«Поляна» № 3 (9), август 2014

Независимый литературно-художественный журнал

Главный редактор

Олег СОЛДАТОВ, olegs@rusedit.com

Редакционная коллегия

Александр ГРИНЧЕНКО, Андрей КОЗЛОВ,

Нана ЧАТЫНЯН

Редакционный совет

Борис ИЛЮХИН, Татьяна КАЙСАРОВА,

Сергей МАГОМЕТ, Михаил САДОВСКИЙ,

Игорь ХАРИЧЕВ

Дизайнер Елена КОЗЛОВА

Корректор Мария ВЯЗИГИНА

Технический редактор Наталья ТИМЧЕНКО

Менеджер по подписке Мария КОЛЧИНА, itj@mail.ru

Индекс по каталогу Агентства «Роспечать» — 84959

Михаил Садовский

«Я сорок второй вспоминаю…»

Я сорок второй вспоминаю…

Не первый, а сорок второй.

Вся жизнь к последнему краю

Подвинута детской игрой.

Мы были совсем пацанами,

И старшему, может быть, шесть,

Но ненависть правила нами,

И ранила каждая весть.

Какие любовь или нежность

Могли наши души сберечь?!.

С экранов: противная внешность,

Чужая картавая речь.

Блатная короткая чёлка,

Утиный приплюснутый нос…

Нам в логове этого волка

Сегодня поймать удалось!

На шею накинута петля —

И некого будет винить:

По жребию выпало это —

Мы Гитлера будем казнить!

Награда — осьмушка черняшки…

Был честный и праведный суд…

И груз этот вечный и тяжкий,

Кто выжил… до гроба несут…

Александр Литвинов

Спекулянт

У лавки, где отоваривали хлебные карточки, бабы спекулянта били. Били с криком, плачем, с накопившейся болью, словно все горе и обман этой военной поры разом прикончить решили. Крепко мужика били, а он угрюмо и безответно молчал. Только головой крутил, от кулаков уклоняясь, да глаза жмурил от стольких в замахе поднятых на него рук. А кулаки злыми камнями падали ему в лицо, голову, разбитый нос и губы.

Били за то, что под видом мыла продавал брусочками нарезанный, плотный, как застывшее сало, смазочный солидол.

Только крайняя нужда да неопытность в подлостях тыла могли так ослепить мужика, принявшего солидол с какой-то добавкой за настоящее мыло. С доверчивостью фронтовика, не знавшего подвохов и пакостей среди солдат окопного братства, принял он от красномордого старшины из команды аэродромных интендантов это мутно-серого цвета зло, так похожее на мыло. Прихваченное холодом, оно и мылилось на пальце, как настоящее.

Комиссованный с фронта по ранению, он с головой провалился в нужду прифронтового края — растерзанной немцам Брянщины. И мыло это, да шапка сухарей были сказочным подарком подгулявших аэродромников за починенную им проволочную ограду вокруг склада.

Растерялся тогда мужик, ошарашенный таким подарком редкостным, и глаза его доброй радостью засветились.

— В город бы теперь, да продать! — невольно вырвалось у него. — Куча грошей!

И видя, с какой безоглядностью принял мужик этот обман, как он мучается, не находя слов благодарности, потерял старшина хмельную веселость, и сытая краснота его физиономии потускнела.

— Может, не возил бы в город, а? — сказал он с непонятной мужику тревогой.

— Пущай! — повелительно сказал кто-то из стоявших за спиной старшины интендантов в теплых бушлатах и меховых унтах. Их сытая сила, взбудораженная самогоном, маслила глаза и просилась наружу. — Продай, продай! — лихо, по-купечески разрешил все тот же голос. — Расскажешь потом, как торговал.

И уже вслед мужику, когда худые, запеленатые обмотками ноги его, путаясь в заиндевелой траве, заспешили к бугоркам землянок сожженного колхоза, добавил негромко с ехидной усмешкой:

— Расскажешь, если башку не свернут за мыло такое.

Не видел мужик, как заливалась шкодливым смехом хмельная компания и молчаливым столбом тупо глядел ему вслед старшина.

Не чувствуя пронизывающего холода, ветром гулявшего под куцей, потрепанной шинелькой, прикидывал мужик, как на вырученные за мыло деньги, купит он пару трофейных шинелей у лучшего друга партизан лесника Самохи и бабы деревни сошьют кое-какие одежки его ребятишкам.

Он представил детей своих, всех троих, сидящих в землянке перед огнем печурки, голодных, притихших, вечно ждущих, и окончательно укрепился в решении своем: мыло продать в городе, на толкучке, чтоб подороже.

«Добро такое бабы с руками оторвут!» — глядя на кубики дареного мыла, пристывшие к куску фанеры, прикидывал тогда мужик, взвешивая свою нужду с нуждой чужою.

«И оторвут», — думал он теперь, припертый к стене полукругом разъяренных баб, и, беззвучно шевеля губами, неслышно оправдывался перед глухими в ярости людьми. И грудь свою, не до конца пробитую осколком, узорчатой кошелкой прикрывал.

А с утра так гладко все катилось. И бригадир отпустил, и до города на попутной добрался, и мыло нарасхват пошло. Но полдесятка кусков себе на хозяйство оставил-таки.

«Потом же не купить!» — вовремя осадил он в себе пыл торговца ходовым товаром, с болезненной осторожностью выбираясь из толкучки.

И хоть стянуло голодом живот и ноги подкашивались, а душа пела. Два кармана денег наторговал мужик на этом мыле. Уже и глазами повеселел и голову привскинул.

— Повезло раз, повезет и дальше, — с верой в удачу сказал он себе и пошел сыновьям гостинцы искать.

У рядов с горшками и глиняными свистульками баба похлебку продавала. Сидела она на возу, обхватив валенками двухведерный чугун, закутанный в ватник, и сноровисто вытирала после покупателей миски и ложки серой застиранной тряпицей.

Живительный дух, что сочился из-под крышки чугуна, наполнял воздух ароматом незатейливой пищи.

Совсем обрадовался мужик горячего перехватить, и словно теплей ему под куцей шинелькой стало. Похлебка какая ни есть — не болтушка на хвойном отваре, чем кормилась сожженная деревня. Один только дух какой сытостью веет!

Перед бабой с чугуном среди зевак и покупателей, стояли два беспризорника в подпоясанных проволокой трофейных солдатских кителях с подрезанными рукавами и полами, и в натянутых на уши, красноармейских пилотках. До крови расчесанные худые ноги детей, вставлены были в разновеликие женские ботики. Одному на вид было лет шесть, другому — года три.

Старший, положив руки на грядку телеги, шептал что-то безразличной к нему торговке, взглядом поглощая все, что переливалось в миски покупателям.

Младший, просунув руку сквозь грядку, тянулся к чугуну. Мурзатая ладошка его сморщилась лодочкой в просящем ожидании. Весь он прикован был к этому необъятному чугуну и сытному в нем бормотанию похлебки. Ему больно было смотреть на еду — так хотелось есть, и слезы на глаза выступили сами, но баба их не видела.

— Тетечка, капни хоть братанку трошки, — уже в который раз попросил старший неуверенным голосом.

— Сказала, в детдом идите! — рявкнула тетка так зычно, что мужик вздрогнул. — Там накормят! И марш отседова, а то милицию свистну.

— Ну и крыса ж ты тыловая, — негромко, с усмешкой крепко стоящего на земле человека, сказал мужик. — Дитенку тебе супа жалко, а?

— Жалко! — с наглым вызовом сказала баба, сузив глазки. — Тебе не жалко, дак и заплати за ихний суп.

— И заплачу. На!

Лихо откинул мужик полу шинели, сунул руку в карман армейских брюк, куда деньги складывал, а там ветер холодный. Такой холодный от пустоты, что аж сердце зашлось и, казалось, притихло оно, к очередному горю прислушиваясь.

Хватился мужик за другой карман — и там пусто. И шинель пропорота чем-то острым.

— Вытянули, — сказал он себе, а выходило, что украли последнюю возможность хоть как-то детей своих от стужи спасти.

И горькое чувство досады разлилось в нем, словно только что с высоты его выбили, с той самой, что так мучительно и трудно штурмовал он, не щадя себя. И будто опять в какой-то яме оказался, что снилась ему по ночам, и до тяжкого стона он рвался из нее, пугая детей.

— Вот какое дело, хлопцы, — тихо сказал он братьям-беспризорникам, показывая порез шинели. — Вытянули денежки…

Некоторое время, не слыша ничего вокруг, мужик потерянно глядел в землю перед собой, шевеля пальцами в пустых карманах.

С болезненной жалостью смотрел на него старший из братьев, притулившись к колесу телеги; безудержно плакал младший; поджав губы, понимающе качала головой торговка; из подошедших зевак кто-то протяжно присвистнул.

