Куприянов Вячеслав Глебович

Орден полярной звезды

Гениального основателя Вселенской Империи, кроме особо допущенных, никто не знал в лицо. Можно только догадываться, что это лицо время от времени покрывалось щетиной, поскольку тюремный цирюльник брил только раз в неделю. Такая щетина стала модной и на свободе, наряду с татуировкой, ибо на свободе только и мечтают об изысканных причудах вкуса, доступных по-настоящему только в тюрьме.

Несколько слов об особо допущенных. В их среде смена поколений проходила как-то неожиданно, чтобы особо допущенные не успели слишком сблизиться с поколением заключенных пожизненно. Считалось, что особо допущенному повезло, если он своевременно переходил в разряд пожизненно заключенных, это было добрым знаком продления жизни.

Особисты были той особой выделки, благодаря которой ведомый ими объект (или субъект?), поглощенный своей творческой деятельностью, не замечал, как один особист сменялся другим. Для ведомого они, таким образом, всегда оставались в одном возрасте, приближающемся к среднему, никогда его не достигая. Одеты они были в одинаковые мундиры цвета тюремных стен, курили один и тот же недорогой табак и в любую погоду носили сапоги. Основателю иногда смутно казалось, что как только сапоги начинали стаптываться, следовало ожидать, что обладатель новых сапог проявит вспышку интереса к его проекту, как будто ему надо освежить свою стоптанную от хождения по разным камерам память. Но что тут удивляться, его проект был столь необычен, что его было непросто изложить даже другим гениям на прогулке, тем более, что это строго воспрещалось. Не рекомендовалось пытать и другого гения о сути его гениального проекта, дабы не отклоняться от своего собственного.

Особисты вели документы и составляли отчеты, но они уничтожались так же тщательно, как и велись, чтобы вводить в заблуждение всякого рода врагов, способных выкрасть эти ценные документы. Поэтому все, что можно сообщить о легендарном Основателе, основано на устном предании, неизвестно как проникшем за пределы того сурового времени, о котором принято говорить, что оно не должно повториться.

Основатель ценил свободу превыше всего, еще в детстве он освобождал пауков из паутины, поскольку их оцепенелый вид вызывал сочувствие, а мухи и осы бились, попав в тенета, что вселяло в наблюдателя надежду на их собственноручное освобождение. Он помогал муравьям выбраться за пределы муравейника, ибо ему казалось, что они в плену у собственной суеты. Ему не нравилась зависимость собственной ходьбы от зрения, поэтому он упражнялся в движении вперед с закрытыми глазами, отчего на его лице с раннего детства остались заметные шрамы. Его не устраивала зависимость головы от ног, оттого и замучила его мечта о полете, но без крыльев, прикованных к собственному туловищу или к фюзеляжу самолета, раздражала его и необходимость опоры на спертый воздух, ибо воздух не беспределен.

Будучи математиком, он уважал знак равенства, равенство углов и сторон приводило его в восторг, но больше всего его восхищала теорема, согласно которой хрен редьки не слаще, ее доказательству он посвятил немало времени, придя наконец к выводу, что за пределами овощных истин разрастаются дикие поля и леса иерархий, где всякое сравнение хромает, в результате он и сам хромал, сорвавшись однажды с дерева при попытке вычислить зависимость скорости его роста от веса взобравшегося на него разумного существа.

Что касается братства, то он старался всю свою сознательную жизнь отделить его от панибратства, дабы оно не переходило в хамство, но и близнецов он презирал за вопиющее разукрупнение безликости. Но больше всего он страдал от ощущения братства с обратным знаком, под которым подразумевалось нынешнее состояние человечества: небратство. Чем более разрастался и скучивался совокупный организм человечества, тем более он впадал в это небратское состояние, состояние немужественности и неженственности. Основатель породил идею: рассеять вздорное человечество в кромешном пространстве, расселить его по хуторам Вселенной, тогда и пробудится желанная родственная тоска по ставшим далекими братьям и сестрам по разуму, по братьям по оружию, растерявшим своих закадычных врагов, по братьям-собратьям по перу, утратившим даже надежду на читателей, поклонников и поклонниц.

Человечество будет расширяться вместе с космосом, краснея за все возрастающее отчуждение, но когда-нибудь рассеивание достигнет физического предела, и уже не будет знать предела платоническая любовь человечества к себе самому, тогда космос блаженно съежится до состояния идеального братства!

Забота об этой в принципе русской идее требовала бездны времени и личной неограниченной свободы. Основатель прежде всего поспешил распутать свои семейные узы, это ему удалось, всеобщее непонимание было в этом надежной опорой. Семья мешала ему думать, а когда он получил невероятную возможность безнаказанно размышлять, он скоро забыл про свою семью — жену и, кажется, сына. Да, сын, если верить преданию, у него где-то был, но ему счастливый отец предоставил столько свободы, что сын ничего не знал и даже не хотел знать об отце.

Парадоксальным образом это не увязывалось с его мечтой о воссоздании детьми вечно исчезающего мира отцов, более того, физического возвращения ушедших отцов в утраченный ими мир детей. Возможно, путь лежит через жертву: отец жертвует сыном, чтобы сын своим путем нашел отца! Каков же тогда путь сына?

Но отец пока думал о своем, более близком: как освободиться от уз непреклонного земного тяготения? Думая об этом, Основатель еще не знал, что на это уйдет вся его свобода.

Звездное небо не давало ему покоя с раннего детства, ему страстно хотелось его приблизить к себе, для этого он залезал на деревья, а так как звезды виднелись только ночью, то он прокрадывался по ночам в сады, отчего принимали его за вора, хватали и начинали пытать, что же он хотел украсть, ведь цветы уже отцвели, а плоды еще не поспели. Тогда он оправдывался, указывая на звезды, и его отпускали, одни — полагая, что он очередной безобидный сумасшедший, другие же — чтобы не ввязываться в политику и вяло возделывать свой сад, ибо разговор о звездах, опасались они, мог затянуть именно в политику.

