – должна уметь завлекать. Всем, чем может. В том числе и недоступным для клиента телом. Разжигать надо клиента. Поэтому каждая девушка, которая тут работает, обязана любить обнажаться, ясно?

«Обязана любить обнажаться», – этот несравненный афоризм Бард выдал вполне серьезно и добавил:

– И надо любить свою работу. И быть благодарной за то, что тебе ее дают. Вот так, – и он отошел от Веты в полной уверенности, что она ни за что не согласится, и тогда ей ничего не останется, кроме двух вариантов: либо выйти за него замуж, либо опять же выйти, но на улицу, что называется, с вещами.

Но судьба Вете улыбнулась и на этот раз. Потому что тем же вечером пришел Марио. Вета не думала, что в случае отказа Бард выгонит ее окончательно, уж слишком большую прибыль приносила она заведению, но как далеко может зайти упрямство хозяина, она знать не могла, и это ее беспокоило. Поэтому появление человека, которого она давно ждала, человека, который сыграет очень важную роль в ее жизни, оказалось весьма кстати. Очень вовремя появился Марио, в необходимое время и там, где надо. Кому надо было? Ему или Виолетте? Она-то мгновенно угадала, что в этот раз пришел именно тот, кого она так долго ждала, и поэтому попросила у Барда отсрочки «топлеса» на неделю. «Потом обязательно буду исполнять», – пообещала она. – «Не будет, – подумал Бард злорадно, – замуж попросится.

Марио зашел в бар и… увидел Виолетту. Обычно он ходил в соседний бар, а тут почему-то решил зайти в этот. Что-то потянуло. И увидел на свою голову. И она увидела его. Посмотрела на него чуть внимательнее, чем того требовали обязанности хостессы. И улыбнулась. И его пронзило!.. Существование любви с первого взгляда, этот заплесневелый трюизм в миллиардный раз был подтвержден тем, как Марио отреагировал на Виолетту. Многие в нее, в любовь такую, верить отказываются с упрямством, которое можно назвать только тупым. Первый взгляд пугающе часто бывает самым верным. «Пугающе», – лишь потому, что ведет многих людей к самым тяжелым последствиям. Потом, когда любовь уже стряслась, когда ее первый приступ уже позади. Но при первом взгляде это в расчет не идет, да и куда там какому-то низкому расчету, когда так пробрало! «Сердце замерло», «в горле пересохло», «все в нем затрепетало», «ее улыбка пригвоздила его к месту», «в ее глазах он прочел приговор»… – все эти славные и привычные, как старые домашние тапки, литературные штампы – лишь малая часть того, что почувствовал Марио, увидев нашу восхитительную ведьму.

Можно, вероятно, сравнить нашу героиню с героином, который оказывает действие аналогичное: сначала берет в плен, потом разрушает. В случае с Марио чрезвычайно хочется обозвать то, что его посетило, погрубее. Вот на выбор ряд слов, характеризующих его состояние: «втрескаться, втюриться, прикипеть, врезаться, врюхаться по самые уши» и, наконец, наиболее верное, применительно к особенным свойствам нашей героини, – «присохнуть».

И вот присохший в одночасье Марио стал захаживать часто. Он даже не покупал ее время, не заказывал ее сразу, как тот грузин, который шел к цели слишком прямо. Марио стеснялся. Он провел несколько вечеров с другими хостессами, рассеянно поддерживая с ними постоянно угасающую беседу. Но его интерес был в другом месте, он был направлен все время к другому столику, за которым сидела Вета с очередным клиентом. Каждый раз Марио садился так, чтобы видеть ее лицо, и все смотрел, смотрел на нее умильно и жалобно. Когда Вета, улучив секунду, так, чтобы не заметил клиент, ловила на себе его взгляд, он его смущенно отводил. Его застенчивость нравилась Виолетте, а что он ею любуется – нравилось еще больше. Марио тратил на других большие деньги, а пригласить ее все не решался.

Наконец, когда однажды он пришел пораньше, а Вета была еще не занята и сидела за стойкой бара, она сама и сделала первый шаг. Да, собственно, и шага не нужно было делать. Она обернулась к вошедшему Марио, и он с радостью увидел, что она узнала его, как старого знакомого, чуть наклонила голову, как бы здороваясь с ним, и (о боже!) опять улыбнулась. И не кому-то, а персонально ему! Но как!!! Мама родная! Эта улыбка приглашала его к действию. Она призывала его быть смелее. И он решился. На сей раз он купил ее время, совершил то, чего давно хотел. И они хорошо, очень хорошо, тепло, сердечно поговорили. Выяснилось, что Марио – генеральный представитель японской фирмы «Пионер» в Европе, то есть фирмы, производящей чуть ли не самую дорогую и престижную во всем мире теле-, радио– и аудиотехнику. Он с самого начала рассказал ей и кто он, и чем занимается; он хотел заинтересовать, потому что внешне не представлял собой ничего особенного. Так он и сказал, на что Вета возразила, что находит его обаятельным и симпатичным. А это, в свою очередь, расположило его к дальнейшим откровениям. Он поведал ей, что у него есть семья, жена и дети (в этом месте Вета немного огорчилась, но с другой стороны – что за проблема? Ну разведется в конце концов) и что он, наверное, намного старше ее. Вета спросила шутливо – на сколько намного? Смущаясь, Марио озвучил цифру своего возраста. И не приврал, потому что оказалось – чуть больше чем вдвое. Потом заскучал и опустил глаза, ожидая, как Вета отзовется на его честность, вернее, не ожидая ничего хорошего. Ошибся. Вета, немного потомив его, совсем немного, секунд 10, сказала:

– А кому и когда это мешало? Вас это что, напрягает? – спросила она.

– Ну в какой-то мере, – по-прежнему стыдясь своего возраста, слабо улыбнулся он.

– А меня абсолютно не напрягает, – Вета пожала плечами. – Мне лично всегда нравились только мужчины старше меня.

Лицо Марио осветило радостью возможной взаимности.

– И вообще, – продолжала Вета, – какое это имеет значение. Важно, не кто старше или младше, а кто привлекательнее и интереснее.

Столь зрелая сентенция в устах молодой особы, к которой Марио, как уже было сказано выше, успел присохнуть, еще более взбодрила его.

Вот так и получилось, что он стал ходить к Вете на работу часто, минимум три раза в неделю. И приятное удачно совмещалось с полезным, потому что он мало того что очевидно ухаживал, но и тратил уйму денег из-за нее. Вел себя в баре точно так же, как тот первый серьезный грузинский ухажер Автандил. Он и время покупал с запасом, и заказывал много, а выпивали мало, а иногда и совсем не выпивали. Да что там грузинский претендент, что там даже Гамлет с его криминальным богатством! Все это мелочь была по сравнению с генеральным менеджером фирмы «Пионер», приходившим к ней в бар с цветами, что было у них не принято, и чем он очень раздражал бармена Барда, у которого и с Ветиным стриптизом случился очередной облом. Все предшественники, бандиты и полубандиты – просто шваль по сравнению с настоящим, законным миллионером-европейцем, который садился за столик и два-три часа с робким вожделением оглаживал взглядом ее лицо, плечи и грудь. Вета чувствовала, что ее час пробил, что ее долгожданный фарт пришел, и не просто пришел, а приполз на коленях и с цветами. Удачу надо было закрепить, и прежде всего развитием их начавшихся отношений в красивый роман. Отношения следовало наполнить романтизмом, давно забытым в европейских деловых кругах. И тут надо было только освежить в памяти Севастополь, поэта Сашу Велихова, лавочку, пароход, стихи, прощание, и все пойдет само, главное – нигде не переиграть.

«И ведь все это было так недавно, – подумала Вета, планируя свое дальнейшее поведение, – а кажется, что с тех пор полжизни прожито. Ах Саша, милый Саша, – улыбнулась прошлому Виолетта, – как давно это было… И как красиво. Где он теперь, что делает, забыл ли меня совсем или помнит еще? Ну как же! – усмехнулась она про себя. – Такое разве забудешь! Любил ведь… А может, и сейчас… Интересно, стихи про меня написал какие-нибудь?.. «Как часто мы случайность счастья не ставим в грош», – вспомнила она, – как там еще?.. «Вы мне явились в одночасье, как летний дождь». И вправду, явилась, как летний дождь, как случайное облако, и прошла так же быстро, как тот дождь.

– Только и успела, что замочить, – уже вслух рассмеялась она без тени сожаления о совершенном, – и второй раз, в аэропорту. И тоже – только замочить, – смеялась наедине с собой Виолетта, не подозревая даже, насколько близко слово «замочить» (в его сегодняшнем, непервородном смысле) отвечало сейчас истине.

Саша

Он очнулся, привязанный к кровати. Чужой кровати, незнакомой. Посмотрев вправо и влево, он обнаружил, что находится в какой-то большой комнате, в темноте, и на соседних кроватях спят люди. Растопыренные ноги и руки его были привязаны к спинкам кровати, а лежал он на спине. Он проснулся оттого, что ему приснилась большая красная корова на зеленом песке. Что это был песок, а не трава, он знал точно. Во сне он удивлялся корове такого цвета, но зеленый песок его почему-то не смущал. Несмотря на странную расцветку коровы, необходимо было во сне ее подоить, потому что зверски хотелось пить. Он только не знал – во что подоить: ртом не получится, а никакой посуды вокруг, в зеленой пустыне, в которой он находился, изнемогая от жажды, не было. К тому же было еще одно препятствие: к корове подползал огромный толстый питон тоже странного голубого цвета. Питон полз с той же целью, напиться. Это стало ясно, когда он заполз на коровью спину, свесил свою голубую башку к коровьему вымени и стал сосать. Молоко белого, однако, цвета стало проливаться мимо его мерзкой пасти и литься на песок с характерным журчащим звуком. Вот этот фрагмент сна и спровоцировал внезапный приступ энуреза, которым Саша до сих пор не страдал, и он проснулся именно от него, в луже собственной мочи. Он стал вначале тихо, потом все громче, так как никто не отзывался, – звать на помощь.

– Сестра, сестра, – звал он, уже точно зная, что он не в вытрезвителе, а в наркологической больнице, в которую попал уже в третий раз.

Стены палаты и ее скромное убранство были ему знакомы. Это был блок интенсивной терапии, куда доставляли особенно тяжелых алкашей, которые сами никак не могли выйти из запоя. Первый раз сюда привезли его друзья, затем он сам обзавелся друзьями среди врачей-наркологов. У него был тут своего рода блат. Без согласия пациента класть сюда не положено, и Саша, зная этот закон, соглашался заранее, когда был еще вменяем. Он оставил родителям заявление, в котором содержалась просьба в случае запоя – отправить его именно сюда.

– Сестра, сестра, – все громче звал Саша, но никто не шел. Ночь была, все, видно, спали. – Да придите же кто-нибудь! – заорал он, дергая привязанными руками и ногами.

Сосед справа сел на кровати с естественными словами:

– …Твою мать, что ж ты так орешь-то?

– Развяжите меня! – закричал Саша.

– Заткнись, – сказал сосед. – Кто тя щас развяжет-то, спи давай.

– Да не могу я, – пожаловался Саша, – я в луже.

– Что, обоссался? – ласково спросил сосед. – Ну это мы поправим. Щас санитара позову.

Когда сосед привел заспанного санитара, Саша попросил развязать его, чтобы сходить в туалет.

– Дык ты уже все сделал, – ответил санитар, – сейчас тебе клееночку поменяю и будешь дальше спать. А развязывать тебя не положено, доктор до утра не велел.

– Почему? – простонал Шурец.

– Дык потому, что горячка у тебя была. Белая. По-ихнему – делирий называется, – объяснял санитар, меняя клеенку под ним.

Штанов больничных на Саше не было, он лежал абсолютно голый, и их на нем менять не пришлось. Да и как их менять с привязанными ногами.

– Ты жопу-то приподыми, – говорил пожилой медработник, судя по лицу, тоже небось с богатым алкогольным прошлым, – а то клеенка не пролазит. Во-о-от так. Молодец. И спи сейчас спокойно до утра. А утром доктор придет, тады и развяжем. А еще раз обоссысся, дык я опять поменяю.

Он погладил Сашу по голове и вышел.

Саша привык спать на правом боку, но повернуться удобно с привязанными руками и ногами было никак невозможно. Позиция предлагалась всего лишь одна – на спине, и Саша делал попытки забыться, не особенно рассчитывая на успех. Вскоре он эти попытки забросил. Оставалось – только думать, вспоминать, организовать мысли хоть в какой-то порядок, иначе – сумасшествие, паника, самоуничтожение в кромешной тьме палаты с глазами, устремленными в потолок и ищущими на нем хоть что-нибудь определенное, за что можно зацепиться. Плюс острое и страшное осознание того, что произошло. Как там сказал санитар – делирий? Это по-научному, на языке наркологов. Нежное название, что-то древнеримское напоминает: Лукреций, Полибий, а к ним – делирий… или некоторые элементы таблицы Менделеева тоже – стронций, ванадий и опять же – делирий. Или из области поэзии, – беспорядочно крутились мысли в воспаленном мозгу поэта Саши, – амфибрахий, а новый стихотворный размер – делирий должен быть без размера, без такта… Делирий, блин! Слишком красивое имя для простой белой горячки. А в народе даже умильно – «белочка» и все тут. Страшно Саше было не только потому, что страх – неизменный попутчик абстиненции (для непродвинутых в данной области людей поясним, что абстиненция – это состояние после запоя или даже тяжелой одноразовой пьянки), а потому страшно, что «белочка» случилась с ним в первый раз, раньше ничего подобного не было. Он слышал множество историй, связанных с белой горячкой, и даже анекдотов, которые рассказывались собутыльниками-собеседниками легко и со смехом. Истории и анекдоты были про других, далеких, и каждый относился к теме легко, потому что внутренне был убежден, что с ним самим никогда ничего подобного не будет, что он никогда до этого не дойдет. «Не моя проблема, – думал каждый, – это все касается несчастных алкашей, других каких-то, не моего круга, можно на тему белой горячки и пошутить, а что?»

Сколько раз Саша слышал и сам наблюдал процесс падения у знакомых молодых артистов, трудно сосчитать даже. И все по одной схеме: только что сыграна хорошая, заметная роль в кино или отшумела в Москве театральная премьера с этим артистом в главной роли. Фанатками исписан весь подъезд, телефон трезвонит не умолкая, а когда он поднимает трубку, в телефон молчат и только страстно дышат. Девочки группами стоят у служебного входа в его театр, и у каждой на груди на цепочке или веревочке его фотография в пластиковой обертке. Артист – бедовый парень в расцвете сил, и доминирующие черты его характера сейчас – дерзость, самолюбие, которое он ошибочно принимает за гордость, и еще столь же ложное ощущение своей неотразимости. «Все женщины мира – мои, убежден он в этот период, а те, что не были, значит, будут!» И вообще кажется, что все еще впереди и все возможно. Еще одно ложное ощущение, потому что уже 30. А праздник все продолжается вместе с друзьями и выпивкой, которая все чаще и чаще. Все так весело и так легко дается! Без усилий и как бы само собой. Шансов – навалом, предложений – прорва, и все хочется отпраздновать, отметить. А потом 40… Но все еще впереди, черт возьми! И вдруг бац! И выясняется, что все, в смысле все лучшее, уже позади, а перспективы весьма туманны. А-а! Плевать! И праздник продолжается. Остановиться уже трудно, а «белочка» рядом, она терпеливо ждет, дожидаясь своего часа, она не спешит никуда, она знает: рано или поздно клиент – ее!

Так и у Саши, хочешь не хочешь, надо признаваться себе, что влился в армию алкашей, которая, казалось, находится на другой планете или по крайней мере на другом континенте. И красная корова на зеленом песке в его сне – не что иное, как производное все той же белой горячки, к которой он шел, шел и пришел. Горький, но вполне конкретный вывод, как ни странно, успокоил Сашу, и он снова задремал.

Сон, снившийся ему теперь, тоже был не подарок. Его окружали веселые, смеющиеся, но какие-то очень странные люди, со странными лицами и странно одетые – кто в котелке, кто в цилиндре и кроссовках, в ветхом почему-то фраке и в грязной белой рубашке, все подробности и детали Саше четко виделись. Кто-то был совсем без зубов, еще была женщина в белом платье с кружевами и розовых чулках с грубо намалеванным лицом… У всех в руках были зонтики. Пестрая толпа этих людей, как на Венецианском карнавале, вовлекала Сашу в какой-то ей одной ведомый хоровод; они теснили его, подталкивали к центру, смыкались вокруг, а потом, продолжая смеяться, начинали пребольно тыкать в него зонтиками. От них нельзя было убежать, они вновь и вновь настигали его и кололи острыми концами своих зонтиков. Все вместе: и эти люди, их одежды, зонтики – было так гадко, что Саша неимоверным усилием воли заставил себя проснуться. Он полежал несколько минут с остекленевшим от ужаса глазами на взмокшем лице, потом, чтобы как-то вытереть лицо, потер его о подушку с одной и с другой стороны и вновь забылся. И опять, будто не было перерыва, будто не было фазы бодрствования, оказался посреди этой карнавальной толпы, тычущей в него зонтиками. Причем они сначала делали вид, что страшно симпатизируют Саше, некоторые женщины откровенно и приглашающе кокетничали с ним, но Саша уже твердо знал в этом сне, что все равно они начнут рано или поздно больно колоть его своими черными зонтиками.

Измученный Саша проснулся утром весь мокрый от пота после трех– или четырехкратного повторения ночного кошмара. А потом был утренний обход, и его наконец развязали. Давний знакомец доктор и завотделением Алексей Иванович, а для него просто Леша, присел на край кровати и спросил с плохо скрытым ехидством:

– Как спалось?

– Ты же сам знаешь, – ответил Саша.

– Ну ладно. Больше буянить не будешь. Из делирия мы тебя вытащили. На этот раз… Развязывай его, – обратился он к санитару.

Саша потер затекшие руки и сел на кровати.

– Что значит, на этот раз? – встревоженно спросил он врача Лешу.

– А то значит, что три дня ты был в белой горячке, – строго ответил Леша. – А если бы не пришел в себя через пять дней, умер бы, понял? Летальный исход тебе грозил, вот так-то.

– Летальный, значит, – автоматически повторил Шурец.

– Старик, послушай меня внимательно, – очень серьезно и тихо сказал Леша. – Это был последний звонок. Ну, может, не самый последний, но очень слышный. Дальше пойдут необратимые изменения в твоем мозгу, и под тем, что смогу вернуть тебя к нормальной жизни, я не подписываюсь. Короче, либо меняешь отношение к жизни, которую ты просераешь, либо я умываю руки. Сюда я тебя больше не приму, учти. На хрен мне тут еще один покойник, тем более близкий товарищ. Все, разговор на эту тему закончен. У тебя, как всегда, будет свободный вход и выход из больницы. Лежать тут тебе еще две недели, но гулять вокруг, на улицу, на рынок, можешь в любое время. Отлучаться больше, чем на час, запрещаю, иначе выпишу без лечения немедленно. Ночевать, естественно, только здесь. Все, старик, ты сам все понимаешь, я тебя за придурка никогда не держал. Еще пару дней, особенно ночами, будет плоховато, но потом ты почувствуешь себя здоровым и даже способным выпить. И вот этого тебе при прогулках на улицу не дай бог! Тогда, считай, мы с тобой незнакомы. А так я буду тебя лечить и навещать каждый день, договорились? Думай, старик, думай, пока есть время, – и с этими словами врач похлопал Сашу по руке и пошел к другим пациентам.

Льготы, предоставляемые Саше, были исключительными. Никому не разрешалось выходить отсюда, только единицам, самым дисциплинированным и внушавшим доверие в том, что они уже не сорвутся, что они действительно хотят изменить жизнь и воспитать в себе стойкое отвращение к алкоголю. Все двери в блоке интенсивной терапии запирались намертво ключами, похожими на ключи проводников в поездах дальнего следования. Больничный режим был по строгости таким же, как и в психиатрических клиниках.

«Хотя бы так, – думал Саша, – все же лучше, чем две недели задыхаться в палате. И потом, что он меня пугает. Ну, «белочка», с кем не бывает? Но не значит же это, что уже все, что мне завязывать надо на всю жизнь. Понемножку-то можно? Пивка там или сухого? Необязательно же, что будет запой от этого? Может, проскочит, если себя контролировать».

Саша не хотел или еще не готов был завязывать окончательно, его страшила сама мысль о том, что от чего-то придется отказываться навсегда. Ну как же, а в компаниях? Как это можно, вести себя не как все? Он не понимал еще в те дни, что в том, «как все», нет ничего хорошего и тем более выдающегося, что самое хорошее и выдающееся получается только у людей, которые не «как все», и именно тогда, когда они думают и делают не как все, а по-своему.

Намек на свое непонимание он получил в следующую же ночь. Опять был сон, но сон особенный. Если совсем просто объяснить, ему был показан рай и ад. Каждый представляет это по-своему, раскаленная сковорода в аду, на которой жарят грешников, мало у кого вызывает доверие, может быть, рай или ад совсем не то, что мы себе представляем, но Саша расценил показанный ему сон именно так и никак иначе. Это был рельефный, почти осязаемый цветной сон, как кинофильм. И когда в разделе «ад» трепещущий от страха Шурец со страшным напряжением заставлял себя проснуться, потому что невыносимо было спать и смотреть дальше; когда садился на постели и изо всех сил таращился в темноту, стараясь не заснуть вновь; и когда все равно его вырубало через несколько минут, ему показывали тот же сон (как и предыдущий – с зонтиками) и точно с того места, где он заставил себя проснуться.

Его ад представлял собою какую-то гнусную оранжерею, в которой было множество зеленых растений. Джунгли, непроходимая чаща, а в ней ползали змеи, куда более страшные, чем тот мультяшный питон из первого сна. Персонажами ада змеи были, наверное, потому, что для Саши они были самыми жуткими существами на земле, хуже акул и крокодилов. Это только ведущий зоологических телепередач Дроздов может, ласково поглаживая какое-нибудь пресмыкающееся или даже вешая его себе на шею, чувствовать себя хорошо. Для Саши же змеи с детства были воплощенным ужасом. Ну так для этого-то и показывали… Дроздову, наверное, если бы до этого дошло, показали бы совсем иное, что-то для него особенно отвратительное: из животного мира – предположить трудно, значит, кого-то из людей. А Саше в окружении ядовитых гадов и жирных удавов было совсем не по себе. Клубки спаривающихся змей рядом с ним, разверстые пасти с торчащими ядовитыми зубами, приближающимися к его лицу, и он знает, что прикован к месту, что бежать никуда не может, что он обречен терпеть такую муку до конца, которого нет, – впереди вечность, и он в этом серпентарии вечно будет пребывать в состоянии животного страха. И больше ничего не будет, он будет только ждать, когда самая жирная, натуральная вполне анаконда сомкнет свои кольца на его шее и туловище, ломая шею и позвоночник. Но это было бы хоть каким-то концом, а конца-то нет, поэтому не душат совсем, не жалят другие, а только пугают, но все же вот-вот, уже почти кусают, уже удав начинает обвивать его своими жуткими кольцами… и тут Саша неимоверным усилием воли просыпается.

Но потом… Потом, опять заснув, он оказывается в той же чаще, и опять начинает бояться, но вдруг гады начинают испуганно и быстро расползаться, а перед ним стоит прекрасная девушка в белой тунике и с золотистой цепочкой на шее. Цепочка светится, как гирлянда огней, а девушка улыбается и манит его, зовет куда-то. Он все в том же параличе, в оцепенении, как со змеями, но вдруг к нему возвращается способность двигаться. А девушка зовет и показывает – куда зовет. А там, в густой чаще, обнаруживается просвет, а за ним – поляна. Он идет за нею. Она приглашает его присоединиться к тем людям, которые гуляют по поляне или сидят на траве. Все эти люди непередаваемо красивы, открывающийся за чащей пейзаж прекрасен так, что захватывает дыхание. Вдалеке озеро или море. Птицы над морем. Белые. Он смущен, чувствует, что недостоин вступить в эту красоту, но девушка доброжелательно улыбается, приглашает дальше. Никакого намека на эротику, девушка воспринимается совсем не так, как потенциальная партнерша, а как воплощение красоты и доброты, произведение искусства. Он идет. Его обступают все эти невозможно красивые люди в белых одеждах, все улыбаются ему, и он чувствует их полное, самое полное к нему расположение. Он чувствует впервые в жизни, что он любим всеми, любим и понят, и это ясно без слов. Никто ничего не говорит, но такой силы свет и доброта исходит от них, что Саша растворен в этом, он оттаивает, он чувствует невесомость во всем теле, он летит! Нет, пока не летит, но знает, что теперь может и полететь. И сам он так же любит их, и этот пейзаж, и море за ним, и весь мир. Ощущение счастья так полно и глубоко, что нестерпимо, как острая боль. И поэтому Саша снова просыпается. Но просыпается с улыбкой.

А когда засыпает вновь – опять змеи, опять джунгли, опять смерть и страх. И вот так чередовалось несколько раз, всю ночь, с регулярностью, которую при всем желании нельзя было принять за случайную. И вот в эту-то ночь Саша впервые стал что-то понимать про себя… И про выбор, который рано или поздно ему придется сделать в своей жизни…

Виолетта

Как было задумано, так и исполнено. Отношения стали развиваться, как красивый роман, и не только потому, что Вета так планировала, но и в немалой степени от очевидной предрасположенности Марио именно к такому стилю отношений. Португалец по гражданству, итальянец по происхождению со стороны отца, бельгиец по роду деятельности, работающий тем не менее на далекую Японию и свободно говорящий поэтому не только на всех основных европейских языках, но и на японском, Марио был определенно гражданином мира, однако итальянские корни временами властно заявляли о себе и даже мешали бизнесу. Чрезмерный темперамент, вспыльчивость и несдержанность – не лучшие помощники в деловой сфере. Но эти же несравненные черты итальянского характера плюс влюбчивость и некоторая наивность и простодушие в общении с женщинами делали Марио весьма уязвимым объектом для завоевания. Влюбчивость до поры спала, ей мешали проснуться деловая активность Марио и прелестные, гармоничные отношения в его семье.

Будильник в лице Виолетты зазвонил резко и требовательно: пора просыпаться, Марио, тебе уже немало лет, потом будет поздно, что-то ты скис совсем в области чувств, пора влюбляться, слышь, эй! – Пора-а-а! Разум тоже ничего не имел против: нельзя ж, чтобы такая привлекательная сторона жизни, как любовные страсти или по крайней мере сильные увлечения, шли мимо и даже не здоровались. Словом, к моменту встречи с Виолеттой Марио был вполне готов к настоящему, серьезному роману. Нужна была только точка приложения накопленных чувств. Точка была что надо! И предпосылки – тоже, в том смысле, что невозможность полного соединения (семья, трое детей) всегда является мощнейшим катализатором процесса. Марио собирался в обыкновенный поход налево, собирал рюкзачок, соответственно экипировался, но даже не предполагал, что маршрут окажется настолько экстремальным, что он домой не вернется.

Регулярные посещения бара, беседы с Ветой постепенно становились необходимостью, сопровождались радостным ожиданием встречи и заставляли даже всякий раз одеваться по-новому, менять костюмы и галстуки, стоимость которых потрясла бы воображение большинства жителей российского Нечерноземья. Виолетта, в свою очередь, все это замечала и никогда не оставляла без внимания любое новшество в одежде влюбленного итальянца. Она никогда не упускала возможности заметить и – так, мельком, вскользь, – похвалить, чтобы он понимал, что его усилия не проходят даром. А Марио думал: ну если она замечает все, даже новый галстук, значит, она тоже… Ну если бы я ей был абсолютно безразличен, ну просто клиент и все, она бы никогда не обращала внимание, ей плевать было бы, во что я одет, так? А если все происходит иначе, значит, что? Значит, я для нее не какой-то там эпизод работы, а нечто большее! Такой вывод согревал созревшее для любви сердце Марио и вдохновлял на дальнейшие шаги, поступки, которые должны были приблизить его к русской красавице.

Он все не решался пригласить ее в ресторан, долго не решался, а Вета не торопила события, зная, что, если не вовремя подсечь рыбу, она сорвется. Поэтому она вела себя как обычно, демонстрируя пока только чудесное искусство нравиться ему и всем окружающим, но (он уже смеет на это надеяться) предпочитая его другим. Она хочет ему нравиться, пусть он это видит, но все-таки первый шаг должен сделать мужчина, а как же иначе! Пусть он считает себя инициатором событий, завоевателем женщины, пускай!

Они же все, дурачки, не понимают, что, пока женщина не пошлет сигнал, флюид, пока она не поманит, не позовет, даже чем-то незримым и не звучащим реально, а чем-то особым – взглядом, улыбкой, застенчивым молчанием, всем, что наполнит пространство между ними каким-то особым смыслом – пока не будет этого, они ведь и шагу не сделают. Если речь идет, конечно, о серьезных отношениях, о завязке романа, а не о какой-нибудь там животной случке на часок для удовлетворения похоти, когда совокупиться все равно, что набить голодный желудок. А вот красивая лирическая история совсем другое дело. Чтобы он полюбил, тут надо не продешевить, как подруга Лена, все должно сопровождаться естественной музыкой романа, без рывков и судорог; все должно сложиться, как красивая песня, роман-романс, вот как с поэтом Сашей, только не так коротко, совсем не коротко… И Вета, купаясь в этой игре, исход которой для нее был заранее предрешен, продолжала ткать свою прозрачную, почти невидимую сеть.

И наконец Марио отважился на второй шаг, он-таки пригласил Виолетту в ресторан! «Молодец какой! Смелый, дерзкий мужчинка, мой маленький мачо», – подумала она, принимая приглашение после долгих колебаний и уговоров. Она отдавала себе отчет в том, что Марио жаждет пока только физической близости, выбирает (и, похоже, уже давно) любовницу для некоторого оживления половой жизни. Она думала верно, так как аналогичный опыт с Герасимом Петровичем у нее уже был. Вот и у Марио постаревшая жена и трое детей сделали секс обыкновенным исполнением супружеского долга, занятием обыденным, скучным, более того, весьма редким, что вело, как известно, к застоям в предстательной железе и гнетущим перспективам аденомы, так что любовница необходима была ему еще и для здоровья, а как же!

Можно было, конечно, обратиться за помощью к дорогим проституткам, как это делало большинство его коллег, но не таков был Марио: в удачливом и расчетливом бизнесмене спал небесный романтик, ему любовь была нужна, он должен был по крайней мере видеть, что с ним не из-за денег, а что он нравится, а там и до любви дойдет, и тогда он даст любовнице все, что она пожелает.

Ход его мыслей был ясен Виолетте настолько, насколько ясен ихтиологу путь миграции осетровых рыб, но она также знала и другое: после первой же близости, к которой Марио так гибельно стремится, он не только даст ей все, что она захочет, но уже сразу, после первой же ночи начнет подумывать о разводе. Он будет сначала гнать от себя эту мысль, говорить себе, что это несерьезно, что нельзя бросать женщину, с которой прожил столько лет и которая стала ему самым близким другом; будет думать, что надо оставить все как есть и почему бы Виолетте не продолжать быть любовницей на богатом пансионе; потом он станет думать, что хорошо бы и Виолетта родила ему ребенка, а она не захочет, потому что ребенок должен быть рожден в законном браке и носить его фамилию, и видеть отца не раз в неделю, а каждый день, словом, она будет говорить «нет», пока он действительно не разведется и не женится на ней.

Такое знание, предвидение, такую тактическую зрелость трудно было бы предположить в столь юном существе, коим и была наша героиня, но если вдуматься, оглянуться на некоторых своих знакомых, не правда ли, мы заметим некую общность в ходе событий, забавную типичность многих романов и разводов. Вета была женщиной юной, но отнюдь не глупой, а мощная интуиция и уверенность в своих способностях вполне позволяли ей предположить, что все так и будет, как она наметила.

По свидетельству историков, муж Варвары Лопухиной, известнейшей красавицы далеких прошлых лет, был страшным бабником. Ему красавицы-жены было мало. Она знала о его похождениях, но он всякий раз утешал ее одной своеобразной фразой: «Как ты не понимаешь, глупая, что люблю я тебя, а любовница нужна для натурального удовольствия». Вот и Марио на данный момент полагал, что любит только жену и детей, а Вета нужна ему для «натурального удовольствия». Но Вету такая убогая функция натурально не устраивала, ее устраивало только то, что в иных мелодрамах называется словами «испепеляющая любовь». Со стороны Марио, разумеется, ибо ей самой «испепеляющая любовь» никак не грозила. Так пусть она и обрушится на голову небедного итальянца, который даже сам не понимает, насколько он готов к такой любви, насколько ждет ее.

Настал наконец момент, когда можно было поддаться на уговоры, рискнуть работой и пойти с ним в ресторан. Рискнуть потому, что это время Марио не купил. Он ведь очень хотел перевести их отношения из официальных в неофициальные. Ну так пусть ему это удастся! Это послужит прямым доказательством того, что Вета рискует работой не просто так: значит, он ей тоже нравится и, может быть, даже больше, чем нравится… И тогда его робость и неуверенность в том, что им может увлечься женщина такого класса, как Вета, будет окончательно сломлена. Виолетта знала, что сейчас можно и рискнуть, что ее золотая рыбка уже на крючке и никуда не сорвется. Надо же было когда-нибудь и отблагодарить Марио за его красивое усердие, но только чтобы он знал, чем она рискует, и чтобы он этот риск оценил правильно. К тому же очень хотелось по-настоящему поесть.

Ресторан был, что и говорить, из самых дорогих и изысканных. В меню смотреть было страшно, так как цифры напротив каждого блюда могли бы привести в смущение даже завсегдатаев кафе «Пушкин» в Москве, да и Гамлет, не самый бедный в России господин, непременно сказал бы, что сколько бы денег у него не было, он в их игры не играет. Это ж надо, чтобы банальный кусок рыбы стоил около 100 евро! Но Марио, лучась от удовольствия сделать своему предмету приятное, говорил:

– Пожалуйста, выбирайте себе все, что только захотите.

Виолетта в тот момент ни с того ни с сего подумала вдруг о маме и почти всплакнула от того, что ни она, ни мама никогда не могли себе такого позволить. Потом решила: ах так, ну тогда ладно! И она, еще раз глянув в меню и ориентируясь только по цифрам, заказала себе самое дорогое блюдо и самое дорогое вино. «Если я сейчас и продаюсь, – подумала она с неожиданной злостью на ни в чем не повинного Марио, – то пусть это будет недешево». С чего бы это вдруг разозлилась она, ведь поход в ресторан был только частью плана, фрагментом обольщения, не более, однако бедное детство, мать, а также Родина-мать, с которой пришлось слинять, словом, внезапные ассоциации потребовали почему-то именно в этот момент немедленного реванша. Злые слезы застыли в глазах Виолетты, когда она заказывала блюдо стоимостью в ее недельную зарплату в баре, но Марио, похоже, ее выбор только обрадовал. Напугать Марио ценой было то же самое, что напугать пьяного русского десантника мухобойкой. И когда Виолетте принесли заказ, оформленный ко всему прочему как некий цветник из овощей вокруг чего-то бесформенного, маслянистого и рыхлого, когда увидел на лице Виолетты плохо скрытый испуг, когда понял, что она сама и представления не имела о том, что заказала, – он развеселился еще больше.

– Кес ке се? – спросила Вета, брезгливо тыкая вилкой в пористую с кровавыми вкраплениями массу.

Марио радостно объяснил, что это свежее сырое мясо только что убитого теленка, измельченное в особый нежнейший фарш и приправленное перцем и другими, более изысканными специями, придающими блюду неповторимый вкус и аромат. Вете уже поздно было делать вид, что ей такие изысканные блюда есть не впервой. Сырое мясо действительно было в первый, но, как она тут же решила про себя, и в последний раз. Попросить Марио заменить блюдо она почему-то постеснялась, но не есть вообще, когда все последнее время ради экономии только и питалась осточертевшим сотэ, было решительно невозможно. Хуже всего было то, что хлеб не подали, видно, не полагалось к этой гадости, и она начала потихоньку, по маленькому кусочку проглатывать это буржуйское пищевое извращение, стараясь не думать о недавно убитом теленке и не забывая ощипывать все-таки более-менее знакомый цветник из овощей, безжалостно нарушая при этом чудесную гамму цветов и общий дизайн поглощаемого продукта. Конечно, она с радостью обменяла бы сейчас это яство на порцию пельменей или сосисок, но кто ж ей даст! И надо было к тому же сохранять лицо.

И Вета улыбалась, давилась сырым мясом вперемешку со слезами, но ела. «Покушать пришла, дура», – корила она себя за недальновидный выбор, продиктованный к тому же неуместной злостью и столь же неуместным, объявившимся вдруг, как нежданный гость, чувством собственного достоинства. Тем не менее Вета мужественно доела дорогое блюдо и нашла в себе силы еще раз улыбнуться Марио своей неповторимой улыбкой, от которой его всякий раз пробирала сладкая дрожь. Прелестное лицо и нежная улыбка, тонкая рука с длинными пальчиками, вытирающая салфеткой восхитительный ротик, который только что поглощал сырое мясо, пусть даже против своей воли, а только чтоб не выбрасывать – никак не указывали ослепленному страстью Марио на черты природной хищницы и никоим образом не предостерегали его от возможности самому быть когда-нибудь съеденным. От сырого мяса совсем недалеко до людоедства, но если людоедка очаровательна, то ты как-то не замечаешь, что тебя едят, верно? Марио был почти счастлив тем вечером. Он был уверен, что скромная Вета съела неизвестное блюдо только ради него, чтобы только его не огорчать. Словом, вечер удался и можно было теперь двигаться дальше по этой тигриной тропе, которая казалась Марио такой живописной и красивой.

Саша

Тот судьбоносный сон Саша принял (и принял правильно) как сигнал, посланный в неисправный, но все-таки худо-бедно работающий приемник. Однако сделанные выводы из этого сна – это всего лишь разумная теория, а на практике приемник продолжал плохо работать.

После выхода из больницы, вместе с уколом препарата «торпедо», который по идее должен был его оградить от пьянства на полгода, Саша честно не пил ничего месяца три. Ему стала даже нравиться трезвая жизнь, ее свежие краски и независимое от алкоголя существование.

Каким-то образом в среде шоу-бизнеса стало известно, что талантливый Шурец в завязке, и талант его можно снова использовать. Использовать для того, чтобы петь с эстрады не совсем уж идиотские песни, а хотя бы с тенью лиризма и легкой патиной художественности, с мягким намеком на литературу, на поэзию, но лишь с намеком, ибо литература (или конкретнее – поэзия) в шоу-бизнесе все равно, что презентация новой линии духов «Шанель» в мужском общественном туалете на Курском вокзале. Даже продюсер Гаткин простил Саше последний запой и дал ему возможность закончить корейский проект еще в больнице.

Итак, трезвого Сашу снова стали привлекать к работе, точнее – к разным работам, их ассортимент был довольно широк. Искушения подстерегали на каждом шагу. Искушения уже не в виде предлагаемой выпивки – нет, искушения куда более мощные, идеологические, так сказать… От них отказаться трудно, деньги немалые, но отказываться нужно, чтобы тот самый приемник, получивший недвусмысленный сигнал в больнице, окончательно не сломался. Талант служит либо бесу, либо богу, и третьего не дано. Так вот, бесовщина в лице одного такого искусителя вновь поломала Сашины чистые намерения начать новую жизнь.

Искуситель был, как водится, беспардонно циничным предпринимателем, который предпринимал буквально все, сулившее ему хоть какую-нибудь выгоду. Кем только не был этот предприниматель! Вплоть до культурного атташе русского посольства в одной из небратских стран бывшего СССР. Каким образом ему все это удавалось – уму непостижимо! Но, похоже, главной сферой его деятельности было посредничество. Это означает, что он сводил нужных людей с нужными людьми, нужными друг другу, за определенный процент с обеих сторон. Связи его были огромны.

Саши это коснулось следующим образом. Предприниматель находился, допустим, на какой-нибудь вечеринке у очередного нужного человека, скажем, на дне рождения его жены. Ему нужно было произнести тост в ее честь, а от него всегда ждали чего-то особенного, он слыл во всех компаниях за остроумнейшего и приятного во всех отношениях человека. Такой репутацией он во многом был обязан нашему Шурцу, который писал для него стихотворные тосты по заказу. Саша и прежде сочинял по заказу для разных фирм и банков, поздравляющих друг друга, но вот чтобы быть личным стихотворным спичмейкером у конкретного деляги, такого не было еще никогда. Ну придворный поэт при короле или составитель речей для президента – это еще можно понять. Но штатный поэт при обычном, пусть даже и весьма влиятельном, но все равно лавочнике, торгующем всем, что только можно продать, для классного поэта, которым Саша некогда был, это, согласитесь, падение. Но Саша все-таки пал, купившись на хорошие деньги. Деньги для беса – излюбленный и проверенный многократно способ искушения.

Предприниматель и сам был своего рода бесом, полномочным представителем главного беса – своего босса («босс» и «бес» – звучит почти одинаково), управляющего бесовскими делами в Российской Федерации. Для удобства и краткости мы будем теперь его так и называть. Он и подбил Шурца на поденную поэтическую деятельность, на профессиональное рифмоплетство для своих нужд, щедро окрашенных его непомерным тщеславием.

Происходило все примерно так: «бес» сидел некоторое время за праздничным столом, затем, извинившись, допустим, за недолгую отлучку в санузел, выходил с мобильником в соседнюю комнату или на веранду, или в сад. Все, как правило, происходило в загородных домах вдоль Рублевского шоссе, нужные люди берегут свое здоровье именно там. Так вот, выходил он в санузел или на веранду, звонил Саше и загружал его информацией о хозяйке: как зовут, сколько лет живут вместе с нужным человеком, сколько детей, как зовут их, как зовут собак, какой они породы, некоторые элементы биографии хозяйки и хозяина дома – все шло в ход. Всю эту галиматью Саше нужно было срифмовать, и обязательно с юмором, за тридцать минут. После чего Саша перезванивал «бесу», тот, опять извинившись, покидал комнату, доставал свой блокнот и записывал все уже сочиненное, что ему надиктовывал Саша, затем возвращался к праздничному столу и гостям, выжидал еще минут 10 и, наконец, постучав вилкой по хрустальному бокалу и призывая таким образом к вниманию, доставал свой блокнот и произносил стихотворный спич в честь хозяйки дома.

Восторг присутствующих был стабилен на всех такого рода праздниках, включая день рождения любимой собаки какого-нибудь очередного нужного человека. Все гости начинали понимать, что извинения и отлучки «беса» были оправданы: его не тривиальный понос одолел, а вдохновение; он выходил, оказывается, только для того, чтобы записать рвущиеся из сердца строки, а потом щедро одарить ими всех присутствующих. Еще не было случая, чтобы финал его якобы вдохновенной импровизации не сопровождался аплодисментами и возгласами какого-нибудь новичка из гостей, что «бес» зарывает в землю такой мощнейший талант, что ему нужно писать и писать, и уж обязательно печататься, чтобы его дар стал достоянием многих, а не только горстки участников застолья. «Бес», скромно потупясь, отвечал, что на стихи нынче не проживешь, денег они никаких не приносят, он пишет только для того, чтобы сделать приятное милым сердцу людям. Неповторимая скромность и обаяние произносимого аргумента, говорящие о полном отсутствии тщеславия у автора, еще более располагали к нему нужных людей.

Хотя на самом деле все действо направлялось именно тщеславием, а также несомненной полезностью: кое-какие дела можно было легко и непринужденно решить именно сегодня. Этак вскользь и походя, «бес» мог заработать в течение вечеринки десятки, а то и сотни тысяч долларов. Не в офисе, не во время деловых переговоров, а так, по-товарищески, в неформальной обстановке.

Шурец же получал за свою сдельную работу по 300 долларов за каждый опус. Теперь посчитайте: 2–3 раза в неделю, это сколько в месяц выходит? Вполне можно безбедно жить! И Саша вот уже несколько месяцев был поэтическим рабом «беса», который мог вызвать его по мобильной связи в любой час ночи и заставить писать очередную льстивую стихотворную чушь. Саша, откровенно говоря, устал от этой перманентной зависимости, и его следующий шаг был вполне логичен для любого представителя того же бесовского племени: он обзавелся своим собственным литературным рабом, для которого и сто долларов за каждый опус были счастьем. К делу подключился бедный, молодой и очень одаренный поэт, который мог профессионально срифмовать даже газету объявлений «Из рук в руки».