Мужик вздохнул с горестной усмешкой, словно наперед был уверен в таком исходе дела, и, не отрывая взгляда от пестрого булыжника под ногами, полез в кошелку:

— Мыло возьмешь?

— За мыло давай, — с готовностью сказала торговка. Поплевала на палец. Помылила, понюхала. — Из нехти, видать, — поморщилась она, но мыло прибрала, и миску, не вытертую после очередного покупателя, мужику наполнила. И ткнула в похлебку ложку, кем-то облизанную.

Мужик только головой крутнул, но цепляться не стал — настроения не было.

В ожидании похлебки, младший пританцовывал на месте и нервно похохатывал, а старший робко, еще не совсем уверенно держал наготове руки. И тревога в глазах, и радость. А когда мужик подал ему миску, он негромко, но с душевной радостью прошептал, заученное от взрослых:

— Храни вас Бог, дядя.

— Бог, — на все согласный, кивнул головой младший, глазами и пальцами впиваясь в миску с похлебкой. И как только миска была поставлена на землю, лег рядом, поймал в ней ложку, крепко сжал в кулаке черенок ее и замер, ожидая команды.

— Рубайте, сынки, — тихо и ласково, будто детям своим, сказал мужик, потягивая старшему прихваченную с воза ложку.

— Я, — сказал младший, не в силах больше держать в себе и боль голодную, и радость.

— А вы, дядя? — спросил старший.

— Ешьте на здоровье, — не зная, как ему быть, сказал мужик. Опустился было на колени и ложку приготовил, да так и не смог заставить себя хоть раз зачерпнуть из миски, над которой нависали головы братьев в пилотках. Забористые деревянные ложки они наполняли до краев, в несколько приемов выхлебывали их и шумно выдыхали, поглядывая на мужика оттаявшими глазами.

Он бессловесно поднялся и, с набухающей в груди обидой и злостью на свою невезучесть и разлитую в мире несправедливость, гляну на торговку.

— На, на, на вот! На, — заспешила торговка, протягивая мужику миску похлебки. — Ухарь-купец. Видно, с фронта недавно. Не научен?

«Не научен», — эхом повторилось в голове мужика и пропало. А из миски, что держал в руках, выматывая нутро и душу, ударил запах свиного сала и жареного лука. Обхватив ладонями теплый черепок миски, стал мужик тянуть из нее маленькими, экономными глотками, забытое в деревне варево.

И проснулось изголодавшееся нутро, притупленное горько-смолистой кислотой хвойного отвара, «дубовым хлебом» из желудей и половы, разными болтушками да затирушками, заглушавшими не проходящее чувство голода. И такая слабость ударила мужику в ноги, что он тут же и сел, где стоял. Из-под сонных, полуприкрытых век, посмотрел на братьев, перед которыми на гладком, как лысина, булыжнике, красно-золотой глазурью блестела пустая глиняная миска.

Старший, с притомленным старанием, долизывал ложку.

Младший спал, прижавшись к брату. На лицах обоих и копоть, и грязь, и печаль, и тревога.

«Даже ложку не стал облизывать», — машинально отметил мужик, глядя на отрешенно поникшего малыша. И тихо сказал, как посоветовал:

— А может, и правда в детдом?

При слове «детдом» братья, как от палки, встрепенулись, испуганно озираться стали.

— Шли домой, — с плаксивой настойчивостью подступил к брату младший. — Шли!

— Пойдем сейчас, пойдем, — поправляя пилотку на брате, тоном взрослого сказал старший и продолжал, будто подсказывал тому, как мужику ответить. — Нельзя нам, скажи, в детдом. А то нас папка с фронта не найдет.

— А куда ж вы теперь?

— А домой, скажи. Лежанку топить. Соседский дом разбомбило — и дров теперь! Все таскают.

И, забыв о мужике, торопя друг друга и озираясь, братья перебежали открытую площадь базара и скрылись в руинах.

«Да, — грустно подумал мужик, поднимаясь с земли, — все сейчас ждут. Кто батьку, кто мамку. И мои голодные ждут».

И таким стыдом по сердцу полыхнуло, что аж в пот мужика бросило, что дал себя обокрасть какому-то урке, врагу какому-то.

— Ты, наверно, из деревень тех партизанских, что немец спалил, а? — спросила торговка.

— Из тех, — сказал мужик, как отмахнулся, и потерянно побрел с базара, спиной ощущая недобрым счастьем налитый глаз вора. И чтобы избавиться от этого, морозящего спину, ощущения, за руины кинотеатра свернул.

И так ему в деревню захотелось! Прямо сейчас! Без гостинцев и денег.

— Хоть и тяжело у нас, да горе свое на всех делим, — сказал он вслух, словно спорил с кем-то. — И каждый на счету поэтому. Не заблудится, не потеряется. А тут…

И бригадир-матерщинник вспомнился, что так не хотел отпускать его в город, да бабы настояли, и отпустил.

— Но к вечеру чтоб, как штык, стоял тут! — обдав мужика злым самосадным дымом, приказал он. И, стукнув костылем по срубу, пояснил, уже бабам: — Пол стелить начнем. Я райкому школу обещал к Новому году.

Счастливой находкой оказался для нищей, сожженной деревни бригадир этот, воевавший саперным комбатом. На редкость мастеровой был. И что сам умел, торопился другим передать. Спешил, словно воинский эшелон его стоял под парами и вот-вот готовился к отходу прогудеть. Оттого и матерился, наверно, и сиплое горло драл, что боялся к минуте этой не успеть.

Научил кузнеца долота да стамески из гусеничных пальцев мастерить, топоры из рессорных листов ковать. А дизельное топливо не сгоревших танков чадило теперь в гильзовых светильниках, освещая могильную пустоту, зарывшейся в землю деревни.

А у речки, под кручей, баню на фронтовой манер сладил.

— Погреб какой-ся с виду, а внутри-то как ладно! — удивлялись бабы и всей деревней лезли в этот погреб с великой радостью. И щелок, что мыло заменял, бабы с особым настроением к банному дню готовили, собирая золу со всех печурок и печей. Колхозом жили, колхозом и в бане мылись.

— Ничего, братва, — до ногтей досасывая окурок, твердил людям саперный комбат, — главное — вовремя окопаться.

И окапывались.

Пообкусала война бригадира, но до сердца не догрызла. Саперный комбат продолжал воевать с нуждой, разрухой, болью человеческих потерь и собственных ран. И новый его бабий батальон стожильно корячился, накатывая свежие лесины на сруб новой жизни.

Отступая, спалил немец колхоз, а за связь с партизанами — кого повесил, кого расстрелял. Горем и болью всю землю засеял.

Из рассказов односельчан знает мужик, что в ту лихую годину погибла и жена его. А троих детей его по семьям разобрали. Так и жили сыновья в разных землянках, пока не пришел он с фронта. Перед самыми морозами пришел. Только и успел, что землянку отрыть — блиндаж на длительную оборону от стужи.

Сколько ж радости было, когда они все вчетвером на лапнике еловом спать завалились! В собственной землянке! Потом и лежанку сладили по всем правилам.

Но не было еще ночи такой, чтоб дети мамку не вспомнили. Они уже не плакали. Притерпелись по семьям чужим, научились таить свои боли. Но память жила, тлела слабым угольком в каждом из них, и вспыхнула, когда они в семейный костерок соединились.

Вот и остались мужику от жены трое детей да кошелка узорчатая.

Да и в колхозе — одни дети да бабы, да мужики-инвалиды. Да батюшка лес. И на лес этот вся надежда была. Всех он кормил чем мог, вместе с бабьей находчивостью, подстегнутой голодными глазами детей.

Было, что и войска помогали. Только не хватало войск тех на сожженную Россию. Война еще шла. Строились сами. Сами лес валили, на себе и выволакивали. Сами на себе и пахали. Кругом все сами, потому и неодолимы были.

И ни трудодней тебе, ни выходных. Ни пайков, ни хлебных карточек.

Первой стройкой воскресшего колхоза была школа. И в каждой землянке, в любую минуту знали, сколько положено венцов сруба, сколько дед Поликарп рам оконных сладил, сколько и чего отковал кузнец Никифор…

В раздумьях своих, с появившимся желанием раздобыть детям на гостинец хлеба, свернул мужик к лавке, где и по карточкам-то не всегда удавалось пайку свою вырвать. А мужику-колхознику карточки и вовсе были не положены. Знал об этом, да вот подошел. Уж больно силен был дух этот хлебный в голодном воздухе города.

Оглядел мужик тучу людскую, обложившую лавку, и, как туман под солнцем, растаяла его надежда на хлебный гостинец детям.

Потоптался мужик, на баб городских поглазел, и потянуло его к инвалидам, что под стеной лавки торговали всякой всячиной. Кто самосад продавал, кто россыпью спички и, обмазанные серой, фанерные кусочки к ним. Пожилой, с запоясанным под ремень пустым рукавом шинели, придерживал ногами вещмешок, из горла которого торчал стакан с крупными, серостеклянными кристаллами соли.