Бывал он и на крышах домов, где его подозревали уже в краже белья, которое сушилось на чердаке, но, найдя все в сохранности под его звездные вопли, его оставляли в покое, сочтя оторванным от жизни лунатиком.

В результате повышенного интереса к небу и неосмотрительного отношения к земле в более сознательный возраст он вошел прихрамывая, так как падать ухитрялся не только с деревьев, но и с крыш. Поэтому он уже не карабкался куда-то, а подолгу засиживался в библиотеках, где осиливал книги, которые мало кто до него дочитывал до конца, а то и до середины. Он читал, считал, перечитывал и пересчитывал, рисовал и чертил, некоторые его чертежи и сегодня можно увидеть в музеях рядом с копиями наскальных рисунков первобытного человека.

Он вычислял, насколько должно быть вытянуто шарообразное тело, чтобы в полете полностью совпадать со своим собственным следом. Какова должна быть скорость космического объекта, чтобы при движении внутри Млечного Пути увлечь за собою все видимые звезды. Какой толщины должен быть слой космической пыли, чтобы звезды стали чихать, и как это отразится на уровне интеллигентности земных муравьев. Позже он делал вычисления по заданию руководства, например: каким должен быть максимальный объем тюремной камеры, чтобы она прогревалась теплом тела оголенного узника, или каково должно быть соотношение площадей тюрьмы и околотюремного пространства, чтобы выход за пределы тюрьмы расценивался как ущемление свободы.

Его угнетал тот факт, что звездное небо представляло из себя прежде всего зверинец, и он добивался решения загадки, что это: конфигурация человеческого сообщества еще недотягивает до уровня небесного распределения светящихся масс, или светящиеся массы еще не сложились в осмысленную конфигурацию, способную действительно просветить человека. Надо ли настраивать земную жизнь на правильно понятую звездную, небесную, или так починить небо, чтобы под ним жизнь стала вольготней и ярче.

Один из его последователей — генерал Покровский начертал проект, как лучше всего Земле свихнуться с привычной орбиты: в центре Антарктиды пробурить скважину, которая станет соплом реактивного двигателя. Надо только выбрать соответствующее светило, к которому надлежит лететь за недостающим светом и пространством.

Земной шар с реактивным выхлопом в точке Южного полюса можно обнаружить на полях одной из рукописей Основателя, хранящейся в тюремных архивах.

Почему именно в тюремных?

Известно, что Основатель в своем стремлении достичь кромешной свободы считал Землю отнюдь не колыбелью, но тюрьмой человечества. Поэтому он не удивился, когда однажды прямо из библиотечного зала был доставлен в тюремную камеру. Знаменитая «Матросская тишина» и Лефортовская тюрьма до сих пор оспаривают право установить мемориальную доску в честь Основателя на своих стенах. Кто победил в этом споре, сказать трудно, ибо доска установлена во внутреннем дворе и видна только нынешним, к тому же не вполне грамотным заключенным. Возможно, что подобные доски установлены и в других тюрьмах, чтобы поднять дух обитателей.

В тюрьме Основатель пробыл какое-то время без работы, потом в его одиночную камеру доставили все его записи и чертежи, а, как он позже убедился, к ним добавились еще и рукописные труды на заданную тему неизвестных ему энтузиастов. Однажды появился человек, которого он сперва принял за надзирателя, ибо тот принес две кружки кофе из цикория, себе и ему.

— Цикорий цветет синим цветом, а вот кофе из него — черный, — вместо приветствия сказал он.

— Ночное небо тоже черное, но днем, когда оно цветет, оно синее, — объяснил Основатель.

— Вот как? А ведь мы с вами видим в основном черное небо, даже днем; мне кажется, лучше уж сразу любоваться плодами, а не цветочками, ~ ответствовал надзиратель, и тут же сменил тему:

— Такое же небо видел перед смертью народоволец Кибальчич. Что вы думаете о Кибальчиче?

— О Кибальчиче? Он перед казнью успел начертить космическое устройство, это было первой догадкой применить ракету для превозмогания земной тяги…

— Ага, значит, покушение на земную тягу? Тянем-потянем… А вы знаете, за что был повешен Николай Иванович? — надзиратель достал трубку и начал ее любовно раскуривать.

— За что? М-да. Повешен… Как нехорошо — оставлять человека между небом и землей, когда он уже сам собой не распоряжается. Я в принципе против смертной казни в любом виде. Рано или поздно все будут воскрешены силой моей науки. И Кибальчич, и царь-освободитель Александр II, погибший от неуправляемого взрывного устройства…

— Так уж и неуправляемого! Все управляемо. И объяснимо. Так вы понимаете теперь, за что вас несколько ограничили в свободе? Попытайтесь порассуждать! Кибальчич покушался на жизнь царя, как вы тут неосторожно заметили, освободителя, а потом, в неволе стал чертить космические устройства. А вы еще на свободе чертили устройства! На кого вы собираетесь покушаться?

— Как? — Основатель не ожидал подобного поворота мысли. Подобный поворот он бы вообще не отнес к правильной мыслительной операции. Но по запаху едкого трубочного дыма он скорее ощутил, чем понял, что в такой атмосфере нельзя обсуждать сам ход мысли, а надо откликаться на ее предметное содержание. — Я вообще против любого покушения на любую жизнь, я перед жизнью благоговею, хотя давно ее не наблюдаю. Я же говорил, рано или поздно все будут воскрешены, тогда я опять буду наблюдать жизнь.

— Так что, и царя вы нам опять воскресите? — недобро усмехнулся надзиратель.

— Раз все, то и царь, — испуганно, но упрямо заявил ученый.

— Ну вот, получается, что мы и так и этак правы, задерживая вас здесь на неопределенный срок с вашими неопределенными замыслами. Ну, воскресите нам царя, это, конечно плохо, но его тут же взорвет воскрешенный вами Кибальчич, что уже совсем неплохо, однако зачем повторяться?