Теперь работа происходила по такой схеме: «бес» звонил Саше и диктовал исходные данные, Саша тут же перезванивал своему литературному негру и диктовал только что услышанное. Тому на поэтическое озарение давалось минут 20–25, с учетом времени на диктовку. Через означенный срок поэт перезванивал Саше и опять диктовал рожденное в двадцати минутах аврального творчества произведение. Затем Саша мастерской рукой кое-что шлифовал, подправлял, тут, как правило, опять перезванивал «бес» и спрашивал: скоро ли? 30 минут истекли. Саша отвечал, что еще 5 минут и все, сейчас перезвонит, ну и наконец, максимум минут через 40 готовое сочинение диктовалось заказчику, а через 50 восхищение немногочисленной публики радовало алчную душу предприимчивого и в этом деле предпринимателя.

Линию можно было бы продолжить: Сашин негр, тоже подустав, нашел бы себе какого-нибудь легкого на подъем второкурсника Литинститута, живущего только на стипендию, и тот за 50 долларов… Однако это удлинило бы время выполнения заказа, да и Сашин негр пока не подозревал о такой возможности.

Прошло уже месяца четыре после укола, оставалось два до окончания срока действия лекарства, и денег было много, и выпить вроде как даже не хотелось. Но ведь обязательно находятся «друзья», которые и предложат, и даже знают способ, как нейтрализовать действие противоалкогольного препарата. Нашелся такой и у Саши. Приятель артист уже трижды зашивался препаратом «эспераль», и столько же раз ему делали укол «торпедо» – на полгода, затем на год, затем на полтора. Относился он к этому легко и даже с юмором, как к вполне рутинной процедуре. Сначала зашивался под давлением общественности: театр попросту ставил условие – либо зашиваешься, либо у тебя нет работы. Затем он успокоил свое самолюбие тем, что акт отказа от алкоголя происходит не только под чьим-то давлением, но и по его доброй воле.

– Отдохну немного, – говорил он друзьям-собутыльникам, – устал от запоев.

– Сам решил? – начинали уважать друзья.

– Са-а-м, конечно, – отвечал он, – сколько же можно. Надо паузу сделать.

Тем самым он давал понять друзьям, что он с ними, что принципиального алкоголизма не бросит, только надо немного отдохнуть и набраться сил для новых пьянок. В первые месяцы светлого периода (когда восстанавливалось положение в театре, а жена в который раз начинала верить в будущее) он продолжал встречаться с пьющими товарищами. Более того, очень любил присутствовать при застольях и любил всем наливать. Делал он это почти сладострастно, наблюдая, как постепенно напиваются все вокруг, а он пока ведет здоровый образ жизни. Артист если и не пил, то думал об этом постоянно. В отличие от других алкашей, которые честно считали дни до окончания срока кодирования или зашития, Вадим (а именно так звали артиста) в глубине души считал себя суперпрофессионалом в области питья, опохмеления, выхода из запоя, но самое главное – и в области нейтрализации «эсперали» или любого другого препарата.

Когда хулиганский каприз – испытать судьбу или же обычное решение: хватит, я здоров, бодр, полон сил, могу снова выпить – начинали командовать его сознанием, тогда он и применял свою личную методику в этом вопросе, свое, так сказать, ноу-хау. И вот когда у Саши за плечами было уже четыре месяца трезвой жизни, а у Вадима – почти год, как ему в задницу зашили десяток таблеток «эсперали», они и встретились случайно в артистическом кафе Союза театральных деятелей. Вадим к этому времени, уже три дня назад решив, что воздержания хватит, именно в этом кафе испытывал на себе личное изобретение, гордо именуемое им «Антиэспераль» или «Победа над «Торпедо».

Саша увидел, как Вадим, взяв в баре чашку кофе, попросил еще у бармена полрюмочки ликера «Бейлис». Саша, знавший о том, что Вадим зашит, вытаращил глаза. Вадим засмеялся и научил.

– Оказывается, – сказал он, – «эспераль» можно приручить. Дрессировать ее нужно. Это касается и твоего укола. В первый раз ты буквально капаешь в кофе несколько капель коньяка, но лучше ликера, он помягче. Выпиваешь мелкими глотками и слушаешь организм. Ничего не происходит. И не произойдет. В обморок не упадешь, глаза не закатишь, никаких приступов не будет. Но в этот день больше – ни-че-го, – продолжал он, назидательно постукивая по столу указательным пальцем, точнее – надетым на него кольцом с непристойно большим изумрудом. – Во второй день ты наливаешь в кофе 15 мг, 15 капель по-другому, половину маленькой чайной ложечки и тоже – больше ничего в этот день. На третий день ты наливаешь в кофе уже чайную ложку коньяка и на всякий случай запиваешь бутылкой минералки. Делай несколько крупных глотков минералки после каждого глотка кофе с коньяком, понял?

Саша с большим интересом вникал в новую технику борьбы с трезвостью, применяемую на его глазах своим старым товарищем по застольям.

– А дальше? – спросил он, замирая от сладкого восторга по поводу посрамления наркологической науки.

– А дальше, еще понемногу увеличивая, – самодовольно продолжал Вадим, раскуривая трубку, – ты уже через неделю-полторы можешь вмазать хоть стакан водки залпом и ничего не будет, никаких последствий.

И в тот же самый день, в присутствии и под контролем своего учителя Саша и начал. Учитель не сказал только одного: что прирученная «эспераль» или «торпедо» – мина замедленного действия. Мгновенной реакции или того хуже – смерти скорее всего не случится, но следующий запой (а он будет неизбежно) окажется таким, что все предыдущие покажутся по сравнению с ним майским пикничком на природе.

Но начиналось все вполне весело. Ведь почему он решил пресечь срок действия препарата? Его не эксперимент интересовал, и даже не любопытство им двигало – мол, получится у него, как у Вадима, или нет? Близился Новый год, и Саше представлялось чрезвычайно обидным, что все будут праздновать и выпивать, а он сидеть со стаканом постылого апельсинового сока в руке. Поэтому, когда через неделю после освоения вадимовской методики Саша, без возмездия со стороны организма, засадил в себя полстакана водки, он обрадовался и позвонил своему учителю с докладом об успешном применении его опыта. Вадим тоже, в свою очередь, обрадовался. Победу хронических алкоголиков 2-й стадии над наркологией, причем на ее же поле, со счетом 2:0 надо было отметить. Они вдвоем и отметили 30 декабря. А 31 продолжили, и новогодняя ночь у довольно трезвого тогда еще Саши, все еще соображающего и глядящего на мир в приподнято-поэтическом настроении, стала для него чуть ли не самой лирической и памятной во всей его биографии. Саша и Вадим встретили Новый год… в сумасшедшем доме. Но это, однако, отдельный рассказ…

Виолетта

Румяный, сочный, аппетитный плод в лице итальянца с проснувшимся наконец темпераментом окончательно созрел. Его нужно было срывать незамедлительно. Жаль, разумеется, что Марио на этих страницах приходится представлять то в виде дичи, то рыбы, а то и вовсе созревшего фрукта, но что делать, если так и было по определению.

Что-то мне не верится, что голливудская звезда Грейс Келли, пережившая до того бурные романы с несколькими своими партнерами по фильмам, а затем еще с каким-то итальянским модельером, вот как увидела принца Монако, так ее и пронзило. Что принца Ренье пронзило, в этом сомневаться трудно, но что ее! Не знаю, не знаю… Не полюбила же она, кочуя по Европе, какого-нибудь бедного уличного музыканта, ведь нет же! Такие выгодные и престижные для женской половины брачующихся союзы все-таки навевают сомнения в девственной чистоте внезапного чувства. Ну навевают, что тут поделать!..

Так и здесь: нельзя сказать, чтобы Марио не нравился Вете, и только трезвый расчет толкал ее погубить еще одну мужскую душу, нет! Он нравился ей, и нравился с каждым днем все более, однако дальняя стратегическая цель поездки – выйти замуж не просто удачно, а отменно – была гораздо важнее вялотекущих эмоций. Ничего, сначала Марио, высший, ну не совсем высший, средний, допустим, свет, а тогда посмотрим, может, и до какого-нибудь бельгийского министра дойдем, а там – приемы, рауты – все возможно. Тот самый друг бельгийского короля мог бы быть вариантом, но нельзя же выходить замуж за идиота и ублюдка только потому, что он из высшего света. Кстати, интересно, кто сейчас принц Монако? А мальчики из королевской семьи Великобритании? Они же подрастают…

Словом, амбициозные мечты Виолетты начинали приобретать реальные очертания. Что же касается так называемой испепеляющей любви, то пусть это непродуктивное чувство испепеляет кого угодно, только не ее. Пусть от нее сгорают окружающие мужчины, а ей же довольно и того, чтобы было не противно или даже чуть больше – чтобы нравился.

Итак, Марио постепенно начинал нравиться. Поэтому, когда он, краснея и мучаясь, предложил ей как-то навестить его дом, посмотреть, как он живет, она согласилась. Только невинно спросила при этом:

– Ты хочешь познакомить меня с женой и детьми?

На что Марио, еще больше смутившись, ответил, что жена и дети сейчас в Португалии, а он один и сегодня даже прислугу отправил отдыхать. Интересно еще было то, что предложение поехать к нему в гости прозвучало после ужина в ресторане, когда они были там вчетвером, вместе с любимой подругой Леной и ее очередным бойфрендом, предназначенным, как водится, для двух-трех интимных встреч. Лена, после того как сдала своего бандита-боксера, некоторое время жила в жутком страхе за свою жизнь, но пока ее никто не трогал, никто не объявлялся, и она постепенно успокоилась. Может быть, рано успокоилась, но такова Лена, ее не исправишь…

В ресторане именно она поддержала предложение Марио, толкнув Вету ногой под столом и сказав, что хорошо бы посмотреть на его дом, что, мол, уже пора, и что лучшего завершения вечера и вообразить невозможно. Лишь потом Вета сообразила, что все это был заранее спланированный сговор, что именно Лена форсировала события и еще неделю назад намекнула нерешительному Марио, что пора уже проявить себя мужчиной, а не просто ухажером. День приглашения был намечен, а за оставшиеся дни Марио должен был убедить жену поехать с детьми отдохнуть на пляжах Средиземноморья. Там ждала их прекрасная вилла, купленная Марио еще год назад. 50 метров от моря, бассейн, теннисный корт, баскетбольная площадка, и в этом комфортном оазисе еще никто из семьи толком и не побывал. Так что убедить жену оказалось нетрудно, а дети так просто визжали от восторга. Сговорено было и то, что, когда приедут в гости, через какое-то время Лена со своим парнем исчезнут и оставят их вдвоем. Нехитрый план удался полностью, тем более что он совершенно не противоречил и личным Ветиным планам.

Прекрасный дом, тоже, разумеется, с бассейном, зимний сад, коктейль-бар – интерьер понятен, а затем, вдруг якобы что-то вспомнив, Лена вскакивает и говорит:

– Ой, нам пора! – и поднимает своего парня.

Этому замызганному байкеру так здесь нравится, что он не хочет уходить и обиженно спрашивает:

– Почему пора? Давай посидим еще.

На что Лена внушительно и намекающе смотрит на него и говорит:

– Нам (подчеркивая «нам») пора, ты понял?

Ее скуповатой французской лексики парню достаточно. Мало слов, зато много секса. Парень врубается и, проявляя остатки такта и воспитания, неохотно поднимается. Тогда Виолетта, пристально глядя на подругу, говорит вполголоса и по-русски:

– Что? Подставила? – но без укора, а с пониманием.

– Ага. Может, даже не подставила, а подложила, – с присущей ей откровенностью отвечает Лена и смеется.

Виолетта тоже улыбается и хочет до конца соблюсти приличия, когда говорит:

– Я с тобой. Нам всем пора… – уже по-французски – и тоже встает.

Марио не просто огорчен, он в горестном недоумении:

– Как? Так рано? Ведь всем так хорошо!

Лена внушительно говорит Виолетте опять по-русски:

– Ты остаешься. У него (она показывает на своего кожаного приятеля) на мотоцикле всего два места. – И вновь, улыбаясь, по-французски: – Извините, Марио, у нас с ним дела. А потом вы Вету отвезете, да? Вы привезли, и вы за неё отвечаете, учтите… – Добрую половину этих слов Лена объясняет жестами. Но Марио понимает.

Вета молчит, а молчание – знак согласия.

– Конечно, отвезу, – снова возгорается Марио, – когда только пожелает!..

И тут парень в «косухе» выводит Лену, сажает на свой «харлей», и они с треском отъезжают. Лена игриво машет Вете рукой, и Вета, застенчиво опустив голову, остается наедине с Марио. Впервые наедине! Через полтора месяца интенсивных ухаживаний!! Ну кто может заподозрить такую девушку в распущенности или непорядочности? Самое заветное желание Марио исполнилось, и исполнилось, конечно же, так, как он и предположить не мог. Объем его любовного образования ограничивался всего лишь просмотром некоторых порнофильмов, но тут он открыл (ну точь-в-точь как и все ее предыдущие мужчины) для себя абсолютно новые горизонты, неведомые дали, он растворялся и летал. Пылающая (и это еще мягко сказано) страсть, перемежающаяся с ненавязчивой лаской влажных и горячих губ, лукавый взгляд и нежные пальцы виртуозной пианистки, первоначальное целомудрие и в меру исступленный разврат потом, прерывистое дыхание, сдавленный стон и закрытые глаза, исключающие даже мысль о притворстве, об имитации оргазма, которой владеют дорогие проститутки; затем невесомое утреннее соскальзывание с постели и в невыразимо прекрасной наготе, с фигурой, способной послужить эталоном для всех девушек Бельгии; танцующей походкой на цыпочках к распахнутому окну, спиной к нему, с тяжелой волной волос, падающей на плечи, с потрясающей линией перехода из талии в изумительно круглую попку, а над этим местом две симметричные ямочки на спине, и, потягиваясь навстречу солнцу с независимой кошачьей грацией, а затем, почувствовав, точнее – зная, что на нее смотрят, – изящный поворот головы в его сторону и смеющиеся глаза с вопросом:

«Проснулся?»

О! О-о! Сойти с ума! Ну как же тут было не сойти с ума, не пропасть обыкновенному, неискушенному мужчине?! Мы тут уже столько раз описывали губительное воздействие Ветиных чар, ее, так сказать, постельное влияние на слабый мужской пол, что еще один эпизод кажется повтором. Но, друзья мои, эти повторы не что иное, как предупреждение, предостережение, можно даже сказать, профилактика, вакцина против любовной магии для мужчин, на чьем жизненном пути может повстречаться такая вот Виолетта.

Итак, в ту ночь и в то утро Марио почувствовал себя счастливым влюбленным, почти уверенным во взаимности. Он почувствовал себя юным, пылким и способным на все ради любимой женщины. Ну до определенных пределов, конечно… Ведь семья, отдыхающая сейчас в Португалии, никуда не исчезла. Обязательства оставались. Но пресловутая «испепеляющая страсть» уже нагрянула и пустила свои опасные метастазы по всему организму несчастного итальянца.

Но в самом начале все хорошо, даже роскошно… Стали они «жить-поживать». О том, чтобы «добра наживать», пока речи не было, ибо все «добро» практически принадлежало его официальной семье. Но и Вете доставалось теперь немало. Уже можно было без опасения за будущее покинуть опостылевший бар и пошлого шантажиста Барда. Она была уверена в своих силах, твердо зная, что Марио покорен и влюблен, и теперь уже навсегда.

У них на первом этапе все действительно светло и красиво. Снятая прекрасная квартира, купленный ей спортивный двухместный «Мерседес», никаких ограничений в еде, одежде и прочем – словом, все, чего хотелось, уже есть, смущает только одно – статус содержанки, пусть на богатом пансионе, но содержанки. А надо бы другое – положение официальной жены со всеми ее правами и положением в обществе. Проблема неразрешимая подчас для большинства девушек, связавших свою судьбу с женатым мужчиной: у кого-то простой наглости не хватает, у кого-то совесть или, скажем иначе – нежелание совершить грех, разрушая семью и делая других несчастными (но этих все меньше), у кого-то робость при мысли о том, что если будут настаивать на другом статусе, то могут лишиться и того, что уже есть, но, так или иначе, для большинства это проблема. Для многих, но не для Виолетты, которую приведенные в пример аргументы вообще не волнуют. Для нее вообще нет вопроса: «А если…» Есть только цель и средства для ее достижения тоже есть, а благородна ли сама цель, как она влияет на других людей – это настолько неважно, что Вета сильно бы удивилась, если бы ее кто-нибудь вдруг об этом спросил. Будущий развод Марио был для нее так же неизбежен, как то, что после лета будет осень. Другой проблемой была озабочена Виолетта, вернее двумя: первая, наиважнейшая, была в том, что ее виза уже давно просрочена, Бард в свое время ничего не сделал, а сейчас уже поздно. То же самое касалось и подруги Лены, но у Лены был хотя бы документ о праве на работу, а Вета жила в Бельгии уже практически на нелегальном положении, поэтому из дома выходила крайне редко, да и любимой машиной тоже нельзя было пользоваться постоянно. Опасно: вдруг остановят, документы и прочее, и у полиции сразу возникнут вопросы.

Второй проблемой (но тесно связанной с первой) было то, что Лену, как ни противно, надо было опять спасать. Ею все-таки заинтересовались друзья отбывавшего срок боксера. Лена сидела тогда в баре с клиентом и послушно напивалась, но сидела, по счастью, спиной. И вдруг услышала, как грубый мужской голос на ломаном английском спрашивает про нее у бармена. Скосив глаза, Лена с ужасом узнала одного из постоянных гостей ее бывшего дома, парня из Белоруссии, для которого покалечить человека или даже убить было все равно, что выпить рюмку водки. Омерзительный жаргон, на котором они общались с боксером, навсегда врезался в ее память.

Перемежая свою невнятную английскую речь русскими словами «бля», «в натуре» и «реально», он доводил до Барда простую мысль о том, что если он не подскажет ему, как разыскать Лену, то его бар на днях случайно сгорит на х… и будет он, бля, как последний фраер, все начинать сначала в своей ё…ной Бельгии, и никакая их ё…ная полиция его не спасет. Рядом с ним переминался с ноги на ногу и усердно жевал жвачку такой же квадратный мордоворот, убедительно время от времени поглядывая на сразу струсившего Барда. В прищуренных слюдяных глазках второго пришельца была не просто непоколебимая решимость получить ответ на поставленный вопрос, там еще таилось странное желание даже не получить сначала ответа, и тогда бить, пока не скажет. Бард видел это и раскололся сразу. Наливая трясущимися руками быкам по бокалу пива за счет заведения, он выдал им адрес общаги, в которой жили Вета и Лена. Вета, ясное дело, там уже не жила, а жила в съемной квартире, но Лена-то продолжала там жить.

Ей удалось тогда как-то бочком выскользнуть на кухню и выбраться на улицу через запасной выход. Но домой она, разумеется, уже не вернулась. Пришлось опять умолять Вету о помощи, а потом перебираться в ее квартиру. И жить там, естественно, что не могло радовать влюбленного Марио, который справедливо полагал, что квартира предназначена только для его интимных встреч с Виолеттой, а превращение любовного гнездышка в очередную общагу ему совсем не нравилось. Он удивлялся, почему проблемы этой несчастной дуры Лены должны становиться и его проблемами, но Вета удивлялась и сама. Удивлялась самой себе: почему она ее до сих пор не бросит.

Объяснить свой альтруизм Вета могла бы только одним: она уже привыкла к Лене, Лена была единственным существом из далекой Родины на этой чужой земле. Других не было. И она продолжала нянчиться с Леной, как с глупым, капризным ребенком. Она привыкла и к ней, и к ее постоянным проблемам. Если Лену сейчас, не дай бог, убьют, Вета останется здесь совсем одна. Об этом даже подумать страшно. Поэтому и Марио, хотел он того или нет, вынужден был считаться с Ветиной, как он полагал, блажью в отношении подруги.

Получалось так, что обеим девушкам надо было как-то выбираться обратно в Россию. Лене – чтобы спасти свою жизнь, а Вете предстояло вернуться в Бельгию, но только после того, как она посетит Москву. А там, в Москве, опять свой российский паспорт, официальное приглашение Марио, новая виза и возвращение в Бельгию к любимому. На законных основаниях. Вот такой был план. Оставалось только придумать, каким образом подруги смогут попасть в Москву. Ведь купить билет на самолет с просроченной визой было невозможно. Надо было что-то придумывать, а придумывать предстояло, конечно, все тому же Марио, который вместе со своей большой любовью приобрел еще и большие заботы. А вскоре приобретет и большие неприятности…

Саша Велихов

Предновогоднее веселье началось дома у Вадима. Елки у Вадима не было, да и к чему она, если ее и так все время по телевизору показывают. Гостей тоже не было, так как они сами должны были ближе к полуночи поехать в хорошую компанию артистов театра, в котором Вадим работал. Среди нескольких других предложений Вадим выбрал это: все ж таки свои, осваиваться в незнакомой компании не надо. А у Саши вообще не было никаких предложений, и он радостно и безвольно подчинялся новогодним инициативам Вадика.

Одна из них состояла в том, чтобы выпивать вкусно и культурно в сопровождении хорошей закуски. А выпивать, сказал Вадим, надо постепенно наращивая градус выпиваемого. В шесть часов вечера были сварены раки, а на столе лежала кучка отборной воблы. Ящик чешского пива «Козел», от которого, если верить рекламе, прилипают штаны к деревянной скамейке, стоял рядом со столом. Начали. Раки почему-то не очень пошли, под них выпили всего-то по паре пива, но язык одеревенел. Вобла пошла легче и веселее. У друзей не было необходимости, тщательно обсасывая каждое ребрышко, выпивать три бутылки пива под одну воблу. Воблы было много, и друзья обращались с ней так, что это вызвало бы искреннее негодование любого ценителя некогда дефицитного продукта. Быстро расчехляя очередную рыбину, они первым делом вынимали икру. Употребив ее, принимались за остальное. И если поначалу еще уделяли некоторое внимание ребрам, то уже третья рыба сумела их сохранить; друзья стали пренебрегать этой любимой частью подлинных вобломанов, стали есть исключительно хребтовую часть.

Спинки воблы, но главное – икра, да еще после раков, сделали языки приятелей совсем деревянными. Предполагалось еще в рыбной части вечера отведать белужьей икры и копченой севрюги, но вкуса этих яств не ощущалось вообще: любой употребляемый продукт все равно имел бы уже вкус воблы. Эта непростительная кулинарная оплошность гурмана Вадима повлекла за собой дерзкое предложение: перешагнуть сразу через несколько градусных степеней и испробовать один феноменальный коллекционный коньяк, давно ждущий своего часа. Коньяк 50(!) – летней выдержки был подарен Вадиму в Армении, когда он выступал там с концертами. Коньяк был помещен в цельную фарфоровую бутылку и, чтобы его открыть, надо было разбить фарфор и вытащить пробку. Затем потрясающий аромат коллекционного нектара должен был, по идее, наполнить помещение и заставить восхититься не только знатока, но и любого дилетанта, ничего не понимающего в коньяках.

И вот этот драгоценный напиток таки дождался своего смертного часа. Он (напиток) ну никак не ожидал, что вскрытие его 50-летнего дома осуществится в чудовищной среде людей, начисто к тому времени лишенных не только вкуса, но и обоняния из-за вульгарной воблы. Друзья тем не менее, причмокивая и отпивая нектар мелкими глотками из пузатых бокалов, сделали вид, что оценили по достоинству, более того, восхищены. А по правде, для их одеревеневших языков в этот момент было на вкус один черт – что коньяк, что политура. Решили все ж таки сжалиться над коньяком, не допивать его и вернуться к правилам. Хотелось теперь после соленого чего-нибудь сладкого. Поэтому в ход пошло грузинское вино. «Хванчкара» была подлинной, из родных мест, Вадим не терпел подделок московского розлива, и друзья легко уговорили по бутылочке.

Время шло к девяти, по всем ТВ-программам кочевали одни и те же поп-персоны. Телевизионное буйство выглядело предсказуемо и скучновато, но друзья были преимущественно заняты увлекательным разговором об алкоголизме и обычном бытовом пьянстве. Шло живое обсуждение того, какая между ними разница, где грань перехода, и возможно ли вообще, пьянствуя и веселясь, избежать алкоголизма. Радикальное решение этой животрепещущей проблемы до сих пор не давалось никому, поэтому тема была практически неисчерпаемой.

Теоретики пьянства чувствовали себя пока весело и приподнято.

– А не пора ли нам, – сказал Вадим, – испить водочки?

– Да, пожалуй, – расслабленно и по-барски отозвался Шурец. – Только ведь пропущена одна фаза.

– Какая? – полюбопытствовал Вадим, разливая по бокалам остатки «Хванчкары».

– А портвешок? – напомнил Шурец.

– Фи, граф, – поморщился Вадим. – Ну какой может быть портвешок в нашем обществе? Мы же договорились сегодня вести себя, как белые люди, а не как бомжи из подворотни. Портвешо-о-ок, – повторил он брезгливо и презрительно, набивая трубку голландским табаком. – У нас с вами, граф, есть настоящий португальский портвейн. Отведаем?

– С дорогой душой, – с готовностью отозвался Шурец. – Из каких же это подвалов, барон? – задал он вопрос, ответ на который был ему, в сущности, безразличен. Но светский тон все еще нравился обоим.

– Из португальских подвалов, – с неумолимой логичностью ответил Вадим, окутывая Сашу клубами дыма дорогого табака.

Надо ли говорить, что уже через час игре в «бонтон» пришел конец, перешли к водке, и друзья, резко соскочив со светской манеры общения, поминутно матерясь и припоминая скабрезные анекдоты, стали обсуждать перспективы встречи Нового года в компании артистов. Идти туда почему-то постепенно расхотелось.

– Ну чего нас там ждет? – говорил Вадим, убеждая в первую очередь самого себя. – Во-первых, ни одной девушки, которую я бы уже не… (понятно, какой глагол употребил тут Вадим, но никак нельзя заменить точные слова Вадима и такие же ответы его друга на более культурные, но совершенно не отражающие ни истинный смысл, ни интонацию того, что говорилось). И потом они, – продолжал Вадим, упорно плюя в колодец, из которого сам же и пил, – артистки, – все почти поголовно бляди, а в нашем театре особенно. Их лучший друг – зеркало. Всегда, блядь, зеркало и ни х… больше. Они, блядь, от себя глаз отвести не могут. И в жизни постоянно, суки, играют! Все время в жизни играется какая-нибудь роль. Даже роль матери! Но роль, бля! И только!

Видно, Вадим говорил о наболевшем, потому что завелся и почти кричал.

– Тихо, тихо, – Шурец умиротворяюще налил другу еще водки, – хуля ты так завелся? – Они выпили. – К тому же, – продолжал Саша мечтательно, припоминая некоторые фрагменты из собственной биографии, – с ними иногда так интере-есно.

– Да какой, в жопу, интересно! – опять взвился Вадим непереводимой на иностранный язык идиомой, но вдруг как-то, разом успокоившись, замолчал, налил себе еще водки, проглотил и уже спокойно продолжил, вновь перейдя на язык почти литературный: – Запомни, Александр, актрисы – материал ограниченный, их человеческий ресурс быстро исчерпывается, и неизбежно наступает момент, когда мало-мальски неглупому мужчине становится неинтересно.

– Ни х… себе! – попытался вернуть Шурец друга в прежнее лингвистическое русло. – Ты прям какой-то аналитик. Специалист по психологии артисток.

– А хуля! – легко вернулся Вадим в удобную манеру общения. – Одна позавчера в театре знаешь что сморозила? Мне говорит: «Я стала страшно хорошо выглядеть». Я в ответ пробую пошутить: «Че-то я не понял – страшно или хорошо?» Даже не поняла, дура, удивилась вопросу, на меня, наоборот, посмотрела, как на придурка, и упорно повторила: «Страшно хорошо». Удивилась она, блядь, моему недомыслию!

– Или другая, – продолжал он, еще наливая обоим по чуть-чуть. – Умер у нас в театре артист. Но панихида была в Доме кино. Артист этот в нашем театре недавно, а в кино всю жизнь. Знаменитый артист, ты знаешь, – Вадим назвал фамилию. – Так вот, эта другая… Она все просит, кстати, чтобы все ее не по имени называли, а кошкой. Она, знакомясь, так и представляется: кошка. Она, видно, этим хочет свою независимость подчеркнуть: мол, гуляю сама по себе. Но выглядит это так по-дурацки, так пошло, сил нет! Так вот, пошла эта кошка драная на панихиду в Дом кино. В основном для того, чтобы людей посмотреть и себя показать. Чтобы там ее кинорежиссеры увидели, обратили внимание на нее и на то, как она красиво горюет. Я видел, – с ненавистью продолжал Вадим, – как она там этот показ организовала, этот кастинг, блядь, на похоронах! Идет мимо гроба, слезы текут по-настоящему, и сквозь слезы она вокруг поглядывает – не видит ли ее кто из кинорежиссеров в этот траурный момент, как она, мол, хороша в своем неподдельном горе. А когда мимо Никиты Михалкова проходила, так вообще ухитрилась ему улыбнуться. С пользой, короче, она время провела на панихиде. А на следующее утро, на репетиции, спрашивает меня: «Ты, говорит, вчера на Боре тусовался?» – «Чего? – переспрашиваю. – На каком Боре?» – «Ну говорит, вчера ведь Борю хоронили. Ты там тусовался?» – «А не пошла бы ты на х…», – отвечаю. А она, мразь, даже не поняла, чего это я так ей нагрубил, видите ли, в ответ на простой вопрос. Ну суки! – горько подытожил Вадим свою обличительную речь.

В праведном гневе он опять налил водки обоим и потом заодно приложил и мужскую часть скверной актерской породы:

– И мужики там те же. Их всех, да и меня в том числе, и мужиками-то назвать нельзя. Они будут всю дорогу самовыражаться, пытаться нравиться женщинам и друг другу, и наперед известно, как они нажрутся, какие анекдоты будут травить, как и кому будут кости перемывать и при этом бесконечно п…ть о том, как, кто и кого сыграл. И все закончится в скучном и бессмысленном угаре: кто завтра проснется рядом с актрисой, которую до этого терпеть не мог, оба удивятся, но опохмелятся и все продолжат; кто подерется с лучшим другом, а потом выпьют и забудут; а ещё один будет долго выяснять, кто у него с…здил деньги. Короче, все в этой компании заранее предопределено. А потому, – сделал решающий вывод Вадим, – давай туда не поедем.

– А куда поедем? – спросил Шурец, которому к этому моменту было уже, в общем-то, все равно куда.

– У нас два варианта, – сказал Вадим. – Один спокойный, то есть мы остаемся и встречаем Новый год здесь. Другой – беспокойный, согласно которому мы ищем принципиально новую компанию и принципиально других баб, не из моей балаганной среды. Согласен?

– Согласен, – сказал Саша.

Друзья помолчали. Выпили еще и снова помолчали.

– А вообще-то, – высказал затем Саша дельную мысль, – остаться здесь мы всегда успеем, правильно? Поэтому давай сначала поищем чего-нибудь в варианте втором, и если не выгорает, мы остаемся. Идет?

– Неоспоримо и разумно, – отозвался Вадим и протянул Саше, как всегда в таких случаях, открытую ладонь, по которой Саша, тоже как всегда, вдохновенно шлепнул.

Оба пошли за своими записными книжками с номерами телефонов девушек, которые давно не были охвачены их вниманием. Идти знакомиться с кем-то на улице было поздно и бесперспективно, поэтому вернее всего было бы огорошить кого-нибудь из давних и почти забытых подружек неожиданной радостью своего нового появления.

После долгих и безуспешных скитаний по телефонным книжкам друзья набрели на некую Зину, которую не без труда припомнил наш стихотворец во время начавшегося с ней разговора. Все другие разбрелись по гостям, а некоторые принимали уже давно гостей сами, уже провожали вовсю Старый год. И рады бы, ребята, соскучились даже, но сегодня, поймите нас правильно – ну никак! А Зина действительно обрадовалась звонку. Тем более обрадовалась, что звонок был ей на работу, она сегодня дежурила. А работала она не кем-нибудь, а медсестрой, и не где-нибудь, а в психиатрической больнице им. Кащенко. Саша и понятия не имел, куда звонит, он набирал номера по алфавиту. Добравшись до фамилии Криволапова, и даже не пытаясь вспомнить, кто она такая, Саша сначала набрал первый из двух номеров, записанных в его антологии случайных связей. После ряда длинных гудков, означавших, что Криволаповой нет по этому номеру, он набрал второй. Первый номер был домашний, второй – рабочий. Саша не знал, что второй – рабочий, иначе и попытки бы не сделал (кто и где может работать за час до наступления Нового года?). Оказалось, есть такие учреждения и есть такие люди, для которых трудовой подвиг во время праздников – обычное дело.

Итак, Зина очень обрадовалась звонку, и последовал сначала довольно бестолковый и разведывательный со стороны Саши разговор, во время которого он наводящими вопросами пытался прояснить для себя: кто такая Зина, где, когда и при каких обстоятельствах у него с ней что-то было и было ли вообще, а уж потом, если разговор сложился бы удачно, можно было напроситься в гости. Разговор сложился, и приглашение последовало, но приглашение весьма своеобычное.

– Я бы хотел встретить с тобой Новый год, – сладко промолвил Шурец с ударением на слова «с тобой» и крепнущей по мере разговора уверенностью в аналогичном желании абонента.

– Легко! – с энтузиазмом воскликнула Зина. – Приезжай быстрее! Мы тут одни с Женькой. Дежурим!

Саша пропустил мимо ушей слово «дежурим», доминантой для него прозвучало то, что она сидит там с каким-то Женькой. Он так и спросил, уже перелистывая страницу телефонной книжки в поисках следующей кандидатуры.

– С каким таким Женькой?

– Да не с каким, а с какой, – радостно отмела Зина все подозрения. – С подругой Женькой, она тоже медсестра.

И только тут Саша стал припоминать: да-да, ведь Зина, кажется, работает в каком-то медицинском учреждении, но в каком именно, он, хоть убей, не помнил. Тем не менее сакраментальный вопрос «а есть ли подруга?» – отпадал сам собой, а это был уже плюс.

– Подруга-то ничего? – с военной прямотой спросил Шурец. – А то друг у меня, – он подмигнул в этот момент Вадиму, – персона красивая, любимец женщин.

– Ничего-ничего, совсем ничего! – продолжала радоваться Зина. – Ему понравится.

– Ну и где ж вы дежурите в новогоднюю ночь? – запоздало поинтересовался Шурец.

– А ты что, совсем не помнишь, где я работаю? – так же запоздало упрекнула Зина.

– Не-а, – не раскаянно, а даже несколько нагловато ответил стихотворец. – Так ведь, Зин, сколько месяцев прошло! «Где наша первая встреча, – пропел он фальшиво, но кокетливо. – Первая, будто случайная».

– Где этот памятный вечер? – подхватила Зина, звонко рассмеявшись.

Дуэт состоялся при полном и многообещающем взаимопонимании. Оставалось уточнить детали.

– Так где? – переспросил Саша.

– Да в «Кащенко» же! – празднично вскричала Зина, как будто по меньшей мере приглашала на елку в Кремлевский дворец.

– Где-где?! – Шурец аж привстал со своего стула.

– Ну в «Кащенко», – упала духом Зина. – Что, не приедете?

– Подожди-подожди, в каком «Кащенко»? В том самом?

– Ну конечно, а в каком же еще! В сумасшедшем, блин, доме я работаю! Медсестрой. Ясно? Ну надо же, блин, все боятся, кого ни позови! – посетовала она, стремительно теряя остатки веселости.

– Саш, а ты ведь в первый раз, как узнал, очень смеялся и даже сказал, что когда-нибудь навестишь меня на работе. – Она помолчала. – Так приедете или нет? Тут бояться-то нечего… И постели есть свободные… – сказала Зина значительно. – Чистые… – зачем-то добавила она еще один аргумент в пользу приезда. Но добавила совсем уже упавшим голосом. – Ну? Едете? Или нам тут вдвоем с подругой-красавицей куковать? А?

– Погоди минутку, – несколько ошеломленно отозвался Шурец, – сейчас с другом посоветуюсь.

– Ну давай, – устало промолвила Зина, – советуйся.

Саша прикрыл трубку рукой и поведал Вадиму недостающие, но очень важные детали разговора, как то: две хорошенькие девушки, медсестры, впрочем, вторую не видал, говорю со слов и по рекомендации, но дежурят в сумасшедшем доме и зовут прямо туда.

– А почему «но»? – рассудительно попыхтел трубкой Вадим. – Это может быть даже забавно. Куда забавнее, чем то, куда мы собирались. Такого Нового года у меня по крайней мере не было никогда. Когда мы еще туда попадем? Хотя конечно… При нашем образе жизни, – тут же возразил он сам себе с похвальной самокритичностью. – Здравый смысл подсказывает мне, что…

Но тут Вадим оборвал сам себя и не стал продолжать мудрого диалога со своим здравым смыслом, ибо на том конце провода ждали. Ждали грустно и терпеливо.

– Все! Едем! – Вадим решительно встал с уютного кресла. – Мы же все-таки поэты и авантюристы, а не обыкновенная дряблая пьянь какая-нибудь, верно? Все! Одеваемся и едем!

– В смирительные рубашки одеваемся? – весело пошутил Саша.

– Наоборот, – серьезно ответил Вадим. – В парадное. Ты одет черт-те как. У меня есть два смокинга. Фигуры у нас почти одинаковые, тебе подойдет. Именно так поедем в дурдом – в смокингах и бабочках. Быстро спрашивай, как побыстрее добраться и что привезти.

– Мы едем! – сказал Саша в трубку и услышал с той стороны радостный девичий визг.

Новый год, хоть и без фейерверков, обещал во всяком случае невиданное приключение.

Виолетта

Как пелось в известной эстрадной песенке, «любовь, похожая на сон» посетила бедного Марио и стала, соответственно, диктовать ему безрассудное поведение, которое тоже было похожим на сон. Совершить рыцарский подвиг такого рода, какой совершил Марио во имя дамы своего сердца и заодно для ее нескладной подруги, он бы не смог никогда, находясь в здравом уме и твердой памяти.

У Марио был друг, вернее коллега, который занимался тем же, что и Марио, но был значительно менее успешным менеджером, чем наш новоявленный рыцарь. Зависть к процветающему бизнесу Марио ела его уже немало лет, но отношения оставались формально приятельскими: общие уик-энды, гольф-клуб, совместные вечеринки – все было улыбчиво и приветливо. Дело в том, что у друга этого был свой личный самолет, а у Марио его не было. Может, потому-то бизнес Марио и развивался хорошо, что он к личным самолетам и другим предметам роскоши относился прохладно, и главным интересом для него было дело. Но при возникших обстоятельствах личный самолет сильно бы пригодился.

А для чего нужен был личный самолет? А для того, чтобы на нем и вывезти из страны Виолетту с подругой. Друг, Марио, Вета и подруга Лена – только в этом скромном составе – нереально, это не пройдет: все на виду и каждого персонально станут проверять. А вот, допустим, с командой игроков в гольф можно. В общем разномастном сборище игроков, их жен и подруг – можно попытаться. Но только надо организовать этот выезд, договориться с командами той страны, куда поедут, и еще много чего. Хлопотно, конечно, но решаемо, и, думается, для друга никакой особой проблемы в том не было. Однако он все представил так, будто эти оргвопросы решаются титаническим трудом. Для чего? А чтобы иметь моральные основания обратиться к Марио со встречной просьбой. Скромной такой, пустяшной даже просьбишкой об ответной услуге, а именно – отдать ему треть своего бизнеса в Европе. Предложение наглое и бессовестное. Но надо же! Разумный, деловой, временами даже жестокий в делах, суперрациональный Марио поступает здесь как какой-нибудь сумасброд, пускающий на ветер целые состояния. Короче, с поистине русским размахом действует Марио. Он соглашается, да еще с легкостью, которая даже озадачивает «друга» и заставляет его подозревать, что тут кроется какой-то подвох. А подвоха не было: Марио любил самозабвенно, и никаких денег для любимой ему было уже не жалко. Скажи ему кто-нибудь год назад, что он так может поступить, Марио рассмеялся бы этому человеку в лицо, но теперь…

Вот что, граждане, делает любовь, а если еще учесть, что это был лишь первый шаг к финансовому падению пылкого бизнесмена, то становится даже жалко его, внезапно ослепшего рулевого красивой яхты, попавшей в шторм и обреченной затонуть, несмотря на ультрасовременное оборудование. Стихия страсти – ведь тоже шторм своего рода.

Все удалось с первой же попытки. В большой компании гольфистов подруги перелетели в Стокгольм. Как уж там их прятали и протаскивали, или вообще обошлось без прятанья (поскольку границы большинства европейских стран иногда настолько открыты, что даже паспортов никто не требует) – все эти подробности для нашего рассказа значения не имеют. Важен результат. А результат был таков: девушки нелегально прибыли в Стокгольм, и Марио вместе с ними. Затем им были куплены самые дорогие авиабилеты в Москву, при наличии которых в Швеции просроченные бельгийские визы мало кого интересуют. Ну, а в Москве уже свои, общегражданские паспорта. Что же касается просроченных виз в загранпаспортах на российской границе, то как-нибудь объяснятся – ведь домой же вернулись, никуда не бегут, пусть дома их и накажут, если так надо. А вообще-то Марио дал денег, и дал порядочно, так что в Москве со своими пограничниками можно было договориться. Марио прощался с Ветой в Стокгольме почти со слезами, он боялся, что она не вернется. Напрасно боялся. Чтобы Вета да не вернулась к своей любимой золотой рыбке, которую ловила-ловила и тут наконец поймала – да вы что! Невозможно даже предположить такое.

– Ничего так и не накопила на своей работе в баре, – жаловалась она Марио, – придется домой возвращаться ни с чем.

Марио был возмущен: как это ни с чем? Вот 10 тысяч долларов. Мог бы дать и больше, но на таможне и так могут возникнуть проблемы, рисковать ни к чему.

– К тому же, – улыбался бедный итальянец сквозь пелену подступающих слез, – эта скромная сумма – залог того, что ты вернешься, вернешься ко мне хотя бы потому, что тебя будет здесь ждать гораздо большее, чем 10 тысяч.

Вета поначалу деньги брать отказывалась, ибо честь русской девушки, которая отдалась исключительно по любви, а не за какие-то паршивые деньги, яростно протестовала против предложения возлюбленного. Но выхода другого не было, пришлось взять, однако с оговоркой, что это только взаймы. Когда она вернется, она эти деньги отработает и вернет.

– Конечно, конечно, – улыбнулся Марио, восхищаясь Ветиным бескорыстием и одновременно засовывая ей в карман куртки пачку ассигнаций, в то время, как корыстная неудачница Лена жадно следила взглядом за маршрутом этой самой пачки.

Лена все то время, пока Вета отказывалась брать деньги, переминалась с ноги на ногу и всем своим видом старалась дать понять подруге, что та – безнадежная дура. Мелко плавала Лена, недопонимала чего-то главного, за что и поплатилась бесславным возвращением на Родину.

В конце концов – прощальный поцелуй, судорожное объятие Марио, он быстро отходит, стоит спиной, плечи вздрагивают, из кармана белый платок, к глазам и – прощальный поворот с вымученной улыбкой на исстрадавшемся от любви лице, но с улыбкой, адресованной уже в никуда, так как подруги быстро уходят к трапу, не оборачиваясь, словно забыв о своем благодетеле. А потом Марио стоит, провожает глазами взлет и машет, машет вслед самолету своим белым, промокшим от слез платком, но никто его не видит. Славянский синдром, иначе не скажешь.

Напрасно горевал Марио. Разлука не обернулась потерей и оказалась, как ни странно, весьма недолгой. Но вначале были частые звонки. Несколько раз в день Марио продолжал транжирить свой капитал в телефонных разговорах с любимой. Да что там звонки! Капля в море, мелочь в объемистом пока кошельке Марио, если даже разговоры ведутся по часу и более. Первой должна была позвонить Виолетта и сообщить ему – куда, на какой адрес следует послать приглашение. Вот тут была проблема. Ведь приглашение надо было послать по тому адресу, где возлюбленная прописана, а прописана она была, естественно, в доме матери, в доме, откуда она сбежала, а значит, в этом ненавистном доме следовало появиться и изобразить радостную встречу с родительницей, о которой она не знала ровным счетом ничего все последние месяцы, даже не знала – жива ли она еще. А решать – куда ехать в Москве, следовало быстро, еще по пути.