Мужик знал недешевую цену этому продукту. Детям лучше всякой конфеты пошло б. Бессолье вконец замучило. Похлебка с головой селедочной пасхальным лакомством стала.

— Сколько? — не удержавшись, приценился мужик.

— Сто, — коротко бросил инвалид и отвернулся, словно в грустном облике мужика его безденежье увидел.

— Быстро ж тебя обломали, браток, — сказал мужик, с трудом отрывая взгляд от стакана с солью.

— А тебя еще нет? — глухо, с застарелой озлобленностью, сказал инвалид, переступив с ноги на ногу. — Погоди, нарвешься.

Холодной беззащитностью на мужика повеяло от слов этих, и рана в груди тоскливой болью отозвалась. Знать, помяла-таки базарная толкучка, как он ни берегся. А пуще раны душа оскорбленная страдала. Кражей обижена была.

Хлеб в лавке еще не давали, и очередь обсуждала последнюю сводку Совинформбюро и местные новости. Тут же ребятишки играли в орлянку.

А напротив лавки, на виду у толпы, надев награды поверх заношенных армейских шинелек, сидели инвалиды-нищие. В ожидании подаяния хлебных довесков, голодными глазами они толпу сторожили, подставив небу пустые картузы.

Мужик собрался было к большаку податься, чтоб попутную до деревни искать, как молоденького инвалида увидел в танкистском шлеме.

Не совсем еще уверенно токая свежестроганой ногой-деревяшкой, танкист подпрыгивал на здоровой ноге, обутой в просторный, не по размеру, хромовый сапог, и не то пел что-то, не то выкрикивал. Он, казалось, не шагал, а натыкался деревяшкой на землю и маленькое, почти детское тело его сотрясалось вместе с висевшей на нем шинелью, а черно-тяжелой, с бугристо-хмурыми складками танковый шлем норовил соскользнуть с головы его.

Ковыляя мимо девчат, он ущипнул одну из них пониже спины. Та, не раздумывая, с ходу, огрела танкиста кулаком по спине. Оглянулся на нее шутник, и ахнула девчонка: одна половина лица танкиста смеялась и жила вместе с ним, другая, полу сгоревшая, стянутая красными рубцами с застывшим на выкате глазом, была мертва.

— Эх, красоточки! Хорошо тому живется, у кого одна нога. Сапогов не надо много и порточина одна! — заорал танкист и сморщилась улыбкой живая сторона его лица.

К раненым да покалеченным жалость у баб под рукой лежит и, как малым детям, многое им прощают. И бабы из очереди, боясь невзначай обидеть танкиста, головами кивали да поддакивали.

— Так, так, Сенечка. Так. Правда твоя, миленький…

— Вот как на людях, дак и храбрится, а как один останется, дак и тоскует, — сказал кто-то из очереди. — В госпиталь на таены зайдет, станет в сторонке под деревцем и плачет. Тихо так, чтоб не видел никто. А вместе с ним и глаз тот плачет…

— Бери конфеты, пехота! — предложил мужику танкист, воткнувшись в него безжалостно-пугающим зрачком.

— Деньги вытащили, — не контролируя себя, пожаловался мужик, смущаясь прицельной неподвижности глаза.

— Да и хрен с ними, — бесшабашным голосом сказал танкист. — Были бы мы с тобой, а деньги будут.

— Что ж ты без костылей храбришься? — не удержался мужик. — А как упадешь?

— А, — махнул рукой танкист, — больней не будет. — И, оторвав от земли деревяшку, видно, трудно еще было прыгать на ней, пояснил: — Не замозолилась еще. А живая моя за Сожью-рекой осталась.

— И я за Сожью осколок поймал, — потянуло мужика на откровенность. — Прямо грудью поймал. Притерпелся б, может, коли б осколок этот был наш, а то ж фрицевский. Вроде как гадюка под сердцем без твоего спроса живет и выжидает. Момента выжидает, стерва.

— А вырезать если?

— Не берутся, — отмахнулся мужик. — Да и шут с ним. Вот бы маленько края его притупить. И жить можно.

— Возьми-ка вот детям, пехота, — сказал танкист и жестом фокусника вытащил из рукава шинели несколько тонких и длинных, как церковные свечи, палочек-конфеток, крахмально-белых с розовыми прожилками. — И бабу подсластишь, чтоб добрей была. Да бери! — грубо добавил он, видя, что мужик колеблется. — Это мне полюбовница начпродова подзаработать дает. Знает, выдра, что не выдам. А мне и деваться некуда. В Гришкином стакане, — он кивнул в сторону безрукого с солью, — две моих пенсии.

— Ну, дак и у меня гостинец найдется, — заторопился мужик выбирая под рогожкой самый большой кусок мыла. — На-ка вот. Сгодится, думаю.

Танкист взял мыло. Осмотрел и обнюхал его.

— Твое, значит? — тихо спросил он, подозрительно прицелившись в мужика глазом.

— Да мое, мое. Бери! Больше было, да продал сегодня. — И, заметив непонятную ему настороженность танкиста, добавил: — Бери, я тебе говорю. Сгодится.

— Сгодится? — крутнул головой танкист. — Дуришь кого, дешевка? Бабы! — закричал он чуть не плача от непонятной мужику злобы. — Вот оно, мыло солидольное! Вот чем белье свое сгадили! Спекулянтская морда! А еще — «осколок у меня в грудях». Видали гада?

Танкист швырнул на землю мыло и тыкать в него деревяшкой стал.

Бабы тут же, одна за другой из очереди к ним потянулись. Пригляделись к мылу, помылили на пальце. Принюхались и на все голоса заголосили, словно обрадовались, что нашли наконец зло это злосчастное.

— Твое это мыло, ну? — из общего крика, уловил мужик вопрос и, толком не понимая, что происходит, утвердительно кивнул, тревожно глотнув кадыком.

И, как огонь, вскинулись бабы. К стене мужика приперли.

Инвалиды, которых они с крутой бесцеремонностью отогнали, топтались в стороне, ругая свою немощность и бабью беспощадность.

А бабы уже и кулаками над головой трясти стали. В их крике было столько слез и горя, сколько за войну обманута была доверчивостью своей по человеческой жизни истосковавшаяся русская баба.

Громче всех, доходя до визгу, старалась маленькая подвижная бабенка, не стоявшая от возбуждения на месте и оттого походившая на спугнутую с гнезда трясогузку. Прижимая к груди костлявые, раздавленные работой, в красных трещинках кулачки, она суетилась сзади баб, словно выбирала момент для безответного наскока на мужика и, как раненая птица, кричала жалобно и больно.

— Все белье сгадила его мылом! — жаловалась она, хотя мыло то она купила у кого-то другого, может быть, у настоящего жулика, но беда оставалась бедой, и только боль и безысходность метались в крике ее.

— Век теперь не отмыть! Ни щелоком, ничем!

Кричали все разом и каждая свое.

А мужик, выступая над бабами, ошалело крутил головой, глазами перебирая изуродованные криком лица. Он и в мыслях не допускал быть бабами побитым. И когда кинулись на него сразу и остервенело, с обидой и удивлением озираться стал. Не от боли, от стыда не знал куда деться.

Охнул мужик, и голова его от ударов заметалась. И податься не зная куда, пятками стену скреб, словно вылезти из себя хотел, скрыться от злобы людской и унижения. Шапка, сбитая наземь, как часть его самого, терзалась бабьими ногами.

Когда из носа мужика пошла кровь, Визгливая всполошено заметалась, и в крике ее больше было стона, чем слов.

Мужик по-прежнему молчал. От ударов уже не уклонялся, а, закрыв глаза, теряя силы, ждал.

Визгливая, так ни разу и не ударившая мужика, уже не кричала, а, не замечая слез, нервно постукивала друг о друга красными кулачками да с каждым ударом вздрагивала, словно не мужика, а ее били так безжалостно и хлестко.

И тут подошла Гашка, мужичьего вида баба, в желтых американских ботинках и колом торчавшей из-под флотского бушлата юбки из трофейного камуфлированного брезента. Она постояла. Послушала, докурила. Окурок прислюнила и спрятала в карман. Раздвинув баб, сразу, как по команде притихших, шагнула к мужику, прикрывавшему грудь раздавленной кошелкой.

— Не знал я, бабы, — как на исповеди, пробубнил мужик сквозь разбитые, одеревеневшие губы. — Подлости такой не знал. Предали меня с этим мылом, — сказал он усталым Гашкиным глазам.

Гашка, не вслушиваясь в слова его, без особой злобы и прилежания, а скорей по необходимости, — подняла кулак свой, такой же ржаво-красный и тяжелый, как искореженное бомбами железо путей, с которым она имела дело, и кувалдой этой ударила мужика в скулу. Потом еще. А когда Гашка отработанно поддела мужика коленкой, он сник и, скользя спиной по иссеченной осколками стене, сел, выпустив кошелку.