— Не взорвет, — хотел было озвучить мысль Основатель, но тут же спохватился и промолчал, подумав, что ему дают неопределенный срок, то есть пока не казнят смертью.

— Казнить смертью мы вас пока не будем, — подтвердил его думу свирепый собеседник, — мы же вас не сможем, к сожалению, воскресить, если нам в будущем понадобится действительно кого-нибудь, по нашему усмотрению, воскрешать.

Так что вам и карты в руки. Работайте. Ваше свободомыслие в вашем полном распоряжении!

За дверью раздались вопли, кого-то проволокли мимо по коридору, надзиратель отвлекся от мрачных мыслей о свободе и счел нужным разъяснить происходящее:

— Это, между прочим, истошный голос нашего осведомителя. Это он сообщил нам о вашем увлечении летающими предметами и указал на историческую связь этого увлечения с терроризмом. Вы удивляетесь? Он сидел рядом с вами в библиотеке и делал вид, будто читает литературу о переселении душ, на самом же деле он больше интересовался перевозкой мебели, но это неважно. Вы удивляетесь, почему он здесь? Но мы же не можем до бесконечности пользоваться его наблюдательностью, которая чем тоньше, тем грубее результат: мы же не можем заполнять тюрьму грузчиками-леваками, хотя левый уклон мы и не одобряем. С другой же стороны, нам и в тюрьме нужны преданные наблюдательные люди. Вы наш двор уже видели? Не видели?

Он подставил табурет к окну и подчеркнуто услужливо под локоток подтолкнул заключенного подняться и выглянуть в окно. Во дворе по кругу двигались люди в полосатых робах.

— Это вам что-нибудь напоминает? — Основатель еще постоял на носках, припоминая, откуда ему знакома эта картина, наконец предположил:

— Как у Ван Гога!

— Именно, как у Ван Гога! — обрадовался надзиратель, выбивая трубку о каблук своего сапога: — Мы в свое время обратились к правительству Франции с просьбой выдать нам этого Ван Гога. Он как-то изобразил довольно старые ботинки и стал от этого знаменит. Мы подумали, было бы справедливо для истории, если бы он запечатлел достойно мои новые сапоги. Однако правительство Франции ответило нам отказом, дескать, не располагают информацией о местонахождении некоего Ван Гога! Какие малокультурные люди! А у нас даже тюремный двор — произведение искусства!

Он помог собеседнику спуститься с табурета, и только тут заметил, что тот хромает.

— Жаль, что вы хромаете, а то бы мы вас хоть сейчас вывели на прогулку. Там бы вы и с Ван Гогом познакомились, он же все равно к нам попал, это естественно, ведь художники недаром любят изображать собственное лицо в безликой толпе. Но у нас и сама толпа не безликая, хотя, если понадобится, все будут хромать, как и вы, в этом не слабость, а соборная нравственность замкнутого коллектива. Еще замечу, маршируют-то одинаково, а хромает каждый по-своему. Мы иногда запускаем коллективную хромоту, чтобы при ее помощи замерить параметры подземных атомных испытаний, которые проводит наш противник неизвестно где. Вы знаете, что такое атом?

— Как же не знать, — возмутился ученый, — я же построил непротиворечивую теорию восстановления бывшего тела уже истлевшего человека по тоскующим атомам…

— Тоскующий атом — это не наш атом, — перебил его надзиратель, — хотя мы найдем возможность и его развеселить. Наш атом — это неисчерпаемое оружие, которое хорошо еще и тем, что совсем не ржавеет. Создатель этого оружия работает как раз в камере напротив. Это даже не камера, а свинцовый саркофаг, это на тот случай, если наш атомщик просчитается, и взрыв произойдет прямо в камере. Тюрьма при этом даже не пострадает. Считаю нужным вам сообщить, что и над вами потолок свинцовый, так что, если вам вдруг заблагорассудится при помощи вами начертанной ракеты выйти за положенные вам пределы, в лучшем случае вы попадете в саркофаг над вашей камерой.

— Но я и не собираюсь лететь в космос из моей камеры! Я вообще не уверен, доживу ли я сам до осуществления моих проектов.

— Доживете! У нас здесь хорошие специалисты по целесообразному продлению творческой жизни. Или доживет отдельная от вас мыслящая часть. Что же до полета в космос, то в космос вы, быть может, и не собираетесь, кто знает, что там, а вот в другую страну перелететь, почему бы нет? Вы же знаете географию! А что есть ваше изобретение как не подготовка массового перелета целого народа из отдельно взятой страны да в теплое местечко! Гуси-лебеди, тю-тю! Что вы так укоризненно на меня смотрите? Вы еще сами не ведаете, что вам может прийти в голову, как только ваша модель заработает. Вам же все хочется испытать, а нам все предупредить нужно. Думаете, нам с атомщиком легко? Ну, создаст он нам оружие массового поражения, чтобы мир во всем мире укрепить окончательно. Но он же после этого может ввязаться в борьбу за права человека! Это что же, чтобы каждый, кому не лень, мог на эту бомбу права иметь? Одно дело — дураков бомбой окоротить, а как дураки тебе под нос эту же самую бомбу? Чудовищно!

Основатель глянул в свой свинцовый потолок и почувствовал, как это чудовищно, но еще сильнее заныла в нем тоска по своим выкладкам и чертежам, чтобы никто ему не мешал обозначать корявыми значками свои воздушные грезы. Надзиратель, кажется, уловил сквозь дым своей трубки эту воздушную тоску, поднялся из-за стола и с воодушевлением произнес:

— Ну так с Богом! Нас всех ждут дела. А как, кстати, по поводу Бога? Поможет ли ваша ракета окончательно разоблачить его очевидное отсутствие?