– Поехали ко мне, – предлагала Лена, – поживешь у меня, потом на пару снимем квартирку, займемся чем-нибудь, – подмигивала она, имея в виду свое любимое занятие, за которое сама же и поплатилась в Бельгии. – Да, кстати, как там мой Альбертик? – вспомнила Лена. – Надо будет позвонить.

Бесконечный щебет неунывающей Лены на всем пути в Москву только раздражал Вету и мешал ей сосредоточиться. По всему выходило, что избежать появления в мамином доме не удасться. Можно было снять квартиру, конечно, так она, наверно, и сделает. Но появляться у мамы придется регулярно, чтобы не пропустить момент, когда приглашение придет.

Значит, решение было такое: сразу, на пару дней, в любую гостиницу (там теперь роли не играет – москвич ты или иногородний), за эти дни как можно быстрее найти скромную квартирку с телефоном (это обязательно!), а затем, обеспечив тылы, наведаться к маме (с подарками, разумеется, с сувенирами из Бельгии) и разыграть сентиментальную сцену возвращения блудной дочери в родной дом со слезами раскаяния с одной стороны и слезами прощения – с другой. Чтобы снять квартирку на пару с Леной, как та и предлагала, – об этом и речи быть не могло. Лена уже осточертела до полусмерти, и она сделала для нее все, что могла. Да и нужна она была ей в Бельгии, как – пусть поганенький, – но все-таки уголок немилой Родины. А там, в России, у Лены своя дорога, у Веты – своя.

В Шереметьеве, как ни странно, все прошло гладко. Просроченные визы, конечно, повлекли за собой приглашение в отдельную комнату и необходимость давать объяснения. В некоторых случаях порядки пересечения границы становятся либеральными. Например, когда расскажешь историю с элементами тяжелой мелодрамы о том, как приехали просто подзаработать.

– Не проституцией, боже упаси! – а хостессами, ну это вроде официанток, – объясняла Вета официальному лицу, – только не разносить еду и напитки, а сидеть, беседовать и побуждать посетителя заказывать как можно больше.

Официальное лицо было приветливым, а потом стало даже сочувственным, когда рассказ приобрел очертания драматические – о том, как подлый бармен обещал продлить визу, а сам стал домогаться и в конце концов поставил условие: либо постель, либо не будет никакой визы. Об этом эпизоде пришлось рассказывать, краснея, мучаясь и стыдясь, что вызывало у официального лица естественное, вполне мужское сопереживание. А потом гадкий бармен по имени Бард (Вета рассчитывала, что игра слов заставит официальное лицо улыбнуться. Оно и улыбнулось) просто обманул. Они девушки порядочные и уступить грязным домогательствам бельгийца не могли в силу именно порядочности и нежелания позорить Россию, которая так легко не продается (в этом месте официальное лицо поморщилось, и Вета поняла, что последний пассаж – явный перебор). И пришлось бежать.

– Как бежали? – спокойно поинтересовалось лицо.

Вета поняла, что тут нужна правда. Умолчав о Марио, она рассказала, что бежали весело. Познакомились с ребятами из команды гольфистов, там же у себя на работе, рассказали им про свою беду, и те со смехом предложили мотануть с ними в Стокгольм. Ну а оттуда уже в Москву.

– Вот и все. Честно, – закончила Виолетта, переводя дух.

И тут официальное лицо попросило подругу Лену временно выйти за дверь. Что там происходило дальше, мы не знаем. То ли неземная Ветина красота подействовала, то ли ее колдовские чары, то ли две тысячи зеленых денег, которые Вета приготовила отдельно и отложила на всякий случай еще в самолете… Однако когда Лена вышла, она услышала за собой щелканье запирающегося замка и криво ухмыльнулась, закуривая. Вета отрабатывала за двоих, и это было ее последней услугой своей, уже бывшей, подруге.

Тут мы с Леной и простимся. Ее функция исчерпана, и следить дальше за перипетиями ее существования в Москве нам нет никакой нужды. Нас интересует только стремительное продвижение нашей героини от очень красивой девушки – прямиком к Бабе-яге, а также противоположное движение по жизненной тропе поэта Саши от полного раздолбая к хорошему и достойному человеку. Так что вперед, господа! В дорогу, в дорогу!

Саша

Привезти с собой Зина застенчиво попросила всего, что удастся, ибо у них самих на отмечание Нового года только-то и было, что бутылка молдавского «Каберне» и медицинский спирт, общепринятый во всех медицинских же учреждениях. Переодевшись в смокинги, побрив свои приятные, не лишенные резких мужественных черт лица, надушившись вадимовским «Хьюго Боссом», присовокупив ко всему белые рубашки и галстуки-бабочки, друзья за каких-нибудь полчаса приняли вид денди, собравшихся на торжественный прием по случаю вручения им обоим орденов Почетного легиона. В этом-то и был прикол, а друзья были по этой части большими мастерами. Что Зина и ее подруга попросили конкретно, так это гитару. И, прихватив с собой гитару, на которой Вадим плохонько, но все-таки умел и любил иногда побренчать, два джентльмена в смокингах тронулись в свой нелегкий путь к сумасшедшему дому, или, скажем иначе, к медицинскому учреждению им. Кащенко, многократному фигуранту анекдотов и баек.

Нелегким путь предстоял быть по двум причинам: объяснения Зины, как туда проехать кратчайшим путем, Саша пропустил мимо ушей, понадеявшись на то, что если «язык до Киева доведет», то уж до известной всем психбольницы – тем более. Вторая причина заключалась в том, что Вадим за рулем своей «Шкоды» был хоть и не сильно, но все-таки пьян. Во втором случае надеялись только на удачу и на узнаваемость Вадима, как киноартиста. А взять с собой решили водки, шампанского и все простые закуски, которые покоились до времени в вадимовском холодильнике, – колбасу, ветчину, кусок осетрины горячего копчения, пару банок икры, хлеб и сыр. Пакеты в руках и гитара без чехла плохо гармонировали с парадной одеждой и вересковой трубкой в уголке благородно очерченного вадимовского рта, но приятелей в данный момент это, что называется, не колыхало. Напротив, их внешний вид в сочетании с адресом, по которому они отправлялись, придавали всему предновогоднему вечеру веселый и озорной колорит. Веселье росло и по мере того, как спрашивали у запаздывавших прохожих дорогу до психбольницы.

– Куда-куда? – переспрашивал очередной прохожий, думая, что ослышался.

– Как доехать до «Кащенко», не знаете? – внятно и трагично повторял Шурец вопрос.

У прохожего округлялись глаза, он оценивал внешний вид незнакомцев, сопрягал его с вопросом и как-то сразу понимал, что надо бежать. Друзья хохотали. Прохожие шарахались от них, но время шло, а пути к искомому адресу так и не узнали. Стали спрашивать на светофорах у водителей ближайших машин, прикидывая предварительно, кто может знать. Несколько раз вопрос звучал так: «Брат! Как доехать до дурдома?» Реакция у водителей была разной, но преимущественно либо злой испуг, когда в ответ на вопрос водитель поднимал стекло, сопровождая это действие крепкими словами, либо смех, а иногда и то, и другое.

– В дурдом?! – переспрашивал очередной водила, всем своим видом показывая, что его на такие приколы не купишь.

– Ну да, в «Кащенко», – уточнял Саша с места пассажира.

– Ты что, совсем спятил? – смеялся водила, крутя пальцем у виска.

– Так о том и речь, – вдохновенно продолжал Шурец, поправляя бабочку и надеясь на сочувствие.

– Делать вам, козлам, больше не хера! – подытоживал водила их неконструктивный диалог, отворачивался и нажимал на газ.

И все же нашелся человек доверчивый и сострадательный. Понимающий, короче, человек нашелся.

– Брателла, – как к своему обратился к одинокому водителю «Лендровера» Шурец, – не подскажешь, как проехать в дурдом, ну в «Кащенко», в смысле.

Поскольку в кругах неаккуратно пьющих людей было известно, что «Кащенко» – один из стационаров, в которых выводят из запоев и купируют белую горячку, а, видимо, среди коллег водителя джипа или даже у него самого этот недуг был нередким явлением, он как-то сразу проявил сочувствие и спросил:

– Друг, наверное, лежит, да? По этому делу? – он хлопнул себя по шее ладонью размером со среднюю кастрюлю, отчего сам чуть не попал в нокдаун. Качнулся, встряхнул головой и улыбнулся.

– Ну да, – обрадовался Шурец такой своевременной подсказке, – запой был дикий, но вывели. Навестить надо, с Новым годом поздравить.

– Твой босс небось? – спросил тот, невольно в рифму. Сам он этого не понял, но поэт Шурец оценил и отметил про себя, что надо запомнить.

– Ага, командир наш, – застенчиво ответил он, якобы немного смутившись от своего приступа доброты и сострадания, столь нетипичного для суровой братвы.

И водитель объяснил, внятно и доходчиво, обращаясь уже к Вадиму за рулем.

– Ну с богом, пацаны, – вздохнул он на прощанье и укатил вперед на скорости, недоступной для скромного вадимовского авто.

Когда наконец добрались, было уже половина двенадцатого, но у ворот ждало еще одно неожиданное препятствие. Вахтер, а точнее полупьяный сторож, не пускал. Учреждение закрытое, открыть ворота мог только он, и надо было договариваться. А не пускал он, как оказалось, лишь потому, что принимал их за группу отпущенных вчера на волю психов. Тихих психов, не представляющих опасности для общества, иногда отпускали на праздники. Вольноотпущенные обязаны были вернуться к назначенному сроку. Их вывозил обычно старенький автобус, с ним же они возвращались обратно. Что группа почему-то сейчас состояла из двух человек в смокингах на своей машине, – сторож во внимание не принял, поскольку вменяем он был лишь частично.

– Чего вы явились, дурье? – вопрошал он заплетающимся языком. – Вас же до завтра отпустили. Все! Никаких разговоров, езжайте назад! Сюда не пущу! Не пущу, я сказал! – конфликтовал он сам с собой, поскольку ребята пока молчали. – Нельзя! Нельзя, я сказал!

– Да ты вглядись повнимательней, – подал наконец голос Шурец, – какие мы психи. Мы не отсюда. У нас врачи тут знакомые, хотим их с Новым годом поздравить.

– Нету врачей, – упорно сопротивлялся сторож. – Поворачивайте!

Саша, не чужой в шоу-бизнесе человек, всегда имел при себе цветные календарики со своей фотографией. Календарики были за прошлый год, но как сувенир, указывающий на принадлежность Саши к «элите» российского искусства, – вполне годились.

Сторож взял календарик, мельком глянул на Сашино изображение, почему-то не стал сравнивать с оригиналом и требовательно сказал: «Еще!» Саша вытащил из кармана всю тоненькую колоду календариков и дал пьяному дядьке еще один. Он самонадеянно подумал, что прием сработал, и сторож, польстившийся на календарик, берет теперь и для своих близких. Сторож лишь на секунду перевел мутный взгляд с Сашиного лица на его же глянцевое изображение и вновь требовательно и азартно выкрикнул: «Еще!» Сашина популярность быстро росла в его собственных глазах. Он даже немного удивился, но потом подумал: «А почему бы и нет? Мужик, может, меня по телевизору видел. Теперь для подруги берет, наверное. Интересно, что за подруга у такого упыря». Но когда «упырь», поколебавшись (что Саша принял за проснувшееся смущение) – попросил еще два, – Саша почти возмутился, но дал. Тот развернул веером все пять картинок в левой руке, посмотрел на Сашу хитро и вдруг сказал:

– Теперь себе!..

Шурец опешил. Вадим, с интересом наблюдавший за происходящим, от хохота согнулся пополам. Саша недоуменно глянул на друга, но через секунду понял все сам. Сторож, видимо, напившийся сегодня до синих чертей, принял Сашин скромный подарок за игру в очко, надо полагать – любимую свою игру, так как включился в нее сразу, без разбега и предложения. Сашины календарики он как-то сразу и без сомнения принял за карты, а Сашино глянцевое изображение означало, что эта карта король. Пять подряд королей даже не удивили сторожа, важен был подсчет очков, а их у него, стало быть, оказалось двадцать. При наличии 16 он рисковал, конечно, но при двадцати мог смело рассчитывать на выигрыш. Популярность в народе банкомета, то есть Саши, упала столь же стремительно, сколь и возросла минуту назад. Саша стоял растерянно, а Вадим давился от смеха. Сторож стоял с немым вопросом во внезапно заблестевших и протрезвевших от азарта глазах. Вадим, со стоном «ой, не могу», вытирая слезы на глазах, решил все-таки завершить инцидент полюбовно.

– Вот так, старик, – сказал он, утешающе похлопав Сашу по спине. А сторожу протянул 100 рублей со словами: – Мужик, повезло тебе, ты выиграл.

– Погодь, погодь, – пьяная справедливость не давала сторожу просто так принять деньги. – А у него сколько? – мотнул он головой в сторону Саши.

– А у него перебор, – вновь заржал Вадим, – причем часто.

– А-а, – успокоился сторож и, будто и не было до той поры упорной защиты охраняемой территории, с легкостью пропустил друзей за ворота.

Перед ними было несколько корпусов, а куда именно ехать или идти, друзья не знали. А мобильник опрометчиво был оставлен дома, впрочем, как и телефон Зины вместе с записной книжкой. Оставалось только искать. Среди прочих выделялся корпус, украшенный праздничными огоньками. Наверное, нам туда, – решили приятели и подъехали. Вышли из машины, подошли к двери, никакого звонка, никакой кнопки не нашли. Постучали. Не было никакого ответа, но за дверями слышалась музыка, а в зашторенном окне двигались тени. На повторный стук дверь открылась и на пороге появилась пугающих размеров женщина. Такие персонажи в народе именуются словом «шкаф». Шкаф открыл рот и вместо «здрасьте» сказал сразу и без обиняков:

– Водку привезли?

Саша молча залез в сумку и выудил оттуда одну бутылку. Что-то подсказало ему, что всю сумку отдавать пока не стоит. Женщина, половую принадлежность которой можно было распознать только по чулкам из-под белого халата, также молча взяла бутылку и посторонилась, пропуская внутрь молодых людей.

Ребята робко входят и застывают перед открывшейся их глазам панорамой. Перед ними дискотека, а в ней психи-мужчины тихо и прилежно танцуют друг с другом. Они топчутся в обнимку, а головы их обращены вверх, и глаза отрешенно смотрят в потолок, как в небо. О чем думают они, что представляют себе, какие мысли сейчас в их больных головах, когда вот так, разбившись по парам, в серых больничных пижамах, они празднуют свой, и только свой Новый год. Даже такие отпетые весельчаки, как Саша и Вадим, ошеломлены. Они смотрят несколько минут на эту картину и никуда не двигаются. Все одновременно и страшно, и трогательно до слез. А если еще учесть, что они танцевали под мелодию Нино Рота из фильма «Крестный отец» – то тем более!

Из забытья их вернула женщина-шкаф. Догадавшись, что ребята попали явно не туда, и мрачно усмехнувшись, она спросила внушительным басом, не без иронии оглядывая дуэт в смокингах, никак не вписывающийся в эту дискотеку:

– Ну что, лорды, охуели немного, да?

– Это реанимация? – с трудом отходя от наркоза увиденного, неуверенно спросил Шурец.

– Хуяция! – все в том же стиле ответила дама. – Это общая терапия. Реанимация напротив. Валите отсюда. Водку я себе оставляю, – пресекла она возможный вопрос, хотя у друзей и мысли не было забирать ее обратно. Даже если бы попытались, она бы их обоих, наверное, подвергла бы физическому унижению.

Женщина снова открыла дверь и, когда ребята уже выходили, – Шурец первым, а Вадим вторым, – вдруг неожиданно, со скоростью нападающего на кобру мангуста схватила Вадима за левое крыло его галстука-бабочки. Вадим испуганно отпрянул, когда бабочка была уже в железных пальцах женщины-шкафа. Она медленно подтянула слабеющее от испуга тело Вадима к себе и жарко прошептала ему:

– А ты мне понравился, красавчик. Может, останешься, а? Или не любишь больших женщин?

Не увидев в глазах желанного партнера ничего, кроме испуга, она разжала свои клещи-пальцы и сказала:

– Да ладно уж, иди. Больших никто почти не любит. Только маленькие. А на хер они мне сдались, маленькие… Боятся все, – добавила она с неожиданной грустью. – Ни разу нормального мужика не было. Одни, блядь, лилипуты! Ну хорош, ступай, – развернула она Вадима лицом к двери и шлепнула пятерней его по заду, отчего тот полетел из дверей так, будто в него врезался автомобиль. И – вслед ему, уже с оглушительным смехом: – Бабочку-то поправь, красавчик!

– Ты чего там задержался с ней? – спросил Шурец.

– Да ничего, так… – ответил Вадим, вновь собирая по кускам ошметки попранного мужского достоинства, поправляя бабочку и с трудом обретая потерянный было облик денди на официальном приеме.

– А все-таки? – настаивал Шурец.

– Ну она мне сделала предложение, от которого, слава богу, сама и отказалась.

– А-а, понял, – догадался Шурец, и они пошли к корпусу напротив.

Виолетта

Встреча с мамой прошла благополучно. Мамины слезы и упреки быстро были сведены к нулю красиво разыгранным раскаянием, но главное – подарками из Бельгии и кое-какими шмотками, которые мама так любила. Мама любила яркое, и Вета учла это обстоятельство. Мама быстро отвлеклась от упреков и стала примерять все. Кроме того, красивая бутылка нашей экспортной водки, купленная заблаговременно в duty free, тоже сделала свое дело. Вета не стала покупать дорогой коньяк или виски, подозревая, что маме и водки будет довольно. И действительно, мама, кажется, за прошедший период разлуки далеко продвинулась от бытового пьянства к стойкой зависимости от спиртного. После первой же рюмки за встречу она как-то сразу стала нетрезвой. Нет, не пьяной еще, но будто изрядно поддатой. Водка, примерка, радость – вот и нормально, вот и славно! Какие там упреки! А уж после того как Вета сказала, что познакомилась с очень богатым бельгийцем (правда, он женат, но скоро непременно разведется и женится на ней), после того как она намекнула маме, что их обеих, возможно, ждет шикарное будущее на вилле где-нибудь на Лазурном Берегу, мама ей уже и вовсе все простила – и неожиданное бегство, и то, что не писала и не звонила. Понятно, что Вета брать с собой маму даже не собиралась. Мама хоть и была потомственной ведьмой, но по части ясновидения слабовата, поэтому предвидеть будущий Ветин обман ей было не под силу. У Виолетты дочерних чувств не было вовсе, а разум подсказывал: зачем нужна пьяная мать в фешенебельном районе, прятать ее там, что ли, в закрытой комнате? Вета с разумом, как всегда, была совершенно согласна. А в том, что она действительно будет жить на шикарной вилле во Франции или Италии, или в Швейцарии, она теперь абсолютно не сомневалась. Какая там еще бухая мать в своих пошлых цветных тряпках, если по соседству будет дом, скажем, Тома Круза или Софи Марсо? Вернется ли она когда-нибудь потом в Москву – там видно будет, а сейчас надо оставить часть вещей у мамы, снять квартиру, наведываться сюда ежедневно и ждать приглашения Марио.

Квартиру удалось снять поблизости, чтоб далеко не ездить. Вета заплатила за месяц вперед, но, оказалось, что даже месяца не нужно. Телефон в снятой квартире возобновил связь с Марио, и с того момента, как только Вета переступила порог своего временного жилья, телефонный шнур стал прочнейшим поводком, на котором она продолжала держать своего прирученного миллионера. Да его и держать-то было уже не нужно: даже если бы не было телефона, он уже был готов сам примчаться в Москву первым же рейсом, только позови. Но Вета не звала, пресловутый разум советовал: не надо его никуда звать, прилетишь сама по его вызову – приглашению, прилетишь на крыльях, так сказать, любви. Марио, узнав подробный почтовый адрес, в тот же день послал приглашение. Номер телефона в снятой квартире Вета ему незамедлительно сообщила, и Марио звонил любимой буквально через каждый час с разговорами, полными сентиментальных излияний и дурацких вопросов типа: «А ты уже позавтракала, любовь моя? И что ты ела на завтрак? Овсяную кашку? Прелесть!» Овсяная кашка вызывала такой приступ умиления у Марио, что он еще минут 10 не мог успокоиться, рассуждая на тему правильного питания для такой хорошей девочки. А еще ранним утром обязательно был вопрос: «Не разбудил ли я мою малышку? Ах, какая радость, что нет, что уже встала! А во что ты сейчас одета?» И вот тут Вета определенно знала, чем еще более подогреть интерес абонента, хотя, казалось бы, куда уж более! О том, что она сидит, допустим, в свитере и джинсах, рассказывать ему вовсе неинтересно, не того он ждет. И тут начинался секс по телефону. Вета вдохновенно врала про белье или прозрачный пеньюар, в котором она сейчас якобы сидит, или же говорила, что не успела одеться, что стоит у телефона – тут она со смущенным коротким смешком признавалась, что только из ванной и потому совсем-совсем голая…

– Совсем-совсем? Голенькая? – Экстаз Марио доходил до невозможных пределов. – О! О-о! Сейчас у меня будет поллюция, – повизгивал от радости солидный человек, отец троих детей.

– Не надо поллюций, милый, – отвечала Виолетта ласково, – побереги силы до моего приезда. Уже скоро.

Всеми этими звонками и многократными повторами одного и того же: как и что поела, думаешь ли обо мне и если думаешь, то что, и щенячьим восторгом, и утомительной любовью без границ, без конца и без края, он успел Вете порядочно надоесть уже в Москве. «Мама родная, – думала Вета не без тревоги, – что же будет там? Он же мне покоя не даст». «Но стратегическая цель, но генеральный план все же требуют некоторых, не слишком обременительных жертв, – снова включался разум. – Вот приедешь, вот разведется (а куда он теперь денется!), вот состоится с ним официальный брак, тогда и посмотрим. А сейчас что, терпи и будь милой и ласковой.

И наконец – ура! – приглашение пришло! Дальнейшие формальности – новый загранпаспорт, другие документы, виза, анкета, билет – были уже ерундой. Чтобы не было вопросов о прошлом визите и просроченной визе (а вдруг!), приглашение на всякий случай было послано из сопредельной Швейцарии, от хороших знакомых Марио. А по шенгенской визе можно было жить хоть там, хоть в Бельгии, хоть в Италии – где хочешь. Да к тому же то самое официальное лицо в Шереметьеве сделало тогда все как надо. То есть прежняя виза была закрыта. Можно ее закрыть и задним числом, будто она вернулась в Москву, когда нужно было – в срок. Можно в том случае, конечно, если официальное лицо заинтересовано и удовлетворено, и, надо полагать, одними долларами тот вопрос решить было проблематично. А что Вета так, как только она умела, официальному лицу сильно понравилась – тут и сомневаться нечего. После того парень звонил несколько раз, телефон мамы Вета ему оставила: он не должен был предпринимать ничего плохого до возвращения Веты в Бельгию. После нескольких безуспешных звонков он один раз попал не на маму, которая уже устала ему отвечать, что дочери нет дома, а именно на Виолетту и ей, хочешь не хочешь, пришлось с ним встретиться интимно, в его квартире, а потом пообещать ему долгие отношения и сердечную привязанность.

Ничего непривычного в её поведении для нас нет, не правда ли? Если для достижения цели нужно было обольщение, Вета не останавливалась ни перед чем и переступала через мужчин, как через ступеньки лестницы, по которой она к этой цели шла. А как там зовут очередную ступеньку, остался ли на ней мокрый след от ее кроссовок, знать об этом совершенно необязательно. Лестничные площадки типа Саши Велихова или Гамлета, она еще помнила, но постепенно и они стирались из ее памяти. Там, наверху, на последнем этаже ее ждала наилучшая площадка, точнее – целый пент-хаус. Поэтому новая виза с помощью доблестного пограничника была получена легко.

Короткие сборы, прощальный поцелуй маме с обещанием завтра же позвонить, прощальный поцелуй официальному лицу с обещанием аналогичным, перелет в уютный город Женеву, и, наконец, Марио в аэропорту с огромным букетом роз и выражением полного счастья на лице. Все! Вернулась!

В Бельгии ее ждала новая квартира, возможность покупать что хочется, ее любимый двухместный «Мерседес», на котором она могла теперь свободно перемещаться по городу и по городам, а главное – свобода и легальное положение. Положение теперь надлежало упрочить еще больше, нужно было женить Марио на себе и получить бельгийское гражданство.

И развод Марио все-таки состоялся. Правда, не сразу, с трудностями, но все же состоялся. Уже через неделю после приезда Веты он (как и все другие слепые влюбленные в его положении) ошибочно решил, что без Виолетты он жить не может. Хотя в действительности все было наоборот, это с ней он жить не может. Не сможет, но пока об этом не знает. Но решил, значит, решил и, стало быть, признался жене, что у него есть другая, и он хочет развода. Жена восприняла, как ни странно, это известие спокойно. Когда с ней практически не живут, а все время где-то пропадают, надо готовиться к худшему. Она была готова. И тем не менее развода Марио не давала, несмотря на то что ей и детям он оставлял все. А в том случае, если жена развода не дает, по их законам в конечном счете все же разведут, но только через три года.

Женой была добропорядочная женщина немецкого происхождения, с которой Марио некогда познакомился в немецкоговорящей части Швейцарии. По злой иронии судьбы ее звали созвучно с нашей героиней Генриеттой. Но Марио ради краткости и шутливости называл ее Генри. Тогда, давно, до рождения троих детей, она была очень хорошенькой, такая типичная немецкая фрау из рекламы про сосиски и пиво. Да и сейчас она была очень даже ничего. Она нигде не работала, целиком посвятив себя семье, что при положении Марио было вполне естественным. И в семье, в ее незыблемости был весь смысл жизни. Оставлять такую женщину, да еще с тремя детьми, нехорошо, но, как известно, пламенная любовь сметает все на своем пути, оставляя позади пепелища домашних очагов, разоренные семейные гнезда и свалки бывших в употреблении моральных принципов. Пламенная любовь непобедима, пока сама не исчерпает собственную энергию. Генриетта и надеялась, что исчерпает, а пока она с разводом подождет. Любовь, знаете ли любовью, а семья – семьей. Однако когда по прошествии полугода ничего не изменилось, а Марио почти совсем перестал бывать дома, Генриетта призадумалась. Нельзя же сохранить то, чего нет. А ей действительно стало казаться, что уже ничего нет, более того, в нем появилась враждебность, почти ненависть из-за того, что она не дает развода. Когда однажды она попыталась обнять его при встрече и тем самым сделать хотя бы крохотный шаг к примирению, Марио шарахнулся от нее с такой гримасой отвращения на лице, будто к нему приблизилась годами не мывшаяся прокаженная. Вот после этого Генриетта и решила, что терять больше нечего, и согласилась на развод.

Сбылась мечта идиота, – так и захотелось подытожить усилия Марио в этой области. Брак был заключен. И брак этого брака обнаружился буквально через несколько месяцев. Хотя на старте все выглядело красиво: и свадебная церемония с фейерверками, и шикарный ресторан с друзьями, и – сюрприз для Виолетты – новый, заранее купленный Марио дом в зеленом пригороде Антверпена, естественно, с бассейном, садом и прислугой. Как раз то, о чем грезила Вета, развлекая в баре всяких остолопов. «Тут и сказке конец», можно было бы предположить. Ах, если бы конец! Не такова Виолетта, чтобы удовлетвориться одной виллой и прочным семейным положением. Нет, аппетиты у девушки несколько другие. Быть просто женой, это не про нее. Деловые качества стала проявлять Вета, и весьма активно.

У ее мамы были родственники в Украине, немало, даже родная сестра. Вот на имя сестры в Киеве и племянницы в Одессе и были оформлены магазины фирмы «Пионер», которые действительно явились там пионерами продаж подобной техники. Почему через родственников? Не вдаваясь в подробности нового бизнеса Марио, не вникая, так сказать, в схему, обнародуем только конечный результат. С помощью Веты Марио таким образом наладил безналоговую торговлю с Украиной. Все было сделано быстро и в атакующем стиле. Несколько разведывательных телефонных звонков, затем Марио слетал в Киев, буквально на три дня вместе с Виолеттой, разумеется (он тогда не мог с ней расстаться ни на минуту), и на столько же дней в Одессу. Вложены были немалые средства и в обустройство магазинов, и в рекламу, но и получил Марио гораздо больше, чем предполагал. Прибыль, полученная фирмой «Пионер» в результате украинского десанта, была впечатляющей, особенно в первый год. Успех этой сделки был значительно крупнее, чем все предыдущие успехи Марио в «пионерском» бизнесе. Фирма оценила его успех по справедливости, и Марио был введен в совет директоров. Он ликовал: ему досталась не только непревзойденная в постели красавица, но и (что совершенно неожиданно) потрясающая помощница в его делах. О таком повороте он даже и не мечтал.

И вот тут-то Вета впервые показала ему не просто обольстительную улыбку, но и то, что за ней скрывалось, а именно – зубы. Неприятное открытие еще одной новой черты в супруге ожидало Марио, когда Вета объявила ему, что хочет оговорить себе проценты от сделок в Украине, а также будущих мероприятий, если она будет принимать в них участие. Бесчувственная, сухая деловитость в отношениях любящих молодоженов, которые столько выстрадали, чтобы воссоединиться?! Нет! Это невозможно! А как же доверие, нежность, любовь в конце концов? А где же раздольная русская душа, в которой вроде бы не должно быть места вульгарной математике? Он же ей все дал!! Все! Так чего же она?!

Марио был почти потрясен услышанным. Но его детский идеализм по отношению к широте русской души супруги был несколько утешен ее последующим объяснением. Вета продумала разговор заранее и реакцию мужа предвидела. Причина такого ее предложения должна была быть глубоко нравственна, хотя и непривычна для западноевропейца. Вета сказала, что ей нужен процент, чтобы помогать маме. Мол, мама бедствует в России и, кроме нее, ей помочь некому. Родственники в Украине уже на зарплате, которая для Украины – суперзарплата. А мама что? У нее же нет магазина.

– Я знаю, что в Бельгии не принято содержать семью жены, ее родителей, – продолжала Вета. – Тут у вас не принято даже своих детей содержать, когда им исполнится 18, да-да, знаю и это. Сыну 18, он получает дорогой подарок или какую-то сумму денег, чтобы что-то начать, учиться там или работать, а дальше – сам. Гуляй, дружок! Иди, куда хочешь, делай, что хочешь! – говорила Вета с растущим гневом на западноевропейский менталитет. – У вас тут сын может у родного папы только взаймы попросить. Да и то под расписку! У нас в России все не так! Мы умеем любить и жалеть, понятно?! – почти кричала она в экстазе от своей (уже знакомой нам) роли защитницы менталитета русского, хотя пульс ее при этом не участился даже на три удара в минуту.

– Ну что ты, что ты, милая, – успокаивающе обнял жену Марио, – я понимаю, я понимаю, – поглаживал он Вету по спине, в то время, как плечи ее убедительно вздрагивали от «горького плача». – Ну давай мы ей в Москве хорошую квартиру купим. Она будет сдавать и на это жить, хочешь?

– Нет, пусть будут проценты, – по-детски всхлипывала Вета у него на плече, – пусть будет не подарок твой, а мои деньги. За-ра-ботанные, – по слогам проплакала Вета последнее слово, в то же самое время подумав, что мысль о покупке квартиры в Москве очень правильна. И к ней надо будет потом вернуться. Можно и не одну купить. Так, на всякий случай…

Марио согласился на проценты. Он принял и посчитал справедливым то, что жена не хочет быть иждивенкой, а хочет работать, а за свою работу соответственно получать. Он принял и понял, но, как говорится в таких случаях, осадок остался. И этот разговор стал первой, пока еле заметной трещинкой в их семейных отношениях.

Саша

Корпус напротив оказался тем самым, где их уже давно и нетерпеливо ждали. Там дверной звонок был. Им открыла радостная Зина, которая захлопала в ладоши и воскликнула:

– Ой, ребята, какие же вы молодцы, что приехали!

Затем она оценивающе глянула на Вадима.

– Познакомьтесь, – сказал Шурец.

Зина кокетливо подала лапку Вадиму и только тут обратила внимание на внешний вид гостей.

– Ой, какие вы! – простодушно выдохнула Зина и потрогала пальчиком бабочку Вадима.

– А как же! – ответствовал Вадим, будучи снова в своей стихии – красивого артиста, привыкшего нравиться женщинам разных поколений. – Ведь Новый год, не что-нибудь, – и поцеловал Зине лапку.

Зина зарделась.

– Погоди, – заревновал Шурец. – Дай-ка я тут кое-что выясню. – «Кое-что» ему хотелось уточнить, еще не входя. Понизив голос, Саша опять спросил о главном: – Так есть подруга или нет?

– Да есть же, я же тебе уже по телефону сказала.

– Симпатичная?

– Очень.

– Зовут как?

– Женей ее зовут, ну пошли, что ли…

– Погоди, а еще там кто?

– Варвара Степановна.

– Симпатичная?

– Да, лет 45 назад была симпатичная, – хихикнула Зина.

– Ну ладно, а еще кто?

– Еще врач дежурный, Леонид Абрамович… очень симпатичный.

– Ага, понял. Он ничего, не помешает?

– Да ты что! Мы ему сказали, он уже очень рад.

– И кровати, и свободные палаты, да? Ну чтобы… ты понимаешь… – нагловато спрашивал Саша, уже окончательно оговаривая условия.

– Ну есть, есть, я же тебе сказала, – смутилась Зина, покосившись на незнакомого ей Вадима.

– Ничего, при мне можно, – успокоил Вадим, – я свой. Мне ведь тоже может понадобиться… – предположил он, показав Зине свою фирменную полуулыбку матерого сердцееда.

– Вроде все ясно, – сказал опять ревниво Шурец, – только ты не очень-то Зину покоряй, ладно? Зина будет со мной, а тебе – Женя, договорились?

Вадим тяжело и обреченно вздохнул и посмотрел на Зину взглядом, в котором она прочла скрытый намек: «Ничего, ничего, у нас с тобой все впереди. И может, даже сегодня… К утру». Или же Зина хотела прочесть такое, потому что Вадим ей сильно понравился. И где-то она его уже видела… Никак не могла вспомнить – где. Потом вспомнит, когда в процессе вечеринки узнает, что он артист, и сообразит, что она его видела в кино. И ей еще больше захочется чего-нибудь, как-нибудь с Вадимом.

Хотя был только легкий морозец, но ребята-то все равно были без пальто. Они не стали надевать верхнюю одежду: в машине тепло, а топтаться где-то на снегу они не собирались. Дом – машина – Кащенко – и все, зачем пальто? Вошли. Пациентов видно не было.

– Отбой у них, – пояснила Зина. – Хватит, уже отметили.

– Чем? – поинтересовался Вадим.

– Ужин у них был. Не такой, как всегда, побогаче. Потом телевизор. Все! И хватит с них! – говорила она с непонятной злостью, ведя их в ординаторскую.

Там уже был накрыт стол, и все вышеназванные лица на месте. Все, как и было обещано, – симпатичные люди. Леонид Абрамович оказался остроумным, Варвара Степановна казалась мудрой и доброй, а Женя, хотя внешне и уступала Зине, но тоже была вполне.

– Ничего, ничего, неплохо… – так и прокомментировал через губу Вадим, едва взглянув на Женю и раскуривая свою трубку.

Бутылки и всяческая снедь, привезенные ребятами, украсили стол. Начали пить и закусывать, провожать Старый год. Телевизор в углу возвестил о поздравлении президента и о том, что Новый год приходит. Куранты дали знак к тому, что пора разливать шампанское и чокаться. Встретили. Добавили еще – кто водки, а кто бывшего здесь всегда медицинского спирта. И, поскольку все видели, что ребята прибыли с гитарой, как-то само собой возникла мысль выключить надоевший телевизор и по возможности задушевно попеть старые песни советских композиторов. Вместе попеть. Но вначале, для затравки, Вадим взял гитару и спел несколько своих песен на стихи присутствующего здесь поэта Саши Велихова, чем невероятно поднял Сашин рейтинг в собравшейся аудитории. Поделиться комнатной славой Вадиму было легко, так как пел он талантливо, да и сочинял небездарно. Он уже первой песней покорил всех, а второй растрогал до слез и Варвару Степановну, и обеих девушек. Опять выпили.

– Эх, – взгрустнула вдруг Зина под впечатлением песен, – вот так вся жизнь. Проходят лучшие годы и где? В дурдоме… Сказать кому-нибудь страшно.

– Да перестань, – сказал Леонид Абрамович, – а где ты еще столько смешного увидишь? Да, кстати, – и Леонид Абрамович как раз некстати рассказал бородатый анекдот про психов, который все знали, а потом сам же от него долго и одиноко смеялся.

Нахлынувшую грусть Зины анекдот не развеял. Она продолжала мрачно смотреть на свою рюмку, потом налила водки, залпом выпила и снова тяжело выдохнула:

– Э-эх!

Добрый Саша захотел унять Зинину тоску вопросом:

– Зин, а Зин, ну все-таки что-то хорошее здесь бывает?

– Бывает, – с непонятной пока обидой отозвалась Зина. – Да. Например, был у нас в том году конкурс красоты «Мисс Кащенко».

Вадим, в этот момент опорожняющий свою рюмку, поперхнулся. Саша, наоборот, сдержался. Потому что не забыл «Мисс Ижевск» и удивить его было труднее.

– Вот видишь, – сказал он, – «Мисс Кащенко». Ты, наверное, первое место заняла?

– Ка-ак же! От них дождесся! – И Зина объяснила свою неутихающую прошлогоднюю обиду на жюри.

– Если бы конкурс был в купальниках, тогда да. – Зина встала. – Смотри, какая у меня фигура. – Она сделала изящный пируэт. – Видал? Если бы в купальниках, я бы тут всех урыла. А у них конкурсы какие были? Первый – кто лучше и быстрее сделает укол в вену, второй – кто быстрее привяжет больного к кровати…

Тут Вадим опять поперхнулся и спросил:

– Как это, привяжет?

– Элементарно. За руки и за ноги. К спинкам кровати. У нас это называется фиксация больного, а короче – вязка. Ну вот. И с этими-то двумя конкурсами я бы еще как-нибудь справилась, но третий, блин!

И тут Зина, не в силах совладать с возмущением, – опять налила себе водки и махнула. Села, замолчала и опустила голову.

– Ну что третий-то? – с возрастающим интересом поторопил ее Вадим.

Зина опять вскочила.

– А третий, сволочной этот конкурс был такой: прочитать, блин, наизусть отрывок из произведения писателя Чехова «Палата № 6»! – Тут Вадим закашлялся в третий и последний раз. – А я не знала не только наизусть, но и вообще не читала. Вот так! Ну меня и завалили. А если бы как на других, нормальных конкурсах, которые во всех странах, если бы в купальниках, – продолжала Зина больную тему, – хрен бы меня кто обошел! Поду-умаешь, если какая-нибудь… – тут она покосилась в сторону Жени, и Вадим с Сашей поняли, кто выиграл конкурс, – …если она знает наизусть всего Чехова или там Пушкина какого-нибудь, то она сразу и впереди, да? Конкурс-то, блин, красоты, а не мозгов, так? Так и надо было в купальниках, а они… Я бы выиграла, точно. Не веришь? – вызывающе спросила она Сашу и вновь повернулась, демонстрируя фигуру.

– Ну почему, я верю, – вполне искренне ответил Шурец.

– Нет, нет, ты еще погляди. А-а! Стоп! В халате ты не поймешь, а без халата уже и не помнишь, – разошлась Зина в удали своего рассказа и борьбы за справедливость. – Хочешь реально посмотреть? Ну-ка, выйдем в коридор!

Саша, хотя и приехал преимущественно ради этого, был несколько сконфужен.

– Пойдем, пойдем в коридор! – завелась Зина.

Саша поднялся и оглядел собрание. Собрание, видимо, с пониманием отнеслось к предстоящему отсутствию двух участников, а Вадим в ответ на Сашин взгляд медленно опустил глаза, всецело одобряя.

Когда выходили в коридор, Саша уже, конечно, знал, что показом фигуры дело не ограничится, надо будет идти дальше, но неожиданно для себя вдруг почувствовал полное нежелание заниматься сексом в этих стенах. А Зина, шедшая впереди, уже по ходу стала расстегивать халатик и снимать туфли. Они отошли подальше и завернули за угол. Обнаружилось, что под халатом Зины – только белье. Зина к приезду явно подготовилась. И верх и низ были белыми, тонкими и прозрачными. Внизу сквозь трусики красиво и рельефно проступала лобковая зона, а вверху – столь же красиво рвалась наружу едва прикрытая кружевами грудь. В другое время и в другом бы месте одного такого вида любвеобильному Саше хватило бы для острого интереса. Но он, сам не понимая почему, чувствовал вовсе не возбуждение, а какую-то странную тоску. Жалость, неловкость, обязанность что-то сделать, да и сама необычность происходящего – интерьер сумасшедшего дома, компания эта случайная, случайная подруга прошлых лет, рассказ о конкурсе, танец душевнобольных в соседнем корпусе – все смешалось в голове Саши, формируя настроение, никак не способствующее здоровой эрекции. В который раз поэт в нем побеждал простого мужчину с его естественными, данными природой функциями. Образы толкались в голове, там происходило зачатие, быть может, новой поэмы, которую он всегда хотел написать, но так и не сподобился.

А Зина нетерпеливо ждала. Ее фигура и впрямь могла бы выглядеть конкурентоспособной не только на убогом местечковом конкурсе «Мисс Кащенко», но и на любом другом – уровня «Мисс Россия» или даже «Мисс Европа».

Тем временем Зина, чьи внешние данные не послужили, к сожалению, аргументом в пользу ее победы на конкурсе, продолжала ждать от Саши следующего шага к окончательному сближению, но так ничего и не дождавшись, решительно сказала:

– Пошли в отдельную палату. Там я тебе покажу остальное, – и взяла Сашу за руку.

– Стой, Зин, – Саша остановил ее и погладил по щеке и волосам. – Прости, что-то не могу я так. Что ж я, как последняя скотина, буду заниматься этим в психбольнице. Не могу я здесь.

Зина оторопела на несколько секунд, потом выкрикнула:

– А я могу, да? Могу?! – Зина сорвала с себя лифчик и ответила сама себе. – Да! Я – могу! Я привыкла здесь! Не трахаться привыкла, а вообще привыкла. Я молодая женщина! А ты, ты!.. Ты – мужчина! А ведешь себя, как целка, которую воспитали хрен знает где! – Зина, дрожа от ярости, поискала секунду – где именно, и нашла: – В монастыре! Сволочь ты! Ты что же думаешь, меня можно просто так взять и продинамить, да? Мне можно в дурдоме, а ему, видите ли, нельзя! Я кто тебе? Прошмондовка какая-нибудь?! Я работаю… я… я… я красивая! И мне тоже хочется любви, хотя бы в Новый год, пускай и среди психов. Да, хочется! Вот! А ты со мной так, гад! – И Зина с размаху влепила Саше оплеуху, испугалась, стихла и без перехода заплакала, прижав к лицу ладони.

Саша обнял ее.

– Успокойся, Зин, – как можно мягче говорил он, – я о тебе совсем иначе думаю. Ты мне очень нравишься, очень, – шептал он, поглаживая Зину по голой и холодной спине.

– Прости меня, прости, – глотала слезы она.

– За что, Зина?

– Что ударила…

– Ну что ты, это даже нормально. Наоборот, ты меня прости.

– А тебя за что? – Зинина истерика совсем утихала, уступая место товарищескому пониманию.

– Меня? – усмехнулся Саша. – Меня есть за что… Сам позвонил, сам напросился и в последний момент отступил. Прости, что не могу сейчас, вот за это прости.

– Хорошо, – сказала Зина, – прощаю. И все? – Зина подняла к нему лицо.

– Нет, не все, – ответственно заявил Шурец, – у тебя когда дежурство кончается?

– Второго, утром.

– Вот. И сразу ко мне домой. Только в том же белье, ладно? – добавил он с улыбкой.

– Я приеду, – сказала Зина, улыбнувшись в ответ, – я все равно приеду, даже если ты передумаешь.