Бабы, отшвырнув кошелку, кинулись топтать ее.

И только Гашка да Визгливая растерянно застыли перед мужиком. Шинель, коробом наехавшая на него, распахнулась, и на баб с безжалостным укором боевые награды глянули, плотно друг к другу прижатые, как солдаты в строю.

— Эх, кобылицы вы несчастные, — голосом тихой печали запричитала старушка из очереди. — Защитника нашего так измордовали. Грех на вас, бабы. Ой, грех какой!..

Украдкой, исподлобья, стыдясь друг дружки, поглядывали теперь бабы на мужика, в груди которого свистело и стонало, и с каждым вздохом жаловалось израненное тело.

Засуетились бабы. Одни уйти поспешили и в очереди скрыться, другие искали сочувствия среди хмуро молчавших людей. Отходя от дурмана избиения, возвращались бабы в то молчание, в ту грустно-покорную тишину в себе, что стала их спасительной силой и в работе, и в нещадной военной нужде.

И только Гашка, наморщив лоб, с гримасой досадной промашки, все еще стояла над мужиком.

— Отматерил бы хоть, — злым шепотом пожаловалась она себе. Отойдя в сторону, она села на кирпичную глыбу и долго прикуривала, шаркая лопатообразной ладонью по зажигалке.

Раскинув по земле ноги со спущенными обмотками, беспомощно лежал мужик, привалившись к стене, и потускневшим взглядом глядел на свою растерзанную кошелку.

Визгливая подняла ее и в месиве раздавленного мыла нашла узелок с гостинцами, развязала и расправила его на камне. Под ревностным взглядом мужика, она переложила до последней крупинки остатки растоптанных конфетных палочек в свой застиранный лоскут и, подавая мужику, сказала, скрывая неловкость:

— Поклал бы куда половчее, может, и уцелели б.

Мужик только головой повел и дрожащими пальцами стал запихивать узелок в нагрудный карман гимнастерки. Пальцы его не слушались и Визгливая сделала это сама, присев перед ним на корточки.

— Прости нас, — прошептала тихо, чтоб другие не слышали. И, стыдясь этого, тут же грубовато-громко потребовала: — Вставай! Не придуряйся!

Мужик закрыл глаза и отрешенно, совершенно обессилив, уронил на грудь голову.

С глухим состраданием глядела каждая на мужика поверженного. И разбитое лицо его, превращенное в сплошной синяк, и беспомощно раскрытый рот с хриплыми стонами, и короткая окопная стрижка, и блеск наград — все это на баб навалилось гнетом жалости женской и тяжкой вины, что во гневе своем не всегда справедливы были.

От взглядов этих мужик тревожно задвигался, на локтях приподнялся и глаза открыл широко и удивленно. Не мог понять и поверить, что это он распростертый на земле лежит. Стал было подниматься, и затрясло его кашлем, которого он так боялся.

Гашка, видя, как заходится мужик, выплюнула цигарку:

— Господи Праведный! На кой же ты хрен свалил на нас все на свете! Своим же и морды бьем…

Казалось, последнее тепло жизни выбил из мужика этот кашель. Не осталось уже здоровья. Да и откуда ему было взяться, когда на высотах да высотках, на свирепых плацдармах и безымянных проселках, на полях да опушках пролил он здоровье свое. Одна боль осталась, да дрожь предательская, да тошнотная слабость.

Внезапно мужик успокоился. Затих.

В себя пришел, когда несгоревший танкист совал в рот ему горлышко фляжки солдатской с горячим чаем. Выставив перед собой деревяшку, боком к мужику сидел он на земле и сквозь слезы улыбался.

— Ну вот и очухался! — обрадовался танкист. — А то говорили… Да ты пей, пей! Я и обмотки перемотал тебе. И умыл. А ты все никак, — по-детски беспомощно жаловался он мужику. — А чаек помог. Муся в буфете намешала. Это ей спасибо. На сахарине правда, зато горячий.

Мужик не отвечал. Полежал немного, отходя от беспамятства, и, пока не растратилось тепло от выпитого чая, подниматься стал. Трудно поднимался мужик, с передышками, жмуря глаза от колючего звона в ушах.

— Бабы тебе довесков хлебных напихали в карман. Дак перекуси. А я еще за чайком сбегаю.

И, припадая на деревяшку, танкист затопал в сторону подслеповато освещенного окна станционного буфета.

Держась за стену, мужик наконец встал. Выпрямился как мог. Огляделся. Кругом ни души.

Пятью ударами проголосил на станции вагонный буфер и тут только заметил мужик сквозь натекающую на глаза пелену, что вечер уже и надо спешить на большак.

Глазами отыскал разодранную кошелку. Пестрые узоры ее потухли, затоптанные и загаженные.

Мужик виновато опустил голову и что-то нашептывать стал. Не то молитву читал про себя, не то прощения вымаливал. А когда поднял голову, жадно, жадно и боязно глянул на таявшую где-то в сумерках вечера дорогу к большаку и ее протяженности испугался. Тревога душу охватила. Заторопился. До комендантского часа не успеть боялся. Затаскают же потом, беспаспортного!.. Всем достанется, а бригадиру больше всех, что на день отпустил своей волею.

И, собрав все, что не устало еще в нем жить и мучиться, сказал, что говорил себе перед атакой, прежде чем выскочить из окопа под пули:

— Ну, пронеси, Господи!

Шагнул мужик от стены и, как слепой, расставив руки, осторожно зашаркал ногами, словно лед под ним был, а не околевшая на морозе, бесснежная земля. Прочь подался мужик. Голодный, обманутый, чуть живой от побоев. Так и пошел он, боясь упасть. Знал, что потом не подняться ему.

От непроходящего звона в ушах пухла голова. Поднявшись под самое горло, спешило и обрывалось торопливое сердце. Качалась и в стороны шарахалась дорога.

— Солдат! Прости, что я гадом оказался! — долетел до мужика виноватый голос несгоревшего танкиста.

На ответ у мужика сил не было.

Злобный ветер сдувал иней с мертвых стеблей придорожного бурьяна, завывал в путанице оборванных проводов, высвистывал из мужика последние крохи тепла.

Темень щупая глазами жадными, он уловил надсадный стон грузовиков, идущих в гору, скупые проблески машинных фар, прижатых светомаскировкой.

И с этого мужик повеселел и к большаку, как мог заторопился.

Его подобрали солдаты, когда, вконец обессиленный, в колею дорожную свалился.

«Вот опять повезло! — с благодарностью к Богу, подумал мужик, согреваясь на кузове среди солдат. — Подобрали славяне, не дали погибнуть. Теперь до землянок до самых подкинут…»

Инна Ряховская

«Прими меня, осень, в объятья свои…»

Прими меня, осень, в объятья свои.

От серой печали невстреч, нелюбви,

От этой мучительной горькой тоски —

К твоим горизонтам, что стали близки.

Прозрачного воздуха звонкий хрусталь,

Просторных небес холодящая сталь —

Над рыжею ржавью древесных рубах,

На вольных равнинах, в смолистых лесах.

О как истончается времени нить!

— Кукушка, кукушка, а сколько мне жить? —

И добрая птичка одарит в ответ

От щедрого сердца десятками лет.

Неведомы сроки земного пути.

Но есть ещё силы. И надо идти.

Мне б в этой огромности что-то понять

И правду другого — иного! — принять,

И вдохом бездонным вобрать дольний мир:

И земли, и воды, и неба эфир,

И дочки тепло, и улыбку отца —

И с этим по жизни идти до конца.

Церковь Св. Вита и Модеста VIII века в Пиенце

Пустынного древнего храма прохладный покой.

Ни фресок здесь нет, ни скульптур, ни убранства — одно лишь распятье.

Дрожит и колеблется пламя свечей в алтаре, и скупой,

сквозь узкие окна — сноп света в пылинках и солнечных пятнах.

Романская кладка и отбеленный камень шлифованных временем стен.

Дотронусь — вибрируя, эхо веков, словно током, бьёт в пальцы.

Всё длится неспешного летнего дня очарованный плен,

И тянется жизни канва под стежками судьбы на божественных пяльцах.

И замерло время. Ни звука. Молчанье. А там, в вышине,

под сводами плещет голубка живыми крылами.

Я знаю, чья это душа прилетела ко мне

и шепчет: — Я здесь, на земле, вместе с вами…

«Эти светло-медовые дни…»

Эти светло-медовые дни

Я снизала в янтарные чётки.

Абрис твой в застеколье возник,

Но неясный, неявный, нечёткий…

Что за сполох родных миражей

На изломе, излёте дороги?..

К ним бежать по стерне, по меже,

Задыхаясь в горячке тревоги.

Словно червь шелковичный, тянуть

Драгоценную ниточку смысла,

Обрывать календарь — и в суму

Схоронить дорогие мне числа,

И на сердце сберечь, помянуть

И беду, и любовь, и утрату.