— С Богом? — растерялся вычислитель. — Лаплас не нуждался в этой гипотезе, где там у меня копошатся уравнения Лапласа… Есть, правда, мнимые величины, корни из пустоты… С другой стороны, есть бесконечно малые величины, значит, возможны бесконечно далекие, или бесконечно высокие, это уж точно за пределами нашей тюрьмы…

— Смотрите у меня. Я полагаю, вам самому придется осуществлять ваш безумный проект, так что, если наткнетесь на Бога, можете не возвращаться! А цикорий пейте, он смягчает нрав и продляет жизнь, — надзиратель забрал свою пустую кружку, вышел и замкнул за собой тяжелую железную дверь.

Шло время, он думал, чертил, ставил опыты, воспитывал учеников. Читал популярные лекции: для политических — космополитизм космоса, для уголовников — космос в законе, для надзирателей — как охранять границы вселенной.

Его старательно контролировали особисты. Если кто-то из уголовников не мог пересказать лекцию, то Основатель был обязан прочитать ее в более кратком и более доступном виде. Иначе с политическими, в связи с расширением вселенной они требовали того же количества слов, но в более затяжной период, они же настаивали на том, чтобы на этот период были сокращены сроки их заключения. Особисты поддерживали это требование, ибо таким образом политические ускоренно переходили в разряд уголовников, а это благотворно влияло на мировое общественное мнение.

Надзиратели забрасывали вопросами, когда наконец можно будет выйти на границы вселенной, установить там контрольно-пропускные пункты и натянуть колючую проволоку через небесные сферы. Много спорили о наличии братьев по разуму: или их вообще нет, или в тюрьмах на других планетах такая хорошая охрана, что побег на нашу Землю практически невозможен.

Особисты опасались массового побега с лекций при помощи чертежей и схем, их пугала даже возможность свернуть чертеж в трубку, а это уже оружие. Однако ничего предосудительного не происходило, и Основателя уже начали подозревать, что все его расчеты ничего не стоят, что у него так ничто и никогда не полетит и не взорвется. Тогда он сам предложил устроить в тюремном дворе фейерверк и очень воодушевился, когда это ему разрешили. Он стал готовить потешный космический флот к запуску. Заключенные прильнули к окнам камер, а для персонала была организована трансляция с места события, но на место события они старались не выходить, мало ли что.

Основоположник, подобно магу и волшебнику, был весь вечер на арене — на тюремном дворе, он поджигал петарды и жирандоли, метался от одной вспышки к другой, в грохоте взлетающих разноцветных огней тонул звон его цепи, — конечно, из опасения, чтобы он и сам не взмыл в небо, свободу его передвижения ограничили цепью, длину которой он рассчитал сам, чтобы ее хватило на всю площадь тюремного двора. Тут уж он и сам был виноват, незадолго до этого он прочитал лекцию о движении тела с переменной массой, изображая этот процесс как последовательное сбрасывание цепей.

Праздник был признан удачным, на полыхание волшебных снарядов мгновенно откликнулась пожарная служба, дюжина машин окружила тюрьму, но внутрь их не пустили, и пожарники, задрав головы, любовались полыхающими разрядами, пытаясь достать до них водяной струей. По городу разнеслись зловещие слухи, будто изобретен новый вид смертной казни — катапультируемый электрический стул, что весьма ускоряет процедуру: приговоренного катапультируют, он еще исторгает из себя электрические разряды, а на его место сажают тут же следующего осужденного, все это настолько современно и удобно, что на стул сажают уже и тех, кого еще не успели приговорить. Поговаривали, что стул подарен нам американцами, но были и сторонники отечественного производства, убеждавшие в том, что стул создан у нас, но по-американским чертежам, выкраденным нашей разведкой.

Слухи эти, скорее всего, понравились главному надзирателю, который в хорошем расположении духа посетил ученого.

— Как долго мы с вами не виделись? Лет 11, а то и все 12, целый солнечный цикл! Слышал про ваш салют в нашу честь, похвально! Со мной даже советовались, не привлечь ли к этой огневой подготовке нашего атомиста, но что-то ему в саркофаг не смогли достучаться. Я всегда считал ученых чудаками, одни спешат пустить цветную пыль в глаза, другие прячутся и скрывают от народа свои достижения!

— Чудаки, чудаки, а как иначе, кому еще в голову придет то, что приходит им в голову вот они и держат все подольше у себя в голове, а то ведь что можно в ответ услышать, — мысль изреченная есть ложь, а дело, выставленное напоказ, тем более, — заступился за своего коллегу Основатель, а сам вспомнил слова атомщика, сказанные недавно на прогулке: «Эх, взорвал бы всю эту тюрьму, да боюсь, разнесет и все остальное!» — «А это уже возможно технически?» — спросил его тогда же Основатель шепотом, оглядываясь на остальных прогуливающихся, среди которых где-то ковылял акустик, работающий в области усиления слуха вплоть до улавливания писка мысли. «Технически возможно, атомов полно вокруг, но громоздко, — прошипел в ответ атомщик, — с атомным зарядом все ясно, но пока взрыватель получается в десять раз больше. Вот и мы тут ходим по кругу, как атомы ло орбите… Если бы нам соответствующее ядро, да скорость побольше… Есть еще одна мысль, как бы она на свежем воздухе не пропала… Мне кажется, что атом, как и каторжник в своей робе, полосат, а следовательно, — несвободен… А если наоборот, если каторжник из состояния частицы воспользуется своей полосатой одеждой и перейдет в волновое состояние… Надо все это додумать в саркофаге…»

Основатель представил себе, что будет, когда эти идеи выйдут за пределы саркофага, за пределы тюрьмы и овладеют массами, но голос надзирателя вернул его к мрачной действительности:

— А я все хотел вам показать еще один наш саркофаг. Пройдемте-ка по нашей тюрьме! — Он звякнул ключами.

Как он это произнес: по нашей тюрьме — любовно, как будто по родной стране, — мелькнуло в голове ученого и тут же утонуло во тьме его старых мыслей.