Забегая вперед, скажем, что ответственный Саша, чувствуя себя перед Зиной в неоплатном долгу, любил ее что есть сил 2 января нового года. После чего следы Зины потеряются в нашем рассказе, но сейчас, в пустом коридоре больницы Зина подбирает разбросанные детали одежды, надевает все, и они с Сашей, обнявшись, в уповании на лучшее любовное продолжение, возвращаются в ординаторскую.

Там веселье и радостное опьянение, то есть та стадия, когда никто не спит в салате, не валится на соседа и не несет чепуху, когда всем очень хорошо и все друг другу крайне симпатичны. Поэтому комментировать отсутствие Зины и Саши, двусмысленно шутить по этому поводу никто и не собирается. Лишь Вадим, подняв брови, вопрошающе смотрит на Сашу. Саша делает жест рукой, означающий: отчет потом, все нормально… Вадим уже обнимает Женю, которая, по всему, не против, однако молчит, с Вадимом не заигрывает, терпит его руку на своем плече и думает о чем-то своем.

Выпили в честь возвращения отсутствующих и за то, как провозгласил Леонид Абрамович, что кворум восстановлен. Вот сейчас пришло самое время попеть старые задушевные песни, именно в кворуме, вместе, когда все знают слова, если и не всей песни, то хотя бы припева. Казалось, что в старых песнях задушевности больше, чем в новых. Вадим взял гитару, и нестройный хор медсестер, врача, поэта и артиста затянул былое.

Тут не было типичной для кого-то ностальгии по прошлому, нет, то было другое.

Слабая гуманитарная возможность уцелеть, сохранить душу.

Кроткий протест против шума и агрессии внешнего мира, средство уберечь разум не только внутри сумасшедшего дома, а внутри страны, внутри Москвы.

Пропели две-три. «Сиреневый туман», конечно, затем «Вот кто-то с горочки спустился», что-то еще, затем Вадим предложил забытую почти «Ну где мне взять такую песню». На словах «и чтоб никто не догадался, что эта песня о тебе», все вдруг заметили, что кто-то воет за дверью. Вадим перестал играть, все смолкли и прислушались. И тут Зина, сорвавшись с места с криком: «Гадюки! Что ж вы делаете?» – подбежала к двери и распахнула ее. За дверью стояла небольшая группа женщин-пациенток в серых халатах. Они сбились в кучку, блаженно и тихо подпевая. А потом и продолжали петь: «И чтоб никто-о-о не догадался», несмотря на прерванный вадимовский аккомпанемент. Саша смотрел на них в состоянии, близком к смятению. Он заметил, что у всех женщин глаза, устремленные куда-то вверх, светлые. Совсем светлые. Ни одной почему-то не было с карими. И все улыбались. Далеко не сразу отходя от песенной эйфории, они еще некоторое время продолжали куплет, потом увидели Зину, распахнувшуюся дверь, и испугались. Улыбки медленно сползли с их просветленных лиц, и после командного выкрика Зины: «А ну заткнулись щас же! Быстро по палатам!» – они бросились врассыпную.

– Это не мы, не мы! – испуганно лепетала, убегая, одна из них и тыкала пальцем куда-то в сторону. – Это все она, она, мы сами не хотели!..

В указанном направлении вой продолжался. Там была палата № 5, и оттуда доносился в прямом смысле вой, одинокий вой умалишенной, которая, видимо, нарочно перевирая слова и музыку, истошно орала: «И чтоб никто-о-о не на…бался. Чтоб было мало всем всегда».

– Опять Курехина, – обернулась Зина к столу. – Она у них главная заводила, самая вредная. А ну пошли. Женя – за мной! – скомандовала она.

Леонид Абрамович, для которого эпизод был привычным и его личного присутствия не требовал, остался на месте. Вадим и Варвара Степановна тоже. Женя побежала за Зиной, и вслед за ней устремился Саша. Не чтобы помочь, а потому что ему было интересно, и он почему-то был уверен, что предстоящий эпизод вечера дополнит для него общую картину ненаписанной поэмы. Задушевное пение душевнобольных женщин в этом приюте скорби произвело на него впечатление поразительное, что-то творилось у него внутри, что-то ломалось, он сам еще не понимал – что. Он даже отрезвел совершенно, когда бежал к пятой палате вслед за девушками.

В палате, распластав руки и ноги, совершенно голая, лежала больная Курехина. Зина и Женя бросились ее вязать. Та даже не сопротивлялась. Свою акцию протеста в Новый год, в этот чужой для нее праздник жизни, она уже совершила и была вполне удовлетворена. Довольная мина на ее лице взбесила Зину еще больше.

– Что ж ты, мерзавка, со мной делаешь, а? – приговаривала Зина, яростно привязывая ноги Курехиной к спинке кровати. – Что ж ты делаешь, а? Назло мне, да? Назло?! Там же мужчины в гости ко мне пришли, понимаешь ты, поганка, мужчины!! А ты голая тут валяешься. И орешь.

Курехина – толстая тетка с огромной пепельного цвета грудью – игриво глянула на Сашу, застывшего в дверях палаты, и резонно ответила:

– Так я, Зина, потому и голая, что мужчины.

– Молчи уж, блядища престарелая, – уже миролюбиво сказала Зина, завязывая последний узел. – А еще заорешь, так я тебе помимо вязки еще и рот пластырем заклею, усекла?

Выходя из палаты, Зина, немного стыдясь перед Сашей за собственную грубость, объясняла:

– Понимаешь, Саш, с ними по-другому нельзя. Иначе вообще жить не дадут. У них к нам, сестрам, ненависть какая-то патологическая. И мы их ответно тоже не любим. Как любить-то, когда тебя ненавидят и все время норовят какую-нибудь пакость устроить. Верно, Жень?

Женя молчала, как молчала до сих пор все время.

А Зине одобрения или согласия ее и не нужно было совсем, она продолжала, убежденная в своей правоте:

– Так что мы с ними друг друга ненавидим, если по-честному. Знаешь, какое у психов любимое развлечение? – Саша, естественно, не знал. – А-а! Не знаешь, ну так я тебе скажу, какое! Когда приносят лекарство, притвориться спящими. Медсестра наклоняется, чтобы разбудить, а пациентка хватает ее за горло и пытается душить, представляешь? Всех тут душили, одну вот Женьку – нет. Может, они ее своей считают, а? Ты как думаешь, Жень? – Женя по-прежнему молчала. – Ну, ладно. Так вот, душат, да так сильно, что следы на шее потом… Ну отобьемся кое-как, затем помощь подоспеет, и тут мы в долгу не останемся – сразу привяжем и сульфазину ей по вене, пару кубиков, чтоб знала: от наказания не уйдешь. Вот так и живем, – закончила Зина. – Не ждем тишины. Работа, как говорится, трудная, но интересная. Нам за риск полторы сотни в месяц набавляют, – засмеялась она. – За такую сумму можно и жизнью рискнуть, да, Саш?

Вечеринка подходила к концу. Было пять часов утра. Еще темно. Вадим и Саша вышли во двор. Все пошли их провожать. Женя, наверное, так и не согласилась пройти с Вадимом в свободные апартаменты, да и Вадиму вроде не очень-то и хотелось. Вообще эротическая составляющая праздника как-то отпала сама собой. Все постояли немного у дверей, вдыхая невероятно вкусный воздух, который хотелось прямо-таки пить.

– Вот и свежесть, – сказал Вадим вполголоса. Громко говорить отчего-то не хотелось. Никто не был пьян.

Тихо-тихо, легко-легко падал снег. Он не падал, он опускался. Опускался мягко – на гитару Вадима, на волосы, на плечи, на лица, на деревья. Зима бережно укутывала голые деревья, будто утешая их, словно говоря: ничего, через два месяца весна, потерпите, поспите немного. Едва слышно скрипели сосны и ели и, несмотря на то что они не были голыми, как другие деревья, им тоже достался снег. Каждому дереву по снежному одеялу. Все молчали, страшась нарушить такую тишину. Совсем тихо было во дворе, только снег и скрип сосен. Сквозь падающий снег слабо мерцали огоньки, которыми был украшен корпус напротив. Все было реально и нереально, странно и призрачно, как в утреннем сне. И никто не хотел проснуться. Будто именно в этот двор, на эти корпуса, в которых спали натанцевавшиеся психи и остальные юродивые, не от мира сего люди, на других, худо-бедно ухаживающих за ними, – прямо из космоса, с неба, вместе со снегом опускалось нечто другое, может быть, самое главное: добро и красота, сострадание и печаль, и нежелание зла кому бы то ни было, вернее, невозможность зла. Ему не было места в том дворе и под тем небом.

– Почему снежинки с таким узором? – шепотом нарушила эту невообразимую тишину Женя.

Она смотрела на свою варежку, за конец которой уцепилась одна из снежинок. Женя, молчавшая весь вечер, имела право что-то наконец сказать. И тем, что она сказала, ухитрилась не внести диссонанс, не нарушить внезапно появившегося ощущения гармонии и единства со всем хорошим, что существует в мире. И голос ее оказался под стать снегу. Пушистым и мягким, если так можно сказать о голосе, не опасаясь риска искупать читателя в розовой воде сантимента.

– Почему? – опять тихо проговорила Женя, любуясь своей снежинкой. – Ведь это обыкновенная белая частичка замерзшей воды. Она могла бы принять любую форму. Простую и грубую даже. Шарика или чего-то вовсе бесформенного. Но почему такая? Будто художник нарисовал?

– Творец, – ответил Саша тоже шепотом и лаконично. – Наверное, он, больше некому.

Женя глянула на него: не шутит ли? Он не шутил.

– Да, много непонятного на свете, – вздохнула Варвара Степановна. – Я вот все думаю, с детства думаю, а зачем павлину такой хвост? Он же по природе индюк, так зачем? Смысла-то никакого практического. Стало быть, для красоты.

– Зачем, зачем все так красиво? – продолжала Женя думать вслух, и голос ее звучал напевно и глухо. – Зачем бывает так хорошо, что больно. Как будто счастье пришло. Как будто открылись двери в другой мир. Ведь не затем же, чтобы завтра опять было свинство.

Она говорила явно себе, и так тихо, что ее никто не слышал. Кроме Саши, который стоял рядом. Да, в сущности, ему одному и следовало слышать Женин монолог, с такой печалью произносимый. Никто другой, кроме поэта, и не мог бы услышать то, что было созвучно ему самому, не мог бы воспринять всем своим существом, а потом соединить вместе – и этот белый цвет – свет с неба, и спящих в своих кроватях блаженных психов, и привязанную Курехину, и медсестру Женю, лицо которой в этот момент было прекрасно, и всю невысказанную боль ее слов, и мечту о лучшем, которая все равно мерцала в ее глазах. А помимо нашего героя, поэтов тут наверно и не было, только Женя и он.

«Дуэт добра и декабря, – подумал Саша. – Уже январь, но дуэт добра и декабря – лучше».

Их беззащитную открытость снегу и небу самым прозаическим образом закрыл пьяный сторож. Он, оказывается, уже давно стоял рядом и тоже смотрел туда же, куда все, – вверх, на небо. Не увидев там ничего, стоящего его внимания, он удивился и, переминаясь с ноги на ногу, произнес:

– Эта… – все обернулись к нему, – я че хочу спросить, у вас выпить не осталось, нет?

– Сейчас принесу, – вздохнула Женя и ушла в дом.

– И еще… эта… пацаны, вы скоро поедете, а? А то мне ворота закрывать, а я спать хочу.

– Сейчас поедем, – ответил Вадим. – Вот тебе пузырь сейчас вынесут, и мы поедем.

– О, это подходяще, – одобрил сторож. – Щас возьму и пойдем.

Все простились тепло.

– Значит, второго? – напомнила Зина.

– Ага, второго, прямо с утра. Телефон я тебе дал и адрес тоже, – все с той же непонятной тоской ответил Саша.

– Ты меня жди, – сказала Зина, – тебе будет хорошо, вот увидишь. Я все сделаю, чтобы тебе было хорошо.

– Знаю, – сказал Саша, – я буду ждать.

Вышла Женя, отдала сторожу полбутылки водки. Вадим попрощался с ней быстро и без авансов на будущее. Женя и не ждала. Подошел Саша. Он долго смотрел ей прямо в глаза, а Женя – ему. Они друг друга поняли. Будто подали некий тайный знак, который означал, что они из одного братства.

– Ну пошли, что ли, – сказал сторож, торопившийся допить и вырубиться.

– Уже идем, – Шурец слегка стиснул Женину руку и отошел.

Перед тем как сесть в машину, они обернулись и помахали оставшимся. А те все стояли, словно провожали уходящий поезд, и их фигуры, запорошенные белым снегом, все таяли и таяли, и Саша всё смотрел и смотрел в заднее стекло, будто хотел навсегда оставить в памяти этот момент.

Несколько минут молчали. И потом не Саша, что было бы неудивительно, а Вадим произнес:

– А тебе сейчас не кажется, что все наоборот?

– Что именно? – спросил Саша.

– Что мы из нормального мира сейчас возвращаемся в сумасшедший дом.

– Правда? Тебе тоже так показалось? – обрадовался Шурец.

– Значит, и тебе, – уточнил Вадим. – Это хорошо. Наверное, не зря мы с тобой, старик, дружим. Так и есть, едем прямиком в подлинный сумасшедший дом.

– В котором, – подхватил Саша, – никто и не подозревает, что в дурдоме живет. Нормальный мир давно ненормален, только этого никто не видит, так?

– Именно, старик. Вся дурь давно превратилась в норму…

– Ага… и все так незаметно и легко получилось, да?

Они помолчали, ошарашенные своим открытием. Потом Вадим сказал:

– Но нам, старик, в этой дури жить.

– И пить, – грустно развил мысль Шурец, – чтобы эта дурь не слишком доставала.

– Что мы сейчас и сделаем, – сказал Вадим и нажал на газ.

Машина понеслась по пустынным новогодним рассветным улицам.

Виолетта

Вторая трещина в семейных отношениях, уже посерьезнее, не заставила себя ждать. Марио неистово хотел ребенка. Виолетта рожать не собиралась. Не только сейчас, но и вообще, в обозримом будущем, а может, и никогда. Пообещать, конечно, можно, но ходить с пузом в ее юные годы – увольте.

– Я еще пожить-то как следует не успела, дорогой, – объясняла она Марио, – а ты сразу – ребенка. Подождем, милый, да?

Марио ждал. В огне безумной страсти с ребенком можно было и подождать. Но время от времени итальянские корни, точно так же как и знаменитый итальянский вулкан Этна, иногда давали о себе знать. Итальянцы, как известно, народ нетерпеливый. Да к тому же «огонь безумной страсти» надо было все-таки как-то поддерживать, а поддерживать его, постоянно предохраняясь, становилось все труднее. Ну представьте себе – пылая, срывая одежды и со сладострастным стоном бросаясь в постель, в самый что ни на есть феерический момент вспоминать о таком низменном предмете, как контрацептив, и натягивать его на слабеющий от возмущения орган, теряя драгоценные секунды. Ведь не мальчик уже! Сколько можно! И не он, не он вспоминал всякий раз о прекрасно выполненном резиновом изделии швейцарской промышленности, нет! Всякий раз напоминала она. Она! Которая не хотела ребенка, будучи законной женой!

Дошло до того, что в день Св. Валентина, День всех влюбленных!!! – она подарила ему именной футляр для хранения этих самых резиновых изделий. Такие именные футляры изготовлялись в Швейцарии, и Виолетта узнала про них из телевизионного выпуска новостей еще в Москве. Узнала, забыла, а теперь очень кстати вспомнила. Теленовости, состоявшие в основном из ужасов и бедствий – и отечественных и, чтобы было не так страшно и одиноко, и зарубежных, – заканчивались веселой, позитивной информацией. Ведущий, рассказав про теракты, наводнения, пожары, катастрофы, а потом о чрезвычайно актуальной для России аварии автобуса в городе Катманду, и не забыв упомянуть про число жертв и раненых, перешел к позитиву. Он рассказал тогда, что в Швейцарии нашелся один предприимчивый человек, ноу-хау которого быстро принесло ему целое состояние. Он изобрел именные, с монограммами, футляры для презервативов, типа дорогих портсигаров. И на них неожиданно для него самого обнаружился невиданный спрос. Ведущий тогда, видимо, не слишком вникая в то, что говорит, сразу после презервативов с футлярами, закончил программу следующими словами: «Вот и все на сегодня. О других важнейших событиях недели мы расскажем вам в следующем выпуске».

«Вот дурак, – подумала тогда о нем Виолетта, а о швейцарском нововведении – вполне типичное для россиян: – С жиру бесятся, уроды!»

Она никак не могла предположить тогда, что придет время, и ей самой понадобится купить в подарок мужу этакую х…ю (слово, наиболее точно выражающее смысл и прямое назначение футляра). Даже то, что подарок Веты мужу ко дню Св. Валентина был из змеиной кожи, инкрустирован золотом, а на крышке мелкими бриллиантами выложены его инициалы, Марио утешало слабо. Более того, выглядело как насмешка или даже изощренное издевательство над его естественным стремлением к отцовству.

Ко всему прочему Вета вполне могла бы компенсировать недостатки применения контрацептивов другими средствами возбуждения мужа, арсеналом которых она владела в полной мере, но… не хотела. Да, на первых порах она применяла в постели практически все, что умела, ну так это и понятно: надо было привязать Марио к себе окончательно, так, чтобы секс с любой другой женщиной казался бы ему таким же скучным, как работа на конвейере по производству мыльниц, а сейчас-то что…

Дело сделано, и Вета могла позволить себе особенно не стараться. Если бы она его любила, тогда конечно… Тогда она делала бы все, чтобы не терять свежести в половых экзерсисах с мужем, а поскольку мы с вами уже знаем, что любить кого бы то ни было Вета по своей природе не умела, то любовный процесс шел все менее увлекательно для Марио. Ей было попросту всё равно, а он с каждым днем удивлялся, а потом и тревожился все больше и больше. Нет, нельзя ни в коем случае сказать, что Виолетта лежала, как дохлая рыба, в то время как Марио вдохновенно ее любил, и все же одна, максимум две позы, и так – неделями! Как-то убого по сравнению с тем, что бывало в первые дни их близости, когда она была такой… такой… как бы это правильно выразиться – затейницей… И во все время – ни вздоха, ни стона, ни даже слабого намека на то, что ей с ним так же хорошо, как и ему с ней, или хотя бы неплохо. Это не могло не удручать пылкого Марио и внушало страшные подозрения, что жена охладела к нему. Чуть позднее в его голову закрались еще более страшные подозрения – что и охладевать-то было нечему, ничего и не горело, что она не любила его никогда и вышла за него замуж только по расчету, а все нежности и ласки в начале их романа – лишь талантливая имитация, притворство, не больше.

Значит, все ложь! И его, его (!!!), которого никогда не могли одурачить, облапошить ни конкуренты, ни завистники – никто, угораздило попасться на самую банальную в мире удочку – на привлекательную молодую женщину! О, дьявольщина! О, дьяволица! (Тут он был гораздо ближе к истине, чем предполагал.)

На женщинах частенько горели разведчики, бизнесмены, игроки, все те, кто опрометчиво захотел поверить в возможность личного счастья, в то время как они для личного счастья и любви попросту не созданы. Они созданы для другого. А в области чувств – беззащитные лохи, лопухи, простофили, недотепы, неудачники! Но ведь хочется верить, хочется! И они горят снова и снова. И вот теперь он, Марио, до недавней поры считавший себя неуязвимым для вируса любви, – заболел тяжело и с осложнениями. Его можно понять: он, имевший все и испытавший многое, за всю свою жизнь не испытал только одного, самого заманчивого, без чего жизнь бледна – реальной возможности потерять голову.

Марио мучился и свирепел. Он надеялся все же, что его подозрения неоправданны, жадно искал в словах и жестах Виолетты хоть что-нибудь, что опровергло бы мерзкое предположение о точном, холодном, заранее продуманном плане. Искал и… не находил. Проверки подчас были дикими, грубыми и одновременно наивными. Например однажды он решил силой овладеть женой, не применяя осточертевшего презерватива, сколько бы она ни настаивала. Может быть, она сдастся, ослабнет в его объятиях и произойдет зачатие ребенка, а это послужит доказательством того, что все не так уж плохо.

В тот вечер он вернулся из офиса пьяным. Выпил он не потому, что хотелось, а для храбрости. Вета встретила его в верхней одежде уже у выхода из сада на улицу. Она собиралась пройтись по магазинам. Позади их дома был бассейн, а впереди – сад, за которым ухаживал специально нанятый садовник. Садовник с большим удивлением наблюдал, как Марио, даже не поставив машину в гараж, чего с ним никогда не случалось, оставил ее на улице с открытой дверцей, бросился к Виолетте и, схватив за руку, поволок обратно в дом. Вета, повторяя: «Что случилось, что произошло, Марио?», а потом «Боже! В каком ты виде!» – позволила себя увести. Садовник в недоумении покачал головой и продолжал работу. Но через несколько минут остановился и обернулся на дом. Оттуда доносились крики Виолетты:

– Нет! Ты с ума сошел. Нет! Что ты хочешь?! Что это еще за зверство, идиот! Ну хотя бы надень…

Что надо было надеть, садовник не понял и, продолжая поливать газон, с возрастающим интересом подошел ближе к окнам спальни, откуда доносились крики Виолетты и сопутствующая им дикая брань Марио. Садовник никогда не слышал ничего подобного от хозяина и никогда не мог бы предположить, что представитель высшего общества способен ругаться так же и теми же словами, что и пьяный матрос в портовом кабаке.

А за окнами спальни шла настоящая битва за зачатие ребенка и против него. Едва затащив Вету в дом, а затем в спальню, он стал срывать с нее одежду. Пуговицы летели во все стороны, «молнии» прощались навсегда со своими замками, и белье разрывалось на части самым бандитским способом. Все это время они кричали друг на друга.

Вот их диалог в форме скандала и взаимных оскорблений в переводе с французского мата на близкий нам – отечественный.

– Ну, хорошо, хорошо, если тебе так приспичило, давай, только надень…

– Что надень! Что еще мне надо надеть!! (Рыча и с трудом освобождаясь от застрявшего в брюках ботинка.)

– Ты сам знаешь, что надо надеть. Где твой футляр? (От слова «футляр» Марио совсем звереет.)

– Что?! Футляр?! Мне осто…здел твой футляр и все, что в нем. Какого х… футляр, когда нам нужен ребенок!

– …Марио, постой, ты же знаешь…

– Ни х… я не знаю и знать не хочу! Семья и так рушится к е…ной матери!!

– Успокойся. Ничего у нас не рушится! Что ты выдумываешь?

– Что я выдумываю?! Стерва, блядина! Ты уже сколько времени мне не даешь без гондона? Сколько?! Ты считала?! Ребенка она не хочет!! А я хочу, хочу!! Тебя это не е…т, что я хочу!! А я тебе все дал, что ты хотела!!

И затем – самое непродуктивное, что может сказать мужчина в припадке ярости – это что-нибудь типа: «Я тебя, мразь такую, на помойке нашел. Из грязи подобрал». Марио примерно в таком роде и высказался. И про бар вспомнил, и про деньги, которые давал, и про визу просроченную, и про самолет, который для неё достал. А женщинам и детям ни при каких обстоятельствах нельзя напоминать что хорошее ты им некогда сделал. Это вызывает почти ненависть.

Марио об этом или забыл, или просто не знал. И когда он, уже раздевшись и оставшись только в носках, кинулся на Виолетту, она ловко откатилась в сторону и вскочила с постели. Вид голой убегающей жены с остатками трусиков, которые она почему-то продолжала держать в руке, и с остатками лифчика, болтающимися на плечах, еще более распалил Марио. Он догнал, схватил, развернул к себе и, немного раскаиваясь в последних словах, боясь, что их последствия необратимы, пьяно дыша в лицо перегаром, отчего ей стало совсем противно, зашептал:

– Я же люблю тебя, люблю! Пойми! Я же чувствую, что ты меня не любишь! Я это знаю.

– Пусти, отстань!..

– Ах, отстань! – закричал Марио, не дождавшись возражения на его слова, что она его не любит, и от этого вновь распаляясь. – Ах, отстань!

– Я тебе что, противен, да?! Тебя тошнит от меня, да?! Тебе, может, противно со мной е…ся? Говори правду! Ведь так, дрянь?!

На этих словах он вновь попытался кинуть Вету в постель. Но Вета точным, экономным движением, будто учила все эти приемы, слегка присела и, чтобы было поточнее – не ногой, а рукой врезала мужу в то, чем он хотел ее изнасиловать. Марио взвыл и скатился на постель, скорчившись, как эмбрион. А Виолетта равнодушно, брезгливо и грубо бросила в его сторону слова, которые органично звучали бы из уст разве что портовой проститутки, и чего он от нее никогда не ждал. Ну, если он ведет себя, как пьяный матрос в порту, то и она поведет себя так же.

– Как ты хотел меня сейчас вы…ть, ишак ты засраный. Чем? – она презрительно засмеялась. – Стручком своим обвисшим, да? У тебя даже толком не стоял никогда, а ты – ребе-енка, ребе-е-нка, – передразнила она его.

Марио плакал на постели от унижения и горя, трагически осознавая в тот момент, что такую трещину уже ничем не склеить, что вернуться уже ничто не сможет.

– От чего мне было сегодня залетать, а? – продолжала Вета добивать мужа. – Скажи, от чего? От сырости, что ли? От слез твоих? Или от твоей спермы на ляжках, когда ты не успеешь донести и уже кончишь? В пьяном виде, Марио, – рассудительно сказала она, направляясь к шкафу с одеждой, – зачатие ребенка – это преступление. Пора бы тебе знать такие элементарные вещи.

Необычный диалог двух супругов с огромным интересом был выслушан садовником. Он только цокал языком и все повторял что-то вроде «Ну и дела…». Маски были сорваны. Все худшее в себе они друг другу показали. Иллюзии, романтика, идеализация партнеров или, как говорилось в старину, «возведение в перл создания» – все кончилось резко и нелицеприятно. «Перл создания» – Виолетта показала ему себя во всей красе. Да и он был, признаться, не на высоте.

Однако с тем, что случилось в тот вечер, предстояло как-то жить. Они теперь почти не разговаривали, да и о чем можно было говорить? Нельзя же, как прежде, встретить мужа после работы и спросить как ни в чем ни бывало:

«Ну как, милый, у тебя дела? Что нового в бизнесе твоем, с кем встречался?» Ну не выходит так!.. Вроде время должно лечить, но что-то не лечило.

Не затянулись раны от произнесенных слов и действий. А соль на них Виолетта еще ухитрялась подсыпать. На первые же робкие попытки Марио вновь сблизиться, помириться, завлечь ее в постель, она ответила презрительным отказом. Он желал хотя бы минимального – исполнения супружеского долга. Он с тех пор не пил ни капли, и он был мужчиной, которому хоть иногда, но надо. Однако и в этом, казалось бы, элементарном ему отказывали. Начались скандалы. Он, за целый месяц (!) так и не добившись физической близости, снова стал пить, причем регулярно и сильно. Скандалы сопровождались безумными монологами Марио и битьем посуды. Она молчала. Ее равнодушие окончательно выбивало Марио из колеи. У него начались неприятности на работе. Она перестала убирать квартиру. Прислуга попросила расчет, и почему – нетрудно было догадаться. Пьяный Марио, вернувшись домой, хоть утром, хоть вечером, мог оскорбить, от него можно было ожидать даже рукоприкладства. Поэтому какое-то время Вета убирала в доме сама, как могла, а потом и вовсе плюнула, бросила: все равно бесполезно. Придет, загадит все… Они спали теперь в разных комнатах. Из совета директоров Марио уже исключили, что же будет дальше? Куда еще хуже? Оказывается, было куда…

Для друзей и детей они продолжали делать вид, что у них все в порядке. Однажды, в один из редких дней, когда Марио встречался с детьми и был совершенно трезв, они поехали вместе на природу: Марио, Виолетта и двое его сыновей. Младшую дочь, благодарение богу, не взяли. Марио решил устроить загородный пикник. Бутылки с колой и легким вином (виски в этот день – ни в коем случае) и всяческая вкусная еда были взяты с собой. Фондю и барбекю, любимые в этой части света желудочные радости, должны были готовиться на берегу живописного озера. Фондю Виолетта возненавидела еще в первый раз, как только попробовала. Расплавленный швейцарский сыр и белый хлеб, который надо было макать в сыр и так есть, только портили фигуру.

Но до места они так и не доехали. Марио был за рулем, Виолетта рядом. Оба сына сидели сзади и оживленно что-то обсуждали. Вернее, обсуждал старший, а младшего, играющего в тот момент в какую-то игру на мобильном телефоне, это только отвлекало. Мальчики были заняты и не очень обращали внимание на ругань старших. Вначале Марио, как всегда, пытался поговорить с Ветой, хотя бы ни о чем, просто так. Она молчала. Его реплики становились все язвительнее и обиднее. Она молчала. Потом, на свою беду, ответила тем же. Начался «обмен любезностями», но все-таки в режиме «модерато», так как перед детьми было неудобно. В той части, где Марио перешел на «престо» (примерно с тем же содержанием, что и при первом скандале, на вопросе «да кем ты была там, в своей бандитской России?» и ответом самому же себе: «да никем ты не была! Ты и есть никто без меня»), – Вета попросила остановить машину, чтобы старший сын сел на ее место, а она – на его. Сын с радостью согласился: с папой, ему казалось, будет повеселее, чем с младшим братом. Они поменялись местами. Марио, все еще кипевший от злости, рванул с места и, едва они набрали скорость, обернулся к Виолетте, чтобы сказать ей последние обидные слова: «Подумай, кто ты, а кто я». Не успел. Машина на полном ходу врезалась в фонарный столб справа.

Она врезалась именно тем местом, где еще минуту назад сидела Виолетта, а теперь сидел его старший сын. Сын погиб на месте. А Виолетту вновь спасло чудо, или провидение, или же ее колдовской фарт. Она казалась потрясенной не меньше мужа. Мальчик погиб на ее глазах, и у него вместо лица была кровавая каша, а ведь на его месте могла и должна была находиться она!

В тот день Марио окончательно осознал свою фатальную ошибку. Он решил, что новая жена приносит ему одни несчастья, что при ней все стало хуже, чем было; что он потерял почти все. Марио во всех своих бедах винил только ее и отчасти, конечно, был прав… Но только зря забыл, что он отвернулся от руля в тот роковой момент лишь для того, чтобы сказать гадкие слова, и именно он врезался поэтому в придорожный столб. Никакого колдовства или ворожбы, о которых он и не знал ничего, у Виолетты тогда и в мыслях не было. Но твердая, непоколебимая теперь уверенность Марио в том, что эта женщина является для него роковой, что надо от нее избавиться – была правильной. Ему надо было от нее спасаться, он чувствовал это всей кожей. А спасаться означало в первую очередь разводиться.

Спасется ли Марио, вернется ли к первой жене, простит ли она его, утихнет ли когда-нибудь боль от гибели сына, наладятся ли у него дела? Можно только надеяться на то, что для него лично добро имеет шанс одержать верх над злом. Он настрадался. Заслужил…

Прощай, Марио! Живи долго и лучше! А мы двинемся дальше вслед за нашей «роковой Виолеттой», чтобы наблюдать ее окончательное становление. Впереди у нее развод и возвращение в Москву. Таково условие Марио, который не хочет видеть ее больше в своей стране, во всяком случае, в ближайшее время. Но за согласие покинуть страну он дает ей много денег, помимо того, что выплачивает более чем солидную сумму, полагающуюся при разводе и оговоренную в брачном контракте. Кроме того, не надо забывать о купленных для нее в Москве квартирах. Он приобрел для нее две, и обе в центре! А еще оставался бизнес на Украине. Он отдавал ей не только проценты, а вообще всё – сами магазины, оборудование, товар, – всё! Да и бельгийское гражданство никто у нее не отнимает. Так что компенсация за моральный ущерб, поскольку не она, а Марио, явился инициатором развода, была вполне подходящей.

Можно было съездить в Москву и потом вернуться, опять съездить и снова вернуться. Она теперь свободна. А можно и не в Москву, а в любую часть Европы – паспорт-то бельгийский.

Но отчего-то, как ни странно, потянуло в Москву: увидеть дуру Ленку, познакомиться с кем-нибудь, да и сама перспектива вернуться на Родину не просто так, как в первый раз, а богатой – тешила Ветино самолюбие.

А сам развод? Подумаешь, развод… Он нимало не опечалил Виолетту. Она согласилась сразу, и поэтому никаких проволочек не было. Вся жизнь впереди и новые заманчивые вершины тоже. Теперь у нее совсем другое положение, теперь можно и замахнуться на кого-нибудь поглавнее Марио. Главное – не думать, расслабиться, отдохнуть немного. Интересно, какие сейчас в Москве ночные клубы, рестораны? И казино можно себе позволить, а почему нет? Теперь проиграть пару-тройку тысяч долларов для нее все равно, что хот-дог купить. Значит, решено. В Москву, в Москву, в Москву, как говорили эти, как их звали-то, неважно, в общем – три сестры у Чехова. Она не читала, но по телевизору видела. В Москву! Мы летим за тобой, Виолетта, ты на «Боинге», мы на крыльях нашего воображения, скованного тем не менее знанием того, что с тобой должно приключиться дальше.

Саша

После оригинальной встречи Нового года Саша и Вадим вернулись домой с твердым намерением забыться, и намерение это осуществили в полной мере. Затем немного поспали, встали днем 1 января и опохмелялись до вечера. Но, как ни странно, тяжелого, убойного забытья, характеризующего запой, не было. Было весело: шутили, комментировали телепрограммы, ездили в ресторан, танцевали с какими-то девчонками. Что-то не давало напиться до чертиков, может, те самые 15 минут, на крыльце корпуса сумасшедшего дома, тот снег, те светлые лица – бог его знает. В разговорах Саша и Вадим о тех минутах не вспоминали, старательно обходя стороной слишком лиричную и серьезную тему. Она интимна для каждого, слова напрасны. Они могли превратить все, что скрывалось за теми 15 минутами, в типичную высокопарную слезливость, поэтому друзья избегали касаться такой слишком уж серьезной темы. Подобного рода разговоры, или вопросы – что же стояло за этой космической тишиной, теплотой и добром, разлитым в морозном воздухе? – неизбежно приводят либо к растерянному тоскливому неведению, либо к богу, а уж это никак не вяжется с принципиальным, упорным и веселым пьянством. Но уже в тот день, 1 января, что-то внутри Саши явно мешало ему нажраться по-свински. Поздним вечером он сказал Вадиму, что возвращается домой.

– Завтра утром ко мне Зина приедет. Надо быть в форме, – объяснил он Вадиму.

Вадим в эту причину, естественно, не верил, но удерживать не стал. Он и сам устал, и настроения продолжать гульбу у него тоже не было. Саша поймал машину и поехал к себе, радуясь и гордясь собой, тем, что смог в этот раз остановиться, не ухнуться, как всегда, в алкогольное беспамятство.

Он вспомнил, как много лет назад впервые попал в наркологическую больницу. Он тогда крепко погулял, но считал это дело обычным и даже приятным. В редакции его газеты пили все, и немало было таких, кто, как и Саша, пил сверх так называемой меры. У них в ходу была шутка: если один говорил другому: «Пить меньше надо», то другой неизменно отвечал вопросом: «Меньше кого?» А уж на этот вопрос определенный ответ найти было тяжело. Но тогда было в первый раз вот так: чтобы несколько дней, каждый день с утра и до вечера, не просыхая. Саша в тот период был начальником отдела, работа у него встала, за него отдувались друзья, скрывая Сашин загул от главного редактора. Друзья же и уговорили его прилечь ненадолго в наркологическую больницу, так, со смехом, не пугая названием медучреждения, а, наоборот, вроде как для развлечения.

– Не-не, не поеду, – упрямился поначалу Шурец. – Что я, алкоголик какой-нибудь?

– Дурак, – отвечали ему, – мы все там время от времени лежим. Капельница, таблеточки, и через пару дней ты уже здоровенький. И, кстати, потом материал оттуда привезешь. Там такие персонажи – с ума сойти.

Последний профессиональный аргумент убедил Сашу более других, и его отвезли. По блату, ибо действительно кое-кто из друзей знал больницу не понаслышке. Они-то его и познакомили с начальником отделения Алексеем, с которым он подружился и к чьей помощи потом ему пришлось не раз обращаться.

Уже на второй день Саша почувствовал себя слабым, немощным, но выздоравливающим. Ощущение было каким-то уютным и детским: о нем заботятся, с ним нянчатся, его ставят на ноги. Ему хотелось слушаться врачей и раскаиваться. А на третий день он был уже вполне здоров. Он читал в палате, передвигался по коридору, приглядывался к пациентам, курил со всеми в туалете, слушал разговоры и быстро понял, что если и не материал в газету дать, то уж во всяком случае зафиксировать все наблюдения на бумаге – необходимо.

Все двери запирались в этом режимном стационаре. Пациентов выпускали наружу только по спецразрешению. Но Саша сюда лег, так сказать, по дружбе и существовал отдельно от общей когорты алкоголиков и наркоманов. А в то время в блоке интенсивной терапии помещались все скопом: и алкоголики, и наркоманы, и мужчины, и женщины, только женщины были в одном крыле коридора, а мужчины – в другом. Но курили все в одном для всех туалете, в крохотном помещеньице перед кабинками. Отдельные туалеты были только для медперсонала. В этом тесном предунитазнике (если есть предбанник, почему не быть предунитазнику?) даже делали чифирь, не только курили. По рассказам знающих людей, точно так же, или во всяком случае очень похоже, было в тюрьме. Пачка чаю, не меньше, в жестяную кружку или в банку, туда оголенный провод с зачищенными концами, другой конец – в розетку, вода вскипала мгновенно. «Мгновенно» было необходимо, так как врачи варить чифирь запрещали, хотя, конечно, знали, что это происходит ежедневно. Когда продукт готов, кружка передается из одних татуированных рук в другие, с другим рисунком. Рук совсем без татуировок – подавляющее меньшинство. Все участники чайной церемонии сидят почему-то на корточках.

Так вот, поскольку Саше выходить даже на улицу разрешили сразу и его верхняя одежда была прямо в палате, он первым делом воспользовался своей льготой, отправился на рынок, который был буквально в двух шагах от больницы, и купил шариковую ручку и ученическую тетрадь. А еще купил несколько пачек индийского чаю татуированным людям, отчего сразу стал для них если и не своим окончательно, то по крайней мере не чужим, а потому без напряжения допускался в узкий круг чифирщиков. В тот же день Саша стал все записывать.

И теперь, 1 января, спустя много лет Саша вспомнил об этой ученической тетрадке. Она, незаслуженно позабытая, валялась где-то дома. Материала для газеты он, конечно, никакого тогда не сделал, а тетрадку засунул куда-то и забыл о ней. «Где же она, куда я ее дел? – спрашивал себя Саша в такси по дороге домой. – Там же такие россыпи! Драгоценности сплошные для любого пишущего человека! Куда же я мог засунуть такой клад? Урод, кретин!» Саша ругал себя последними словами. Почему-то именно поздним вечером 1 января Саше казалось невероятно важным эту тетрадку разыскать. Почему вот только теперь? Он и сам не знал. Мог лишь предположить, что каким-то непостижимым образом тетрадка из наркологической больницы и вчерашнее впечатление в другой, но довольно близкой по профилю больнице, должны совпасть, срастись, сложиться в нечто общее и крайне важное. Только интуиция командовала Сашей в тот вечер 1 января. Он приехал домой и, не раздеваясь, принялся искать тетрадку. Нашел. И, так же не раздеваясь, стал читать.

Дневник Саши Велихова

Картинки, портреты. Будет беспорядочно, бегло, но это неважно, потом, когда надо сдавать материал, доработаю. Часть – наблюдения, часть – новый приятель, начальник отделения рассказал.

Итак, Жора. Жора, которого все тут прозвали Хлястик. Ему кликуха нравится. Он говорит, что на зоне у него была кликуха Шабер, то есть напильник. Может, оттого, что зануда? Все время косит под блатного. Не в смысле по блату, а в уголовном смысле, хотя попал сюда, как и я, именно по блату. Его отец – какая-то крупная номенклатурная шишка, и Жора делает вид, что его ненавидит. Что отец – отдельно, а он не имеет к нему никакого отношения. Когда заходит речь об отце, Жора сплевывает и называет его «мерин мохнорылый». Или так: «Мой отец, которому уже давно место на виселице».

Жора – рыхлый малый с кожей, отливающей синевой, с подростковыми прыщами на лице и черными усиками старорежимного цирюльника. Он изо всех сил старается подчеркнуть свою принадлежность к уголовному миру, пересыпая речь словами, которые он, кажется, старательно заучил. Те, кто по-настоящему имеет уголовное прошлое, те, кто варит чифирь в туалете и носит на руках и теле соответствующие знаки отличия, Жору презирают и гонят от себя. Все попытки Жоры примкнуть к их миру были ими пресечены сразу. Жора был разоблачен моментально и унизительно несколькими простыми вопросами: где срок мотал, по какой статье и кто там был кумом? Жора с позором был выгнан из «чайной комнаты». Это мне рассказал один из татуированных. Жора с тех пор отыгрывается на рядовых пациентах, продолжающих хоть немного верить, что он – отпетый бандит.

Он кудряво и не без фантазии матерится. Никогда не ругнется обыкновенным «ё… твою мать», а непременно – «ё… твою в Дарданеллы мать» или же «ё… твою в крестовину», или еще «в решетину мать». Самое сильное у него (от чего он, кажется, испытывает истинное наслаждение, когда произносит), это – «ё… твою в царевну». Именно это соединение чего-то высокого и царского с земной слякотью чрезвычайно приятно для Жоры. К тому же «в крестовину» или «решетину» – непонятно и эротически бессмысленно, а вот «в царевну», – вполне определенно. Эти слова возбуждают онаниста Жору. Он онанирует, стараясь при этом попасться на глаза кому-нибудь из женской части общежития, отчего подвергается ругани и битью чем попало. Жора искренне думает, что алкогольных дам его публичная мастурбация тоже должна взволновать. Он недалек от правды, ибо здесь есть дамы, у которых мужчин не было давненько. Однако Жора никого тут не возбуждает. Может быть, кто-нибудь другой и вдохновил бы падших дам на опасный секс, но только не Жора. Жору никто не хочет: ни любить, ни дружить с ним. Он, кажется, очень остро чувствует свое одиночество, но бодрится, старательно играя роль крутого и веселого блатняги. Когда одна дама, однажды отвергшая Жору и исхлеставшая его полотенцем, впала в истерику, а медсестры никак не могли ее унять, подошел Жора. Ненавидя даму за то давнее пренебрежение к нему, он, стоя за спиной медсестер, тихо и интеллигентно посоветовал:

– А надо ей разок дать по ланитам, чтобы она ляжки обдристала.

– По чему дать? – изумились медсестры, не беря во внимание вторую часть предложения, близкую и понятную им.

– Ну по щекам, – смутился Жора от того, что вышел из своей роли… – по морде, в смысле… – и, вновь входя в образ, – по хлебальнику ей врезать!

– Да пошел ты! – вяло и привычно отозвались сестры.

А Жора у двери добавил:

– Шабером бы ей по шнифтам, падле. (Перевод может привести в ужас – «напильником по глазам».)

Вообще «шабером по шнифтам» Жора грозится часто и беззлобно. А так, чтобы не забывали, какой он опасный.

У Жоры колоссальный аппетит, он ест буквально все, несмотря на то что получает регулярные передачи от отца. Да, ненавидит, но аппетит-то хороший, и он съедает посылку, а попутно все, что попадется под руку, доедает за другими.

Вот разговор Жоры и одного молодого весельчака из нашей палаты, который захотел развлечься разговором с ним.

– Жора, ты съешь, допустим, 20 тефтелей и 2 кг вермишели?

Жора немного думает, потом отзывается:

– Если фуфырь поставишь, то съем.

– Где ж я тебе возьму фуфырь-то? – смеется тот.

Жора догадывается, что предложение несерьезно, что над ним издеваются. И разражается типичной для него тирадой:

– Ты! Гондон, набитый манной кашей! Ща как дам шабером – под шконкой окажешься (шконка – это кровать).

– Да нет у тебя никакого шабера. Заткнись!..

– У меня?! Нет?! Да я тебе сейчас… – Жора роется под матрацем, но ничего там, конечно, не находит. Признаться, что действительно нет, для него равносильно смерти, но тут собеседник приходит ему на помощь.