И прощенья просить, в дальний путь

Уходя. И платить свою плату,

Чтобы жизни угли вороша,

Достигая земного предела,

От вины не болела душа,

Отрываясь от бренного тела.

«Июньских сумерек прозрачных акварель…»

Июньских сумерек прозрачных акварель

и белое дыханье светлой ночи…

Чем дольше ждёшь, тем пролетит скорей

меж вечером и утром краткий прочерк.

Но сон нейдёт, и мыслей разнобой.

Измяты простыни и горбятся, как дюны.

И мне никак не совладать с собой

в тревожно-зыбком полусвете лунном.

В бессонницы тугие невода

войдёт вся жизнь в бульдожьей хватке века,

и слом веков — и чёрная вода,

заполнившая времени прореху.

Опять безвременье, и морок, и тоска

вседневной лжи, бездарные владыки.

Иллюзий пепел, дикости оскал.

И безъязыкость.

«Как залп шампанского, сирень…»

Как залп шампанского, сирень,

шипя и пенясь, за заборы

перелилась. Весенний день

в души распахнутые створы

нахлынул гомоном берёз

и щебетом, и стрекотаньем,

жужжаньем сытым вёртких ос,

слепящим синевы сияньем.

Средь наших сумрачных равнин,

где дождь и хмарь, и снег полгода,

как царский дар, втройне цени

хмельное пиршество природы.

И жизнью попирая смерть,

весна в купели нас омоет,

чтоб вновь любить и молодеть

с весёлой майскою землёю.

Любовь

Вновь уста с устами слиты,

и любовное питьё

поцелуями испито.

Нега. Нежность. Забытьё.

Это головокруженье,

всполох счастья, жар и хлад,

безнадёжность и сомненья,

ожиданье — рай и ад.

Полнится души криница.

Только верить. Только ждать.

И в любимом раствориться —

без остатка всё отдать.

Медуница

Сладко пахнет медуница.

Одурманены уста.

Лета пряные страницы

Ветерок перелистал.

В золотистую поляну,

Словно в омут, упаду,

Где отравою медвяной

Перехватывает дух.

Под жужжанье пчёл неспешных,

Под мохнатый гул шмелей,

Треск кузнечиков прилежных

Зной всё гуще, тяжелей.

Дня ленивое теченье

Длит июльская волшба.

И до головокруженья —

Губ горячих ворожба.

Брага неги богоданной

В каждой клетке разлита.

И загадка мирозданья

Так понятна и проста.

И дрожит, искрит, дробится

Сквозь ресницы солнца луч.

То ли снится, то ли длится

Одурь… Запах… Поцелуй…

Сон о Венеции

Мне снился лев с раскрытой книгой,

Канала плавный поворот,

Дворцы в колеблющихся бликах

На стенах отражённых вод.

И мне приветственно кивали

Фигуры в масках и плащах.

Струилась розовая Фрари[1]

В жемчужно-лунных облаках…

И тень опального поэта

Из дальней северной страны

Скользила в лабиринтах света

В пределы вечной тишины.

И день, и ночь — здесь всё смешалось,

Сплелись в таинственный клубок

И жизнь, и смерть, и блуд, и шалость,

Любовь и гений, дьявол, Бог.

И ка́мней гулких не касаясь,

У сновиденья на руках

Парю, в каналах отражаясь —

Венецианских зеркалах,

Где мреет тусклый, серебристый,

И призрачно-неверный свет,

И исчезающий, и мглистый…

Сольюсь с ним — и сойду на нет…

Спит голубиная столица.

На древней башне бой часов,

И стрелок их седые спицы

Вращают жизни колесо.

Олег Солдатов

Дневник писателя, или Как стать маньяком

(Окончание)

На юбилее «Наших сетей» в мраморном зале академии собралось человек двадцать. Сначала поэты читали по бумажкам свои стихи, потом так же нудно читали свои рассказы прозаики. Как обычно бывает, разгорелся спор о том, что же выше — поэзия или проза? И как обычно чуть не дошло до драки. Прозаики кивали на Льва Толстого, поэты на божественное вдохновение. Для примирения устремились к накрытым столам с вином и закусками. Страсти поутихли, на лица литераторов постепенно снизошла благодать.

— Я ничего не хочу! — доказывал высокий белоглавый литератор маленькой поэтессе, смотрящей на него снизу вверх, как лилипут на останкинскую телебашню. — Раньше я чего-то хотел… Мечтал… Добивался! А сейчас — ничего. Я мечтал иметь свой разворот в Литературке. Весь разворот — только я. И вот, когда я его получил, я уже не хотел этого. Меня это не греет. Мне это не нужно. Я к этому равнодушен…

Литераторы помоложе, закусывая в сторонке, вели революционные беседы на окололитературные темы.

— Все следует поменять! — доказывал белозубый кавказец журналист Цимбаладзе маленькому сучковатому и беззубому литератору Чернопоромову. — Все, решительно и кардинально! Им уже ничего не нужно! У них все есть. Главное для них, это не потерять завоеванные места. На литературу им плевать! Никому, кто бы мог их потеснить, они и вздохнуть не дадут. Они его удавят! Удавят! (Ему понравилось это слово, и он повторил его еще раз.) Удавят!..

Сучковатый Чернопоромов кивал лысоватой головой, хитро щурился, мол, меня не удавишь, я сам кого хошь, — и соглашался, приговаривая:

— Непременно… непременно…

Один осоловелый литератор что-то говорил быстро и тихо себе под нос, стараясь при этом приблизить свои губы к моим словно собирался поцеловать.

— Ты Оран-Гутангина читал? — пробубнил он заплетающимся языком.

— Нет, — я решительно пресекал его попытки прислониться ко мне вплотную. — Мне больше нравится Достоевский.

— Ну, это одно и то же, — доверительно сообщил он. — Ты вообще, что пишешь?

— Все пишу, — сказал я, мечтая отвязаться.

— Ну, принеси… я почитаю, — пробубнил он и сунул мне визитную карточку.

Осоловелый любитель поцелуев оказался редактором «Родного писателя» Лялиным. Я показал ему свои новые стихи, и он их напечатал.

Это была моя первая бумажная публикация. Купив десяток экземпляров, я подарил одну из них Пророкову.

— А денег он тебе заплатил? — прищурился он.

— Нет. А что должен был?

— Конечно! Как же, публикация ведь… Они ж газету эту продают, следовательно, гонорар должен быть.

— Да бог с ним, что там за деньги…

— Нет, не скажи. Тут дело в принципе… Я с ним поговорю. Пусть платит, — пообещал Пророков.

Лялин напечатал еще один мой стишок, после чего объявил:

— С тебя бутылка.

— Хорошо, — опешил я. — Будет.

На последние деньги я купил ему бутылку элитной водки, но моих стихов он больше не печатал и мне не звонил.

Позже я слышал, что его умертвил-таки зеленый змей в каком-то поезде в летний зной в купейной тесноте и пьяном удушье…

Как-то раз я угодил к писателям-юмористам. Собирались они в правлении союза драматургов в Ордынском тупике. Тем днем случился конкурс юмора на медицинскую тему. Любой желающий мог предлагать свои вирши. Всего подали двадцать шесть заявок. «Да это еще на час! — взволновались юмористы. — Так никогда не начнем!» Что именно они стремились начать, разъяснилось позже. Во время оглашения комедийных шедевров, снежно-седой председатель клуба раскачивался, словно старое высохшее дерево в бурю, взмахивал длинными суковатыми руками и негодовал: «Ну нельзя же так, господа! Это же все десятилетней давности! Господа! Я все понимаю, но так нельзя!» Юмористы были сплошь людьми пожилыми и старше среднего, поэтому основой их творений служили различные болезни, среди которых доминировали простатит и геморрой. Каким-то боком туда затесался и хламидиоз. В зале присутствовали дамы. В конце концов, после яростных споров победило стихотворение про анализы…

Наконец объявили перерыв, по длинному широкому столу растащили кипу старых газет. «Читать будут», — решил я. Но не тут-то было. Литераторы нервически оживились. Из припрятанных под столами целлофановых пакетов извлекались водка, пиво, вина и портвейны, следом из сокровенных глубин появились всевозможные закуски от воблы и одесской колбасы до домашних солений и маринованных помидоров. К концу приготовлений, на столе перед каждым литератором стояла бутылка, а то и не одна, и каждый сам налил себе в свой собственный стакан. Пили молча. Один болезненного вида юморист громко рассказал пошлый анекдот и был осмеян за неправильное произношение иностранного слова, в котором и должен был заключаться юмор. Другой оригинал принялся жонглировать апельсинами, затем конфетами, колбасой и всем, чем в него кидали подгулявшие писателя. При этом он ловко хватал предметы на лету и требовал непременно еще вина. Сухой щетинистый старичок притирался к своей соседке за столом, пожилой девице лет сорока. Та жеманно дергала плечиком и просила:

— Не пейте больше… Вас стошнит…

— Стошнить — не стошнит, — с достоинством отвечал старичок, бравируя знанием литературы, — а сблевать — непременно сблюю.