Они вошли в полутемную прохладную камеру, похожую на рентгеновский кабинет, где немудрено столкнуться с собственным скелетом. У освещенной фиолетовым светом стены стоял стеклянный гроб, в котором лежал в глубоко задумчивой позе лысый человек с редкими усами, одна рука на груди была сжата в кулак, как будто в нем была зажата последняя копейка. Нижняя половина тела терялась в темноте, отчего казалось, что это великан с бесконечными ногами.

— Кто это? — содрогнулся ученый.

— Это, если можно так сказать, наш заключенный номер один. Его заслуга в том, что ради него и была создана вся тюрьма. Это, несомненно, выдающееся достижение. Но не главное. Обратите внимание, как он хорошо выглядит!

— Он мертв? — в ужасе взирая на мумию, спросил ученый.

— В том-то и дело, что жив.

Заметив, что ученому, больше имевшему дело с сухими схемами, а не с живой жизнью, стало явно не по себе, надзиратель поспешил вывести его отсюда под предлогом, что здесь нельзя курить.

Уже в своей камере Основатель, как в полусне, различал смешанные с табачным дымом слова, дым давал им невечную синюю ускользающую плоть.

— Это у вас очень хорошая идея — дать народу надежду на вечность посредством далекого космоса. Вы же предсказывали нашему народу, что он заработает себе бессмертие, а затем начнет воскрешать и другие народы, уже сошедшие с исторической арены. А чтобы не началась война за передел мира между воскресшими народами, им с вашей легкой руки будет предоставлено дополнительное космическое пространство со всеми удобствами. За тридевять земель! Правы были предки, когда рассказывали сказки. Отдельный космос для гуннов, свой космос для сарматов и скифов, главное, чтобы они и там не сталкивались, а в крайнем случае — торговали. Вот мы вам сейчас не просто так еще один саркофаг показали. Нам надо, чтобы вы и ему достойное место подыскали. Созвездие Льва, или там Кентавра, вам виднее. Но вы уж не тяните долго, вы не думайте, мол, уж он-то и так доживет-дотянет. Мы, конечно, можем гордиться нашими успехами в области бальзамирования. Кстати, вы заметили?

Надзиратель так пыхнул трубкой в его сторону, что он закашлялся от чужого едкого дыма, но сквозь кольца его наконец увидел, на что ему указывают.

— Заметили? Сапоги! Видите, как блестят! Ночное небо, Млечный Путь! Это наши бальзамировщики создали такую уникальную ваксу для моих сапог; теперь даже если подметки сносятся, голенища все равно сиять будут! Ну, заговорился я с вами. Пора.

И он ушел, оставив ученого размышлять о блеске и бессмертии вселенной.

Шли годы, чертежи становились приборами, приборы уносили на так называемые полевые испытания и не всегда возвращали. Росли ученики, самые способные из них сами заводили учеников, менее способные сами собой отсеивались, возможно, даже выходили на свободу.

Неоднократно ему доверительно сообщали о поимке шпионов, засланных в тюрьму только для того, чтобы выкрасть его секреты. Ведь видимый космос пока еще не принадлежал никому, что противоречило священному принципу частной собственности. Бумага для всех его работ выдавалась с грифом «совершенно секретно» и заранее была пронумерована, но даже названия просачивались за положенные пределы, эти названия уже настораживали и пугали: «Завоевание источников света без помощи тягловых животных»; «Овладение безвоздушным пространством негеометрическими методами; «Вытеснение вакуума из мест довольно отдаленных» и т. д.

Не так просто было шпионам просочится в тюрьму, чтобы вплотную приблизиться к его секретам. Некоторые ради этого становились на зыбкий путь уголовников, принимались грабить по ночам несчастных прохожих, что им вполне удавалось, но добыча была обычно невелика, а надежда на то, что их при этом схватят, не оправдывалась. Контрразведка разгадала этот ход противника и тут же была расформирована, а правоохранительным органам было дано негласное указание не трогать ночных лиходеев, несмотря на ропот несведущего населения.

Тогда шпионы попробовали проникнуть в это легендарное место лишения свободы путем политической борьбы. На каждом шагу можно было увидеть броские вывески: «Тайное общество по опровержению русской идеи»; «Тайный союз потусторонних сил»; «Секретная служба содействия подрывным силам» и т. д. Но узниками совести им не удалось даже назваться, ибо политический плюрализм и всяческая толерантность были возведены на уровень государственных уложений. К тому при высоком уровне экономики в стране не столь важна роль государства, а значит, и политический переворот, кем бы он не замышлялся, особой опасности не представляет.

Ку-клукс-клан, еврофашисты, поборники введения на Руси норманно-алеутского правления и проч. были зарегистрированы в качестве действующих партий и движений, их представители получили свои места в думе, некоторым лазутчикам пришлось даже обратиться к изучению славяно-греко-латинского языка, чтобы выдвинуться в спикеры или вице-спикеры.

Оставалась еще одна возможность — это заполучить должность надзирателя. Однако эта лазейка давно была наглухо закрыта, так как эта должность традиционна была наследственной; если сам надзиратель не оставлял наследника по мужской линии, то им становился потомственный заключенный из числа тех, чей проект безнадежно провалился, и надо было следить за тем, как бы кому-нибудь не пришло в голову его осуществить. Так, в надзиратели в свое время перешел автор проекта осушения мирового океана. По этому проекту дно мирового океана будет заселяться беженцами из районов, где осуществляются грандиозные проекты, не связанные с океаном, а только с сушей. Мировой океан при этом будет собран в огромный пузырь, который, как гигантский одуванчик, будет колыхаться над землей. По его прозрачному стеблю вода будет рачительно распределяться для нужд остатков населения, а по более тонким сосудам будут транспортироваться рыбные запасы, крабы, осьминоги и другая съедобная морская нечисть. По встречному путепроводу за небольшую плату будут пропускаться внутрь пузыря любители подводного плавания. Проект окупится и за счет сокровищ, затонувших еще во времена пиратов, а также благодаря собранным со дна морей вполне пригодным ядерным реакторам с подводных лодок.