– Ну все, все, Жор, извини, пошутить с тобой, что ли, нельзя?

– Пошути-ить, – передразнивает Жора, успокаиваясь. Честь спасена, и можно шутника простить. – От таких шуток знаешь, что бывает? Вот не сегодня – завтра получу инфаркт и п…ц (вздохнул). Дядя Жора отблатовался.

Мужчины в «чайной комнате» отвергли Жору, но там время от времени варят чифирь и женщины, и тоже с прошлым. Жора пытается присоседиться к ним. Входит туда с приготовленной шуткой:

– Девчата, картошечки не найдется, дровишек поджарить? – Никто не смеется. Тогда Жора пытается подкупить другим, решает пожертвовать кое-чем из папиной передачи. – Девчата, давайте я вам сливки, а вы мне чифирчику, а? Чайку замутить, макли навести, шух не глядя, а? (Перевода слов «макли» и «шух» не знаю. Потом спрошу.)

– Так медсестра ведь, – отзывается одна, купившаяся на сладкую перспективу отведать Жориных сливок. Это самая старая здесь тетка, давно пристрастившаяся к чифирю, со страшным испитым лицом. Ее тут все зовут Гюльчатай.

– Да ушла она, старая блатовка, – успокаивает Жора и радуется, что он не один. – Сейчас темно, а темнота – друг молодежи, ага? – подмигивает он и идет за сливками.

– Что, бабы, заварим ему, – говорит Гюльчатай. – Хошь он и противный, а сливок, однако, хочется.

Гюльчатай, кстати, по-особому относится к тараканам, которых в «чайной комнате» видимо-невидимо. Она такая тараканья пастушка. Однажды я там курил, а она тоже курила рядом. Я смахнул и раздавил одного, который залез мне на ботинок, и тогда Гюльчатай тихо сказала:

– Ты маленьких-то не убивай, сынок. Только больших. Маленьких жалко.

Жора неоднократно пытается бежать. Входит в доверие за хорошее поведение, неделю не матерится, никому не обещает «шабером по шнифтам», и ему разрешают ненадолго выйти на улицу, погулять. И тогда Жора пускается в бега. Но все адреса его побегов хорошо известны, и тогда за ним в погоню посылают чаще всего Володю, вольноотпущенного алкаша, который так часто попадал сюда, что в конце концов остался, завязал и стал тут чем-то вроде помощника санитара. У него даже есть свой белый халат. Совсем недавно он привез Жору из очередных бегов, со станции Железнодорожная. Жора все норовит убежать то к тетке, то к бабке, то к двоюродной сестре, импровизировать он не может, ему бежать больше некуда. А побеги он совершает, видимо, назло отцу. Отец упек Жору сюда потому, что тот его компрометирует. Нельзя, чтобы человека с таким высоким положением так позорил собственный сын, срамной ублюдок. Стыдно иметь такого сына. Что в министерстве подумают? Поэтому Жора был упрятан подальше, чтоб на глаза не показывался. А главврач получил негласную директиву держать Жору как можно дольше. Но сын все-таки… И отец посылает ему продовольственные деликатесы из министерского буфета, а иногда даже навещает. Жора тем не менее знает, кто упек его сюда неизвестно на какое время. Он жутко стесняется жестокой правды и переживает. Поэтому, когда я спрашиваю его: «А ты что здесь так долго?» – Жора отмахивается и с такой небрежной гордостью отвечает: «Да на мне Щеглов (это главврач) опыты какие-то делает. Лекарства новые испытывает». Но при этом голос его дрожит, и он отворачивается.

Сегодня я был свидетелем сцены, которую не приведи господи еще раз увидеть. К Жоре приехал отец. Навестить. Он не приезжал месяца полтора, и тут неожиданно нагрянул. Неожиданно для Жоры, а не для медперсонала, который благоговейно ждал высокого гостя. Из коридора донеслись тяжелые шаги и подобострастные голоса лечащего врача и медсестер.

– Сюда, пожалуйста, проходите, Валентин Ильич. Ножки вытирайте. Вот так. Может, чайку? Вот халатик вам, Валентин Ильич, свеженький, недавно купили.

Жора привстал с постели и напрягся, как гончая собака, которую гонят в болото за убитой уткой, а она боится. В палату вошел крупный, седовласый мужчина с простым и благородным русским лицом, как на всех фотографиях членов Политбюро. Я ожидал от Жоры всего: матерщины или, наоборот, нежелания разговаривать; что он демонстративно отвернется или даже схватит стул и замахнется, словом, чего-то в этом роде. Ведь перед ним стоял «мерин мохнорылый, которому давно место на виселице», как всегда говорил Жора. Он ведь ненавидел его, и бежал назло, и все такое. Я ожидал всего, но только не того, что последовало вслед за тем, как отец перешагнул порог палаты. Жора кинулся к ненавистному родителю, и я испугался, что он сейчас вцепится ему в горло. Но произошло совсем другое. Жора вдруг встал в метре от него, пряча глаза. Отец, непоколебимый представитель номенклатуры, несгибаемый большевик, спросил Жору неожиданно мягко и ласково:

– Ну, как ты тут, сынок?

И тут Жора разрыдался, как покинутый ребенок. Совсем непохожий на самого себя, каким я его привык видеть, он бросился на шею отцу и стал быстро-быстро говорить:

– Папка, миленький, забери меня отсюда. Не могу я тут больше… – Он сползал по телу отца к его коленям и там, внизу, все повторял: – Ну, пожалуйста, забери. Я все понял. Я больше не буду. Я больше никогда…

И в детском бессилии стал ударять по отцовским ботинкам лбом и кулаками. Отец стоял растерянно и смущенно. Потом поднял Жору с колен, как-то неловко поцеловал его и быстро вышел. Объемистый пакет с фруктами остался посреди палаты. Жора пнул его ногой, апельсины и яблоки посыпались по всему полу, затем упал ничком на свою кровать и так, лицом в подушку, пролежал до самого вечера.

Тут Саша прервал чтение своего дневника, почувствовав, что не в силах дальше читать. Ему на мгновение показалось, что он понял. Понял с пронзительной ясностью, почему так сильно этим вечером хотел найти свою тетрадку. Он помнил из нее только настроение, да и то большей частью шутливое. Сейчас, при новом прочтении, все показалось куда серьезнее и глубже.

– Пора выпить, – сказал себе Саша, снял наконец пальто и исполнил задуманное.

«Что общего между тетрадкой и вчерашней новогодней ночью? – стал думать он. – Две разные, но в чем-то и одинаковые больницы: приют для умалишенных и приют для людей, которые надеются не сойти с ума. Хотя граница между шизофренией и посталкогольными фобиями – манией преследования или чувством вины перед всеми, попытками самоубийства, глюками и прочим – весьма размыта. Где она, эта граница? Ее видят только специалисты. Значит, есть общее. Но не только медицинская сторона вопроса. Что-то еще… Что?»

Ясное понимание, которое вдруг озарило его, когда он дочитал про Жору, теперь куда-то испарилось, исчезло. Он пытался вновь поймать ускользающее прозрение, истину, наполненную высоким смыслом, и все никак не удавалось. Вот так бывает во сне, а иногда и наяву – точно сформулируешь что-то важное и думаешь – так! Вот эту мысль надо непременно запомнить, удержать. Ну уж ее-то я нипочем не забуду, и идешь дальше – во сне или в разговоре. А потом оглядываешься, возвращаешься к ней – бац! – а ее уже и нету, мысли той удачной. И как ни силишься вспомнить – ничего не выходит.

Поэтому Саша еще выпил для просветления мозгов, сел перед тетрадкой и приказал себе: «Стоп! Кончай эти попытки вспомнить. Та мысль возникла на подсознательном, скорее чувственном уровне. Начнем от печки. Я прочел про Жору. Незаметно для самого себя заплакал. Именно что незаметно, обычно такое замечают. Почему незаметно? Что заставило не заметить? Давай сначала». И Саша, взяв страницей повыше, вновь перечел эпизод встречи Жоры с отцом. И опять защипало в глазах и мелькнуло что-то неуловимое, будто юркая рыба, которую хотел поймать за хвост, а она опять выскользнула. Но след остался, рябь на воде, легкий всплеск, блик света, что там еще… И, развивая это неосязаемое, нематериальное ощущение ускользающей истины, Саша пошел по правильному пути. Ассоциативно и беспорядочно он соединял в один ряд краски, кадры, людей, эпизоды и воздух, общее настроение из тетрадки и новогодней ночи, надеясь, что все сложится само.

Итак – Зина, жизнь которой пропадает в дурдоме, тихие психи, танцующие под кассетник, а кассету выбрала и поставила та санитарка-шкаф, больше некому. А музыка была – из самых нежных и грустных, что существуют на свете: Нино Рота, а потом Мишель Легран, главная тема из «Шербургских зонтиков». Тогда Саша не обратил на это внимания, а сейчас вдруг и очень кстати всплыло в памяти. Легран! Можно ли было заподозрить в такой женщине, с такой наружностью, с такой речью пристрастие к такой музыке? Оказывается, можно. Можно!

А потом – пение тех женщин за дверью… Какие у них были лица, обращенные в потолок, и те танцующие тоже смотрели все вверх – там, за потолком было небо, и они смотрели туда, а не в потолок. Почему?

Почему сумасшедшая хулиганка Курехина так покорно дала себя связать? Не потому ли, что ей тоже хотелось праздника и любви или хотя бы чтобы пожалели. Что стоит за тем, что кто-то из них днем пытается душить медсестру, а вечером говорит ей: «Зин, давай я тебе помогу сумки до двери донести, у тебя ноги устали, я знаю». С чего бы это? Зине до двери идти всего ничего, но порыв ее трогает, и ее очерствевшее сердце начинает биться в унисон с сердцем этой сумасшедшей. А завтра все по новой – и ненависть, и злоба, а потом снова сострадание. Что она, другую работу не может себе найти? Может, наверное, но почему-то работает здесь и называется не как-нибудь, а сестрой милосердия.

Какое потрясающее русское слово «мило-сердие»! – продолжал Саша складывать из фрагментов сознания более или менее ясную, отчетливую мозаику. Вернее, пытался сложить, пока не выходило, но истина была где-то рядом. Бывает, что приближаешься к некой закрытой двери, очень близко подходишь и знаешь, что там, за дверью – один ответ на все вопросы. Один, но самый правильный, вмещающий в себя всю тайну мироздания и твоего личного смысла в нем. Ты подходишь. Кажется, еще чуть-чуть – и войдешь, и все тебе откроется, но не выходит, перед дверью какая-то буферная зона, защитное поле, которое мягко отталкивает тебя, и ты понимаешь, что только потом, когда кончится жизнь, тебя туда пустят и ты узнаешь все: зачем жил, как жил и что из этого вышло.

И Саше казалось, что как раз это самое с ним сейчас и происходит: он стоит перед той таинственной дверью и задает вопросы. О некоторых немногих ответах только догадывается, но и это уже хорошо. А верны ли его догадки – узнает потом, за дверью. И он продолжает. Почему Жора – противный, пошлый, хамоватый и трусливый алкаш – вдруг показал себя глубоко несчастным, обиженным ребенком, почему его стало так нестерпимо жаль, хотя до этого он не вызывал никакого чувства, кроме брезгливости. И еще – то, чего не было в дневнике, но как раз сейчас, в эту минуту тонкий и яркий луч воспоминания прорезал Сашин разум.

Саша догнал тогда Жориного отца в коридоре и спросил, тяжело дыша и мучаясь от того, что не имеет права, но лезет в чужую жизнь: «Почему вы с ним так?» И твердокаменный отец счел нужным ответить, хотя мог бы и послать подальше:

– Потому что я его люблю. И забочусь о нем.

«Нет, он сказал другое слово, – вспомнил Саша, – он сказал, погоди-погоди, он сказал что-то старинное и несуразное, как Саше тогда показалось. Он сказал… Вот! Он сказал: «Я печалюсь о нем». А потом грустно посмотрел на Сашу и добавил:

– А иначе никак нельзя. Я бы хотел, чтобы он жил дома, но там он становится… – Отец махнул рукой и пошел.

И столько нечаянного страдания было в его голосе, что Саша уже тогда подумал: а можно ли так одномерно судить о человеке? А может, он подумал не тогда, а сейчас? Неважно, дальше, дальше… Почему молчавшая все время Женя заговорила в первый раз в заснеженном дворе и сказала то, что в тот момент думал Саша? Почему тот снег, и ели, и космическая тишина на что-то намекали? На что? Почему вконец опустившаяся тетка, готовая убить человека за бутылку, жалела детишек тараканов? Почему в каждом человеке всю жизнь борются бог и бес? Но человек такие высокопарные вопросы задавать себе не любит, а сам все не может выбрать между добром и злом, и зло себе прощает. А в них есть и то, и другое, и одно небо над головой, и одни звезды, и созданы они вовсе не для ненависти, которая заливает всю землю. Но однажды наступает момент, миг, который заставляет оторопеть и вслушаться. Вслушаться в подозрительно тревожную, немыслимую тишину и рассмотреть то, чего никогда не замечал, – совершенный узор на такой малости – на снежинке. Что же это? Одни вопросы…

Или нам оттуда на что-то намекают? Может, на то, что мы – люди и должны любить, жалеть, а не стрелять и бить морды друг другу, даже без видимой причины, а так, для выхода злобы. Почему у Саши и Вадима было одно и то же чувство, возникшее одновременно: что они из нормального мира возвращаются в сумасшедший дом, в котором только и делают, что ненавидят, предают, врут?.. Впрочем, на этот вопрос у Саши ответ был. Потому что в 4 часа утра в том дворе не было места ненависти и злобе, там и тогда, в тот самый момент истины, пусть на краткий миг, все дышало любовью и печалью. Печалью потому, что знали: тот миг пройдет и надо будет проснуться, а он, быть может, никогда больше не вернется. Но кто-то проснется прежним, а кто-то – другим, тем, который станет задавать вопросы. Вот как Саша сейчас.

Ведь выражение «момент истины» пришло не от известной телепередачи, – соображал Саша, сидя перед своей тетрадкой, – телепередачи, в которой ее ведущий неустанно долбит нам в башку – в каком кошмаре мы живем, как у нас воруют и убивают. И так усидчиво это делает, что невольно думаешь: для чего? Кому поможет жить твоя «истина»? И не он придумал название. Так испанцы называют решающую фазу поединка между матадором и быком, которая заканчивается опять-таки убийством. Ну кому, скажите, нужна эта гребаная «истина», когда большинству людей и так несладко живется, в обнимку со своей личной, далеко не всегда светлой истиной.

«Нет, – думал поэт Саша Велихов, – истину не здесь надо искать, истина была там, во дворе, лицом к небу и тому, что за ним… Когда нам покажут не очередную мерзость, а то, что прекрасно, тогда, быть может, мы и призадумаемся. Пусть это будет недостижимо прекрасно, но, во всяком случае, мы будем знать направление. Куда двигаться, чтобы не пропасть».

Сколько же в человеке всего намешано! – одиноко восклицал Саша, сидя за своим письменным столом. – С одной стороны – дерьмо, с другой – благородство. Во всех, абсолютно во всех!.. А путей-то в буквальном смысле раз-два и обчелся – либо к богу, либо к бесу. И все! Можно живо интересоваться гомосексуализмом Чайковского, и тебе в этом, радостно пуская слюни, помогут, а можно и по-другому – можно только музыку его слушать. Либо – либо! Выбирай. Сам выбирай! Что тебя больше интересует – «клубничка» или музыка, а?

Дойдя до этого нелицеприятного мысленного пассажа, Саша понял: дальнейшие попытки проникнуть в истину бесполезны. Он и так, как ему казалось, зашел слишком далеко и дошел в своих мыслях до не свойственного ему пафоса. «Не слишком ли высоко? – вопрошал Саша сам себя и сам себя стеснялся. А потом честно отвечал: – Нет, не слишком! Пора бы и мне хоть когда-нибудь поразмыслить на эту тему. И новогодняя ночь вместе с дневником – это лично мне намек на что-то. Оставим в покое человечество – мне персонально намек. На что?» Тень догадки прошмыгнула мимо настольной лампы, присела рядом и затаилась. И Саша вспомнил свой давний сон, в котором ему показали: с одной стороны – животный ужас, а с другой – совершенную красоту. Так, стало быть, это намек на то, что пора наконец выбирать? Выбирать, как жить?

Саша поежился, решил хлопнуть еще рюмку и продолжать читать. Пока наливал, лез в холодильник за маслинами, пил и закусывал, в голове вертелась одна, но верная мысль. Точнее – три, но объединенные в одну. Первая – что у каждого человека, по идее, есть свой ангел-хранитель. Вторая – что ангел-хранитель регулярно посылает своему подопечному сигналы, намеки – как жить, чего избежать, правильно ли он что-то делает или, наоборот, совсем неправильно. Неважно, в какой форме он подает сигналы – книгу ли ты открываешь и натыкаешься сразу на нужную строчку или встречаешься с человеком, которого 100 лет не видел, а он возьмет да и скажет такое, что окажется очень нужным; или даже из телевизора – включаешь, а там кто-то, не имеющий никакого отношения к твоим сомнениям, вдруг говорит то, от чего твои сомнения разрешаются. И наконец, третье и последнее: надо уметь считывать намеки своего ангела, а если не умеешь, надо учиться. Организм должен стать чутким к его сигналам. Обращать внимание надо на якобы случайности, быть не толстокожим, а восприимчивым. С этим конструктивным выводом Саша опять сел за стол и принялся читать дальше.

Продолжение дневника Саши Велихова с некоторыми, теперь уже авторскими, комментариями

Напоминаем, что записи сделаны 15–20 лет назад (чтоб были понятны некоторые детали, цифры).

Среда. 18 мая. Завтра меня выписывают. Я здесь всего неделю, а впечатлений – на полжизни. Все хорошо, пить совсем не тянет, но и завязывать на всю жизнь пока не собираюсь. Сегодня присутствовал при забавном диалоге моего приятеля-врача с новоприбывшим пациентом. Они друг друга не понимали. Долго. Этот разговор стоит записать. Новоприбывший для врача один из многих, попавших в зависимость от водки. Они тут проходят конвейером, все будто на одно лицо. У всех одни проблемы, одни симптомы, одни переживания. Поэтому он с ними, не затрачиваясь особо, ведет себя стандартно. Со всеми на «ты». А чего с ними церемониться? Сам доктор безупречно интеллигентный, я бы даже сказал, рафинированный представитель врачебного сословия. Он курит «Мальборо», а все они – «Приму» и «Дымок». Коллеги-врачи – «Яву». Он же где-то достает «Мальборо».

Когда в его кабинет вошел серьезный дядька с угрюмым, тяжелым лицом, я поднялся, чтобы выйти, но Алексей Иванович снова усадил меня, сказав, что я не помешаю. К дядьке он, как и ко всем, начал обращаться на «ты» и так было до вопроса об образовании.

– Да высшее, доктор, – отмахнулся тот с таким видом, будто его вынудили признаться в чем-то позорном.

– Да? – не скрыл удивления врач и перешел на «вы». – И какой же институт вы закончили?

Все с той же интонацией, с прибавлением к ней еще и запредельной досады, дядька отвечает:

– А-а-а! Плехановский.

– И почему же вы теперь работаете шофером, как вы выражаетесь, дальнобойщиком? Почему не по профилю Плехановского?

Дядька, похоже, принципиально игнорирует предлагаемую интеллигентную манеру общения, поэтому отвечает просто и грубо.

– Да на х… он мне нужен, доктор? 150 рублей в месяц. (Напоминаем, что 150 рублей в то время – что-то около 150 долларов сейчас.)

– Та-ак, – несколько обескураженный такой беспощадной прямотой, тянет доктор. Потом, пожевав губами, переходит к своей привычной теме. – Сколько пили?

– Водки или вина?

– Нет, сколько времени вы пили до больницы?

– Месяц почти… четыре недели.

– Та-ак, – врач оглянулся на меня с выражением лица, которое можно было толковать как «вот какие запои бывают, старик». Затем вернулся к вопросу и заодно к цифрам. – И много вы пропили за эти четыре недели? Наверное, рублей 200?

Чувствуется, что для моего приятеля доктора эта сумма солидная. А дядька с величайшим презрением и негодованием переспрашивает:

– Сколько?!

Доктор догадывается, что с вопросом явно опростоволосился, и пытается исправить свое невежество по поводу финансовых возможностей дальнобойщика. Он смело предполагает:

– Ну-у… рублей 400–500? – По всему это уже предел фантазии обычного врача, пусть даже и заведующего отделением.

И дядька, догадавшись о пределе, окончательно теряет уважение к собеседнику и теперь уже сам переходит на «ты».

– Ты что, доктор? – и затем, с понятным превосходством. – А три штуки не хочешь?

– В смысле, три тысячи рублей? – Доктор почти изумлен.

– Да, да. Вот в этом самом смысле.

(За эти деньги можно было в те годы приобрести около тысячи бутылок водки.)

– Значит, вы все деньги пропили? Все, что у вас было, пропили? – Последний вопрос доктора – единственная надежда на моральный реванш (пусть дядька зарабатывает намного больше его, но в этой больнице, однако, он командир).

– Не все, почему? – обрушивает дальнобойщик попытку доктора уравнять позиции. – Там еще много осталось. Жена спрятала. А эти три штуки – конечно. Они ж у меня с собой были.

– Как возможно пропить три тысячи? Расскажите, – доктор опять оборачивается ко мне, предлагая разделить с ним интерес. Я разделяю. Мне тоже интересно.

– Как можно? – переспрашивает дядька. – Элементарно, доктор. Я же не один пил, я друзей угощал. Ну, и закуски там, то-се…

На этом разговор был исчерпан. Дальнобойщик отправился в палату, а врач, кажется, немного загрустил.

Теперь расскажу про Королёву. Как зовут ее – не знаю, да она сама себя иначе и не называет – Королёва, и все. Иногда, шутя – Королева. Все к ней так и обращаются. Она здесь – ветеран наркологии, как пациентка, разумеется. Бывала много раз. Сначала я увидел ее у телефона-автомата. Она говорила.

– Але, Света, это я, Королёва, говорю. Ну я, конечно, в больнице! Ты там сыночка моего не видела? Он там не пьяный?

Потом познакомились. Поговорили в курилке. Королёвой восемь раз ломали нос.

– Кто? – спрашиваю.

– Муж.

– А почему восемь?

– А потому, что он восемь раз уезжал в командировку и избивал меня, чтобы я не выходила на улицу. Ревновал, – с гордостью добавляет королева-Королёва.

У нее и сейчас плоский, бесформенный нос, но если бы он и был нормальным, то несильно бы украсил Королёву. При маленьком росте и плотном телосложении у нее непропорционально большая голова и широкое, бурятское лицо; крохотные, но очень веселые глазки и рот, в котором недостает нескольких передних зубов, но не сразу нескольких, а через неравномерные промежутки. Два зуба – дырка, еще один – опять дырка и так далее. И все же ее улыбка не лишена своеобразного комизма и обаяния. Королёва никогда не грустит и не теряет оптимизма.

– Один раз, – рассказывает она, – мать дала мне 300 рублей на исправление носа. Я подошла к институту красоты и задумалась. Красота и я, сам понимаешь, – демонстрирует она веселую самоиронию. – Стою и думаю. И так мне стало жалко этих трехсот рублей, прямо кошмар какой-то! А тут мимо идет какой-то мужик. Я его возьми, да и спроси: «Ты меня вые…шь? Вот такую?» Он говорит: «Да». И мы с ним пошли и эти деньги пропили, вот так. Ну а потом… – Королёва засмеялась, – выяснилось, что и с переломанным носом можно.

– Вот так прямо и спросила? Первого встречного?

– А че тут такого? – удивляется Королёва. – Прямой вопрос – прямой ответ – самый короткий путь к любви. И-эх! – залихватски, этак по-частушечно-народному вскрикивает Королёва. – И щас бы вот бормотушки да мужичка! – и игриво смотрит на меня.

Тут я пугаюсь и ухожу. Потом узнаю, что это ее любимая поговорка. Раз 10 за день в коридоре или из ее палаты раздается ее веселый клич, ее голосистый призыв в пустоту: «И-эх! Щас бы бормотушки да мужичка».

Вообще в женской части отделения мужская тема доминирует. Алкоголь или наркота – на вторых ролях. Чаще всего – это придуманные легенды о том, насколько они были желанны в свое время, как мужики по ним с ума сходили. Мол, как увидят ее, ненаглядную, так все… Цепенеют, сказать ничего не могут! Хотя, даже напрягая фантазию, представляя ее молодой, ну никак не получается вообразить, что она обладала такой уж смертоносной красотой.

Много разговоров о том, как ту или иную из них пытались изнасиловать. Наверное, это скрытая нереализованная мечта. Старая, вся избитая женщина, преподаватель музыки в детской музыкальной школе – Ирина Васильевна. Она хромает, еле ходит. Все время просит чайку. Крепенького, подчеркивает Ирина Васильевна. За чифирь она готова на любую форму рабства. Хотя, что в этом чифире – не понимаю! Я попробовал. Ну сердце бьется посильнее, а больше ничего. А Ирина Васильевна говорит о «крепеньком чайке» благоговейно и всегда шепотом, будто это военная тайна. Глаза становятся сумасшедшими. Спрашивает у сильно уставшего Володи, который только что привез Жору из бегов:

– Володя! Банку к вам поставить?

– Какую банку? – спрашивает изможденный санитар.

– Ну банку! (В банке сваренный для Володи чифирь.) Банку к вам? На подоконник? Или в туалете? За помоечкой? («Помоечкой» она называет мусорник в углу туалета.)

– Да какую банку, старая? – продолжает не понимать Володя. – С чем банку?

– Как с чем! С крепеньким. А? Так я поставлю?

Тут все его пьют, и Володя тоже. А Ирина Васильевна надеется, что ее угостят.

И даже она, пожилая, несчастная, деградировавшая учительница на мой вопрос: «Кто вам лицо так разукрасил?» – отвечает, что частник в машине, в которую она села, пытался ее изнасиловать. Она, мол, свою девичью честь героически отстояла, но не без потерь. Я делаю вид, что верю. Мало ли чего не бывает на свете, да? А частники-геронтофилы у нас на каждом шагу, просто некуда деваться от них, так ведь, Ирина Васильевна?..

Но встречаются такие рассказы, случайные исповеди, в которых невозможно заподозрить вранье. Потому что придумать такое, выдумать, сочинить, – ну не знаю, кем надо быть! Они страшны именно своей простотой, обыденностью. И рассказываются устало и ровно, без эмоций, как о давно отболевшем. Вот бабушка пришла навестить 16-летнего внука. Паренек угодил сюда на месяц прямо с проводов друга в армию. Бабушку не слушает, ноги об нее вытирает. И однажды допился до белой горячки. Еле спасли. Бабушка собрала ему, что смогла, и приносит. А он выскакивает в приемную и как заорет на нее:

– Что ты мне эти яйца с помидорами таскаешь? Я тебе на той неделе говорил – нас тут кормят! Колбасы финской принеси! Сервелату!

Денег на сервелат у бабки определенно нет. Внук сует ей обратно пакет с едой, убегает в палату. Она глаза вытирает концом платка, жалуется медсестрам:

– Одна я его и воспитываю.

– Не воспитали, значит, – коряво сочувствуют медсестры. – А родители-то где?

– Да разошлись они… Мать его, дочка моя, за грузина замуж вышла, – с явным неодобрением говорит бабуля, ратуя, видимо, за чистоту расы. – Не навещает его даже. Своей жизнью живет. Ну как же, новая любовь, куда ж ей сын-то?

– А папа? – равнодушно спрашивает молоденькая медсестра.

– А папа вообще пропал. В тюрьму, говорят, сел. Спивается парень и клей какой-то нюхает. А если помру, что с ним будет?

Просто и банально. А за этим – исполинская беда, но только для самой бабки: никого больше ее проблема не волнует. Тут личных горестей – пруд пруди. И от всех переживать, что ли?

Но самое простое и страшное – то, что рассказывает Таня, красивая женщина лет 30-ти. Единственная здесь с привлекательной внешностью. Она буднично так, без красок излагает историю своей жизни. Я ей в курилке про бабку, как, мол, жалко ее, и что делать – неизвестно. Таня усмехается:

– Бабку пожалел? Что у нее внук ублюдок? Ничего, в армию пойдет – бабке полегче будет.

Она затягивается, испытующе смотрит на меня: рассказать или нет? – потом решает рассказать, делать-то тут все равно нечего. И снова усмехается:

– Жалостливый какой… Хорошо. Тогда и меня пожалей. Хочешь, расскажу?

И она рассказывает. Мы выкуриваем за это время по три сигареты. Таня говорит, а я потихоньку обалдеваю. Все похоже на чудовищную песенную мелодраму, одну из тех, что нередко встречаются в длинных уголовных песнях, но я чувствую – все это правда, она ничего не выдумывает. Чего она не хочет сейчас, так это произвести эффект своим рассказом. Ей просто нужно высказаться, как в поезде, – первому встречному.

Муж у Тани – вор. Она вышла за него замуж очень рано. Но дружила с ним еще со школы. И в 19 лет ее посадили, как соучастницу по делу мужа. Мужем он тогда еще не был, но жили они уже год вместе. Родителей у нее не было. Как и в предыдущей бабкиной истории, родители бросили ее сразу после развода. И росла она у деда до самой его смерти. Когда дед умер, осталась совсем одна. Связалась со шпаной и сама стала шпаной и полной оторвой. Прошла все, как полагается, от и до: этап, зона, а там – процветающая однополая любовь. Бабы делятся на мужиков (или коблов) и их девочек. Мужики-бабы одеваются в мужскую одежду – штаны, сапоги и прочее. Девочки стараются любое рубище сделать мини. Девочкой ее сделали быстро и грубо – а куда деваться? Но вытерпела все, вышла. И дружок ее тоже вышел к тому времени. Сразу и поженились. Она забеременела. А муж не удержался, снова грабанул кого-то, и его опять посадили. На 5 лет строгого режима. А когда он освободился, вернулся уже не к ней, а к другой. По переписке из зоны познакомился. Сына ни разу не видел, наверное, ему даже неинтересно. С трудом поднимала сына сама. И в официантках побывала, и в проститутках, и даже, смеется Таня, в библиотекаршах. Совмещая с проституцией, а как же! Деньги какие в библиотеке? Разве что книжки воровать, так опять сядешь.

Сейчас она сыном гордится. Мальчик хорошо учится в школе, и она сделает все, чтобы он получил высшее образование. Это у нее прямо навязчивая идея. Если у нее так бездарно жизнь сложилась, то пусть хоть сын выйдет в люди. Пьет она давно, со школы еще. Но чтобы тяжелый запой, такого никогда не бывало. Только раз и случился. После одной встречи, эпизода одного кошмарного она здесь и оказалась.

– Больше запоев не будет, – говорит Таня и категорически рубит воздух ладонью. – Никогда! Иначе сын пропадет. Нельзя мне.

И я верю в это. Что никогда больше не попадет сюда. А почему попала в первый и последний раз – так из-за одного случая.

Едет она как-то в троллейбусе с сыном. Из школы возвращаются. И вдруг узнает в стоящем рядом мужике своего родного отца, который бросил ее ребенком и которого она видела единственный раз в суде, 12 лет назад, когда ей было 19 и ее осудили на три года. Из двух (даже язык не поворачивается их так назвать) родителей нашли одного – папу. И папа тогда сказал на суде, что у него этой дочери не было, нет и не будет.

А теперь в троллейбусе она его, конечно, узнала, а он ее почему-то совсем не узнал. И вдруг начинает ее кадрить, подмигивать ей, заигрывать и даже не подозревает, сволочь такая, что все это проделывает с собственной дочерью. И тогда она, с каким-то неизвестно откуда взявшимся садомазохизмом, начинает ему подыгрывать. Тоже ему подмигивает, кокетничает (с папой!). Папа теперь представляет собой потасканный, затертый, старый пиджак, но он воодушевлен.

– У меня, – говорит, – квартирка здесь неподалеку. Я один живу, одинокий я, может, вечерком зайдешь, поболтаем, винца выпьем…

– Да чего вечерком-то, – отвечает Таня, – давай прямо сейчас.

– А мальчик? Не помешает? – обеспокоен папа, не понимая, какой тут разыгрывается фарс.

Он ведь опасается, если назвать вещи своими именами, что его внук помешает кровосмешению с его дочерью. Тут сын замечает наконец что происходит, спрашивает маму:

– А кто это?

Вот тут ее затошнило. По счастью, была остановка троллейбуса, она подхватила сына и выскочила, прервав ухаживания папы. Тот так и остался в салоне с лицом обиженной домработницы, а Таню тут же на обочине стало рвать. Сын испугался, поэтому она быстро взяла себя в руки. Они пошли домой пешком. Спустя некоторое время, когда она смогла говорить, она ответила сыну:

– Это был твой дедушка.

– А почему я его не знаю? – спросил мальчик.

– Потому что он сам не хочет тебя знать, – сказала Таня. – Он плохой человек. Выбрось его из головы. Мы без него жили и еще проживем, да?

– Ага, – согласился сын.

Но Таня тем же вечером напилась так зверски, что не могла потом остановиться три дня. Сын никогда не видел ее в таком состоянии, и для него мамин запой был жуткой травмой. И тогда она попросила подругу пожить в ее квартире несколько дней, поухаживать за сыном, покормить, а сама в полуобморочном состоянии собрала необходимые вещички, вызвала такси и поехала в эту больницу умолять, чтобы ее приняли. Ее приняли. Она уже была вполне нормальна. И сейчас твердо решила: больше никогда! Больше никогда она не огорчит своего мальчишку. Вот такой был рассказ. Я сказал Тане: «Дай тебе бог!» И мы разошлись по палатам.

На этом месте дневник и закончился. Саша захлопнул тетрадку и задумался. Не новый ли был намек его ангела-хранителя? Ну что дневник закончился Таниными словами: «Больше никогда!»

«Так и есть наверное, – сделал он разумный вывод. – Намек на то, что и мне следует – «больше никогда!». – «Но не сегодня же, – возразил черт из недр его организма, – завязать-то всегда успеешь. А сегодня весь день пил, так чего уж там, а? Давай по рюмашке, чего приуныл?» – «Погоди, – возразил Саша, – я еще не все додумал». – «А чего тут думать-то, – уговаривал лукавый, – одну рюмашку и, глядишь, посветлеет. Тогда и додумаешь». – «Пожалуй», – согласился Саша. Налил, выпил и заел маслиной. В голове навязчиво билась строчка из неначатого стихотворения: «Но звенела надежда, звенела…» «При чем тут надежда?» – спрашивал себя Саша, и тут его взгляд упал на раскрытую книжку, которую он начал читать, но так и не дочитал. Машинально Саша взял книгу со стола и… получил еще один намек своего ангела-хранителя. Книга была открыта на следующих словах: «Мы живы восхищением, надеждой и любовью. Я верю в это утверждение и безоговорочно принимаю его. Оно может служить мерилом любого общества. Там, где восхищение блекнет, надежда умирает, а любовь трудно или невозможно отыскать, – там психиатрические больницы переполнены, тюрьмы и концлагеря набиты до отказа». Дальше Саша читать не стал.

Все, что было в обеих больницах, что там состоялось, все, что он там увидел и почувствовал – объединяли всего три слова, вычитанные сейчас в книге: «восхищение, надежда, любовь». Что это? Как это может быть случайным? Своя строчка и слова в книге? Как? Да не может! Таких случайностей подряд не бывает!

«Э-э, парень, – тихонько подсказал лукавый из-под правого ребра, оттуда, где печень, – ты особо-то не вникай, а то крышу снесет. Забудь! Это не твоя сфера. Ты лучше водочки еще накати, а там, глядишь, и заснешь». – «Никогда!» – решительно отрезал Саша, затем немного подумал, потянулся к бутылке и налил. Этот гейм бес выиграл, но ничего, партия еще не кончена!

Виолетта

Она жила в Москве уже месяц и изнывала от безделья. Время от времени Вета навещала Украину, объезжала, так сказать, владенья свои, смотрела, как идут дела, собирала дань и уезжала обратно. Бизнес на Украине без Марио потихоньку угасал. Он, в отличие от Виолетты, прекрасно знал те рычаги, которыми можно двигать торговлю. Денег на рекламу, особенно на телевидении, ей было жалко. А так, ну кому, например, в Одессе нужна супердорогая аппаратура фирмы «Пионер», все эти стерео с прекрасным звуком, все эти домашние кинотеатры и плазменные телевизоры. Кому там в Киеве нужны стереосистемы с выверенными тембрами и звуками. На кой этот звук? Чтобы слушать песни Верки Сердючки? Ну меломаны поначалу узнали и купили, а потом, без рекламы, все стало приходить в упадок. Магазины приобретали все более обшарпанный вид, а продавцы, бывало, часами сидели в ожидании хоть одного посетителя. Словом, лавочку пора было прикрывать. На безбедную жизнь и так хватает. Рента от сдаваемых в Москве квартир позволяла ни в чем себе не отказывать. Скажем, остров в Средиземном море купить нельзя, но шале в Швейцарии – вполне можно, если учесть, что дал Марио при разводе.

Но скучно, скучно… Вета стала подумывать даже о поступлении в театральный институт. Так, пройти конкурс для забавы, силы проверить, но учиться не пойти. Начала было даже готовиться, но тут одно обстоятельство круто повернуло ее жизнь. Она познакомилась, пожалуй, с главным мужчиной в ее жизни. Он и сам был в своем роде роковым, и Ветины чары действовали на него далеко не так убийственно, как на других.

В тот день Вета опаздывала на массаж, а ее машина, как назло, была на профилактике, пришлось ловить такси. Она на свою беду поймала не такси в тот день. Она поймала «Форд-Скорпио». Вообще-то его возили, у него был шофер, но если хотел прокатиться сам, то ездил на джипе размером с небольшую комнату или вот на этом «Форде». Название «Скорпио» ему очень подходило. «Н» в конце добавить, и все. Опасное, ой, опасное существо! Так может ужалить, что запомнишь на всю жизнь, если вообще жить останешься. Машина красиво тормознула рядом с голосующей Ветой, и дверца распахнулась сама. Из глубины салона не высунулась голова, не последовало обычное: «Вам куда, девушка?» Безмолвие царило в машине, но открытая дверь приглашала сделать первый шаг. Другими словами – ей не предлагали транспортную услугу, а она сама должна была сначала попросить. Вета нагнулась и попросила. Чернявый мужчина лет сорока сидел за рулем и смотрел прямо. На нее, на ее красоту невозможную, даже не взглянул.

– Садитесь, – сказал он с едва заметным акцентом.

Об условиях извоза полагалось договариваться сразу. Такая машина обязывала заплатить побольше, чем «Жигулям», например. Вета сказала:

– Мне на Трубную площадь. 500 рублей.

Водитель чуть усмехнулся и опять произнес с мягким южным акцентом:

– Да садитесь же. Здесь стоять нельзя.

На всякий случай Вета села сзади и заметила, что водитель снова улыбнулся не ей, а чему-то своему. 500 рублей его рассмешили, что ли? Когда подъезжали, Виолетта уточнила:

– Вот сюда, в этот переулочек, пожалуйста. И сразу направо.

– Я знаю, – таинственно ответил незнакомец.

– Откуда? – опешила она.

Он промолчал. Жутковато стало Виолетте и захотелось побыстрее выйти из машины. Но уже приехали. Водитель, не глядя, протянул ей визитную карточку.

– Если вам что-нибудь понадобится, – сказал он, – любая помощь, то позвоните мне. Любая! – подчеркнул он. – Вы поняли меня?

Он говорил скорее равнодушно, чем заинтересованно, и по-прежнему не смотрел ей в лицо. Лицо было – загляденье, а он не смотрел. Вета начала злиться. То, что он откуда-то знает адрес ее массажистки, а затем его предложение, его готовность помочь ей в любом вопросе, указывали на то, что она села не в первую попавшуюся машину, что эта машина подвернулась ей не просто так. А говорит этот чернявый так, будто ни капли не сомневается в том, что она позвонит. Да и вообще от него исходила непонятная, тревожная для нее, опасная сила, которой Вета инстинктивно стала сопротивляться. Сам господин из себя – ничего особенного. Не красавец и не урод, скорее худой, чем толстый, и роста, кажется, невысокого, хотя сидя не видно, но похоже, маленький. Красивые, насмешливые глаза и тонкая рука на руле с необычным золотым кольцом. На кольце с мелкими бриллиантами – синий камень, на котором выгравирован какой-то символ, знак, черт его знает, метка какая-то черная. Незнакомец перехватил ее взгляд и снова усмехнулся.

– Камнями интересуетесь? Голубой топаз, не слишком дорого.

Эти его усмешечки и не вопрос, а скорее утверждение: «камнями интересуетесь», будто знал, что действительно с некоторых пор она очень интересуется, – окончательно разозлили Виолетту. И к тому же эти нахальные глаза!.. Темные глаза со зрачком, сливающимся с радужной оболочкой, – они были как пропасть, в которую страшно заглянуть. Эти глаза притягивали, гипнотизировали, повелевали. Вета уже в тот момент поняла, что судьба столкнула ее с мужчиной необыкновенным, что по силе он ей не уступает, а может, и превосходит, что ей просто улыбнуться и уйти – не получится, надо подключать внутренние резервы. Схватка глаз продолжалась с минуту, и только злость помогла Вете выбраться из опасного омута, в который ее затягивал взгляд незнакомца. Злость и еще, быть может, позабытая за ненужностью колдовская энергия. Она выплыла с хамским вопросом:

– А акцент у вас откуда родом? Не из Чечни, случайно?

Он не обиделся. Этак устало отвел глаза, потер переносицу и ответил просто:

– Нет, я армянин.

«Опять, – подумала Виолетта. – Опять армянин! Что же это за наказание такое? Гамлет, дружки его, Ромео, теперь вот этот. Что же это судьба подставляет мне периодически?» А вслух сказала:

– Спасибо, что подбросили, – она посмотрела на визитку. – Завен. А визитка мне ваша вряд ли понадобится, заберите.

– Оставьте, оставьте, – он мягко отвел ее руку, – вдруг пригодится. Понадобится – не понадобится, одному богу ведомо, – и внезапная улыбка вдруг осветила и преобразила его смуглое лицо. – Верно ведь, Виолетта?

– Вы откуда… откуда вы знаете… – задохнулась она. – Вы… кто?

– А то, что я знал, куда привезти, – вас меньше удивило, да? Идите, вы опаздываете, – он, явно подтрунивая над ней, взглянул на часы. – О! Уже опоздали.

– Ну-у… знаете!.. – с бурлящей смесью возмущения и испуга, даже ужаса перед ненормальностью происходящего выдохнула Вета.

– Знаю, – перебил он ее. – Я многое о вас знаю… – он, похоже, наслаждался ее возмущением, удивлением и попыткой что-либо понять. – Только не спрашивайте, почему и зачем я о вас все знаю. Как-нибудь потом расскажу. Поверьте, ничего плохого для вас. Но лучше – потом.

– А вы уверены, что будет «потом»?

– Обязательно, – снова ослепил он Виолетту своей улыбкой и, смягчая ею фамильярность, дополнил, – моя дорогая…

– Я не ваша дорогая! – Вета резко отвернулась, вышла из машины и пошла к подъезду, а вслед услышала, негромко, но так, чтоб услышала:

– Да. Пока, – он подчеркнул слово «пока». – Пока – не моя дорогая.

Вета фыркнула сердито и обернулась, чтобы поставить на место этого самоуверенного типа, но он, улыбаясь, уже отъезжал. Она скомкала и швырнула вслед машине визитку, которую все еще машинально держала в руке, надеясь, что этот тип увидит ее решимость отказаться от продолжения знакомства. Возле подъезда Вета остановилась. Гнев уступал место сильнейшему любопытству, с которым большинству женщин бороться невозможно: кто такой этот армянин? Почему он за ней следил? А ведь следил! Иначе все другое – необъяснимо. И про массажистку знал. А ее имя? И адрес! У дома ведь тоже неспроста оказался. Кто он? Если очередной интересующийся мужчина, пускай и с большими возможностями, – тогда ладно, тогда проще. А если что-нибудь другое? Бельгия, что-то связанное с Марио? Тогдашний нелегальный переход границы? ФСБ? Что? Но ведь он сказал: «Ничего плохого для вас». И это его «пока не моя дорогая»… Значит, мужской все-таки интерес.