Одна бутылка опрокинулась, водка залила газету.

«А для кого-то эта газета — доказательство исключительности, свидетельство славы», — подумал я с тоской.

Все торопились напиться, так как по тревожным слухам вскоре должны были «начать разгонять». Пропитой до цвета вареного рака дедок, жизнь в котором, казалось, уцепилась за торчащие из ноздрей пучки щетины, дрожащей рукой налил мне полстакана водки. «В общем, вполне радушные люди», — подумал я, выпил, посидел еще немного и ушел в крайнем смущении.

— Никакой сатиры, — напутствовал меня седой председатель. — Все и так знают, что хорошо, а что плохо. Ты иронию давай, юмор…

Пророков открывал мне глаза.

— Сейчас в литературе есть две группировки, — говорил он. — Еврейская и русская. В еврейской с тобой говорят, но не печатают, а в русской с тобой и не говорят, и не печатают. Сволочи! За целый роман мне предлагают всего две тысячи рублей, это по нынешним временам семьдесят долларов. Я им говорю: «Пошли вы на хрен! Гады!» Вообще, литература сейчас разделилась на блатную и рыночную. Раньше была только блатная, рыночной не было, рыночная выросла из самиздата, попсы и детективов. Блатная, она же номенклатурная, варится в собственном соку. Это, как тебе сказать, по сути, окололитературная гниль, захватившая литературные пьедесталы. Хе-хе… Она никого никуда не пустит. Она оберегает свое благополучие и страшится разоблачения. Она пишет сама для себя, сама себя печатает и издает… Вторая — рыночная, — зарабатывает деньги торговлей. Развлекать — вот что требуется! Это продается! Кто хочет развлекаться порнографией — пожалуйста — десяток авторов на любой вкус! Приветствуются извращения! Детективчики? Еще лучше — сотня авторов! Мистика? Нет отбою! Все что угодно! Издательства не гнушаются плагиатом. Украдем за границей и перепишем. Кто в Россию сунется с иском? Имена героев изменены… Ну и все!

А новорожденные союзики раздирали мосластую тушу прародителя. Писательские дачи, дома творчества, санатории, особняки, кабинеты, стулья, письменные принадлежности — все растаскивалось по углам и под шумок перетекало в чьи-то ловкие руки.

Драка шла свирепая и затяжная. Кому не досталось ничего, кроме пары кабинетов в старинном особняке, один из которых непременно сдавался в аренду какому-нибудь турагентству, бился хотя бы за славу. Так союз периферийных писателей наскоро слепил перечень «лучших поэтов России», поместив своего председателя Плюхина во главу списка, много выше Ходасевича, Ахматовой и Мандельштама… при этом ссылаясь на некий институт независимых экспертиз. Видимо, Плюхину так захотелось остаться в истории, что, решив не дожидаться суда времени, он сам осудил себя на бессмертие.

Другая известная поэтесса и председатель союза выдающихся писателей, не включенная по известным причинам в упомянутый рейтинг, устраивала для всех желающих еженедельные поэтические вечера в Доме литераторов, дабы привлечь на свою сторону группу буйно помешанных окололитературных бродяг. Клинически нездоровый контингент был незаменим на митингах и при осаде различных администраций. Но помешанные не желали участвовать ни в каких иных мероприятиях, кроме тех, на которых они могли бы прочесть свои чудовищные вирши. Они, как стая галок, носились с одного литературного сборища на другое, всюду стараясь пролезть вперед других и, откричав, не слушая более никого, уносились к очередному Парнасу.

А ведь когда-то я думал, что литература — занятие избранных!

Таких оборотов, которыми изъяснялся поэт Плюхин, я не слышал даже в самой грязной подворотне. В приватной беседе он честно признался мне, что не так давно был прорабом, но вот теперь сменил кирку на лиру.

Когда я был у него, в кабинет то и дело заваливались какие-то мутноватые хлопцы, увешанные золотыми цепями и браслетами толщиной в палец. На прощание меня делегировали представителем их союза в «Наших сетях» и для солидности обещали выдать какой-то мандат, очевидно считая, что этим облагодетельствовали сверх всякой меры.

Какой-то сумасшедший, похожий на Мазепу старик, носился по холлам Дома литераторов, утверждал, что он издатель, совал всем какие-то газеты, а после, тыча кривым пальцем в жирные строки на последней странице, предлагал написать лучше. «Даю сто баксов! — пронзительно кричал он. — Тому, кто напишет лучше!» Как ни странно, всегда находилось до пяти желающих. За время их стараний сумасшедший вновь обегал холлы, отбирал газеты и исчезал в неизвестности…

Один матерый писатель, по проторенной еще Чернышевским стезе, подался в революционеры. Его непременно испуганное лицо замелькало на телеэкранах, особенно часто после того, как чудака препроводили на нары.

По вечерам в метро можно было встретить неряшливо одетых взлохмаченных молодых людей, с красно-черными повязками на рукавах, которые, выпростав руку вперед на манер нацистского приветствия, требовали вернуть свободу вождю и в знак солидарности купить газету «Фугаска».

Как же так? — думал я. — Почему руководителями творческих союзов становятся бывшие прорабы, а их окружение состоит из бандитов и отставных чекистов? По въевшейся привычке писать отчеты, они теперь пишут статьи и повести для газет и журналов…

Пророков казался мне именно тем человеком, который сумеет провести меня по таинственным тропам к вершинам славы и успеха. Его неистовое православие вселяло добрую надежду. Поэтому я всячески старался приблизиться к нему и немало в этом деле преуспел.

Любимым занятием Пророкова была рыбалка. И я, обзаведясь удочкой, разыгрывал из себя заядлого рыбака. На самом же деле более скучного, вредного, если не сказать противного занятия мне трудно себе представить. Копать глину, ссохшуюся как антрацит, в поисках заблудших дождевых червей, возиться с леской, мерзнуть у воды, наконец, тянуть несчастную рыбу, вырывать из ее нутра вместе с кишками колющий пальцы рыболовный крючок и изображать при этом бурную радость. На это способны либо помешанные, либо такие лицемеры как я…

Однажды Пророков позвал меня на форум детских писателей. Собрались редакторы известных детских журнальчиков. Как водится, читали то, что, по их мнению, следовало читать детям. За редким исключением это были самые бредовые бессмыслицы. Например, один из них сочинил агитационную политстрашилку, о том как коварные американцы закидывают нас из космоса маленькими иголочками, которые, попадая в мозг детишек, превращают их в русофобов. А редактор «Детских шарадок», патлатый крендель с походкой жирафа, выдал душераздирающую историю о фокуснике, который натурально распилил свою ассистентку, а она из любви к нему тихо истекла кровью, не выразив на лице и тени страдания. Кровь хлестала в первый ряд и во все возможные стороны, но фокусник был счастлив — ведь это был первый в его жизни удавшийся фокус… Третий редактор жаловался, что вот он, мол, всех уважаемых присутствующих в зале литераторов в своем журнале печатает, а его ни одна сволочь печатать не хочет. И все кокетничал и лукаво на всех поглядывал. Но на него смотрели свысока и звали по фамилии.

В литературе всем хочется попасть в старики. Разница в десять лет словно дает право на покровительственное обращение в духе: «А мы, тут, знаешь, по-стариковски… так сказать…» Тот, кому немного за сорок, напуская на себя важность и принимая вид мэтра, снисходительно похлопывал меня по плечу. А тот, кто старше его, в свою очередь, кивал ему, как мальчишке.

Пророков разругался с «Нашими сетями» и ждал, что я поступлю так же. Но я и не собирался. Тогда он назвал меня неблагодарной сволочью, которую ему, дескать, подсунули.

— Ты что! — кричал он мне по телефону. — Такими людьми, как Пророков, не швыряются! Я тебя привел, а ты… Как ты мог? Теперь я вычеркнул тебя из своей жизни!

По-видимому, это должно было означать, что путь в литературу мне отныне заказан. Оставшиеся дни я должен был влачить в тоске и позоре. Подумать только, сам великий Пророков глухой стеной застил мне солнце.

Пророков был немногословен.