Проект провалился из-за мощного сопротивления туристических фирм, чьи клиенты привыкли отдыхать на берегах еще не осушенных морей. Их поддержала комиссия независимых ученых, которая пришла к выводу, что подобный пузырь будет постоянно лопаться и заливать соленой водой не готовые к этому участки суши. А в период стабилизации этого мочевого пузыря планеты он будет являть собою увеличительную линзу, пройдя сквозь которую солнечный свет сфокусируется на земной оболочке и просто прожжет ее в самом неподходящем месте, тогда из недр грянет огненная лава и снесет с лица земли все шероховатости, к которым следует отнести все следы цивилизации.

Узнав о провале проекта, исследователь так обозлился, что мог после этого служить только надзирателем, ибо для этой должности требовалась именно отменная злость.

Являющийся нашему герою надзиратель, видимо, достаточно срывал злость на других заключенных, с ним же как бы отдыхал душою, что, как мы видим, происходило не так уж часто. Прочие особисты, не важно, в старых или новых сапогах, входили к нему в камеру подчеркнуто уважительно, во всяком случае ногами на него не топали.

Однажды передали ему в камеру трубку с антенной, сказав, что это новейший радиотелефон, разработанный здешним специалистом по звукослуху. Ему показали, как несложно прибором пользоваться. Он нажал указанную кнопку и услышал знакомый голос, прерываемый задумчивым выдыханием дыма.

— Сколько времени мы не виделись с вами? Еще один солнечный цикл? А ведь за это время мы выиграли две войны, третью предотвратили, а четвертую развязали там, где, как говорится, нас и в помине нет! И это не без помощи ваших приспособлений и приборов. Вы меня хорошо слышите?

— Хорошо, сейчас особенно хорошо, я же всегда был туговат на ухо, а сейчас слышу, хотя и не вижу! Я ведь давно хотел поговорить с вами, — признался ученый.

— Поговорить? Это хорошо! А о чем? — раздался заинтересованный голос в трубке.

— О жизни, о смерти, — начал издалека Основатель.

— Э, любезнейший, на эту тему у нас с вами жизни не хватит. Тут у нас наш поэт об этом со мной поговорить рвется. Его, правда, зарубежные поездки от этого отвлекают. Там у них и жизнь не наша… Расскажите лучше, как ваши успехи?

— На бумаге уже все сходится. Я еще хотел бы вас поблагодарить за вычислительную машинку, мне ее от вашего имени предоставили, очень все дело ускоряет. Спасибо!

— Ускоряет? Я рад, что ускоряет. Но благодарить не меня надо, а опять-таки ваших соседей. У них там на воле машинки эти были с трактор величиной. А у нас тут места не так уж много, вот они их быстренько довели до камерных размеров. А как ваши ракеты, все еще на жидком топливе? Не пора ли на твердое перейти?

— Перейдем, скоро перейдем, как только вся жидкость подсохнет, так на твердое и перейдем. Нам тут и атомщик со своей стороны помогает.

— Я так и надеялся, что атомщик непременно поможет, атом, он ведь очень тверд, хотя и неисчерпаем. Значит, если корабль твердый, а топливо жидкое, то скорость ниже, чем при твердом топливе?

— Несколько ниже, — согласился Основатель.

— А вы не задумывались над тем, какие будут достигнуты скорости, если топливо твердое, а корабль будет жидкий?

Этот вопрос весьма озадачил Основателя. Будь он даже приговорен к неминуемой смертной казни, ему бы такая мысль и во сне не пришла.

— Корабль жидкий? Это интересно… К этому наука еще не подошла, возможно, еще не дозрела… Как вы это полагаете?

Надзиратель не помедлил с разъяснениями.

— Как? А как считать человека, он твердый, или он жидкий? Мой опыт говорит, что человек — это звучит жидко! Так что если основная масса корабля — это люди, то и весь корабль, я полагаю, довольно жидкий!

Возражать надзирателю даже по телефону не было принято, но надо было как-то осознать, куда он клонит.

— Я думаю, что люди не всегда жидкие. Они могут сплотиться в массу. А когда более совершенные люди по моему проекту преобразится в растения космоса, то они станут значительно тверже.

— Тверже? — оживился голос в трубке. — Это хорошо. Но пока еще очень много отдельных жидких людей, которые никак не хотят слиться с массами. Я бы давно всех жидких отправил с вашей помощью за пределы нашего с вами космоса, чтобы только твердые остались. Нам твердым лететь некуда, да и некогда.

В трубке раздавалось мерное посапывание. Основатель самим слухом прочувствовал плотность выкуренного дыма.

— До полета еще далеко, — заполнил паузу ученый и от собственного воображения закашлялся.

— Как далеко? — возмутилась трубка, — это что, саботаж? Мы же условились, вы первый и полетите! Вы что-то не спешите испытать чувство законной гордости. А на вас уже и скафандр спроворили, наши специалисты по саркофагам постарались, все подогнано, все по мерке, даже одна нога короче другой…

Надзиратель не на шутку рассердился, он уже откровенно издевался. Ученый даже пожалел, что еще не научился отключать радиотелефон. Да и руки как-то плохо слушались, могли не ту кнопку нажать. Не та твердость в руках — мелькнуло у него в голове, но ответить он поспешил по сути дела:

— Не могу я лететь. Рад бы, но не получится. Нельзя мне за пределы вселенной, я же несимметричный, так что мне, скорее всего, пути не будет. То есть путь мне возможен только незамкнутый.

— То есть как несимметричный? И что это значит — незамкнутый?

— Вы же знаете, что я хромой, это даже скафандром не исправишь. Только саркофагом! (Он сам удивился своей смелости.) Подобная несимметричность искажает искомую траекторию, как бы ни старался ее выровнять хромой пилот. Так что путь получается незамкнутый, то есть исключающий возможность возвращения в исходную точку.