Вета вернулась, нашла в траве скомканную визитку, расправила и спрятала в сумочку.

«Ну, если еще один влюбленный чудак, – думала она, – я с ним разберусь по-своему. Не таких обламывали». Она ошибалась. Таких она еще не обламывала.

Любопытство терзало Вету и во время массажа, и за чашкой кофе с массажисткой, причем настолько, что она решила позвонить сразу, не откладывая. Достала помятую визитку. Там от руки был написан мобильный телефон, доступный, видимо, только для избранных. Она была избранной, значит. Вета позвонила и без малейшего оттенка просьбы в голосе, не представляясь, сразу сказала:

– Если вы меня привезли, то, может, и обратно отвезете?

Вызывающе сказала, в прямом смысле. Будто вызывала на бой. Ответ открыл счет в его пользу:

– Я уже здесь.

– Ах, так… – только и нашла что сказать Виолетта. С отчаянной решимостью пантеры, проигрывающей схватку с Витязем в тигровой шкуре пока по очкам, она плюхнулась на переднее сиденье и, нагло закурив, спросила: – Ну?..

– В ресторан? – осведомился Витязь.

– Поехали, – согласилась она.

Ресторан, как и все прочее, Вета оценила. Не что-нибудь заурядно-кавказское или китайское, а новомодная «Галерея» у Петровских ворот, один из самых дорогих в Москве. Там вечерами вокруг памятника Высоцкому громоздились джипы, шестисотые «мерсы» и прочие показатели достатка неинтеллектуальной элиты нашего общества. Они пробили себе неформальную стоянку в конце бульвара, прямо там, на пешеходной зоне. Вот и сейчас стоянка была забита до отказа. Но когда их машина притормозила возле милицейской будки, оттуда как ошпаренный выскочил доблестный ревнитель прав дорожного движения, козырнул и, являя лицом и фигурой глубокое уважение, показал заранее приготовленное Завену свободное место. Сопроводил машину, открыл дверцу – не ей, а водителю, тем самым доказав еще раз, что сервис у нас в разгаре, но до приличных манер еще далеко; и незаметно, движением неуловимым и стремительным, вот как хамелеон схлопывает муху, прибрал купюру в 100 долларов, которая исчезла в его кармане за долю секунды.

То же наблюдалось и в ресторане. И охранники, и метрдотель, и затем официанты – все олицетворяли собой сплошное уважение, переходящее в подобострастие.

«Да кто ж он такой, этот Завен? – опять подумала Виолетта. – В визитке – довольно скромно: генеральный директор фирмы… Мос… – хрен его знает, какой-то – строй, а обращаются с ним, как с президентом. Но все равно – понты, сплошные армянские понты! Елкина мать! Да проходили мы это уже! Поразить хочет шиком своим. Чтоб я заинтригована была. Вся – от головы до промежности. Ага! Уже готова! Тоже мне загадочный граф Монте-Кристо! Армянский, елкина мать!»

С некоторых пор Вета ругалась и про себя, и прилюдно именно так. Мат или традиционное «елки-палки» ее не устраивали. Если она хотела крепко выразить свои чувства, она говорила: «Елкина мать», не особо вдаваясь в этимологию слов – кто, мол, такая елкина мать, уж не та ли самая, точно такая же елка? Не липа же в конце концов! Наверное, то был причудливый симбиоз двух самых распространенных выражений, произносимых обычно в сердцах «е… твою мать» и «елки-палки». А вместе – «елкина мать».

Когда двое официантов во главе с метрдотелем с лакейскими полупоклонами препроводили их к изолированному от всех дальнему столику и они там наконец расположились, Вета опять, прямо посмотрев на него, повторила:

– Ну? Я жду объяснений.

И он рассказал.

О том, что строительная фирма для него – хороший бизнес, но и только. Деньги? Да деньги, но деньги он умеет делать из чего угодно и без труда. Он один из первых придумал частные хлебопекарни, он стоял у истоков производства новых сортов пива и так далее и тому подобное. Ему придумать новую схему, какую-нибудь новую комбинацию, которая будет приносить деньги, ничего не стоит. Это не очень интересно. Самое интересное для него другое: политтехнологии, аналитический центр, который он сейчас возглавляет, предвыборные кампании – то одного кандидата, то другого – с диаметрально противоположными взглядами, какие у них взгляды – неважно, главное – увлекательная возможность манипулировать людьми, переставлять их, как пешки, конструировать самому их успех или провал. Быть своего рода серым кардиналом.

Он был в процессе всего вечера предельно откровенен с Виолеттой, открывая такое, что ей нельзя, невозможно было знать. Она сидела и слушала его речь, как захватывающий детектив, лишь изредка испуганно спрашивая себя мысленно: достойна ли я таких откровений? Зачем они? А Завен продолжал выдавать ей то, от чего брала оторопь. Такое, что можно поведать разве что жене, да и то не все и не всегда. Например, Вета предпочла бы не знать о том, что обличительные речи скандально известного телекомментатора в адрес одного популярного политика были согласованы с его, Завена, штабом предвыборной кампании этого самого политика. Они за два дня до эфира сливали продажному телеведущему тщательно отредактированную информацию, и, естественно, заведомо знали, какой мусор тот будет вываливать на голову их кандидата. Взамен они получали аналогичную информацию с той стороны, и тогда уже их телекомментатор обливал помоями конкурента. И все все заранее знали. И все – за деньги. И все называется – черный пиар. А люди наивно думают, как принципиально и честно, подтверждая документами и фотографиями, обличают люди друг друга, ни перед чем не останавливаясь. Ах, ну надо же – как воруют бесстыдно! Подлецы какие! Ведь нажрались уже досыта, наворовались, и детям и внукам хватит, ан нет! Не останавливаются, во власть лезут! Ах, какой этот! А мы-то думали, он честный! А другой-то! Мы и не знали, что он «по непроверенным данным» заказал убийство! И т. д., и т. д. И за всем стояли огромные, невообразимо для обыкновенного человека огромные деньги. И у него самого были огромные деньги, это само собой.

В середине вечера Вете пришлось понять, почему он так откровенен. С его откровениями она влипла по самые уши. Почему она не прервала его в самом начале рассказа, почему не сказала: я не хочу это знать? Почему, как девчонка, поддалась гипнозу его рассказа и его глаз? Теперь поздно. Она попала. Как-то сразу стала слишком много знать. Своим доверием он привязал ее. Намертво и быстро. Он вообще все делал быстро. И стоило ли теперь удивляться, что про нее он знал все: и где живет, и куда едет, и откуда приехала. Он, оказывается, выбрал ее давно, а она об этом и не подозревала. Он впервые увидел ее еще в Бельгии вместе с Марио на каком-то приеме. Он еще тогда решил, что пройдет время, и эта женщина будет принадлежать ему. Он знал и о разводе, и о том, что было прежде. Он со стороны наблюдал за ее жизненными пертурбациями и никуда не спешил. Его люди были везде, и им не составляло никакого труда знать о ней все – включая адрес, телефон и то, что по этому телефону говорится. Они и не такие задачки решали. Он все знал о маме и об их колдовском клане. Если Вета и была черной пантерой, то давно загнанной в угол, из которого нет выхода – только к нему в объятия. Ее взяли силой куда более мощной, чем у нее, и она подчинилась.

Нет, не в тот первый вечер. Завен, как уже было сказано, никуда не спешил. Он еще ухаживал какое-то время. Но как! Длительная осада Печориным гордой красавицы Бэлы – до тех пор, пока сама не попросит, – лишь жалкое подобие того, чем окружал Виолетту Завен, предупреждая и угадывая каждое ее желание. Он был внимателен, он был джентльменом во всем. Вот как на заре любовной жизни Виолетты Гамлет, но только рангом повыше, значительно повыше. Лишь однажды Вета увидела в нем досаду богача, чье финансовое пижонство не вызвало в ней восхищенной благодарности.

Они на два дня, субботу и воскресенье, решили слетать на море, проветриться. Проветриться захотели на одном из греческих островов, вернее, захотела Вета, а ее желание для него было свято. В аэропорту, в duty free, он пожелал сделать ей подарок. Отделы вещей и парфюмерии его не интересовали, он хотел сделать очень дорогой подарок. Они зашли в отдел ювелирный, и Завен стал предлагать ей на выбор часы стоимостью от 10 тысяч долларов и выше. Вета никогда не любила того, что слишком, и она отказывалась. Но чтобы не обижать его, выбрала то, что попроще. Швейцарские часы всего за 2 тысячи. Он все-таки обиделся, искренне не понимая, как это ее не прельщает то, что обычно прельщает всех. Он знает, что она не все, но чтобы до такой степени! Он начал спорить, настаивать, чтобы она взяла подороже.

В то время их роман был уже в полном разгаре. После месяца недосадливой, а вполне комфортной осады Вета сдалась и первая (!), сама (!) предложила ему себя. Она к тому времени уже сильно попала под его влияние. Под влияние, но отнюдь не в рабство. А он хотел максимального, хотел стать ее хозяином, хотел сделать ее рабой, подчинить себе ее душу, она это чувствовала. Физическая близость всегда была Ветиным главным козырем, она имела все основания надеяться, что после первой же ночи с ней именно он попадет в рабство, а не она. Так было всегда со всеми ее партнерами. Но не в этот раз. Он не попал в рабство или сделал вид, что не попал. «Что наша нежность и наша дружба, – как поется в одной песне, – сильнее страсти, больше, чем любовь», – вот такой вид делал он. Вета была раздосадована, но тоже сделала вид, что это ее даже обрадовало. И сейчас они жили как бы в гражданском браке.

В duty free спор, что покупать, затянулся. Объявили посадку на их рейс.

– Мы опаздываем, – сказала Вета, – давай не будем спорить. Купи мне, пожалуйста, то, что мне нравится.

И тут впервые она увидела его в гневе:

– Никуда мы не опаздываем! – злобно выкрикнул он. – Они подождут! Причем сколько мне надо, столько и подождут. Мы еще в кафе зайдем, мне надо выпить коньяку.

Взяли часы, он расплатился и нарочито медленно повел ее к бару. На весь аэропорт прозвучало объявление, назвали их фамилии с требованием немедленно пройти на посадку в самолет.

– Вылет задерживают из-за нас, – робко упрекнула Виолетта, – пойдем.

– Да не пошли бы они к едреной матери! – отозвался Завен, все еще злясь на нее за часы. Он хотел как лучше и дороже, а она… купила какую-то мелочь! – Вылет они задерживают! Да я весь их рейс могу купить! С их самолетом в придачу! И с островом, на который этот самолет будет садиться!

– Кончай, Завен, эти детские (спасибо, догадалась не сказать армянские) выкрутасы, пойдем.

Он дал себя увести, не вступая в конфликт с Аэрофлотом, однако недовольство по поводу того, что Вета все никак не желает попадать от него в зависимость, в нем зрело. Он неоднократно с тех пор делал попытки ее сломать, но не мог. Тогда это стало определенным образом его мучить и уязвлять. У него стал вырабатываться своеобразный комплекс по отношению к Виолетте. Вроде бы уже его женщина, а не до конца. Все женщины, да что там, все люди на его пути покорялись, а она – нет. Не мог понять, смириться, принять… Там было две причины. Первую он знал – она была слишком горда и самолюбива. О второй только догадывался. Вторая, скрытая причина, известная нам, заключалась в том, что она была ведьмой. Он тоже в этом смысле был не промах: гипнотизером, законченным циником, манипулирующим людьми, провокатором, играющим на их тайных страстях, короче – явным адептом нечистой силы.

Между тем жизнь с ним и под его влиянием превращалась в сущий ад. (Ну, естественно, где нечисть – там и ад.) Все телефонные разговоры Виолетты прослушивались. Прослушка включалась на определенных ключевых словах или именах. Ей объяснили, на каких, и велели быть осторожной. Круг общения был чужим и опасным, а все попытки вырваться из его круга пресекались мягко, но оперативно. Лишь один раз ее отпустили, да и то напрасно…

Она все же время от времени бывала одна, и однажды в Доме кино с ней познакомился кинорежиссер и пригласил поучаствовать в фильме, который он снимает.

– Я не актриса, – сказала она.

А тот ответил:

– Для моего фильма это неважно.

Ей прислали сценарий. Там все вроде было благопристойно, и к тому же одна из главных ролей, несмотря на то что слов немного. Почему немного слов, выяснилось сразу по приезде в Екатеринбург, куда Вета явилась все-таки на кинопробы. Оказывается, три сцены из ее роли были просто-напросто порно. Она отказалась. Ей предложили аккордный гонорар, 35 тысяч долларов. Она отказалась. Четыре друга-бизнесмена, спонсировавшие производство порнофильма и сидевшие на этих пробах, стали ее уговаривать.

– 10 тысяч только за кастинг, – предложил один. – Сразу. Вот деньги. Покажитесь только, разденьтесь.

Она отказалась опять, но положение становилось опасным, она уже и не знала, вырвется ли отсюда живой и невредимой. «Бизнесмены» посовещались шепотом и объявили новую цену:

– 50 тысяч за фильм.

Вета поняла, что единственный шанс смыться – это прикинуться, будто сумма ее заинтересовала. Она попросила день на размышления, сказала, что поедет в гостиницу и подумает. Для убедительности снова взяла сценарий, вышла и перевела дух.

Тем же вечером она улетела обратно в Москву и рассказала Завену о происшедшем. На его лице не отразилось ничего.

– Вот видишь, девочка, – назидательно сказал он, – не надо тебе никуда уезжать. А если и уезжаешь, договорись со мной. Нет, не разрешения спрашивай, боже упаси, – езжай куда хочешь, но меня поставь в известность – куда, с кем и к кому, хорошо? А где, кстати, их киностудия?

На последней странице сценария были опрометчиво напечатаны реквизиты «кинодеятелей».

А где-то через неделю Завен, вроде невзначай, усадил Вету перед телевизором и сказал:

– Давай криминальные новости посмотрим.

И она узнала, что в Екатеринбурге накрыли притон, а вместе с ним цех по производству порнофильмов. Люди с автоматами, «маски-шоу», РУБОП и все такое. Преступники оказали сопротивление, и в перестрелке были убиты два криминальных авторитета, а остальные находятся под следствием. Просьба всем девушкам, которым предлагалось участие в съемках, позвонить по телефону… и т. д. Показали фотографии. На них Вета с ужасом узнала двоих из четырех своих знакомцев-бизнесменов. Остальные двое, надо полагать, были мертвы.

– Ц-ц-ц, – издал Завен укоризненный звук. – Как нехорошо вовлекать молодых девушек в порнобизнес. Деньги большие обещать, да? А хочешь, я тебе так 50 тысяч подарю? – Он смотрел на экран, и мстительная улыбка кривила его рот.

– Так это… Это ты?! – потрясенно вымолвила Виолетта. – Я-то думала, инцидент исчерпан. Забыли и все.

– Для нас – исчерпан, – ответил Завен, – для них – нет. Хамских, самодовольных дегенератов, которые думают, что им теперь в этой стране все позволено, надо наказывать! Не всё им позволено!

И тот вояж в Екатеринбург был с тех пор единственным бесконтрольным выездом Виолетты в «большой свет». Она стала невольной соучастницей всех его дел. А дела, надо сказать, делались громадные, вплоть до того – кого снимать в правительстве, кого назначать и каким образом осуществить задуманное. И совещания такого рода частенько проводились в их квартире. Точнее – в ее квартире, куда переехал Завен. Здесь вести дела было безопаснее, конспиративнее, что ли. Кейсы, набитые долларами, переговоры по телефону – то с высшими чиновниками страны, то с лидерами бандитских группировок, то с немецкими или американскими партнерами по бизнесу на их языках – и все в Ветиной квартире. Звонки были и днем, и ночью. Вета стала уставать, но терпела. Терпела до поры до времени.

Терпение лопнуло после того, как ее похитили. Похитили самым вульгарным образом, будто по сценарию все того же американского боевика, адаптированного к русской жизни. Но что делать, если такие фильмы стали прямо-таки наглядным пособием. И не только для бандитов.

Домработницы у них не было, Завен не хотел в доме лишних людей, поэтому роль домработницы выполняла она, что тоже, кстати, стало ей надоедать. Магазины, стряпня, уборка – все сама. И вот в один прекрасный день все случается, как в кино. Идет она из магазина, тормозит, как всегда, джип. Из него, как обычно, выскакивают несколько молодых людей. Один сразу зажимает ей рот, она даже «мама» крикнуть не успевает, двое других шустренько заталкивают в машину. Едут. Завязывают глаза. Рот, как всегда, – клейкой лентой. Все происходило так же, как некогда с бандой Димы-Таксиста. Да и с хорошей девушкой Викой в г. Ижевске проделывали почти то же самое. Только эти безмолвные и деловитые воины большого бизнеса в камуфляжной форме были профессионалами, а те – дилетантами, вот и вся разница. Профессиональны они даже в том смысле, что, когда понимают бесполезность акции, все моментально заканчивается. Так было и здесь.

Через три квартала дорогу им перегородил пустой «Икарус», а сзади и с боков подъехали еще три машины. Из них выскочили люди в аналогичной форме и навели на машину похитителей короткоствольные автоматы. Даже намек на малейшее сопротивление был бы пресечен огнем, и все стало бесполезно. Тем более бесполезно было бы убивать Вету, тогда их всех тут же и положили бы на месте. А зачем погибать попусту? Жить-то хочется. Вету освободили, а тех ребят, в свою очередь, раздельно затолкали по машинам и в автобус и повезли куда-то. Вету вежливо попросили занять место в салоне одной из машин и отвезли домой. Ну а там Завен ей популярно объяснил, что ее хотели похитить, чтобы его шантажировать. Что он, мол, в одном вопросе никак не хочет уступить одному нехорошему человеку, и тот решил воздействовать на него вот таким прямолинейным способом. И если бы не его человек, давно назначенный им, чтобы пасти Виолетту, куда бы она ни двинулась, – все могло кончиться для него, Завена, тотальным поражением на одном из участков бизнес-фронта.

Завен, правда, извинился за причиненные неудобства и моральный ущерб. Обещал, что компенсирует ущерб поездкой в Венецию через неделю. «Ведь ты об этом мечтала, так? Вот и поедем, да, киска?» «Киска» все равно неутешно плакала. К тому же его омерзительная привычка называть ее иногда «киской» – сейчас, после происшествия, выглядела особенно гадко. Он пытался утешить все-таки, но получалось у него в тот раз довольно неуклюже. Сказал, что каждый день со своей проклятой работой подвергается опасности.

– Ты думаешь, дырки в подголовнике моей машины – это для вентиляции, что ли? Нет, Вета! – яростно тряс он ее за плечи. – Это дырки от пуль! Мне тогда удалось пригнуться и проскочить. Я каждый день на лезвии ножа, понимаешь ты это или нет?! А ты же – моя женщина, ты обязана разделять со мной все мои проблемы. Ну скажи, разве не так, – он уже стоял перед ней на коленях и тряс ее талию, – ты же должна быть со мной во всем, в беде и радости, разве не так, киска?

Вету опять передернуло как от «киски», так и от протокольного стандарта из дворца бракосочетаний – «в беде и радости» – и она тихо спросила:

– А почему я «должна»?

И Завен отошел, не зная, что ответить. Ему-то казалось, что это само собой. И снова он ощутил болезненный укол правды – нет, не моя эта женщина. И ничья. И не будет чьей-либо никогда.

А Виолетта в тот злополучный день приняла судьбоносное решение со всем этим покончить. «Надо что-то сделать, – думала она, – пора освобождаться». Единственное, в чем она пока не отдавала себе отчета, – так это в том, что в течение своего романа с Завеном она вплотную подошла к таинству посвящения в Бабу-ягу, к решающей встрече со своей подлинной сутью. Год жизни с ним был логическим завершением ее бабо-ежской карьеры. Регулярное погубление особей мужского пола, все эти амурные пустяки, не шли ни в какое сравнение с тем, во что она влипла за последний год.

Она хотела после Марио выше и дальше. Она получила. Она получила Черного принца, который влиял даже на расстановку сил во всей стране. И жизнь с ним превратилась не в сказку, а в реальное, повседневное пиршество зла, в котором ей довелось участвовать. Черный принц любил ее, а она, как ей казалось, тоже любила его. Или, во всяком случае, была привязана к нему больше, чем ко всем прочим. Однако жизнь с ним окончательно сформировала Виолетту в молодую, полную сил, сногсшибательно красивую Девушку-ягу, которой до Бабы было уже – рукой подать. Впрочем, сказочная, лубочная тезка нашей героини, не лишенная юмора и обаяния, казалась по сравнению с ней – страшилкой для совсем маленьких детей. Особенно в описываемое время, когда Виолетта уже прочно уселась в свою ступу и взяла в руки помело. Она, хоть и в подчинении у Завена, но все же советовала ему кое-что, подключала ясновидение, чьи-то судьбы решала, короче, почти что управляла государством. Куда там сказочной Яге или той самой кухарке, которой обещали то же самое, до таких высот!

«Пора освобождаться, – твердила она себе. – Пора разбивать кандалы, в которые он меня заковал».

Но как, она не знала. И так и этак прикидывала возможности разрыва, но ничего придумать не могла. Разрыв, казалось, совершенно невозможен. Выход из его ближнего круга – только смерть. Как же сделать так, чтобы и не погибнуть и уйти от него. Как?

И все же настал тот день, когда она придумала. И придумала то, что могла придумать только полноценная, зрелая Яга, находясь в наилучшей спортивной форме.

Саша, а затем Виолетта

Ну что ж, эта глава будет разделена поровну. По половине главы нашим героям, пока они существуют еще отдельно друг от друга. Встретятся ли?.. Не будем, однако, интриговать, дождемся эпилога…

Итак, Саша после того таинственного, полного намеков вечера снова ухнулся в запой, хотя и не собирался. Но накопленный в организме за последнюю неделю алкоголь свое черное дело сделал. Назавтра, 2 января, он еще более или менее держался. Утром пришла Зина во вдохновляющем белье, и Саша компенсировал ей все, чего недодал в новогоднюю ночь. Потом Зина ушла, а он запил страшно, будто в последний раз. Но, может, и последний, кто знает… Хотя, кое-кто и знает, но пока молчит. Может, все тот же ангел-хранитель, который по-прежнему не теряет надежды на спасение Сашиной заблудшей души?

Этот запой, этот полет в черную бездну был почти смертельным, до самого дна. Некоторые «специалисты» советуют: чтобы бросить курить, надо накануне накуриться до одури, до отвращения к сигарете. Наверное, что-то подобное Саша применил в отношении выпивки. Но уж слишком радикальным оказался метод, слишком рискованным. Дойти до дна, значит, до дна. Это не метафора. То было вполне реальное путешествие в преисподнюю жизни и в царство теней при жизни, а не какой-нибудь познавательный тур по кругам ада во главе с экскурсоводом Данте Алигьери. И если прежде Саша был уверен, что побарахтается немного в грязи свинья свиньей, но все же потом встанет и снова начнет жить, то теперь уверенности такой не было. Для него прежде слова «пить» и «жить» были совершенно разными понятиями. На этот раз они слились в одно: «пить» означало «жить», а «жить» значило «пить». И Саша только лишь надеялся, что вернется в нормальный мир, но и надежда эта была слабой, потому что там, на дне, можно было погибнуть в любую секунду. Да и сам по себе этот отпуск в тартар, этот круиз по помойкам с крысами и червями казался попыткой изощренного самоубийства. Только медленного. «Мой ангел отвернулся, видно, от меня, плюнул и бросил», – хныкал Саша, опохмеляясь еще и еще раз. А ангел тем временем не бросил, он воспитывал. Если уж его подопечный запил после таких намеков, то стоит его опустить по полной программе и повозить лицом по нечистотам так, чтобы он захлебывался в собственном дерьме. Не хочешь, мол, по-хорошему, давай по-плохому.

И понеслось…. Поэт, душа общества, образованный человек, прочитавший уйму книг, тонко чувствующий, добрый, романтичный, остроумный за три недели превратился в прямую противоположность самому себе, в такую мразь, которой он, будучи трезвым, никогда бы руки не подал. Все, что он презирал или ненавидел в людях, проявилось в нем самом, и вот это было страшнее всего. «Нет, это был не я, не я!» – успокаивал себя Саша в редкие минуты просветления. А кто ж тогда? Он, конечно он, вчера соображал с бомжами на троих, носил продавать свои вещи на толкучку, пил ночью французский одеколон вместе с оставшимися в квартире духами его бывшей жены; именно он клянчил деньги у прохожих возле метро якобы на похороны отца, который умер еще два года назад; именно ему потом, когда он напился за эту милостыню до бесчувствия, возле дома кинулся навстречу асфальт и разбил его лицо так, что утром в зеркале он себя не узнал и все силился вспомнить – кто ж его так вчера, в какую драку он попал; именно его сердобольные соседи подняли по лестнице домой, нашли в кармане ключи и внесли в квартиру, а у этих соседей он уже назанимал денег; именно он неделю назад угодил в вытрезвитель, а потом нечем было заплатить штраф, и тогда он начал продавать вещи; он и только он пытался ночью вскрыть себе вены тупым кухонным ножом, вообразив спьяну, что он один никому не нужен, жизнь кончена и пора уходить. Но даже этого у него не получилось: он пилил, пилил себе вену, пока не заснул. И проснулся, весь в кровище, у себя в ванной, не сознавая – где он и что с ним, пока не увидел столовый нож в своей руке и не вспомнил. Саша заплакал от бессилия, поглядев на этот дурацкий нож, будто на себя со стороны. Его друг-доктор мог бы его вытащить, но и он ведь сказал, что если еще раз – он его не примет в больницу.

Но первая и единственная мысль после пробуждения в ванной была – опохмелиться, иначе сдохнет. Полезная для общества, как ему казалось, идея самоубийства уже отпала сама собой, а значит, только опохмелиться и забыться вновь. И Саша стал искать по квартире, что из вещей еще можно продать, чтоб хватило на бутылку или хотя бы на пиво. До рынка он уже не дойдет, это ясно. Но тут у них в ЖЭКе (или ДЭЗе, или РЭУ, как их там…) есть один, зовут Витек. Он принимает иногда – ну вилки, там, ложки серебряные, другое, что имеет какую-то ценность. Несколько дней назад Саша нашел в ящике стола свое старое обручальное кольцо, Витек его принял за бутылку и три пива. И сейчас надо, ой как надо что-нибудь найти…

Саша, пошатываясь, трясущимися руками перебирал оставшиеся шмотки в гардеробе, и из того, что можно продать, видел пока только белый костюм, выходной свой костюм, который он надевал в особо важных случаях. Его он держал до последнего. Костюм был единственным связующим звеном с той хорошей, красивой жизнью, и Саше почему-то казалось, что, продав этот костюм, он потеряет последнее. Даже отцовские ордена и медали он загнал на Арбате, когда, уже не помнил, но выходной костюм не решался, цеплялся за него как за последнюю надежду или воспоминание, которое продать никак нельзя. Но сегодня выхода не было, ну ничего больше не было в квартире, за что можно было выручить пузырь. И Саша бережно снял костюм с вешалки. Под ним висела еще белая рубашка со стоячим воротничком. Такая рубашка надевалась с галстуком-бабочкой, и сейчас, в сочетании с его испитой и разбитой мордой, да-да, только так – мордой, харей, грызлом, рылом, но никак не лицом – она выглядела бы полным издевательством. В Саше еще шевелились остатки иронии, он усмехнулся разбитым ртом и приговорил рубашку к сдаче вместе с костюмом. Сейчас он что-нибудь накинет на себя и выйдет на скользкую тропу обмена: костюм – бутылка. Пусть повисит пока в шкафу в последний раз.

Саша потянулся с вешалкой, чтобы водрузить его обратно, но неверные трясущиеся руки не слушались, и он уронил костюм. Охая и ругаясь, Саша нагнулся, чтобы его поднять, и вдруг нащупал в углу, на дне гардероба какой-то ком. Саша вытащил его из угла. Еп…перный театр! Куртка, замшевая куртка, в которой он приехал год назад из Ижевска. Куртка хорошая, новая почти, заляпана чем-то, но ничего, такую куртку Витек за бутылку точно примет, и костюм драгоценный теперь можно и не сдавать.

– Что за пятна-то на ней? А-а, – вспоминал с трудом Шурец, – кровь это. Меня ж били тогда. Я ее бросил в шкаф, думал, потом в чистку отдам. А в карманах что? Ну-ка, ну-ка. А вдруг… Оп-па! Бумажка. Ну-ка, бумажка, иди сюда, а что, если ты – хорошая бумажка, а? Вот это да-а! Какая милая, своевременная бумажка. – Саша держал в руке смятую купюру в 500 рублей. – А в другом кармане. Та-ак, посмотрим, – с проснувшимся азартом кладоискателя Саша стал рыться по другим карманам. – Та-ак. Тут ничего, а в нагрудном? Оп-па! Опять бумажка…

Саша потянул ее из кармана, надеясь на еще бульшую удачу и… вынужден был разочароваться. Просто белая бумажка, записка какая-то. Саша собрался было ее выбросить, но что-то остановило его. Он посмотрел. Там был только чей-то адрес в Ижевске, а под ним имя – Вика.

– Надо же, Вика, – пьяно пробормотал Саша. – Сколько лет, сколько зим. Хорошая девушка… была… у меня.

Но воспоминание о хорошей девушке Вике сейчас было ни к чему, надо быстрее бежать с найденной 500-рублевкой в ближайший магазин. «Бежать». Это я себя переоцениваю, – думал повеселевший Шурец, одеваясь. – Доползти бы». Он дернул дверь. Заперта. Он совершенно не помнил, что соседи, опасаясь оставлять его дверь открытой, заперли его снаружи, а ключи, естественно, взяли с собой. Саша стал искать ключи по всем карманам. Их не было. Что за черт! Надо позвонить соседям, хотя стыдно. Что там было вчера? Может, у них ключи? Такое уже раз бывало, недели две назад, так, может, опять? Телефон молчал. Рано. Сколько времени-то? Саша свои часы сдал Витьку, оставался будильник. Ну конечно рано, 7 часов всего. У них телефон, конечно, выключен. Надо подождать. А ждать – мочи нет. Хотя – почему нет. Сиди, терпи, включи телевизор, который еще не пропил. Кстати, резерв. Посиди, не дергайся, уговаривал он сам себя.

Он сел на диван. Брошенная бумажка из Ижевска лежала рядом. Он посмотрел на нее. Потом встал, выпил два стакана воды и опять сел. Опять посмотрел на записку. Начал почему-то волноваться. Взял записку в руки. Снова прочел – милым, полудетским почерком – «Вика». Адрес. Адрес… Зачем адрес?.. О, господи! Да она же ждала! Она же, кажется… Нет, не кажется, а правда, она любила его, вот дура-то. Как никто и никогда! А он обещал позвонить или приехать. Обещал – скоро, мудак! А ее лицо! Как она смотрела на него, прощаясь. Он снова глянул в бумажку. Там телефона не было, только адрес. Да если бы и был телефон, чего звонить-то. Год прошел. Может, она уже и замуж вышла, забыла его. Саше вновь стало жалко себя нестерпимо. Один, совсем один, никто не любит, никому не нужен. А если… если – ну предположим невероятное, – если кому-то окажется нужным. Вот ей, например. А чего? Бывает же такое… Редко, но все же… Но нет, не может быть, год все-таки. И от него – ни ответа, ни привета. Какая девушка такое выдержит?

И тут из дальних закоулков Сашиного помутненного сознания сам собой выплыл и нарисовался ответ: такая девушка может! Может и не такое. И Саша вспомнил все! И как она знакомилась с ним, как хранила тетрадь с его стихами, даже сделала самиздатовский сборник, как она спасала его, как лечила, как отдавалась безоглядно, как целовала, прощаясь, как не надеялась больше ни на что, как плакала…

Саша омертвело сидел на диване, уронив между колен руку с запиской. Некстати, а может, как раз кстати, но вне всякой связи с воспоминанием о Вике, он вспомнил и Виолетту. Ему казалось тогда, что Виолетта – главная любовь его жизни. Он забыть ее не мог, поэтому и не сумел Вику рассмотреть как следует. А тогда, с Виолеттой, была не любовь, там было прямо колдовство какое-то, чары, страсти. Саша понятия не имел о паранормальных способностях Виолетты, но запоздалый анализ того, что с ним было, натолкнул его на верную мысль. Чары, да и только! Любовь настоящая была как раз у Вики! Находясь в диком похмельном синдроме и не имея никакой возможности опохмелиться, Саше не оставалось ничего иного, как думать и вспоминать.

Внезапный приступ тошноты потащил его в ванную. Потом он вернулся и опять сел на диван. Лучше поздно, чем никогда. И Саше пришлось подвергнуть ревизии и то, что у него было с Виолеттой вначале, и особенно то, что с ним происходило после встречи с ней в Шереметьеве. Ведь до встречи в Шереметьеве все шло хорошо, даже можно сказать, превосходно. И не Вика ли из Ижевска была тому причиной? Взяла на себя его проблемы, понесла, как говорится, его крест? А после новой встречи с Виолеттой все стало сыпаться. Все покатилось вниз, под уклон, вплоть до его сегодняшнего положения. Почему?

«Но звенела надежда, звенела», – припомнил Саша свое неначатое стихотворение. Надежда… На что? На то, что там, в Ижевске, его ждут? Это невероятно, но вдруг? Может, по тому адресу и прописана его Надежда, которую зовут Виктория? Если не ждет, если забыла, то и ладно, ну и пусть, он это заслужил. Но если ждет… Тогда что? Что тогда-то?! «Тогда завяжу. Богом клянусь, завяжу!» – думал Саша. А сейчас, вот же мука какая! – звонить надо. Соседям! Что они там, мертвым сном, что ли, спят? Не догадываются, что человека надо выпустить? Телефон молчал. У-у-у! – завыл Саша и опять кинулся в ванную. Он блевал, думая о прекрасном. О Вике он думал. А потом немного и о себе: «Давай-давай. Так тебе и надо». Неудержимая, пятиминутная рвота продолжалась теперь не столько от похмелья, сколько на нервной почве, оттого, что стыдно. Причем было стыдно так, что он даже не хотел, чтобы рвота прекратилась, хотел, чтобы она истерзала его вконец. Как наказание за все: и за покинутую Вику, и за всю последующую гнусность его жизни.

После этого приступа рвоты Саша с удивлением почувствовал, что теперь не так уж сильно хочется опохмелиться. То есть хочется, конечно, но не смертельно. И можно даже попытаться обойтись без новой дозы. Трудно, но можно. Саша пошел и поставил чайник. Сахар еще оставался. «Попробуем хотя бы чайку, – предложил себе Саша. – Может, и самому удастся прервать запой». После чая Саша побежал в ванную и в третий, и в четвертый, и в седьмой раз. Он даже заставлял себя это делать. Из него уже ничего не выходило, одна желчь и вода, но он все пил чай и воду, засовывал пальцы в рот и проталкивал их ближе к нёбу, чтобы вновь возник рвотный спазм. Ему казалось, что вместе с рвотой из него выходят не просто алкогольные токсины, отравившие его организм, но заодно и вся гадость, вся мерзость, накопленная в нем за последние месяцы жизни.

– Давай, давай. Рви, сволочь, блюй! – повторял он себе. – Очищайся, паскуда!

И когда часа через два в дверь позвонили соседи, чтобы вернуть ключи, Саша уже никуда не пошел. Но все еще сомневаясь в себе, попросил соседей снова запереть его и не выпускать до вечера. А лучше до завтрашнего утра. Соседи удивились, но, кажется, поняли: Саша решил проявить волю к победе. На следующий день соседи убедились, что у Саши страшная сила воли. Они открыли дверь, и он предстал перед ними – бледным, измученным, но все же – человеком, а не пьяным мурлом.

– Не пойдешь? В магазин-то? – заботливо спросила соседка, передавая Саше ключи.

– Нет, не пойду, – слабым голосом, но твердо ответил он.

Все вернулось на круги своя. Год пролежавшая замшевая куртка, записка в ней – напоминание о Вике, и теперь уже не нужно было задаваться вопросом: почему именно в тот день, на 21-й день безрассудного, убийственного пьянства, судьба подбросила ему бумажку с Викиным адресом. А впрочем – какая судьба, какая там слепая удача, какая фортуна! И речи быть не может об этих терминах! Нет, все не так. Ему давали единственный (и уж на этот раз точно – последний) шанс свернуть с колеи, построенной для него Виолеттой, соскочить с поезда, ведущего в никуда, и пересесть в другой, по пути которого будут красивые станции, хорошие люди и яркие, счастливые праздники.

Кто давал этот последний шанс? Саша не догадывался, он знал. Из-за его плеча растроганно улыбался ангел-хранитель. Его намеки наконец попали в цель. Слезы умиления блестели на чистом лице херувима. «Поезжай, Сашенька, поезжай в Ижевск, – беззвучно шептали его губы. – Проверь, ждут ли тебя там? Сделай шаг». Ангел, видимо, так уже устал возиться со своим непутевым клиентом, что ему очень хотелось отдохнуть, но миссия, предназначение не позволяли.

Саше, как ни странно, удалось занять денег у последнего человека, к которому можно было обратиться по этому поводу – у журналюги Пети Кацнельсона. Того самого Пети, с которым он в незапамятные времена таким роковым для себя образом съездил на фестиваль в г. Севастополь.

– Что это у тебя с лицом? – только и спросил Петя, передавая деньги, и тут же забеспокоился: – А когда вернешь?

– Скоро, – скупо ответил Шурец.

Потом он поехал на вокзал и взял билет до Ижевска. На всякий случай туда и обратно. Обратный билет «на всякий случай» был датирован днем приезда. Ну мало ли – переехала она или встретит у порога с ребенком на руках, а сзади муж выглядывает. Но был же у него верный ангел. Ангел-то знал, что творит и куда двигает! На то он и ангел!

Короче, билет обратно пришлось сдать. Она – что само по себе было невероятным, но прекрасным – все-таки ждала. Она ждала его весь год. Не имела от него никаких вестей и ждала. А в Ижевске, оказывается, звенела и не умирала ее надежда. И ее надежда и его.

Ну, а теперь два варианта окончания 1-й части главы. Первый – как в распоследней сентиментальной мелодраме. Итак. На руках у нее был ребенок. Она зарыдала и закрыла лицо руками. Нет, нельзя. Так ребенок упадет. Но дальше, дальше… А ребенок был… – ну правильно, ребенок был. Маленький совсем, трехмесячный. Мальчик. И нетрудно подсчитать, что… Ну, что ребенок в этот счастливый-пресчастливый день обрел отца. Вернулся папка. С дрейфующей льдины. Из космоса, из загранкомандировки, из геологической экспедиции. Вышла старенькая мама. Все плакали. А сын протянул ручонки к папкиному подбитому глазу… и Саше показалось, что он узнал папку. Папкины слезы брызнули на пеленки сына и… продолжать ли дальше этот мексикано-бразильско-колумбийский, а теперь уже и российский вариант?..

Но было иначе. Все было гораздо проще и короче, впрочем, ребенок, ну, хотя бы для того, чтобы наше удовлетворение было полным и глубоким – не отменяется.

Саша стоял перед ее квартирой с таким же разбитым лицом, с каким и уезжал отсюда год назад. Будто вчера уехал. Будто и не было этого года. Он стоял несколько минут.

Потом позвонил в дверь. Она была дома. И была еще красивее, чем тогда. И не спросила, что у него с лицом. Только прошептала: «Наконец-то». Вот и все…

* * *

Ну, а с Виолеттой все вышло не так-то просто. Научиться готовить армянские блюда – никогда не было ее мечтой. А уж мытье посуды вызывало: 1) отвращение и 2) все крепнущее сомнение в том, что вот только к этому она в жизни и стремилась. Завен использовал Вету, то есть делал с ней все то, что она всю жизнь делала сама. Более того, зная о ее некоторых необычайных, исключительных свойствах, он использовал и это, прибегая в некоторых случаях, как он говорил, – к ее редкой интуиции. А в темных и бездонных глазах его прыгали чертики. Врал! Врал, конечно! С его возможностями и жаждой знать все – он не мог не пронюхать – из какой семьи Вета явилась в свет и какими способностями обладает. Интуиция, как же! Не просто так он с ней советовался, не просто так она стала не только любовницей, но и помощницей Серого кардинала. И не без ее косвенного участия кое-кто был разорен, а кое-кто и погиб.

В общем, она приплыла. Окончательно и бесповоротно причалила к тому берегу, где вольным лагерем расположилась нечистая сила, где в веселом хороводе кружились Бабы-яги, Кощеи, Соловьи-разбойники, просто разбойники, кикиморы, упыри-вампиры-вурдалаки и прочая нечисть, словом – все паразиты отечественного и не только отечественного фольклора. Паразиты – не ругательство, а определение. Ведь, например, вампир кто по сути? И чем он отличается от комара или там пиявки? Только размерами и еще тем, что его убить сложнее. И вот еще важная мысль: это в древности на всю Русь полагался всего один Кощей, одна Баба-яга, один Соловей-разбойник и т. д. Теперь их стало много, они расплодились, и у каждого была своя территория. Иногда они не могли по-хорошему поделить территорию, и тогда дрались. Все они родились, «чтоб сказку сделать былью», и им это вполне удалось. Не было на Руси добра молодца, у кого силушки хватило бы всю погань разогнать, истребить идолище поганое, приструнить лихо одноглазое.

Однако не будем отвлекаться на фольклорные упражнения и обратимся вновь к генеральной линии. Завен среди всех прочих занимал главенствующее положение, «силушку» имел немереную, и посему нашей скромной «девушке-Яге» тягаться с ним, мериться силой было все равно, что разводить костер на бензоколонке, то есть не только глупо, но и крайне опасно. Но свободолюбивая и гордая «девушка-Яга» не могла никак смириться с таким положением. Тягаться с ним она не собиралась, но убежать – вознамерилась. Просто убежать, исчезнуть – было невозможно: он догонит и вернет, сомнений быть не может, вернет отовсюду, где бы ни скрылась, хоть в Монако, хоть в Буркина-Фасо, для него это не вопрос. Тогда что? А вот что! Надо сделать так, чтобы он сам от нее отказался. А как? И коварная Виолетта решила сыграть на его любви. В том, что он по-своему, максимально возможно для себя, любил ее, Вета не сомневалась. И она придумала расправиться с проблемой радикально. Инсценировать измену, даже рискуя жизнью, – вот такую идею вынашивала Вета последние недели. Нужно было, чтобы он ее с кем-то застал, а дальше – будь что будет. Впрочем, она надеялась на то, что Завен ее просто выгонит, и дальше дело не пойдет.

Акция готовилась тщательно и осторожно. Кандидатура случайного любовника подыскивалась тоже аккуратно. Подставлять кого-нибудь из прежних знакомых ей не хотелось, а значит, нужен новенький. Познакомиться с кем-то в любом месте, быстро заинтересовать, обольстить и привести домой – для нее не проблема. Проблема в другом: как избавиться от завеновского соглядатая, которого он к ней приставил. Кроме шпионских трюков из киносаги трюков про Штирлица, она не знала ничего. Ну так и ее персональному они наверняка известны…

Выход лежал на поверхности. Он был описан еще в знаменитой книге Александра Дюма-отца, в той ее части, где миледи соблазнила офицера, приставленного к ней Бэкингемом, и вырвалась на свободу. А ведь парень был поначалу абсолютно надежным, преданным герцогу человеком. С тех пор этот нехитрый прием многократно использовался многими женщинами разных стран. Почему бы и ей, с ее-то способностями, не воспользоваться тем же. И Виолетта всего за пару дней, включив в дело всего лишь часть своего смертоносного обаяния, покорила дисциплинированного завеновского солдата. Почему «смертоносного»? Да потому что для него вся история и взаправду оказалась смертоносной. Вася, так звали верного слугу Завена, совсем потерял голову. Только раз возразил он, когда Вета повела его в спальню:

– Нельзя, ты что! – А Вета уже раздевала его и себя, демонстрируя лихорадку страсти. – Ты с ума сошла! Сейчас ведь шеф придет! – бормотал он дрожащими губами, помогая ей тем не менее себя раздевать. А Вете только того и нужно было, чтобы «шеф» пришел побыстрее – ну, минут через пять, – и застал, застукал, застыл…

– Перестань, Васенька, не думай об этом. Я хочу тебя, ты тоже хочешь, я знаю. Не думай о нем! Он ничего не может в постели. Мы с ним уже давно этого не делаем. А ты такой сильный, такой красивый…

Она целовала его грудь, живот, опускаясь все ниже. Сладострастный, хриплый клекот из гортани этой сирены, зовущей к наслаждению и смерти, заставил бедного Васю совершенно потерять бдительность. Но даже радости обладания ему так и не довелось испытать.