— Знаешь, что такое баррикады? — спросил он меня по телефону. — Ну так вот, мы с тобой теперь по разные стороны…

В чате он называл меня перебежчиком, советовал быть со мной начеку, наплел про какой-то паровоз, который тронулся в путь, взяв с собой уйму пассажиров и хорошего мальчика. Мол, мальчик всем понравился, красивый такой, умненький. И вот паровоз мчится от станции к станции по лесам и просторам, и садятся в него новые люди, и прицепляются к нему составы и вагоны, и грузятся в эти вагоны разные грузы, и мчится паровоз дальше, к светлой своей цели. А когда добрался наконец до волшебного города, стали искать мальчика, а мальчика-то и нету. Сгинул мальчик. Исчез и следов не осталось. То ли сожгли его за нехваткой дров в топке, то ли скинули втихаря под откос, то ли сам спрыгнул — неизвестно…

Чем больше я узнаю писателей, тем скучнее кажется жизнь. Более нудных, невыразительных, замкнутых и в то же время дьявольски хитрых, болезненно подозрительных и скрытных людей мне не доводилось встречать. Впрочем, бог с ними, сидят, как кроты в своих норах. Что они знают о мире? О жизни? Ничего…

Знать бы мне раньше, какое это болото, я бы сто раз подумал, прежде чем соваться туда. Теперь-то я понимаю, как следовало вести себя, чтобы вписаться в их пеструю братию. Прежде всего, никакого веселья, ни признака улыбки, ни тени хорошего настроения. Это вызывает отторжение, как инородное. Предельная угрюмость, скорбная задумчивость, внутренняя драма должны быть написаны на челе писателя, если он хочет заслужить симпатию в этой болотной среде. Мука творчества должна сопутствовать каждому скупо брошенному слову, в ходу также заламывание рук и обращение туманного взора к небу, луне и звездам. Необходимо показать, что вы не от мира сего, что вы страдаете и ваши терзания невыносимы, так как вселенская скорбь пронзает вам душу и не дает покоя. Чаще говорите о боге, эта тема сближает, ведь каждый сочинитель считает себя его избранником. Не говорите о том, что вы пишете, не хвалитесь, не раскрывайте, где вас собираются публиковать. Это вызовет зависть и, если подвернется случай, вам непременно помешают. Никогда не жалуйтесь, не кайтесь в неудачах. Зачем вам лишняя боль? Достаточно и того, что ваше гениальное творение отвергли. Будьте бдительны, помните, что вы окружены смертельными врагами, которые только и ждут удобного случая, чтобы очернить и уничтожить вас.

Боже мой, если верить тому, что писатели — творцы, а стало быть лучшие люди, и если таковы лучшие, то каковы же тогда остальные… Подумать страшно.

Не просто честных людей не встречал я среди них, а и вообще человеков. Да-да… прав был, тысячу раз прав тот безумец, людей не существует…

Свою первую повесть я предложил пяти крупным издательствам. Откуда мне было знать, что издательские склады завалены новомодным литературным хламом. Избавиться от него удавалось с превеликим трудом. Одни издатели гнали бесконечные детективы, якобы написанные какой-то пышногрудой дивой, сексуальной сверх всякой меры, владеющей методом дедукции, восточными единоборствами и всеми видами стрелкового оружия. Томов этих насчитывалось ровно шестьдесят два под устрашающими названиями «Кость в горле», «Шило в тылу врага», «Бельмо на голубом глазу», «Типун на языке» и тому подобное. Сведущие люди объяснили мне, что никаких романов эта дива не писала и что ее вообще не существует — для обложки пригласили манекенщицу, а романы кропал десяток наемных писателей. Другое издательство принялось «раскручивать» действительно существующую даму, с выпуклыми базедовыми глазами, бочкообразную и новомодно наглую. За короткий срок она разродилась целым выводком романчиков под однотипными названиями: «Сумерки», «Ночь», «Рассвет», «Заря», «Утро», «Полдень», «День» и т. д., со всеми вела себя по-хамски, частенько мелькала по ящику и тем сыскала громкую славу.

Другие издатели соглашались издать мою повесть, но почему-то непременно за мои же деньги, требуя тысячу долларов за пробный тираж в триста экземпляров. Эта затея казалась мне бессмысленной. Я желал зарабатывать литературой, а не давать возможность другим наживаться за мой счет.

Наконец однажды мне позвонил некто Хмулевич, представился издателем и объявил, что моя повесть подходит ему по всем статьям. Правда, меня насторожило то, что он никак не хотел встречаться со мной, предпочитая электронную переписку. Все же я настоял на встрече.

— У меня так мало времени, — мялся он. — Такой плотный график… Ну, хорошо. Приезжайте в галерею, там спросите меня, вам любой скажет.

Приехав к указанному времени, я еще издали увидел троих парней с ног до головы в черной коже в компании двух потасканных девиц из ряда тех, что стоят вдоль шоссе с недвусмысленными предложениями. Самого неприятного из молодцев, с щетинистой стрижкой и крысиным лицом, я отметил сразу. Подойдя ближе, я убедился, что это именно та галерея, о которой говорил Хмулевич.

— Где мне найти Хмулевича? — спросил я толстяка в очках, курившего возле дверей.

— А вот он, — кивнул толстяк, указав на крысинолицего.

— Он? — не поверил я.

— Он самый и есть, — подтвердил толстяк. — Не сомневайтесь.

Я подошел к кожаной команде.

— Вы Хмулевич?

— Да, — почему-то испугался крысинолицый и отступил на шаг.

Я представился.

— А-а, — глаза его забегали. — Очень приятно.

— Что? Новый автор? — усмехнулся, кивнув в мою сторону, заросший бугай в такой же черной коже, как и Хмулевич. — Ну-ну…

Это ж надо, чтоб самая противная харя, оказалась именно той харей, которая решила издать мой роман!..

Но семя недоверия крепко засело в моем сознании и, как оказалось, не напрасно.

Проклятый Хмулевич вдруг пропал, на телефонные звонки отвечал развратно-пьяный женский голос, требуя не звонить и обещая, что, когда понадобится, меня найдут…

Никто мне, конечно, так и не позвонил.

Когда моя куртка протерлась до подкладки, когда женщины стали покупать мне брюки, а пустые бутылки так упали в цене, что собирать их уже не имело смысла, я позвонил своему другу Гришане.

— Гришаня, друг! — сказал я. — Костлявая рука голода уже протянулась к моему горлу.

— Так иди работать, — посоветовал Гришаня.

— Куда?., куда я пойду работать, Гришаня? — возразил я. — Я же ничего не умею, хотя и способен на все… и потом, ведь я — гений, а где, позволь тебя спросить, ты видел хотя бы одного работающего гения?!

— Работай на меня, — сказал Гришаня. — Мне как раз нужны сумасшедшие.

— Но я же не сумасшедший, Гришаня!.. Я не больной, которому нужны утка, клистир и огромные санитары… Я не сумасшедший!.. Я просто хочу слушать пение птиц, встречать восход солнца, вдыхать ароматы трав и бродить по ночным улицам… И еще я хочу пить ключевую воду и обнимать землю, как женщину… И за это ты считаешь меня сумасшедшим? — обиделся я.

— Конечно! — ответил он.

Гришаня обитал в подвале без окон — солнечный свет никогда не проникал под его своды, длинная сырая лестница вела вниз и вглубь, со стен и потолка лохмотьями свисала потрескавшаяся штукатурка, под потолком качались ржавые лампы…

— Как же ты тут работаешь? — спросил я.

— А я и не работаю, — ответил Гришаня.

— Как же так, Гриня! Ведь никто не поверит, что ты каждый день по восемь часов просиживаешь в этой норе!..

— Никто и не верит, потому я здесь и сижу.

Кроме самого Гришани в подвале обитали незамужняя кассирша Зуля, кладовщица Валя и два работника, Марк и Захар. Марк был небольшого роста, толст и лыс; Захар — высок, грациозно носат и высоколоб. Еще был шофер Веня, который каждую пятницу уходил в запой, называя это жизненной философией лишнего человека. В редкие дни туманного просветления Веня покупал в ларьке жареную курицу и, прокравшись в самый глухой закуток подвала, где кислорода содержалось едва ли больше, чем на Луне, сжирал ее без остатка.

Сам Гришаня являлся в подземелье не раньше полудня и тут же занимал единственный телефон. Разговаривал он подолгу и ни о чем с некими таинственными партнерами. В перерывах курил и спрашивал Захара о деньгах. Выглядело это так:

— Где деньги? — спрашивал Гришаня.

На что Захар выразительно фыркал.

Тогда Гришаня пересчитывал коробки и, по обыкновению, не досчитавшись одной или двух, спрашивал:

— Где коробки?

— Проср…ли… — трагически объявлял Захар, вытаращив глаза, и фыркал.

— Как проср. ли?!

— Вот так… Взяли и проср…ли…

— Бздынь, — добавлял шофер Веня и скрывался в дебрях подвала, сжимая толстыми пальцами очередную курицу.

А Гришаня вновь садился за телефон.

Гришине досаждали кредиторы. В редкие минуты затишья, когда Гришаня опускал-таки телефонную трубку на рычаги, они умудрялись тотчас дозвониться и задать Гришине тот же законный вопрос, которым сам Гришаня настойчиво донимал Захара. Поэтому к телефону разрешалось подходить только тем, кто был способен распознавать голоса кредиторов. Это было не трудно, — они всегда были тихи, унылы и безнадежны.