— Вот как? Что-то вы загибаете! Абсолютной симметрии в природе нет. Я вот тоже несимметричный. Рука вот — хромает. Как такой рукой руководить? А я руковожу! И народ от этого не шатает! Но если вы настаиваете на своем, то полетит ваш сын. Мы уже давно его наблюдаем и пестуем. Способный парень. И симметричный!

— Мой сын? — ученый настолько ушел в работу, что о жизни за пределами тюрьмы и думать забыл. Да и в пределах тюрьмы что он видел? Он вдруг представил себе с тоской, как разрослась масса младенца, которого он видел только в колыбели, однажды и второпях. Как он питается там на воле? Хорошо, если бы в тюрьме, здесь еду подают регулярно. И как жаль, что он еще не сделал необходимых шагов в сторону преобразования несовершенного человеческого организма в идеальное растение космоса, которому, кроме воды и света, ничего не понадобится.

В трубке раздался треск, и разговор на этом оборвался. Затем без стука вошли в камеру два особиста и внесли очередное изобретение, как они его назвали — видеотелефон. Они объяснили, что техника уже позволяет внести в его камеру так называемый телевизор, но зрелище событий, которые тот передает беспрестанно, способно только угнетать тонкие чувства и парализовывать всякую самостоятельную мысль. А по видеотелефону он может общаться выборочно, когда ему предоставят возможность выбора, а пока он будет время от времени соединен с главным надзирателем. Кофе с цикорием на время разговора будет ему передаваться, как и прежде, вручную.

Как только особисты вышли и в коридоре отзвучал стук их сапог, вспыхнул синеватый экран, и на нем обозначились рябые черты его постоянного собеседника. Надзиратель, видимо, возлежал перед монитором в своем кабинете, по скромности мало чем отличавшемся от обычной одиночной камеры. Висевшая на стене географическая карта с пучками стрелок и флажков говорила о том, что ее хозяин увлекается военной географией. Итак, хозяин лежал под картой развязанных им сражений, вытянув ноги перед монитором так. что можно было видеть огромные подошвы его сапог, а лицо терялось где-то в перспективе.

— Я что-то нехорошо с вами недавно поговорил. Мне как-то не хватало вашей живой реакции, вот я и велел ускорить внедрение видеотелефона. К тому же мне захотелось сделать вам что-то приятное и увидеть вашу реакцию. Я решил наградить вас орденом Полярной Звезды. Думаю, что посмертно.

— Как посмертно? Я еще не изложил все мои мысли! Я еще не осуществил…

— Не увлекайтесь! И не волнуйтесь. Нам вовсе не нужны все ваши мысли! — утешили его сапоги, — нам достаточно только некоторых. Да и человечеству нужно время, чтобы дорасти до некоторых из ваших мыслей. В общем, времени у вас еще достаточно. Но вот о чем я сейчас подумал. Вы, кажется, давно не видели звездное небо над головой? Сейчас вам по моему указанию сделают сюрприз.

Экран потух, и, действительно, — тут же за ним пришли и вежливо пригласили следовать куда-то вдаль по бесконечному коридору, где в окошечках камер его приветствовали странные ликующие лица. По пути особисты в полосатых пиджаках и при галстуках говорили ему увлеченно о каком-то новом мышлении.

— Что еще за новое мышление, когда старое еще не кончилось, а кое-где и вообще не начиналось, — пробурчал он на это, но они не унимались. — Как же, как же, — объясняли ему новые полосатые, ~ у нас здесь давно один мыслитель сидел — в позе роденовского мыслителя. Дело в том, что в его камере только и хватало места, чтобы так сидеть и мыслить. Вот он и высидел мысль, что объемы всех камер надо свести до сидячих размеров. Экономия пространства высвобождает массу времени! Стоит только решительно ужать пространство, как тут же резко подскакивает количество самостоятельных мыслителей. Это и есть новое мышление, или по-иностранному плюрализм. Затем небольшое количество ходячих собирают все мысли, высиженные сидячими, и дают им ход. Это приводит весь механизм в вечное движение… А сейчас мы покажем вам нечто, что у нас связывается с ходячими представлениями о свободе…

Его ввели в огромную камеру, он огляделся и ахнул: над ним сияло незабвенное звездное небо, все созвездия оставались на своих местах, что говорило о том, что историческая эпоха еще не изменилась. Накренившийся Орион, целеустремленный Лебедь, Малая Медведица все еще не больше Большой…

Он вспомнил о своих калькуляциях по управлению погодой, дабы она из нелетной становилась летной, о переориентировке вооруженных сил на решение климатических проблем, о создании оружия массового развлечения, от которого не будет индивидуальной защиты, и подумал о том, что надо как-то к лучшему изменить небо. Хотя надо ли? Приглядевшись, он различил, что эта камера напоминает колодец, и если со дна его можно обозреть вселенную, то можно и всплыть, то есть взлететь в кромешное пространство.

— А днем здесь можно проводить гонки по вертикальной стене на мотоциклах, — произнес один из особистов, описав круговое движение рукой в кожаной перчатке.

— У стены внизу вы можете обнаружить свой старый велосипед, на котором вы когда-то ездили в библиотеку, все в целости и сохранности, у нас ничего не пропадает, — добавил второй особист.

Они ушли и оставили его одного, из чего он понял, что эта камера принадлежит ему, хотя бы на эту одну ночь, хорошо бы, чтобы это не была ночь перед казнью. Он долго и жадно вглядывался в яркие чертежи созвездий, с замиранием отмечал мерцание цефеид, радовался, что его зрение не так ослабло, как слух, он еще мог различить в Большой Медведице «восседающую» восьмую звездочку. Потом он стал с нарастающей досадой замечать, что звезды на этом небе как-то недостаточно обращали внимание друг на друга. Хотя, впрочем, они казались более расположенными к Земле.