Едва прилегли они на ложе, которое она разделяла с Завеном (что должно было по замыслу еще более обидеть его), как со стороны дверей спальни раздался голос. Спокойный такой, равнодушный даже.

– Я не очень помешал? – Так же равнодушно Завен обратился к разом позеленевшему Васе: – Одевайся и выходи. Там тебя уже ждут.

Вася, понимая, что именно его ждет, натягивал брюки, не попадая в штанину и пытаясь предотвратить неизбежное:

– Я… я… шеф, я не хотел… Она…

– Не стоит, Вася, – мягко улыбаясь, сказал Завен. – Ты же знаешь, у нас за все платят. С ней я без тебя поговорю, иди.

Убитый еще до того, как убили, Вася покинул помещение.

– Ну-с, – все так же улыбаясь, обратился Завен к любимой женщине. – С тобой я поступлю иначе.

– Как? – Виолетту бил озноб – как он поступит? Как с Васей или еще хуже? А что может быть хуже? Но она это не говорила, она думала. Она молчала и почти вызывающе глядела на него.

– Значит, не вышло у нас, – раздумчиво продолжал Завен. – Что же мне с тобой делать? А? Не посоветуешь? – Она молчала. – А вот как я поступлю. Я не убью тебя, не бойся.

Вета незаметно вздохнула. Облегченно вздохнула. Но Завен все равно заметил:

– Только будет еще хуже, – размышлял он вслух. – Хуже, чем убить.

«Пытать будет, что ли?» – с понятным ужасом подумала Вета. Но Завен будто читал все ее мысли.

– И мучить тебя никто не будет. Хотя, наверное, стоило бы, а? Чуть-чуть? Больно тебе сделать. Чтобы больно тебе стало. Вот как мне сейчас. Здесь, – он постучал себя пальцем по груди в области сердца, и синий камень на его кольце зловеще сверкнул. – Но не буду. Не буду применять насилие. Не люблю. Иногда приходится, но не люблю. – Он говорил медленно и как-то серо, без интонаций, отчего было еще страшнее. – Ты помнишь картину Сурикова «Меншиков в Березове»? Не помнишь? – Она молчала. – Ну, неважно, я напомню. Вот тебе краткое содержание картины: бывшего фаворита Петра I сослали. Сослали в Березово. Чтоб даже носа оттуда не показывал. Вот так будет и с тобой. Я тебя запру. В одном моем доме. В глухом лесу. Дремучем, – тут он усмехнулся чему-то своему. Какая-то мысль позабавила его, несмотря на то что он тер себе грудь там, где сердце, и морщился от боли.

– И будешь ты там жить, пока я не умру. Или пока ты не умрешь. Тебя будут охранять. Двоих для тебя хватит. А для охраны я выберу… двух педерастов. И с ними ты уже ничего не сделаешь, не сможешь. Более того, они будут тебя… ну, не ненавидеть, конечно, но что ты будешь им противна – это точно. И больше ты никого, понимаешь – никого, как сегодня Васю – не погубишь. Ты проведешь свои лучшие годы взаперти – такое вот мое будет тебе наказание. Бежать не сможешь, я постараюсь оградить тебя от этой попытки. В гости к тебе смогут прийти… ну лет через 20–30, если к тому времени найдется кому прийти.

Вета сидела не шелохнувшись и просто сходила с ума от картины будущего, которую он ей нарисовал. Она сейчас ненавидела вчерашнего возлюбленного всей душой.

– Ты не сверкай глазами, – сказал Завен. – Я ведь знаю все про твои колдовские дела. Про твои ведьмины таланты. Знаю и то, что, если ты сильно пожелаешь кому-то зла – так и выйдет. Но… не советую – ни сейчас, ни позже. Потому что, если со мной что-нибудь случится, таинственная болезнь там или что-то еще, тебя немедленно ликвидируют. Выпустят тебя только в том случае, если я умру без твоего участия. Другими словами, – не по неизвестной какой-то причине и не от какого-нибудь внезапного происшествия (тогда, значит, без тебя не обошлось) – а по понятной всем причине. Но, может, тебе и выходить-то не захочется. Тебе, может, будет все нравиться. Комфорт, еда, питье… уколы. Да-да, уколы. Ты привыкнешь, тебе будет хорошо.

– Лучше бы сразу убил, – презрительно и гордо Виолетта глядела на своего экзекутора.

– Не могу, – с неожиданной грустью сказал Завен. – Ты знаешь, не могу. И хотел бы, да не могу. Потому что… – он помолчал. – Наверное, потому что люблю, как это для меня ни странно. Все равно люблю. Что поделаешь, – развел он руками. Затем улыбнулся своей неповторимой улыбкой и пошел к дверям.

– Стой! – крикнула Виолетта. – Тогда… ну если так… ты будешь меня навещать?

– Не-ет! – Он обернулся и покачал головой. – А знаешь, почему? – Потом он помолчал еще, подумал и сказал то, что Виолетта знала и сама: – Ты – слабое звено в моей цепи. А я ее ковал много лет. Нажав на слабое звено, можно порвать всю цепь. Когда я с тобой, я уязвим. И ты, к моему большому сожалению, это знаешь. А у меня действительно большое сожаление, поверь. Мне будет плохо без тебя. Долго будет плохо. Но постараюсь пережить, что делать… – И тут он вновь грустно улыбнулся и прибавил: – Мы ведь с тобой, Вета, одного поля ягоды. Мы стоим друг друга, верно? Из одного леса мы, из одних джунглей, из одной сказки. Ты, допустим, – Баба-яга. А я – Кощей, но не совсем бессмертный, как, впрочем, и тот, из сказки. А смерть Кощея где? В игле, которая спрятана в яйце, а яйцо – в утке. Вот ты и есть моя игла, и ее нужно надежно спрятать. Теперь поняла?..

И Завен, проявив таким образом недюжинный талант в художественной трактовке происходящего, уже окончательно отвернулся и пошел.

«Обернись. Повернись ко мне! Сейчас же!» – мысленно кричала в его спину Виолетта, призвав в этот момент на помощь все свои телепатические силы, весь свой колдовской потенциал. Внушение, казалось, подействовало: Завен вздрогнул, встал на секунду и поднял руку. Но затем, так и не обернувшись, будто преодолевая порыв сильного встречного ветра, сделал последний шаг к выходу. И только перед тем, как совсем уже скрыться за дверями, все так же спиной к ней, он позволил себе естественный, уже свободный жест. Поднятой рукой он медленно качнул влево-вправо. Помахал ей напоследок. Кольцо прощально блеснуло на его правой руке.

Эпилог

Итак, пришло время напомнить, что действие этого повествования относится к 90-м годам ХХ века и началу следующего – XXI. Время же действия в эпилоге – не столь отдаленное будущее. Ну, скажем, 2033 год.

Человечество, как ни странно, еще существует. Глобальное потепление, парниковый эффект, отравленная атмосфера, войны за нефть и все прочие «милые» последствия технического прогресса пока еще не привели к апокалипсису, но по-прежнему его обещали, и с каждым годом все настойчивее. Радостное умение человечества бесстрашно гадить себе на голову – сильно удивляло и удручало Создателя, но он, видно, все еще надеялся на то, что «венец творения» образумится, спохватится. Он давал этой гнилой цивилизации еще один шанс прийти в себя и приостановить саморазрушение, поэтому огромный астероид, подлетавший к Земле, в очередной раз промазал. Кометы тоже пролетели мимо и унеслись на следующий круг. Природа возмущалась, но пока терпела. Окурки в море все еще бросали, но стихи снова начали не только писать, но и читать, что и давало некоторую надежду на исправление. Можно, конечно, совместить: и окурки бросать, и стихи читать, так многие и делают, однако замечено, что чем больше читаешь, тем меньше бросаешь, отчего-то становится стыдно. Поэтами стали понемногу интересоваться не только малахольные интеллигенты, но и народные массы, и даже телевидение.

И, стало быть, не так уж удивительно, что одним из известных, популярных телеведущих вот уже добрый десяток лет был поэт Александр Юрьевич Велихов со своей авторской программой «Не только Интернет». Задыхаться в мегаполисе летом, в климате, несколько странном для средней полосы России, когда лето превращалось во влажное тропическое пекло, было решительно невозможно. А интенсивный режим работы Александра Юрьевича тоже не способствовал здоровью. Возникли проблемы и с сердцем, и с давлением, и с ногами, и врачи настоятельно рекомендовали любимому телеведущему почаще бывать за городом, бродить по лесу, грибы собирать и прочее.

Вот и сейчас он приехал собирать грибы в незнакомое место. Он всегда выбирал для этой цели что-нибудь новенькое, расширяющее круг знакомства с ближним Подмосковьем. Александр Юрьевич дисциплинированно соблюдал рекомендации врачей, потому и поехал в тот день в очередное новое место. Он любил ездить не на своей машине, а так, по старинке – на электричке с любого вокзала, с лукошком, в панаме и темных очках, чтобы никто не узнал. Проедет на электричке с час, смотрит в окно, если лес глянется, то он и выйдет на следующей остановке. Грибы были ни при чем, так он отдыхал и размышлял. В лесу, один! – Хорошо!

Старость, в ее цифровом значении, подползла, как всегда и у всех, незаметно. Впрочем, Александр Юрьевич относился к возрасту с аристократическим пренебрежением, справедливо полагая, что он и так хорош. Он видел, он знал, что им живо интересуются женщины разных возрастов от 18 и далее, и объяснить их интерес лишь его популярностью было бы неверно. Он действительно нравился женщинам сам по себе, а с годами даже более, чем прежде. Александр Юрьевич мало изменился с той поры, когда его звали Сашей или даже Шурцом. Он был красив, строен и импозантен, а кроме того, производил впечатление человека надежного, умного, доброго и серьезного, да еще и обладающего незаурядным чувством юмора, и не только производил впечатление, а, собственно, таким и был! Мечта любой женщины, согласитесь. А еще он сохранил в себе этакое мальчишество, способность к озорству, а также своеобразную иронию по отношению ко всем особам противоположного пола, что приводило их в совершеннейший экстаз. Их внимание, переходящее подчас в тяжелое, напористое кокетство, Сашу (а мы некоторое время будем продолжать звать его, как прежде, хотя бы потому, что привыкли) забавляло и только.

Но кое-что все-таки сильно изменилось в нем с того времени. Хроническая влюбчивость его куда-то исчезла, испарилась совсем, и он уже добрых три десятка лет был верен своей жене Виктории, Вике из Ижевска, которой сейчас хоть и было около 50, но своей удивительной привлекательности она так и не потеряла. С каждым годом Саша, к своему немалому удивлению, влюблялся в жену все больше. Что ценил все больше – это понятно, там было за что, но он открывал в ней с годами все новые черты, новые грани красоты – вот это было удивительно, вот чего бывший Шурец от себя никак не ожидал. У них было два сына, старший стал уже совсем взрослым и сам недавно женился, а младшему недавно исполнилось 11 лет. Собственный пенсионный возраст Сашу, как уже было сказано, не беспокоил, даже с учетом того, что правительство недавно определило для пенсионеров «сроки дожития», в течение которых о них, пенсионерах, обязаны заботиться. «И кто же это у них в правительстве слова такие придумал – «сроки дожития», – размышлял Саша, гуляя по лесу, – в глаза бы посмотреть этому человеку. Надо будет в следующей программе про это поговорить».

Саша шел все дальше в лес, формально шевеля палкой под кустиками и упуская из виду грибы, которые прямо-таки бросались в глаза и просились в его корзинку. Корзинка была почти пуста. Сашу, как обычно, в такого рода прогулках посещали умные мысли и неожиданные ассоциации. Так и теперь (наверное, в связи с пенсионной темой) Саше припомнилось, как в ведомственной поликлинике Союза театральных деятелей он случайно подслушал разговор вахтера и гардеробщицы. Александр Юрьевич был приписан именно к этой поликлинике. Хоть он и не актер и не режиссер, но все же имел прямое отношение к театру. Из-под его пера вышло немало стихов, украсивших собою московские музыкальные спектакли, мода на которые все еще не иссякла. Киномюзиклы тоже не обходились без участия поэта Велихова, но театральная поликлиника была ближе к дому, поэтому Саша стал членом СТД и лечился в их учреждении.

В тот вечер, когда Александр Юрьевич явился на прием к кардиологу, вахтер с гардеробщицей «с высоты своего положения» обсуждали, как выглядят артисты, которые приходят сюда лечиться. Ну как они могут выглядеть? Плохо, разумеется, иначе бы они сюда не ходили. Но ни намека на сочувствие не было в разговоре двух собеседников. Напротив, с видимым удовольствием охранник, бравый такой старикан в форме, говорил, что по телевизору они совсем другие, что он их тут не узнает: старые какие-то, больные. Гардеробщица довольно поддакивала. Высказавшись с необоснованным презрением по поводу всех этих народных артистов, охранник остановился перед зеркалом, молодцевато покрутил тощей шейкой, подмигнул гардеробщице, затем подскочил к ней этаким петушком, ущипнул за плечо и удало воскликнул:

– А мы-то с тобой, Симка, все еще ничего, а? – И сам себе ответил: – Ничего, ничего-о-о!

Ассоциации нестройным роем перемещались в Сашином сознании, но он обожал эти моменты, они толкали вперед фантазию, гнали вскачь разные творческие идеи. Эпизод в гардеробе повлек за собой другое воспоминание тридцатилетней давности, но в чем-то главном схожее с этим. На Пушкинской площади, в сквере, возле летней пивной, на спинке скамьи, как замызганные курицы на насесте, нахохлившись, сидели два явных бомжа. Спутанные, грязные волосы, случайная, видно, где-то на помойке подобранная одежда, ботинки из того же источника, запах, в радиусе пяти метров отпугивающий всех, кто случайно приблизился. Лицо одного из бомжей было похоже на заднюю стенку автобуса, который долго ехал по грязным дорогам Тюменской области во время дождя. Лицо другого напоминало лицо плохого боксера-профессионала на излете карьеры, о котором перед поединком объявляли, что у него за плечами 86 боев и 70 поражений нокаутом. Александр Юрьевич с удовольствием громоздил одну на другую все сравнения и метафоры, возникающие в голове, сам себе улыбался, по-прежнему не обращая внимания на грибы, и шел все дальше в лесную чащу. Тропинка становилась все уже, но он этого не замечал. Он размышлял.

И почему это люди на садовых скамейках сидели тогда преимущественно на спинках, поставив ноги на сиденья? Так же неудобно. Ну ладно, допустим, сиденья уже все равно грязные и кто-то боялся запачкать брюки, джинсы, шорты. Но если даже чистые сиденья, все равно сидят на спинках. И потом тем двум бомжам – чего бояться-то? Запачкаться, что ли? Запачкаться можно было только об них самих. И все равно их ноги в рваных ботах покоились на сиденье. Они тогда не вызвали в Саше обычного в таких случаях сочувствия. И лишь по одной причине. Рядом со скамейкой стоял мусорный ящик, а в нем рылась в поисках бутылок или другого какого вторсырья несчастная старуха, очень худая, но опрятно одетая. Оба бомжа с одинаковым выражением лиц смотрели на старуху. Они смотрели на нее с высокомерием! Оно в их, так сказать, общественном статусе выглядело уморительным. «Ну надо же, как опустилась!» – можно было прочесть на их изжеванных мордах. Снобизм бомжей по отношению к нищей старухе, стоящей, по их мнению, еще ниже на ступеньках социальной лестницы… Жуть какая-то! Но и Москва тогда была… вспомнить страшновато!

Воспоминания опять вернулись к поликлинике. Те гардеробщица и охранник ведь точно такие же, природа их высокомерия по отношению к больным знаменитостям была той же. Как и бомжей, только одно возвышало их в собственных глазах, что кому-то ещё хуже, чем им. Смешно было, когда перед процедурным кабинетом он встретил одну из своих первых любовей, еще до Виолетты. О самой Виолетте, надо сказать, Александр Юрьевич теперь вообще почти не вспоминал, а если и вспоминал, то как о детской скарлатине, которая налетела и прошла. А сейчас вдруг вспомнил, да и то только в связи с тем, что это увлечение было как раз перед Виолеттой, перед его поездкой в Севастополь. Несколько лет не вспоминал, а сейчас вдруг… Странно…

Ненадолго обратившись к Виолетте, в том смысле, что интересно было бы узнать, жива ли она, где и что делает, Сашины мысли вновь перескочили к встрече с бывшей возлюбленной в поликлинике. Ну она-то узнала его сразу – время от времени он напоминал о себе по телевизору, а Саша узнал с трудом, после того, как она назвалась. Комизм ситуации заключался в том, что они оба пришли на укол. Причем она выходила из кабинета, а Саша входил. Вот тут-то они и встретились.

– О, привет, – сказала она, будто они расстались только вчера. – Ты на укол?

– Да.

– Внутримышечно?

– Да, – застенчиво признался Александр Юрьевич.

– И мне внутримышечно, – усмехнулась бывшая подруга.

После медицинской преамбулы состоялся короткий разговор с элементами типа «а помнишь?» или «сколько лет, сколько зим». Но это неважно. Важно, грустно, но и комично было то, что встретились на уколах две старые жопы, которые когда-то воспринимались их хозяевами исключительно в плане эротическом, возбуждающем. Ну надо же было встретиться так!

Вспоминая про Виолетту и про бывшую подругу, Саша все больше углублялся в лес. Наверное, из-за Виолетты и связанного с ней драматического периода в своей жизни Саше захотелось переключиться на что-то противоположное, хорошее. Он стал с нежностью вспоминать о жене Вике. Он думал когда-то, что Виолетта для него – своего рода Мэрилин Монро, а Вика – Одри Хепберн. Яркая, чувственная красота одной все же уступила в его жизни обаянию, чистоте и верности другой. Хепберн в лице Виктории все ж таки победила. Победила по праву…

Ну да ладно, что там Виолетта, ужасное, роковое событие в жизни. Лучше о сыне. О младшем. Ребенок с раннего детства обещал вырасти в поэта, что вызывало в Саше законную отцовскую гордость. Он совсем еще маленьким выдавал такое, что иным взрослым никогда в голову не придет. Талантливый ребенок, извалявшись однажды в снегу, например, сказал: «Я весь взъерошенный сосульками». Образное мышление у парня, это ясно. Или вот, в море купался, – гордо вспоминал счастливый отец, ему говорят: «Выходи скорей из воды, замерз весь, губы синие». А он в ответ: «У меня губы синие потому, что море синее». Логично же! Или, вот: «Я кудрявый мальчик. Вот у меня кудрик». Не кудряшка, заметьте, а чудный неологизм – «кудрик». Ведь куда лучше, чем кудряшка или даже локон! А вот еще, чудесное: «Зачем ты надел на голову коробку?» – «Я надел на голову коробку, чтоб мне веселее было». Ведь нечего возразить, действительно с коробкой на голове намного веселее. А вот эта прелесть: «У волшебниц нет пистолетов, а есть волшебные палки».

Когда стал чуть постарше, удочку называл рыболовкой, а в зоопарке возле клетки с нутрией в 11 часов утра высказался: «Утренняя нутрия». Поэзия! Звукопись! Мегафон в руках у милиционера назвал «говорялкой». Смешно ведь, правда? Поссорились как-то с Викой, не всерьез, конечно, но разговаривали на повышенных тонах. И тут мальчик разумно вмешался. Сказал: «Вам не кричать друг на друга надо, а меня растить». Александр Юрьевич все вспоминал с умилением: «Когда я, вконец измученный, пришел с эфира, – улыбался он своим мыслям, – он что сказал? «Папа сегодня, как тушеная муха». И утром: «Папа, мне приснился кошмарный сон! – Какой? – Как будто у моей невесты нога подвернулась». Или чего стоит, к примеру, такое: «едрена вождь», или «не буду яйцо есть, противно. Желток меня возмущает». А город Владивосток назвал – «Вроде Восток». Но особенно вот это: «Папа, ты не переставай спортом заниматься. Мускулы будут сильнее и сильнее, ты все моложе и моложе, и вообще можешь добиться того, что станешь мальчишкой – выйдешь в люди». А на прогулке: «Папа, а такс кто-нибудь покупает? Они такие низенькие, такие одинокие». И попозже: «Я знаю, где тут можно писать, чтобы никто не видел. Есть места, где страшное одиночество. Я там одно дерево спас от засухи, когда пописал». А «у Бабы-яги третий глаз на подзатыльнике». Саша не все афоризмы сына помнил, и теперь жалел, что не записывал в свое время.

Однако умилению по поводу сына, которого тоже назвали Сашей по просьбе Вики, умилению по поводу того, что сын пошел в него, обладая завидным образным мышлением, да и вообще – всему этому нежному семейному сиропу пришел конец.

Александр Юрьевич огляделся. И понял, что заблудился. Испуга не было пока. Лес был весь белый от берез. Было свежо и пусто. Как-то незаметно тропинка кончилась. Куда идти, непонятно. Саша, мало того, что обладал, вернее, не обладал умением ориентироваться на местности, – у него и компаса даже не было. До этого он никогда так далеко не забредал и всегда знал, куда возвращаться. Сейчас не знал даже примерно. Он забеспокоился и пошел, как ему казалось, назад, но через полчаса понял, что зашел совсем не туда, а куда-то в сторону. Тревога росла, даже «ау» крикнуть было некому.

И тут, впереди, за деревьями, он увидел дом, очертания какого-то строения. Саша бросился туда, ломая кусты и ветки. Перед ним оказалась небольшая поляна, а за ней металлический забор с воротами. На воротах табличка: «Частное владение». За забором – красивый газон, сад, в глубине – дом, за ним – край какого-то водоема, может быть, искусственного пруда. И никого, ни одной живой души не видать. Саша не без иронии подумал о последнем афоризме сына, который он припомнил – про Бабу-ягу. Ну как же, как же, естественно, Баба-яга. В избушке на курьих ножках. Только не избушка. Настоящий маленький дворец посреди глухого, дремучего леса. Чудно как-то…

– Эй, хозяева! – крикнул Саша. – Есть тут кто-нибудь? – Никто не отозвался. – Избушка, избушка, – пошутил он про себя, однако не заметил, как пробормотал это вслух, – повернись к лесу задом, а ко мне передом!

И вдруг ворота медленно, с глухим шумом стали раздвигаться.

«Что за чертовщина! – подумал Александр Юрьевич. – Пароль у них, что ли, такой?»

Он осторожно вошел. Ворота за ним так же медленно закрылись. Никто не вышел навстречу. Ничего не оставалось, как пойти в дом. Он подошел к солидной массивной двери с бронзовой ручкой и в нерешительности остановился. Из-за двери раздался громкий хохот, женский, но басовитый, а затем голос:

– Входи, входи, не стесняйся. Чего уж там. Сам пришел, теперь входи.

Саша нажал ручку и вошел.

Все то время, пока он шел через поляну к забору, потом по двору, подходил к двери и топтался там – за ним следил глазок видеокамеры, и не одной. А внутри дома, увидев сначала, кто стоит у ворот, пожилая женщина со следами былой красоты на лице неспешно подошла к зеркалу и с отвращением посмотрела на себя. «Да, изнурительная борьба со старостью, в которой заранее известно, кто одержит победу», – подумала она. Сейчас ее внешность могла бы вызвать у кого-то только сочувствие, а у нее самой – злость и депрессию. На щеке – бородавка с волосками, а бывший когда-то легкий девичий пушок на прелестном личике постепенно превратился в заметные усики и вполне мужскую темную щетинку. Ладно, есть же эпиляторы, но это потом… А чтоб побыстрее – бритва «Филипс». Ничего, еще не вечер! Еще погуляем! Еще потанцуем на балу! Будет сегодня у меня бал, да какой! Она быстро пошла в ванную приводить лицо в порядок. А по пути крикнула уже вошедшему Саше:

– Эй, путник! Располагайся. Бар видишь? Наливай себе, что хочешь. Я буду через пять минут.

Саша оглядел комнату, точнее, холл. Белая мебель, белые кожаные диваны, цветы в вазонах, бар со стойкой. Он подошел, но из боковой двери вышел спортивный такой парень и несколько женственно произнес:

– Присаживайтесь, я вас обслужу.

Саша в растерянности сел.

– Водка, виски, коньяк? – осведомился спортивный парень с женскими манерами.

– Нет, что-нибудь полегче, если можно, – отозвался Саша, все оглядываясь.

– Пиво, чай, кофе, – продолжал парень оглашать меню.

– Холодный чай, если можно.

– Можно, все можно. С лимоном? Сахар?

– Да… То есть нет, только с лимоном.

Парень отошел за стойку бара.

– А где я нахожусь, чей это дом? – спросил Саша, впрочем, без надежды на ответ, что оказалось правильным.

– Частное владение, – голос сотрудника местного сервиса стал заметно суше.

– А чье? – продолжал настаивать Саша.

Парень промолчал, давая понять Александру Юрьевичу, что лимит его вопросов исчерпан.

– Мое, – раздался голос с лестницы, ведущей на второй этаж, и вслед за голосом появилась… Элизабет Тэйлор, которую Александру Юрьевичу в молодости доводилось видеть в телевизионных хрониках из Голливуда. Старая уже Элизабет Тэйлор, чей возраст не могли тогда скрыть ни густой макияж, ни пластические операции. Разумеется, перед ним сейчас была не знаменитая американская кинозвезда, но очень-очень похожая пожилая дама. Черные волосы и брови – это ладно, ничего необычного, но черные бездонные колодцы глаз словно завораживали, притягивали к себе. Опять-таки черное, свободное платье, скрывающее полноту, серьги из черного агата, а также неярко выраженные черные усики – еще более усиливали впечатление мрачное и даже жутковатое. Женщина, черная и одинокая, как заброшенная угольная шахта, стояла перед ним на лестнице. Что она одинока, Саша понял как-то сразу. И то, что она приветливо улыбалась, никак не могло изменить ощущения чего-то инфернального и опасного, не могло унять озноба, внезапно пробежавшего по спине…

Еще бы! Дремучий лес, этот таинственный дом, ворота, открывшиеся на призыв Иванушки-дурачка: «Избушка, встань ко мне передом, а к лесу задом», затем безлюдье во дворе, женоподобный охранник-официант, черт его разберет – кто, и наконец хозяйка, от которой повеяло могильным холодом – все это кого хочешь может свести с ума, не так ли? «Элизабет» тем временем продолжала улыбаться, будто наслаждаясь Сашиной оторопью.

– Поставь все на столик, – обратилась она к охраннику-прислуге, – и уходи. Да!.. Мне виски, как всегда. Водички еще и орешки поставь, не забудь. Потом свободен. Ну что, путник, испугался? – Она будто угадала ход Сашиных мыслей. – И правильно испугался. Ты сиди, сиди, потом познакомимся.

Она присела напротив Саши в кресло у журнального столика. Парень подошел с подносом, все переставил на столик и удалился. Саша заметил, что виски было налито в два бокала.

– Ворота открылись на обращение «избушка», да? Ну ты верно угадал. Это… – она обвела рукой комфортное пространство вокруг себя, – моя избушка. Правда, курьих ножек нет, но и так ничего, да? А я, стало быть, Баба-яга, – она подала Саше руку.

– Александр Юрьевич, – в свою очередь представился он и, привстав, пожал руку таинственной женщины.

– Ну, значит, Саша, – сказала она. – Давай, Саша, выпьем за знакомство.

Саша ослушаться не посмел и пригубил. Потом поставил бокал на столик и, пытаясь разрядить обстановку, спросил:

– Ну а серьезно, вас как звать-то?

– Да зови Ягой, не ошибешься. А как звать-величать, – перешла она вдруг на тон сказительницы, – я тебе попозже поведаю. Когда познакомимся поближе, – она намекающе глянула на Сашу, и от этого намека мурашки на его коже стали значительно крупнее. – Да не страшись ты так, добрый молодец, – сказала женщина, от чьего внимания не укрылось состояние гостя, затем неспешно отпила из своего бокала. – Я тебя не съем. А могла бы. Как там в сказочке-то: садись, Иванушка, на лопату, и в печку. Ну печки, положим, у меня нет, только камин, – она показала в глубину комнаты, где бесшумно появившийся второй охранник и вправду поджигал в этот момент дрова в камине. – Однако местечко, где сжигают разных добрых и недобрых молодцев, у меня имеется. Вернее, не у меня, у дружка моего бывшего, закадычного, ну ты о нем слыхивал, Сашенька, Кощеем его зовут. Вот он-то эту избушку и выстроил. И у него, злодейчика, моего друг-приятеля, тут свой домашний крематорий был. Знаешь, такой в виде баньки, только металл под деревянными полками, настилом, да вагонкой. Придут к нему, бывало, гости дорогие, которые в делах ему препятствуют, – охранник у камина насторожился и поднял голову. – Да успокойся ты, – заметила его движение женщина, – я же тут сказочку рассказываю, а ты чего подумал? Ну ладно, – продолжала она, – выпьют они с гостями, посидят, а потом – в баньку. У него их две там были. Одна нормальная, финская, а другая – крематорий. Зайдут гости туда, дверь снаружи закроется, и все там заполыхает. Ну а потом пепел весь выметут, и по новой полочки отстроят и вагонкой стеночки обошьют. Вот и тебя, Иванушку, тоже можно бы так. Только давно ту баньку не топили, Кощея тут, почитай, лет 30 не было, да и снесли ее уже, наверное, баньку-то эту. Я давно не смотрела. Снесли баньку-то, Валентин? – обратилась она к парню у камина. – Да он и не знает, он в те годы и не родился еще, верно, Валечка? Тут до него другие были.

– Болтаешь много, – неожиданно грубо для простой прислуги отозвался тот.

– Ой, болтаю! Много я, старушка-вострушка, болтаю. Так ить с кем мне еще поболтать-то? С вами, хлопцами-мужеложцами, так, что ли?

– Заткнись, – угрожающе выпрямился парень.

– А ты не грозись мне, голубой голубок. Вам меня трогать и обижать Кощей не велел. А то ить уволят, – дурашливо продолжала она, – и будешь потом в офисе у хозяина мусор выносить. Потеряешь работу на свежем воздухе. Да я и сама силушку еще не потеряла. Может, хочешь попробовать? – повысила она голос на парня. – Я ведь и с места не сдвинусь, а ты там окаменеешь, да в камин ненароком упадешь. Так что расслабься, мой хороший, и дрова подкидывай.

Грозная стать появилась во всем ее облике, она вдруг перестала изображать дурашливую сказительницу и вновь обратилась к Саше уже нормально:

– Да пошутила я, не волнуйтесь. Не было никакой баньки. А в Бабу-ягу поиграть в одиночестве, отчего бы и не поиграть, да, Саш? Не Василису же премудрую мне тут изображать, верно? Была бы мудрой, не доживала бы тут оставшиеся годы. Хотя, чего жаловаться, сама виновата. Давайте-ка еще выпьем, Александр Юрьевич, за нашу с вами молодость, – и она пристально, очень пристально посмотрела ему прямо в глаза.

Саша завороженно смотрел на нее, и тут невероятная догадка заклубилась в его расширившихся зрачках.

– Да-да, именно за нашу с вами, Александр Юрьевич, молодость. Общую. Мы ведь давненько знакомы, Александр Юрьевич, не припоминаете?

Саша молчал и только смотрел в это разительно изменившееся лицо. И не верил…

– И поэтому, – продолжала она, – нам на «вы» разговаривать даже как-то глупо. Выпьем, Сашенька. – Она встала и, гордо выпрямившись, пошла к бару, слегка покачивая бедрами. У бара обернулась и с прежним лукавством спросила: – А со спины тоже не узнал, да, Саш? – Потом взяла оттуда початую бутылку виски, лед в тарелочке и вернулась к столику. Сама разлила виски по бокалам, снова в упор посмотрела на Сашу и спросила: – Что, сильно постарела? – Спросила с каким-то беспомощным достоинством, зная, что постарела сильно и безвозвратно, но стесняться этого не будет ни за что. А Саша все молчал, сжимая запотевший бокал так, что он готов был лопнуть в его руке. Он все боялся поверить в такую невозможную встречу.

– Или до сих пор не узнал? Давай-ка чокнемся с тобой… Шурец, – и она понесла свой бокал к его, глядя все так же пристально. – Так кто же я? А? Смотри! Кто?

– Виолетта, – выдохнул Шурец и вытер со лба выступивший пот.

– Вот и молодец. Угадал, – сказала она. – Так давай все же за нашу с тобой молодость. За Севастополь, за аэропорт Шереметьево, за все, что было хорошего. Давай! – Они выпили. Вета полный бокал, а Саша – один глоток.

– А чего так скромно? – спросила она, кивнув на бокал.

– Не могу больше. У меня ведь после тебя сплошные запои были, – объяснил Саша.

– Ну это ясно, – сказала она. – Я тебе не открылась тогда. Теперь, видно, время пришло. У тебя ведь в жизни после меня все рушилось, верно?

– Да, – с удивлением припомнил он.

– А я и вправду потомственная ведьма, только ты об этом не знал. А у нас, ведьм, особенное свойство: мы от мужчин, которые имеют неосторожность с нами сблизиться… ну, в интимном смысле, ты понимаешь… так вот, мы у них забираем счастье и удачу на будущее, оставляем им энергию только для жизни, а для успеха отнимаем, берем себе. Не знаю, как, но мы их опустошаем, как бы высасываем, понимаешь? Вот так-то, – вздохнула она после признания.

– Значит, из-за тебя и запои? – пытался он сохранить разум в сохранности.

– А как же! – подтвердила она с легкостью, которая была даже обидной для перечеркнутых лет Сашиной жизни. – Но мы, ведьмы, в этом не виноваты. Хотим мы того или не хотим, все равно так получается. Душа черная. От природы. А против природы что сделаешь. Будешь пить?

– У меня еще есть.

– Ну а я себе налью. – Виолетта выпила и с горечью сказала: – Но я за это тоже заплатила. Сполна. Ты хотя бы на лицо посмотри. Помнишь, какое у меня было лицо?

Саша кивнул и сказал:

– О-о-о!

– Вот именно, что «о-о-о». А сейчас? Бородавку заметил? А усики? А то, что от фигуры осталось одно воспоминание? А морда тяжелая, с мешками? А глаза, как две черные дырки? Вот тебе и результат! Черная душа! И к концу жизни душа проявилась в лице. Расплатилась я, Сашенька, полностью. Не буду тебе объяснять, как я тут оказалась. Под домашним арестом, в охраняемой этой загородной сучьей вилле, в этой своей «избушке на курьих ножках». Это история долгая и жуткая. И Кощей тоже был. На иглу посадил, гад! Но с этим я справилась, на алкоголь перешла. А-а! Чего там! Ведь так и должно было кончиться. – Она снова потянулась за бутылкой, но вдруг передумала и застонала с закрытыми глазами. – В одиночестве. О господи, какое одиночество, Сашенька! Лютое! Столько лет! И что мне осталось от жизни: сидеть тут и смотреть в окно каждое лето на осыпающийся куст жасмина. Так что расплатилась я… И за то, что тебе жизнь попортила, да и другим мужикам тоже. – Она снова налила и выпила залпом.

– Но мужики, может, сами виноваты? – спросил Саша с бессмысленной попыткой как-то утешить, но скорее из профессионального любопытства. – Спастись от такой силы, от ее последствий они могли сами?

– Нет, – ответила Виолетта. – Только другая ведьма может вытащить. Или не ведьма… Редко, но может обыкновенная, но очень сильная женщина. Она может избавить от чар своей сильной любовью. Разрушить своей любовью злую энергетику. Тебя-то, Саш, кто спас? Я же знаю, ты спасся. Я же тебя по телевизору вижу, знаю, что у тебя все хорошо. У ворот и дальше видеокамеры стоят, Саша. Я как тебя увидела с лукошком у ворот, так и обалдела. Решила поиграть с тобой немного, как раньше. Так кто спас-то тебя? Говори. Ты женат?

– Да.

– Счастлив?

– Ну… можно сказать, что счастлив. Хотя…

– Что «хотя»?

– Говорят, в Библии нет понятия «счастье». А есть «совершенная радость».

– Ах, в Библии?

– Да, в Библии, не при тебе будь сказано, – рискованно пошутил Саша.

– Действительно, не при мне, – серьезно восприняла шутку Виолетта. – Так говоришь, у тебя в семье «совершенная радость»?

– Пожалуй, так.

– Жена красивая?

– Очень, – честно ответил он. – Не как ты… тогда (он решил быть честным до конца и обойтись без дежурных комплиментов, поэтому и сказал «тогда»). – А по-другому…

– Что значит «по-другому»?

– Не знаю… Другая какая-то красота…

– Светлая? – с пониманием уточнила Вета.

– Да, можно сказать и так…

– Ну, значит, она тебя и спасла… от темной… Правильно? Она, да?

– Она, – наивно доверился Саша собеседнице, чего все-таки делать не следовало, несмотря на ее видимое раскаяние несколько минут назад. То была скорее всего минутная слабость, не более, потому что дальше разговор принял совершенно другой оборот.

– И дети у тебя есть? – почти со злобой спросила она.

– Да, двое сыновей.

– Ты и богат, наверное, да?

– Ну не то чтобы богат, до олигархов мне далеко, но, в общем, денег достаточно.

– Значит, все хорошо у тебя… – с едва уловимой ноткой угрозы в голосе произнесла Виолетта, но Саша этого не заметил.

– Да, хорошо, – откровенно ответил он.

– А машина твоя где?

– Я за грибами без машины езжу. Так, до первой попавшейся станции.

Виолетта умолкла. Грозная тишина повисла в комнате вместе с дымом сигареты, которую она, что-то решая про себя, закурила. И потом предгрозовая тишина взорвалась страшным громом. Не по силе звука громом – нет, а по содержанию, по смыслу того, что она произнесла. Как раз негромко, буднично даже, тусклым таким голосом, будто зевая, Виолетта сказала:

– А я тебя отсюда не отпущу.

– В каком смысле «не отпущу»? – Новый озноб тронул Сашины лопатки.

– А в прямом, – ответила она, вновь наливая себе порцию «Блэк Джека».

– Сейчас не отпустишь? В смысле сегодня? – Он все еще надеялся, что неверно понял ее фразу.

– Нет-нет. Вообще не отпущу. Будешь жить здесь.

– Как это здесь? Ты что? – кривовато усмехнулся он. – Ты шутишь так, что ли?

– Не-ет, Сашенька, какие шутки. Шутки давно кончились. Мы с тобой теперь навеки вместе. Первая любовь, знаешь ли, дорогого стоит. Будем жить здесь, условия хорошие. Уйдем, Сашенька, от мира.

– От мира, – машинально повторил он, цепенея от такого простого ужаса происходящего.

– Ну конечно, от мира, от суеты твоей телевизионной. Здесь хорошо, птички поют, воздух свежий.

– Ты что? Серьезно?

– Вполне, – равнодушно сказала она.

– Да ты спятила, что ли! – встал Саша со своего дивана, неестественно засмеявшись. – Когда меня найдут, тебя же в тюрьму посадят за такие хохмы.

– Ну, положим, меня уже посадили. Пожизненно, так что мне ничего не страшно. А тебя, мил дружок моей юности мятежной, никто тут не найдет, даже не надейся. Сам ведь сказал: без машины, сошел на случайной станции, кто найдет-то, а?

Саша чувствовал себя персонажем идиотского, но вдруг ставшего вполне реальным триллера, в котором роль жертвы предназначалась ему.

– Ну сам посуди, ведь не найдут тебя? А мои люди тебя и за порог не пустят. – Виолетта издевалась и улыбалась, а Саша в это время осознавал своим смятенным умом, что она права, что действительно не найдут. Опрометчиво было не оставить никаких следов своего грибного промысла. Но кто же знал?! Разве можно было предположить их встречу и то, во что она обернется? Он верил, не мог не верить в жуткую реальность угрозы: весь антураж происходящего – охранники, спрятанная в глухом лесу вилла, главная любовь его юности, которая показала ему, кем была на самом деле, какие-то темные силы, стоявшие за всем этим, незнакомый Кощей, владелец этого изолятора, – все говорило о том, что он, к сожалению, не в сказке. И что ему теперь предпринять, он понятия не имел. Он верил в то, что сегодня судьба уготовила ему почему-то, неизвестно за какие такие грехи, вот этот зигзаг, такой чудовищный выверт, который может кончиться для него и для его семьи весьма печально.

Он верил и не знал, что его мучительница Виолетта только играла. Она ведь знала, как никто, что угроза оставить Сашу здесь навсегда – всего лишь фантазия, импровизация на тему: «Ах, у тебя все хорошо, а у меня все плохо. Так пусть же тебе будет еще хуже, чем мне!» Она знала, что одним из условий Завена было содержание ее в одиночестве. Только охранники и она, и больше никого. Она знала, что у него все под контролем, и случайный или даже неслучайный человек задержаться тут не сможет. Что Сашу охрана впустила сюда только лишь потому, что уже много лет прошло и никто не верил в опасность того, что она сбежит или передаст на волю крик о помощи. Да и кому передаст? Некому даже позвонить, если бы и была такая возможность. Никого не осталось. Ни-ко-го. Она знала, что по прошествии такого срока она никому не нужна и искать ее не будут. Но самое главное – она знала (и Завен это предвидел), что ей уже и не захочется возвращаться на «большую землю». На ее «необитаемом острове» все ей было предоставлено, она тихо спивалась перед телевизором, как когда-то и ее мать, и ей уже ничего и не нужно было от жизни. И Саша был не нужен. Так только, подразнить немного… Кураж давно пропал. Она погасла, и только вот теперь оживилась ненадолго, получив такой неожиданный подарок из леса – единственного в ее жизни поэта, который ее когда-то любил. Она развлекалась и только, в то время как сам поэт был в настоящей панике.

– Ну ты сядь, сядь, успокойся, – сказала она. – Выпей еще. Ах да, ты теперь не пьешь. Но глоток-то можно? Давай, выпей, расслабься. Может, я еще передумаю и отпущу. Отпущу тебя на волю.

– Отпусти, – попросил бывший Шурец и сам удивился, насколько жалобно у него это прозвучало. – Отпусти, пожалуйста.

– А ты мне спой, – глумливо предложила Виолетта.

– Может, еще и станцевать? – проявил Саша рудименты гордости.

– Нет, танцевать не надо, – засмеялась она, – я ведь серьезно прошу, спой. Я же видела по телику, что ты запел. С гитарой. Свои песни, вернее стихи. Музыку сам сочиняешь?

– Нет, мой друг, Веня Капустин.

– Так вот, я слышала: в одной твоей передаче, всего в одной, но ты спел.

– Ты смотришь мою программу? – Саша все надеялся найти с ней общий язык, не зная, что решение уже принято и он сегодня же поедет домой.

– А как же. Я как увидела тебя, обрадовалась, что ты в гору пошел. Смотрю все. Поешь ты, между нами, плохонько, но душевно. Ты хоть сам знаешь, что поешь плохонько?

– Знаю, – попытался улыбнуться Саша, – вот потому только в одной программе и спел.

– Но содержание подкупает, – подсластила пилюлю Вета, – ты стихами добираешь. Стихи-то у тебя хорошие. Ну так споешь или нет?

– А куда мне деваться, – ответил он, – если за это отпустишь, спою.

– Ты тут не торгуйся, – строго сказала Виолетта. – Я по-настоящему тебя прошу. По сердцу, а не как пропуск за ворота, понял?

– Понял, – сказал он, – а гитара? У тебя здесь, наверно, нет?

– Здесь все есть. И гитара какая хочешь. Я тут сама когда-то пыталась научиться от нечего делать. Валера! – позвала она громко.

Мгновенно из боковой двери появился первый охранник.

– Гитару принеси. Тебе какую, семи– или шестиструнную? – деловито поинтересовалась она, как музыкант у музыканта.

– Шести, – ответил Саша. Валера принес гитару. Дорогую, ручной работы. Саша потрогал струны.

– А мою ты поешь? – спросила она вдруг изменившимся голосом, смущенно и почти робко.

– Какую твою? – удивился он.

– Ну те стихи, которые ты мне сочинил в Севастополе, неужели не помнишь? «Вы мне явились в одночасье, как летний дождь», – процитировала она. – Ну вспомнил? И дальше: «Как часто мы случайность счастья не ставим в грош».