Пахло яблоками, он на ощупь нашел стол и яблоки на столе. Он не видел, но слышал, что какой-то чудак разводит здесь яблоки прямо на столах. Надкусив яблоко, он скривился от его терпкости и подумал, что при подобной высоте каменного колодца вряд ли небесный охотник Орион мог бы высунуться выше своего пояса. Или это очередной удар выше пояса со стороны главного надзирателя? Ему вспомнилось, как в детстве он бросал камни в заледеневшую гладь пруда с рассеянным лунным отражением, представляя себе полет в околосолнечное пространство: луна отражает солнце, надо, отразившись от луны, впитав ее холод, попытаться ринуться навстречу колючему солнечному ветру! Он размахнулся надкусанным кислым яблоком и отчаянно запустил его в звездное небо. Яблоко задело хвост Малой Медведицы недалеко от Полярной звезды и отразилось, отскочило вниз, в полную темноту. Вот оно что. Птолемеева картина мира с неподвижным и твердым небесным сводом, отметил он, прежде чем заставил себя догадаться, что это просто высокий потолок, искусно снаряженный тюремными электриками.

Он долго не мог заснуть под рукотворным небом. Хотя планетарий считал он милым и полезным сооружением ради объяснения детям и простофилям упрощенной вселенной, но он никак не хотел принять тюремный вариант мироздания. Вот так воспаришь, умчишься в кромешную бездну, дабы добыть людям новое знание или новую веру, вернешься с грузом открытий, а тебе возьмут да и подсунут не ту планету, не ту землю… Впрочем, он уже давно потерял представление о том, какая она, эта настоящая земля, и чего от него ожидают настоящие люди.

Во сне он занялся просвещением звезд.

Он летел в настоящем небе с мешком книг за плечами и на каждой звезде открывал библиотеку. Для каждой библиотеки он составлял свой звездный каталог, ведь с каждой звезды небо выглядит по-другому. Он видел в звездном свете, как из корешков книг вырастает мыслящее растение будущего, не такое хрупкое и ломкое, как мыслящий тростник у Паскаля и Тютчева. Он чувствовал, как оно шелестит мудрыми мыслями. Звездные величины сияют от счастья, подаренного им с далекой и незаметной Земли.

От скопления ослепительного света он устремляется во мрак вселенной, ибо мрак соткан из дыма сгоревших библиотек. Там он восстанавливает по атому, по щепотке праха сгоревшие великие книги. Наконец, он находит в целости и сохранности многократно спаленную библиотеку древней Александрии. Как долго блуждал в пустоте ее неразвернутый дым!

Он обнаружил, что дальше, под Полярной звездой, в которую упирается гибкая земная ось, находится черный омут, где оседают все утраченные на Земле сокровища духа, они восгонялись туда по черному смерчу, скрученному всем подспудным тягостным земным сумраком. И все это можно еще вернуть!

Утром его разбудила необычная суета. Было еще темно, и электрические звезды слабо горели на тюремном небе. Двери его исполинской камеры не были заперты, и он пошел по коридору в сторону нарастающего шума. Заключенные выстроились перед своими камерами, двери были распахнуты. Кто-то напевал: «Америка. Америка…», им вторили другие: «Евразия, Евразия…» Перед телевизионной камерой стоял тюремный поэт в красной косоворотке и валенках и, перекрывая всех, оглушительно читал, размахивая свободными руками, не то про Великую китайскую, не то про Берлинскую стену, которая настолько гнила, что надо в нее обязательно ткнуть.

Особисты были в подчеркнуто белых, уже без полос, костюмах, отчего казались привидениями в полумраке коридора. Они были уже без сапог Наконец, он настиг чопорную процессию — группа аккуратных карликов в черных халатах торжественно несла на своих плечах прозрачный гроб. Он узнал карликов, это были микробиологи, они были призваны разрабатывать биологическое оружие. Кто-то из особистов в свое время решил, что микробами должны заниматься карлики, им виднее. Они же следили за тем, чтобы микробы не досаждали заключенному № 1. Но не он, как мне показалось, не заключенный № 1 плыл в гробу на узких плечах микробиологов, а мой надзиратель, только уже без трубки, но в тех же сияющих сапогах.

Уголовники в такт их шагу стучали в стену оловянными плошками. Политические молча вздымали вверх сухие кулаки. Куда его несут? На какую свободу? Он мертв? Или все еще жив? Его бледное усатое лицо не давало никакого ответа. Куда его несут?

Наконец, его медленно внесли в двери саркофага, под свинцовой защитой которого когда-то жил и работал легендарный атомщик. То-то его давно не было видно! Значит, он завершил свой труд, ведь по завершению своего труда ученые, как правило, исчезали неведомо куда. Тяжелая дверь закрылась, и все стали расходиться по своим местам. Карлики поспешили к своим микробам, за ними и поэт, все еще указывая пальцем на стены и призывая обязательно ткнуть. Уголовники перестали стучать плошками, потому что туда уже успели плеснуть баланду, сделали это почему-то политические. Особисты на ходу снимали белые пиджаки, видимо, им было необходимо переодеться.

Основатель было сунулся в свою прежнюю камеру, но дверь была заперта, как будто там уже поселился новый жилец.

Он захромал в сторону своего колодца. Когда он прошел сквозь стену, он едва не ослеп от сияния дня. Небо было голубое и настоящее. А на дне колодца, посредине двора стоял готовый к старту космический корабль, нацеленный на Полярную звезду, четкое воплощение его чертежей и расчетов. Уж не поставлен ли он здесь для заключенного № 1? Или?..

Что за глупые мысли, тут же спохватился Основатель. И вообще, что такое мысль? И вдруг его охватила мучительная тревога: а где мой сын?

Говорят, что он поднялся на корабельном лифте в хорошо подогнанном скафандре, занял место пилота в голове ракеты, сам себе сказал: «Поехали!» — и запустил двигатель на твердом топливе.

Хотя злые языки не устают утверждать, что он просто застрял в лифте.

Рисунки Виктора ДУНЬКО

Content

Куприянов Вячеслав Глебович Орден полярной звезды