Александр Юрьевич не верил своим ушам.

– Как, ты помнишь… это? – спросил он изумленно.

– Я, может, только это и помню, – ответила она. – Хорошего-то было мало. «Случайность счастья», – снова произнесла она, будто смакуя каждую букву. – А какое оно, счастье? Что это такое? Может, все-таки отдавать, а не брать… – Запоздавший рецепт счастья, безнадежно опоздавшая догадка посетила ее в этот момент. – А я этого никогда не умела. Только брала. Всю жизнь. Теперь поздно думать об этом.

Плечи ее сгорбились, горделивая стать исчезла, и больше ничто не напоминало о прежней Виолетте. Только стихи, которые она вспоминала сама. Потом она разозлилась:

– Ну хватит! Что это еще за ностальгия о непережитом! Сейчас я опять выпью, и ты споешь. Гитару-то настроил? А то на ней уже лет пять никто не играл.

– Настроил, – сказал он.

– Ты стихи-то эти помнишь?

– Помню, – сказал он, – их нельзя забыть. Ни их, ни тебя, ни то, что тогда было, – произнес он без всякой лести чистую правду.

– На лавочке? – вновь повеселела она.

– Ну да, на лавочке. Перед кораблем. Под тем небом.

– Да-да, там еще звезд столько было, немыслимо, – вспомнила она. – А потом, на корабле ты стал моим первым мужчиной. Гордись!

– Я горжусь, – произнес он грустно.

– Вот и давай, как тогда на лавочке. Ты не сказал, песня есть на эти стихи или нет?

– Ты удивишься, но есть, – ответил он. – И я ее пою чаще других.

– А музыку кто сочинил?

– Музыка там классная. Еще один друг сочинил. Валера Пак.

– Ну так спой же! Быстрее!

И Саша стал петь. Романс. «Вы мне явились в одночасье». Временно оживленная лирическим воспоминанием, Виолетта сидела перед ним, и с ней на глазах происходила адская метаморфоза, превращение еще нестарой женщины, в которой все-таки можно было угадать прежнюю красавицу, окончательно в старуху с обвисшими плечами и поникшей головой, безвольно сгорбившуюся в своем кресле. Казалось, даже нос менял свои очертания, изгибался и становился крючковатым. Иллюзия, конечно, мираж, бред, но он видел перед собой сейчас настоящую, подлинную Бабу-ягу, будто живую иллюстрацию к русским народным сказкам. Поэтому Саша пел и допевал свой романс не без труда. Превращение усугублялось сентиментальными старческими слезами. «Баба-яга» растроганно шмыгнула носом. Растрогана она была в последний раз лет 35 тому назад и по тому же поводу. Какие стихи ей сочинили одномоментно! Как же любили ее, что так смогли! Как они тронули ее тогда! Не до слез, конечно. Впереди была целая жизнь, и сколько и как ее будут любить, и сколько будут ей посвящать и отдавать! Как весело было, как беззаботно, как здорово!..

Саша с трудом допел, отводя от нее глаза. Отложил гитару.

– Съездила в молодость, дура, – усмехнулась Виолетта, – с ветерком…

Потом она помолчала и неожиданно стукнула кулаком по журнальному столику, так что один бокал упал и разбился.

– Иди отсюда! – злобно выкрикнула она. – Иди, пока не передумала. Уходи! Валера! – Тут же снова явился Валера, точно как в сказке по команде «Встань передо мной, как лист перед травой». – Валера, – она уже не глядела на Сашу и снова взяла бутылку. – Валера! Завяжи ему глаза и отвези до трассы с его сраной кошелкой и гнилыми грибами, – брала она грубостью никчемный реванш за свой внезапный сантимент и будущее, еще худшее одиночество. – Да подальше отвези, Валера, чтоб он никогда не вспомнил, где был…

– Да я и не собираюсь… – попытался возразить Александр Юрьевич, но Вета прервала его. – Молчи. Сегодня не собираешься, а завтра, глядишь, и соберешься. Ты меня знаешь. Может, я тебя опять заколдовала, – безрадостно пошутила, а может, и не пошутила она. – Все! Убирайся отсюда! Живо! Тоже мне – певец моей печали. Вон, я сказала! – И совсем отвернулась.

Последнее, что запомнил Саша перед тем, как ему завязали глаза, – это вновь залпом выпиваемый бокал, в котором было не меньше двухсот граммов неразбавленного виски.

* * *

Его высадили минут через 15 быстрой езды уже по трассе. Когда из леса выезжали на трассу, он еще почувствовал, но потом было все время прямо и быстро. И молча… Затем Валера, ни слова не говоря, остановился, обошел машину, открыл дверцу и снял с глаз Саши широкую плотную черную повязку. И только тут сказал:

– Все, выходите, приехали. Дальше сами будете добираться.

Саша огляделся. Дорога была пуста, по обеим сторонам был лес. Ни знака, ни названия населенного пункта, ничего.

– А где мы находимся? – спросил он Валеру, не надеясь, впрочем, на ответ. Валера молчал и уже садился за руль. – Ну в каком хотя бы районе? – не унимался Саша, хотя правильнее было поскорее остаться одному и радоваться, что выбрался.

– Какой район – вы все равно узнаете, когда поймаете попутку, – мрачно отозвался Валера. – Но я вам советую не узнавать и забыть, где вы были и что видели. Забудьте и никогда не вспоминайте, ясно? И тем более никому не рассказывайте. Вам же лучше будет. – Он лихо развернул машину, снова тормознул на секунду и внушительно сказал: – Это хороший совет, поверьте. Если хотите жить спокойно, да и вообще жить, если уж на то пошло, – забудьте.

С этими словами Валера дал газ и исчез через 10 секунд за бугром шоссе.

Александр Юрьевич остался один. «В какую сторону к Москве? – подумал он в растерянности. – Пойду наугад в ту сторону, в какую он меня вез», – решил он. Странно, но ни одной машины ни туда, ни обратно не было несколько минут. «Да-а, запрятали ее как следует», – подумал он о Виолетте. Сзади послышался звук мотора. Саша обернулся и проголосовал. Машина, ехавшая с приличной скоростью, сперва промчалась мимо, но потом резко, с визгом затормозила метрах в 50 впереди и медленно двинулась назад, к нему. Саша подошел по обочине к уже приоткрытой правой дверце:

– Вы в Москву?

Девушка за рулем, нагнувшись навстречу ему, приветливо сказала:

– Да. Садитесь.

Глаза ее смеялись.

– Значит, направление я угадал, – сказал Саша скорее себе, чем ей.

– Вот как? Направление? Даже не знали, в какой стороне Москва? – засмеялась она.

– Заблудился, – виновато сказал Саша, усаживаясь на переднее сиденье и впервые внимательно посмотрев ей в лицо.

Молодая привлекательная женщина, лет 25, черненькая, смазливенькая, – отметил про себя бывший бабник с богатым послужным списком, а нынешний профессионал-телеведущий дополнил: взгляд черных глаз несколько тяжеловат, но ничего, это придает ей даже этакое сумрачное очарование… Ох уж эти черные глаза – не много ли за один день?..

– Я обычно никого не беру по дороге, – сказала она, все еще почему-то не трогаясь с места, – особенно, когда одна еду. Мало ли кто попадется, вдруг маньяк. Вы, случайно, не маньяк? – блеснула она в темноте зубастой улыбкой. Улыбка была действительно «зубастой», но это ее не портило. Наоборот, выглядело обаятельно и во всяком случае – не хищно.

– Я не маньяк, я – грибник, – ответил Саша тоже со своей фирменной, телевизионной улыбкой, которую все называли располагающей.

– Грибник-неудачник? – спросила она, показывая на его полупустую корзинку. – Давайте-ка мы ваше лукошко на заднее сиденье поставим, чтобы не мешало.

С этими словами она взяла из рук Саши лукошко и, грациозно изогнувшись, пристроила его сзади в угол. При этом ее небольшие перси нахально уперлись в лицо нашему поэту, вероятно, для того, чтобы дать ему возможность вдохнуть свежий запах «Елисейских Полей». Потом уселась обратно и сказала:

– А я уж хотела, как всегда, мимо проехать, а потом всмотрелась: о-пань-ки! Сердце екнуло, думаю – он, не он? Известный телеведущий в таком месте, на пустой дороге. Так одет, с лукошком… Нет, думаю, не может быть. А потом – а вдруг он? Дай-ка проверю. Такой шанс… А когда вы спросили: не в Москву ли я еду, – я уже точно поняла, что вы, по голосу узнала. Хорошо, что я затормозила, да?

– Еще бы, – сказал он, – тот самый случай, когда известность бывает полезна.

Она молчала, глядя на Сашу с нескрываемым обожанием.

– Может, поедем, – застенчиво напомнил он.

– Сейчас. Только познакомимся. Вас я и так знаю. Вы – Александр Юрьевич Велихов, поэт, телеведущий и немного певец, автор песен, правильно?

– Правильно, – сказал он, – только певцом меня назвать трудно.

– Не скромничайте. Мне так нравится, что вы делаете и как поете! У меня и кассета с вашими песнями есть. Прямо здесь, в машине. Показать?

– Не стоит, я и так верю, – смутился он.

– Серьезно, я ваши песни в машине слушаю.

– Ваша доброта приводит меня в замешательство, – польщенный Саша деликатно увел девушку от песенной темы. – Так как вас зовут-то?

– Меня зову-ут… загадочно протянула она и кокетливо покачала черными локонами. – Меня зову-ут…

– Ну-ну, не интригуйте, – поторопил Саша. – Афродита, Эсмеральда или все-таки попроще?

– Попроще, но все равно не совсем обычно. – И она произнесла свое имя по слогам. – Ви… – Саша напрягся. – О… – Саша напрягся еще больше. – Ла, – закончила она. Саша вздохнул. – Сыр такой был, – сказала она. – Родители по нему с ума сходили.

Вот и назвали. Но получилось красиво – Виола Валерьевна. Значит, Виола, – протянула она руку для знакомства, и Саша пожал ее, нимало не удивившись имени новой знакомой. Ну день такой сегодня, что тут сделаешь! Уехал от Виолетты, попал к Виоле, что такого? После всего, что было сегодня, даже логично.

Уж если попал в «Город Зеро», в параллельный мир, так чего удивляться? Странно было бы иное – идти по оживленному шоссе, потом сесть в машину к пожилой супружеской паре, и чтобы их звали без всяких там аллюзий – скажем, Иван Петрович и Людмила Сергеевна. А Виола после Виолетты – нормально!

Сегодня – нормально! И что черненькая с тяжеловатым взглядом – нормально, и что песни его знает – нормально, и, если бы подобрала его не на машине, а на летающей тарелке – для этого сказочного дня?! Тоже нормально!

Лишь бы до Москвы добраться…

– Поехали? – снова предложил Саша.

– Поехали, – весело отозвалась Виола, передвинула рычаг автоматической передачи, и, резко набрав скорость, машина помчалась.

Однако сюрпризы сегодняшнего дня, теперь уже от Виолы, только начинались…

Некоторое время они молчали, потом Саша спросил:

– Сколько отсюда до Москвы?

– Километров 80, Александр Юрьевич. Долго. Успеем и поговорить, и… – она замолчала. Он не стал уточнять, чего «и» они еще успеют, но она инициативу разговора взяла в свои руки. – Прямо не верится, что вы рядом, – говорила она, глядя то на дорогу, то на него. Больше на него, но хорошо еще, дорога была пока пуста. – Надо же! Еду, смотрю: что-то знакомое, но чтобы вот так! Такой, знаете, трепет, такое уважение заочное к вам, а тут вы сами! Просто чудо какое-то. – Саша не отзывался, он даже и не знал, как реагировать на ее восторги, и потому молчал. – А уж познакомиться даже не мечтала. Смотрю по телевизору или вот песню слушаю и вздыхаю про себя. Эх, встретиться бы хоть когда-нибудь! Я бы уж постаралась ему понравиться.

– Зачем? – неожиданно для самого себя спросил он.

– Что зачем? – остановила Виола галоп своих излияний.

– Зачем понравиться мне? – уточнил Александр Юрьевич.

– Как зачем? – опешила Виола, но всего лишь на секунду. – Затем, чтобы… Ну-у-у, чтобы… Вы не понимаете?

– Нет, – ответил он, хотя уже понимал, что опрометчиво затронул скользкую тему. Это понимание несколько опоздало, и «скользкая тема» продолжала набирать обороты.

– Потому что вы мне очень давно нравитесь. Я даже немножко влюблена в вас. То есть я вас не только уважаю, вам ясно? И вы всегда были, как недосягаемая мечта. И вдруг стала досягаемая. Ну просто чудо какое-то! – снова воскликнула она, совсем отпуская поводья своего женского темперамента. И затем ее лошади понеслись вскачь бешеным аллюром, напролом, не видя перед собой никаких препятствий. – А давай на «ты», Саша, – брала ее лошадь очередной барьер, не спрашивая разрешения. – И не говори мне про разницу в возрасте, – предупредила она возможные возражения. – Мне на эти условности плевать. Я так давно тебя любила и вот теперь встретила. Ну чудо какое-то! Давай на «ты»!

– Ну давай, – не слишком охотно согласился он.

А она все продолжала нестись к одной ей известному финишу.

– Ведь я всегда думала: могу любого получить, кого хочу. Потому что я ничего из себя, верно?

Саша вынужден был согласиться и кивнул, выражая лицом непроизнесенные слова: «Ну разумеется, более чем…»

И тут она сказала то, чего, собственно, и следовало ожидать в странный сегодняшний день, но все равно для Александра Юрьевича прозвучало мистическим сюрпризом.

– Могу, если захочу, любого окрутить. Знаешь почему? Не только потому, что я привлекательная. А еще и потому, что я, наверное… ведьма, – открылась ему Виола с притворно тяжелым вздохом. – Мне многие говорили… Один писатель мне даже книжку свою подарил. И надписал: «Ведьме Виоле от околдованного автора». А чему вы улыбаетесь? То есть ты, конечно… Что ты находишь в этом смешного? Правда-правда, я, наверное, ведьма и есть. Самая настоящая.

– Я не смеюсь, – развеял Саша ее подозрения. – Не обращайте внимания. Это у меня свои такие занятные реминисценции. Вы тут ни при чем.

– Ты, а не вы, – настойчиво поправила она.

– Хорошо, ты. В общем, не обращай внимания.

– Занятные что? Какое слово ты сказал?

– А-а, реминисценции? Ну это типа воспоминания.

– Ну ладно, – подозрительно сказала она, все еще предполагая, что он над ней смеется. – А чего тут удивительного? – запальчиво продолжала она спор, несмотря на то что с ней никто не спорил. – Все женщины в принципе – ведьмы!.. Или по крайней мере хотели бы ими быть… в нужных случаях, – добавила она, немного подумав и решив, что столь бесцеремонный императив надо чем-то смягчить.

– Да, пожалуй, – не стал Саша втягиваться в дискуссию, хоть и был не согласен, зная, что встречаются и другие женщины. Одна из них сейчас с ним жила.

– А что касается меня, – говорила Виола, прибавляя газу, – у меня у самой было несколько возможностей убедиться, что я… ну если и не совсем ведьма, то способности у меня есть. Как-то раз сказала одному надоевшему ухажеру: «Чтоб ты провалился!» И что ты думаешь? Он в тот же день вышел из дома и провалился в канализационный люк! – Виола торжествующе засмеялась. – А в другой раз еще одному типу пожелала, вслух пожелала, не тайком, а прямо в лицо: «Чтоб тебе пусто было!» Ну и… через неделю его квартиру обокрали! Все вынесли! Стало пусто! Вот как я сказала, так и стало! А третьему, вот совсем недавно, уже специально, для проверки силы, говорю: «Ни дна тебе ни покрышки!» А сама думаю – что с ним будет? Где у него дно и где покрышка? И что? Видно, мое желание исполнилось слишком буквально – у него машину уперли. Слушай, мне самой не по себе стало, – продолжала она увлеченно. – Думаю, ну нереально, нельзя же так. Сама себя испугалась. Ладно, последний раз проверю, загадаю что-нибудь совсем дурацкое, ну… невыполнимое. И вчера на даче такой случай подвернулся. Я там в гостях была, и один кретин начал приставать, ну, знаешь, из таких, кто думает, что он такой бесподобный, супер-пупер. Ну я ему и выдала: «А не пошел бы ты в жопу!» Ой! – спохватилась она, увлекшись и забыв, что произносит неподобающие слова при своем телевизионном кумире, и смущенно засмеялась. – В задницу, – аккуратно поправилась она.

– Ну, ну? И что, исполнилось? – с крайней степенью заинтересованности спросил Александр Юрьевич.

– Нет, – серьезно ответила она, – пока еще нет. Мало времени прошло. Но жду. Буду ждать, когда он из бабника превратится… ну… в совсем наоборот… ну ты понял… – Она помолчала. – Теперь веришь?

– Верю, – сказал он, – только не проверяй на «чтоб ты пропал». Больно жуткий результат может получиться.

– Хорошо, не буду, – так же серьезно пообещала она. – Так ты веришь или нет?

– Верю, – подтвердил Саша. – Да я и без этих твоих аргументов с самого начала поверил.

– Почему?

– Да так! Есть у меня основания…

– Не хочешь говорить, какие? – спросила она.

– Не хочу.

– Ну и не надо.

Перед ветровым стеклом, там, где водители обычно вешают всякие смешные штучки, у Виолы болтался веселый, улыбающийся чертик с дразняще высунутым языком. Саша смотрел на него.

С пару километров они ехали молча, после чего Александра Юрьевича коварно поджидала еще одна партизанская атака Виолы. Пока молчали, она о чем-то напряженно думала, и он это видел. Машина неожиданно (да сегодня все было неожиданно) начала замедлять ход и совсем остановилась.

– Бензин? – встревожился Александр Юрьевич и посмотрел на шкалу. Бензина было еще полно.

– Вовсе нет, не бензин, – вдруг (опять-таки «вдруг») интимным шепотом произнесла Виола, придвинулась ближе к Александру Юрьевичу и положила руку ему на колено, а потом передвинула ее чуть повыше. – А что, если мы ненадолго в лес? – спросила она тем же шепотом и передвинула руку еще повыше.

Поэт почувствовал, что слабеет. Нет! Не банальная эротическая инициатива парализовала его волю, вызывала апатию и растущую неспособность сопротивляться. Совсем нет! Другое. «Новая ведьма, новые чары», – подумал Саша и вспомнил, что ему не далее как сегодня рассказывала Виолетта про колдовские привязки, которые не оставляют мужчин без тяжелых последствий. Опасная острота воспоминания о Ветином рассказе помогла ему на время прийти в себя. Время достаточное для того, чтобы схитрить и отсрочить то, что ему предлагала Виола. Хорошо развитое чувство юмора и здоровый скепсис не позволяли ему окончательно поверить в колдовские ресурсы новой знакомой, но, однако, весь этот день, встреча с Виолеттой, то, что он едва выбрался оттуда, а теперь вот, еще не легче – бесстыжая соблазнительница Виола, которая, похоже, ни перед чем не останавливается… Чем черт не шутит?.. Иначе откуда это паралитическое оцепенение, возникшее сразу, как только она положила свою руку вот сюда, где она сейчас лежит. Мало того, что лежит, но еще и настойчиво продолжает сжимать его бедро.

– Подожди, – сказал он, убирая наглую руку подальше от эрогенной зоны, – подожди. Нельзя же так сразу.

– Почему? – искренне удивилась она.

– Ну мне надо к твоей дерзкой идее немного привыкнуть, – замялся Саша, одновременно соображая: как бы не уступить сексуальному домогательству и остаться при этом в машине, чтобы она его довезла все-таки до Москвы. Значит, надо не обидеть, пообещать. Да и вообще нельзя обидеть, вдруг пожелает какую-нибудь гадость типа «чтоб ты пропал».

– Ты меня не хочешь? – воинственно спросила Виола, вновь переходя с шепота на полновесный звук, и глаза ее еще больше потемнели.

– Этого я не могу сказать, – пытался не задеть Саша ее женское самолюбие. – Не хотеть тебя оскорбительно для любого мужчины, – Виола съела комплимент и немного посветлела лицом и глазами.

– Так в чем же дело? – спросила она.

– Я же сказал, мне надо привыкнуть. Я – консервативный тип, понимаешь. Постепенно раскачиваюсь. Давай еще немного проедем, ладно? И потом, здесь лес плохой, видишь, даже укрыться негде. Поедем, – ласково и обещающе он накрыл ее руку своей.

– Может, и правильно, – согласилась она. – Больше я не буду тебя торопить. А то понеслась вскачь, как глупая кобыла, да? Дура, – подытожила она, – забыла, с кем имею дело. Ладно, поехали. – И она тронула машину с места.

– А чего ты испугался-то, Александр Юрьевич? – задорно спросила Виола, как только машина набрала скорость. – Я ведь тебя чувствую, знаю, что ты в какой-то момент подумал: «А почему бы и нет?» Ведь так? Скажи! Только правду. Или ты побоялся, что у тебя ничего не получится? Такой типичный мужской страх – опозориться перед молодой женщиной, да? Половое бессилие в ответственный момент… Да, это ужасно!

Она беспощадно высмеивала теперь робость Александра Юрьевича. Нежные губы неприятно источали сарказм красавицы, никогда не знавшей отказа, вплоть до сегодняшнего дня.

– Или же ты озабочен последствиями, – продолжала куражиться Виола. – Семья, там, жена, а что, если чем-нибудь заразит, да? Безопасный секс – вот что нужно современному мужчине, да? Безопасный во всех отношениях. В том смысле, чтобы ничего не подхватить и чтобы потом не приставала, не звонила, не доставала, правильно? Чтобы жена не узнала, да? Или я не права? – Саша молчал. – Ну так я тебе отвечу по всем пунктам. Начну с конца, – она заразительно рассмеялась, – нет, я не про то, о чем ты подумал, это будет параграф второй. Начну с последнего. Со мной тебе ничего не грозит. Секс будет (она по-прежнему была уверена, что будет) абсолютно безопасным, уж это я тебе точно обещаю. Как? Это уже моя забота. А звонить потом и требовать продолжения я не буду. Клянусь, не буду. Теперь второе: если ты опасаешься, что у тебя со мной ничего не выйдет, что «конец» окажется не на высоте и тебе в конце… за свой «конец» станет неудобно, – Виола смеялась. Ей, судя по всему, чрезвычайно нравилась эта пошловатая игра слов, – то твои опасения развеются через… ну возьмем по максимуму, через три минуты. Доказать? – И она снова положила правую руку ему на колено.

– Не спеши, – сказал Александр Юрьевич с похвальным стоицизмом, в то время как проснувшийся в нем прежний Шурец начал жарко нашептывать все с той же игрой слов: «А почему бы и нет, в конце-то (вот именно!) концов. У тебя тыщу лет не было никаких приключений! Ты что же, совсем скис? Старость пришла, да? Эх ты! Смотри – молода, красива! Ну так тряхни стариной, трахни! («Тряхни» и «трахни» – автоматически зафиксировал это словосочетание профессиональный литератор.) Ну так трахни ее, если она просит! Может, в последний раз такое. Ведь не влюбляться же! А потом домой и забыть, будто и не было ничего».

Хотя, с другой стороны, Виолетта ему ведь рассказала о вреде случайных связей с ведьмами, – снова вспомнил уже начавший было терять голову Шурец и еще раз попытался включить силу воли и смело пресечь коварные происки Эроса. Трудно, потому что ее рука оставалась пока в опасной близости от слабого места Шурца, от его, так сказать, ахиллесовой пяты.

– А что по поводу первого пункта? – вернул он Виолу в область теории. Затем, вероятно, чтобы выиграть время и привлечь внутренние резервы для обороны.

– Какого? – Она уже забыла, о чем речь.

Внимание ее было занято чувственными манипуляциями руки, вошедшей в контакт с нервными рецепторами Сашиного организма. Виола была сосредоточена на эффекте вибрации своих легких перстов, которые должны были умело возбудить – да что там греха таить – и возбуждали упирающуюся телезвезду. Другая, меньшая часть внимания, всё-таки уделялась дороге: в темноте можно было, увлекшись, и в кювет залететь…

– Ты говорила, – напомнил он, – что я подумал: «А почему бы и нет».

– А-а, так это вообще нечего обсуждать. Ты ведь подумал? Честно, подумал так?

– Подумал, – с требуемой честностью признался Александр Юрьевич.

– Ну так за чем же дело стало? А? Александр Юрьевич, смелее надо быть! Вам конкретно предлагается экспресс-секс в кустах с красивой молодой женщиной. Без последствий. А вы прям как девушка, ей-богу!

– Ну бог-то тут ни при чем, особенно в вашем случае, – все пытался увести от темы Александр Юрьевич.

– Это точно. Ведьмам о боге лучше молчать, – усмехнулась Виола. Трепет ее пальцев на слабеющей ноге поэта становился все настойчивее, и отвлечь ее от намеченной цели казалось невозможным. – Ну так как же, Саша? Ты созрел? Останавливаем машину?

– А комары? – Этот наивный всхлип агонизирующего сопротивления поэта со всей очевидностью показал, что он сдается и переходит уже к технической стороне вопроса, к условиям капитуляции.

Вопрос, естественно, очень рассмешил искусительницу. Ее, прямо скажем, сатанинский хохот раздался в салоне автомобиля. Победитель топтал знамена побежденного.

– Какие комары, Сашенька! Разве это препятствие для настоящего мужчины?..

– А земля сырая? – Коченеющий труп Сашиной принципиальности представлял собой картину жалкую и ничтожную.

– Не беспокойся. У меня и плед есть. Даже два. Но мы можем и в машине. Сиденья откидываются. Надо только свернуть куда-нибудь с шоссе, – деловито рассуждала она, пристально вглядываясь в дорогу в поисках поворота. Она уже перенесла свою волнующую руку на руль, решив, что дело сделано и теперь осталось только найти место для быстрого и интересного блуда. А постаревший, но все еще, как выяснилось, прежний Шурец в оставшиеся минуты до того, как им овладеют практически силой, и более того, уже смирившийся с этим, предался невеселым философским размышлениям.

Отчего пожилые мужчины идут на связь с молодыми женщинами. Может, попросту мужской климакс, хотя некоторые уверены, что это любовь. Последняя любовь, на которую он имеет моральное право, потому что она последняя. Такое происходит часто. В действительности (в чем признается себе далеко не всякий) – это подспудное стремление отдалить старость, смерть и мысли о них. Они все ближе, и мысли о них все чаще. А интерес к тебе молодой женщины дает возможность думать о финале жизни реже, а то и вовсе не думать. Создается иллюзия, всего-навсего иллюзия. Но она так напоминает правду, что перестает на время быть иллюзией. Ты начинаешь думать, что итог еще далеко, что все возможно, ничто еще не кончено, что есть будущее, и не все в прошлом. И ты любишь скорее это ощущение, а не сам предмет, глядящий на тебя с лестным обожанием. Что она любит тебя чаще всего именно за прошлое, за то, чего ты достиг, тебя не волнует, а если и волнует, то ты отказываешься в это верить. Любит – значит, я могу еще быть любимым, могу еще нравиться, и дата рождения роли не играет. Еще поживем, поборемся! Вот и сейчас Александр Юрьевич, наверное, очень захотел опять побыть Шурцом и, четко сознавая, что поддается самообману (а в данном случае далеко не безопасному самообману), столь же четко осознавал, что хочет ему поддаться.

Виола включила дальний свет, но не видно было пока никакой проселочной дороги и даже просто удобного съезда в лес.

– А чего нам стесняться, Саша, – сказала она и вновь положила руку ему, но уже не на колено, а совсем повыше. Решительно положила, в полной уверенности, что возражений не будет, и столь же беззастенчиво стала мягко массировать самое слабое место Шурца, окончательно вышедшее из-под контроля Александра Юрьевича.

Она совсем отвернулась от дороги, не смотрела вперед, а смотрела теперь только на него. Смотрела весело, наслаждаясь своей женской силой, звала, хотела, ждала, не останавливая ни на миг свой одуряющий массаж. Она поглаживала, прикасалась, рисовала эротические узоры на чреслах Александра Юрьевича, все чаще возвращаясь к «молнии» на брюках, и следовало признать, что проделывала все с выдумкой, оригинально и не грубо…

«Талантливые руки, – отметил про себя Александр Юрьевич. – Что же тогда остальное?»

Тщательно оберегаемый до сей поры фаллос нашего героя предательски дрогнул и стал выпрямляться.

– Ого-о! – восхищенно сказала Виола. – Вот и первые успехи. – И пальцы ее осторожно потянули вниз брючную «молнию», последний бастион осаждаемой крепости.

«Ну все, – подумал Шурец с предсмертным ликованием придурка, вознамерившегося поцеловать гюрзу и проверить ощущения. – Все, пора отдаваться». Так раньше говорили только о девушках, теперь, выходит, отдаются и мужчины. Девальвация мужского начала… Не хватало еще шептать, отдаваясь, что-нибудь вроде: «Что ты со мной делаешь! Только не здесь…» «Приехали», – успел он еще чуточку поглумиться над собой, прежде чем…

В следующую же секунду свет фар встречной машины ослепил его, а длинный оглушающий, предупреждающий автомобильный гудок мгновенно заставил забыть о только что возникшем оживлении гениталий. Половая ажитация исчезла гораздо быстрее, чем появилась, уступив место совсем противоположному. Прямо на них, слепя фарами и сигналя, несся огромный грузовой фургон. Виола, слишком поглощенная процессом совращения Александра Юрьевича с истинного пути, совершенно перестала обращать внимание на дорогу и при скорости 120 км в час не заметила, как выехала на встречную полосу.

«Неужели… – мелькнула мысль в беспутной голове Шурца. – Неужели все?! Вот именно сейчас?! Как глупо, однако! Как гадко!» И еще одна: что Вика подумает, когда его останки вместе с останками незнакомой женщины будут выковыривать из чужой машины? Эта пара мыслей просвистела в его голове за какие-то доли секунды, как раз в то самое время, когда лобовое столкновение с огромным грузовиком казалось неминуемым и шансов выжить, хотя бы инвалидом, не было ни малейших.

Но Виола обнаружила совершенно феноменальную реакцию, круто вывернув руль вправо, когда до гибели оставалось не более двух метров. А затем, когда до придорожной канавы было, наверное, сантиметров 30, так же круто вывернула влево. Она совершила этот сумасшедший зигзаг как опытнейший каскадер-автогонщик и, что самое удивительное, с абсолютно неизменившимся лицом. На ее лице продолжала сиять все та же победная улыбка, с которой она полминуты назад расстегивала брюки Александра Юрьевича. И затем она так же невозмутимо помчалась дальше по шоссе, прибавляя скорость.

Александр Юрьевич, не успевший даже толком испугаться, только сейчас начал понимать, что его ожидало. И только сейчас всеми фибрами своей задрожавшей души почувствовал, что его жизнь могла только что оборваться молниеносно. Крупные капли пота, выступившие на благородном челе Александра Юрьевича, выдавали его состояние, но испарившееся было мужество вновь постепенно вернулось, чтобы это состояние скрыть. Не хотелось как-то терять лицо перед нахальной девушкой Виолой, которой свершившийся дорожный инцидент только прибавил азарта в глазах и адреналина в крови. Поэтому Александр Юрьевич, аккуратно промокнув платком пот на лбу, тоже постарался улыбнуться и сказал:

– Да-а, лихо у вас получилось…

– У тебя, – вновь поправила Виола, явно не желая разрушать ту близость, которой она уже добилась. – Что? Испугался? – засмеялась она. – Не бойся, если я чего и не вижу, то чувствую, – и через минуту, как ни в чем не бывало: – Так останавливаемся?

Похоже было, что опасность, экстремальная ситуация – ее стихия, что все подобное только подстегивает остроту ее желаний, тем более что предполагаемый неординарный секс в лесу с известным телеведущим тоже был бы своего рода экстремальной ситуацией. Очень хотелось ей теперь овладеть Александром Юрьевичем. Еще больше хотелось. Наверное, идеальной обстановкой для соития с поэтом был бы для нее парный затяжной прыжок на одном парашюте. Чтобы они сумели слиться в совокуплении, еще не раскрывая парашюта. Вот это был бы стоящий оргазм! Классный! Но и только что происшедшее вполне годилось для приличного возбуждения. И Виола, нетерпеливо ерзая на сиденье, повторила:

– Ну что ты молчишь? Останавливаемся!

И она начала тормозить.

Но вернувшееся мужество уже прочно закрепилось в Александре Юрьевиче. К тому же оно вернулось не одно, а в сопровождении куратора, давнего знакомого Александра Юрьевича, его ангела-хранителя. Давно они не общались. Давно Саша не получал от него никаких намеков на коррекцию поведения. Видимо, жил до сих пор правильно, и его ангел с ним теперь уже не мучился. Но, видно, наступил момент, когда слабеющую, готовую сдаться без боя душу поэта следовало поддержать. Наверное, ангел с естественным неодобрением наблюдал с небес весь эпизод с участием подопечного и молоденькой ведьмы, и когда ему стало совсем противно, решил послать фургон. Для того чтобы этот немощный духом слабак, в которого было вложено столько сил, пришел наконец в себя. Сам уже не можешь сопротивляться? – На тебе фургон! Поэтому некстати встрепенувшийся Шурец быстренько увял в Александре Юрьевиче, и последний сумел правильно оценить капкан, в который чуть было не угодил. Чуть было не случившаяся катастрофа – это намек, знак. Не столько против самого блуда (хотя и он, ясное дело, не входил в нравственную концепцию ангела-хранителя), сколько против еще одного путешествия в преисподнюю с еще одним, противным ангелу существом в качестве штурмана. «Виола-Виолетта, – подумал Александр Юрьевич уже без всякого юмора, – надо же соображать! А не плыть по течению! Большой уже мальчик, надо же было в самом начале понимать, что и сочетание имен – тоже неспроста. Однако надо быть теперь предельно осторожным.

Надо же как-то ухитриться, чтоб довезла хотя бы до Кольцевой, и по пути найти в себе силы не уступить мощному сексуальному прессингу юной ведьмы, не оскорбляя ее при этом решительным отказом. Как?!»

Виола остановила машину, и вновь (в который раз!) ее рука потянулась туда же, где совершала развратные действия, попирающие честь и достоинство поэта до появления фургона перед их носом. Глаза ее блестели в темноте, как у кошки в апофеозе охоты на мышь – азартно, вожделенно и целеустремленно.

– Так на чем мы остановились? – хрипло и вместе с тем игриво прошептала она и расстегнула «молнию» на брюках Александра Юрьевича. Но он был уже вооружен вновь открывшимся знанием, поэтому его орган мирно лежал там, где ему положено, и вставать не собирался.

– Что, испугался все-таки, глупыш? – рокотала Виола, обращаясь скорее к органу, чем к его владельцу, и залезала поглубже, пытаясь рукой пробудить его к жизни.

Слово «глупыш» возмутило орган еще больше, а сказанное омерзительным хриплым шепотом, оно тем более превращало попытки Виолы в пародию на сцену из низкопробного порнофильма с одержимой нимфоманкой в главной роли. Поэтому он принципиально остался лежать, категорически отказываясь подниматься. Виолу, однако, это не смутило.

– Ничего, ничего, – шептала она, вступая уже в прямой диалог с непокорным органом и все чаще дыша, – сейчас мы тебя разбудим.

Она расстегнула верхние пуговицы на своей кофточке и положила руку Александра Юрьевича себе на грудь. Его рука, солидарная с органом, тоже осталась там лежать неподвижно в знак протеста.

– Главное, не спешить, – рассудительно сказала Виола себе и упрямому объекту своего вожделения – члену… Союза писателей. Затем она изящным движением откинула волосы назад и нагнулась к нежелавшему вставать собеседнику.

Вот тут Александр Юрьевич, понимая, что дальше сохранять инертность будет труднее, – остановил ее. Он мягко отвел ее голову назад и поцеловал, но не в губы, а рядом. Почти отечески.

– Не надо, – сказал он, – пожалуйста. Не здесь и не сейчас.

Ему самому стало на миг смешно от того, что он сейчас озвучил то же самое, что подумал за мгновение до несостоявшейся катастрофы; от того, что он уже бесчисленное количество раз видел и слышал то ли в кино, то ли еще где – вот это девичье «только не сейчас, только не здесь», произносимое со страстью, которую девушка сдерживала якобы из последних сил, одновременно раздеваясь. Будто это самое «только не здесь» хоть что-нибудь меняло по существу. И вот теперь он, как типичная экранная девушка, произнес невольно то же самое. Александр Юрьевич еле сдержался, чтобы не рассмеяться, что было бы для Виолы совсем обидно.

– Как так, не здесь? – все еще не желала она отступать, не веря в самую возможность отказа в такой момент. – А где же еще?

– Мы встретимся, – вдохновенно врал Александр Юрьевич. – Мы специально встретимся. Для этого. Я обещаю.

– А сейчас ты правда не хочешь? Совсем-совсем?

– Совсем. И не только не хочу, но и не смогу.

– Сможешь, я тебе докажу.

– Ну, пожалуйста, Виола. Не надо ничего доказывать. У меня ведь все от головы идет, от воображения.

– Не понимаю.

– Как тебе сказать. Этот встречный трейлер совсем выбил меня из колеи. Теперь уж у меня точно ничего не получится.

– Получится, – упрямо повторила она и снова попыталась нагнуться. И снова Александр Юрьевич мягко отстранил ее:

– Не надо, Виола, я-то точно знаю, что не получится.

– Почему? Почему ты знаешь?

– Да вот точно так же у меня было один раз. Давно, еще в молодости. Новый год встречали. В сумасшедшем доме. И одна девушка, медсестра, красивая девушка, хотела быть со мной. И я хотел. А потом вдруг увидел себя со стороны, и где мы находимся, и среди кого, – и мне тут же расхотелось. Так что все у меня из головы идет. Мне настрой нужен.

Тут Саше даже врать не пришлось. Вспомнившийся эпизод с Зиной оказался весьма кстати. Нужно было, очень нужно, чтобы она поняла и отказалась от своей навязчивой идеи. И она, кажется, начала понимать.

– А ты меня не надуешь? – спросила она, совсем как медсестра Зина тогда.

– Нет, что ты, конечно, нет! – с той же убедительностью в голосе, что и в ту ночь, ответил он. Только с тем отличием, что Зину он тогда не обманул, а сейчас Виоле врал, как блефующий игрок в покер. У него и в мыслях не было продолжать с ней знакомство.

– Хорошо, а как мы встретимся, когда? – уточнила Виола.

– На той неделе. Вот прямо на этой неделе, что начинается, ладно? Сейчас решим. – Он вытащил карманный ежедневник и стал прикидывать удобный день свидания, которого не будет. – Так, понедельник. Нет, в понедельник невозможно, надо смонтировать новую программу к четвергу. Значит, вторник и среда – тоже мимо. Вот! В четверг давай. Отличный день! Четверг.

– После дождичка? – подозрительно осведомилась Виола.

– Ну что ты! – засмеялся он, от всей души надеясь, что ее (как и у Виолетты) необычные способности не позволят ей догадаться о лжи. – Если тебя смущает четверг, давай в пятницу.

– Меня ничто не смущает, – гордо сказала Виола, – а телевидение ты мне покажешь? Останкино?

– В каком смысле «покажешь»?

– Ну в смысле как ты работаешь. Как монтируешь и всякое другое…

– А-а! Ну разумеется. Я даже могу тебя в своей программе к зрителям посадить. Тебя даже по телевизору покажут.

– Правда?

– Правда, – далеко от «правды» ответил вероломный Саша, придав глазам максимальную честность.

– Хорошо-о-о, – сказала Виола и тронула машину. – Тогда говори, где мы встретимся в четверг? Во сколько? – Она хлопнула себя по лбу. – Хотя… что я мелю? «Где встретимся?» У меня же квартира. И я одна живу. Так что…

– Где квартира? – уточнил Александр Юрьевич, пытаясь придать таким вопросом еще большее правдоподобие своим намерениям.

– Возле метро «Аэропорт». Хорошая, – похвасталась она, – двухкомнатная.

– А телефон? – продолжал он демонстрировать свою обязательность.

– Пиши телефон, – сказала Виола, доставая карандаш из подставочки перед собой, как раз под тем местом, где висел веселый чертик с высунутым языком.

Саша автоматически проследил за ее рукой и увидел, что чертик исчез. Он взял карандаш из рук Виолы и записал ее телефон в ежедневник. «Куда делся чертик, – подумал он, – наверное, упал на крутом вираже, когда она вывернула руль». Он улыбнулся.

– Ты чего? – спросила Виола. – Что смешного? На лице что-то, да? – Она глянула с беспокойством в переднее зеркальце, затем вспомнила про расстегнутую кофточку и по-женски смущенно, что никак не вязалось с ее обликом и поведением, стала ее застегивать одной рукой.

– Не получается. Помоги застегнуть, – предложила она с прежним кокетством. – Хотя нет, лучше не надо. Отложим до четверга. Так чему ты улыбаешься-то?

– Да так, пустяки… – он показал на ветровое стекло, – чертик…

– Что чертик? – не поняла Виола.

– Чертик… упал, – имея в виду что-то свое, о чем ей лучше было не знать, ответил Александр Юрьевич.

Она посмотрела.

– Ах, чертик! Упал? Ну и черт с ним! – Она засмеялась. – Каламбур, да? Ничего, я потом подниму. Понравился? Я тебе его подарю.

– Не надо, – возразил Александр Юрьевич, – это твое…

– А будет твое! – озорно рассмеялась Виола, тоже, наверное, подразумевая что-то другое, о чем и ему, в свою очередь, было знать необязательно.

Улыбаясь каждый своему, ехали в машине два человека. Они ехали в одной машине, но совсем в разные стороны. Вроде бы по одной дороге, но на самом деле их было две. Две дороги. Темное шоссе бежало им навстречу, а фары освещали только ближнее пространство. Серые клочья облаков на несколько секунд приоткрыли идеально круглую луну.

«Ну конечно, полнолуние, а как же…» – спокойно подумал Александр Юрьевич.

Машина неслась к Москве. Шел 2033 год от Рождества Христова…

2001–2006 гг.

Content

Владимир Качан
Юность Бабы-Яги

Часть первая Юность Бабы-яГи

Глава 1, в которой мы знакомимся с героиней

Глава 2, в которой происходит изучение местности и разведка подступов к объекту

Глава 3, в которой впервые появляется поэт Александр Велихов, он же Шурец

Глава 4 Встреча у «звездного» лайнера

Глава 5, в которой автор пытается описать эротическую сцену, преодолевая свойственную ему застенчивость

Глава 6 Временная победа поэзии над плотью

Глава 7 На теплоходе

Глава 8 С группой «Сладкий сон» и Гарри Абаевым

Глава 9, в которой вечеринка на теплоходе продолжается

Глава 10 Покидая теплоход, но перед этим…

Глава 11 О Герасиме Петровиче и его тайных пристрастиях

Глава 12 Колдовской клан и магическое братство

Глава 13 Кое-что о колдунье-маме

Глава 14 Соблазнение Герасима или «плановое изнасилование»

Глава 15, в которой бедный Герасим становится уже ненужным

Глава 16, в которой вновь появляется Гамлет

Глава 17 Побег из дома

Глава 18 Мелкий гангстер Дима-Таксист

Глава 19, в которой намерение уехать превращается в необходимость

Часть вторая Приключения поэта

Глава 1 Неглавные женщины поэта Саши

Глава 2, в которой Саша ищет средства к существованию и уезжает из Москвы

Глава 3, в которой наш герой встречается с девушкой Викторией и попадает в историю

Глава 4 Конкурс, и снова бандиты

Глава 5 Больница, бегство и загородный дом ижевской красавицы

Глава 6, в которой мы в последний раз встретимся с ижевскими спортсменами

Глава 7, в которой мы с Викторией проводим Сашу домой

Глава 8 Фатальная встреча

Часть третья Две дороги

Виолетта

Саша

Виолетта

Саша

Виолетта

Саша

Виолетта

Саша

Виолетта с подругой

Саша

Виолетта с подругой

Саша

Виолетта

Саша

Виолетта

Саша

Виолетта

Саша Велихов

Виолетта

Саша

Виолетта

Саша

Виолетта

Саша

Дневник Саши Велихова

Продолжение дневника Саши Велихова с некоторыми, теперь уже авторскими, комментариями

Виолетта

Саша, а затем Виолетта

Эпилог