Лучше всех голоса распознавала кладовщица Валя. Это происходило оттого, что она была, как говорится, кладовщицей до мозга костей. Вся ее сознательная жизнь протекла по различным складам, ангарам, бункерам, подземельям и подвалам. Лучшие свои годы посвятила она тяжкому поприщу сбережения чужого имущества. Все это время она носила черный бязевый халат, старательно заполняла учетные карточки и периодически рожала детей. Захар называл ее дурой, для чего, вероятно, имел основания, о чем, впрочем, умалчивал и только по обыкновению фыркал в воображаемые казацкие усы. Захар вообще был невысокого мнения о женщинах и называл дурой также и кассиршу Зулю, что, конечно же, не соответствовало истине, поскольку Зуля была попросту идиоткой и, что называется, девицей в темнице. А когда по каким-то причинам ее по нескольку дней не случалось в подвале, то, вместе с обертками от шоколадных конфет и банановой кожурой, пропадали мухи и тараканы.

И тогда я решил — хватит! Я пробыл в подземелье Гришани три долгих месяца. Я таскал коробки и перекладывал их с места на место, я учил играть в шахматы идиотку Зулю, я даже хотел жениться на дочери кладовщицы Вали… Но однажды я сказал Гришане:

— Гришаня, друг, спасибо. Ты принял меня в свое подземное братство, населенное калеками, фавнами и нимфами, ты протянул мне руку помощи, когда я тонул в пучине страстей и пороков, ты подарил мне надежду и вложил хлеб в мои уста… но я задыхаюсь в твоем подземелье, я тоскую по солнцу и свежему дыханию дня… Прости, друг, за то, что я не научился ценить доброту.

И я пошел работать в издательство.

Надо ли говорить, что издательство размещалось в подвале. Точнее сказать, это был цокольный этаж с зарешеченными окнами. Их запрещалось открывать, так что даже мышь не могла пролезть к нам с улицы. Лаз в подземелье охраняли вооруженные часовые и пуленепробиваемые двери. Подвал походил на подводную лодку, залегшую на дно города.

Я пробыл там полтора года. Самые бездушные твари на свете обладали большей душой, чем те, кто владел этим подземным лабиринтом. Все человеческое было им чуждо. А главный минотавр, слетав в Японию и насмотревших тамошних чудес, вынашивал планы о том, как бы заставить всех работать стоя. Конечно, он хотел сэкономить на стульях и впихнуть в равный клозету редакционный отдел человек десять не меньше. Однажды, в узком подвальном коридоре, где, грохоча, проносились груженые тележки, на табличке «Осторожно! Идут работы» кто-то исправил «а» на «о». Это объявили неслыханной дерзостью, и случись обнаружить виновного, он, наверное, был бы немедленно расстрелян… И опять коробки, коробки, коробки… Какие-то генераторы, измерители и еще бог ведает какая чепуха. Хилый цветной журнальчик, для которого я строчил бредовые статейки. Благо материал можно было таскать из предыдущих номеров. Наконец, я бежал оттуда стремительно и без оглядки. К моему удивлению, меня не хотели отпускать… Оказалось, что несмотря на всю ахинею, которой я щедро сдабривал статьи, я был на хорошем счету…

И вот я опять брожу по улицам города. И вижу тревожные, утомленные лица и лица, не выражающие ничего. Это даже странно, что бывают такие глаза. Глаза сру…ей собаки во сто крат выразительнее, чем эти — девственно хрустальные, не потревоженные мыслью, прозрачные как родниковая вода. Я видел такие глаза у одной женщины в будке зимой. Уже вечерело, она была в телогрейке, голова закутана платком, и свет фонаря освещал ее. Целый день она вдыхала прихваченное морозцем амбре и от этого глаза ее остекленели. Они остекленели оттого, что с другими глазами никакой человек не сможет высидеть возле отхожего места весь день, оставаясь при этом человеком. А в двух шагах, какой-то горбун торговал старыми книгами… И от этого глаза должны стекленеть еще больше…

За окном крупными хлопьями валит снег. Деревья — белые стога, спящие автомобили тонут в лебяжьем пуху, прохожие — ходячие сугробы, покатые крыши домов накрывает белоснежная простынь. Засыпает весь мир. Любопытная синица села на подоконник. «Здравствуйте, синица, — говорю я. — Возьмите меня полетать!» — «Садитесь», — кивает синица. И я забираюсь по крылу на ее спину, улица срывается вниз, и мы летим, летим, летим…

Все началось со странного головокружения. Проснувшись утром, я встал с постели, и вдруг земля качнулась, и пол выскользнул из-под моих ног. Я повалился обратно на кровать, едва не расшибив голову. Сперва я подумал, что произошло землетрясение. Но вот уже целую неделю я хожу словно пьяный. Тошнотворная круговерть сменилась адской мигренью… Это кара за мое тщеславие… И зачем я решил стать писателем?

Но пока я жив, я хочу рассказать о моем друге Чернопоромове.

Поэт Галактион Чернопоромов жил займами. Он занимал у всех, у кого только мог занять под баснословные по своей грандиозности проекты, начиная от издания альманаха во Франции и кончая созданием интернет-сайта под патронажем самого президента. При этом суммы, выцыганенные им у начинающих писателей, были весьма незначительны, но количество кредиторов столь велико, что ему удавалось содержать собаку бойцовской породы, свирепого кота-крысолова и почти ежедневно вгрызаться двумя оставшимися передними зубами в нежную осетровую плоть.

После ухода Пророкова из «Сетей» Галактион позвонил мне.

— «Сетям» крышка! — объявил он. — Еще месяц-два и все рухнет! В общем, так, быстро приезжай ко мне, что-нибудь подыщем.

Из печального опыта я знал, что любой разговор с Чернопоромовым заканчивался одалживанием денег. Поэтому давно отказался от его помощи в публикации стихов, статей и грядущих романов.

— Да что за спешка?

— Слушай сюда, — горячился Чернопоромов. — Или ты приезжаешь немедленно, или мы заканчиваем разговор.

— Мы заканчиваем разговор, — отрезал я и положил трубку.

Я всегда вижу, когда и как меня хотят обмануть. Но раскрыть карты — обидеть, а дать себя обмануть — глупо. Когда меня пытаются надуть, я из деликатности делаю вид, что не замечаю этого.

Вообще, я понял одну вещь. Лицемерие правит миром, а уж миром литературы вдвойне. Тем паче у нас… Где всяк не прочь «объегорить» и где «не обманешь — не проживешь». Любое дело начинается с подвоха. Впрочем, почему только начинается? Оно и держится на подвохе.

Галактион звонит мне периодически.

— Все, — говорил он мне через месяц. — Перехожу в евреи. У них хоть все по-честному, сказали — сделали. Задолбали меня эти русские мальчики. От них ничего хорошего не дождешься. Делаю обрезание и качу в Израиль. Все! На хрен! Надоело!

— Кто ж тебя пустит? Ты ж русский…

— Какой там русский! Я уж с главным ихним переговорил… Берут! Только в синагогу ходить надо, ну и написать там кое-что…

Однажды я обмолвился при нем о Пророкове.

— Пророков этот… — фыркнул Чернопоромов, — Ой не могу… Над ним весь народ смеется. Он в каждую бочку тыркнуться успел. Во все союзы вступил. Никто не знает зачем…

— Как зачем? Везде засветиться хочет. У Илюхина свой союз, у Кабальчука свой…

— Да Илюхин этот вообще г…! — взвился Чернопоромов. — Я как-то раз пришел к нему, сразу хлоп — бутылку на стол. Он аж расцвел весь: «Чего хочешь?» — спрашивает. Я говорю, то и то хочу. Он мне: «Ты понимаешь — нету. Ничего нету. Сам гол, как сокол». Так что, говорю тебе: Илюхин — г…! К нему и ходить не стоит. У него этот альманах вонючий, который никто не читает и больше ничего. Фуфло! Есть там один толковый человек, я тебя с ним сведу, а Илюхин — г…

Чернопоромов периодически названивал незамужним знакомым дамам, — а одна несчастная сетовала, что он звонит ей каждую ночь, — и предлагал руку и сердце. Когда наивные особы поддавались соблазну, то амуры заканчивались одалживанием денег и внезапным исчезновением жениха. С некоторых пор мечтой Чернопоромова стала женитьба на еврейке с перспективой отбытия к земле обетованной.

Он часто звонит одной симпатичной Юдифь, питающей слабость к творческим личностям:

— Между прочим, все мы дрочим, — энергично объявляет он.

— Галактион, ты же знаешь, я не люблю Бродского, — возмущается она.

— Выходи за меня замуж, — решительно предлагает Чернопоромов.

— Что?!..

— Выходи за меня замуж, — твердит Галактион. — Ты главное не бойся, со мной не пропадешь…

— Но я замужем, Галактион!

— Это поправимо.

— Но…

— Это тоже…

Почему он звонит мне? Тут есть моя вина. Галактион при первом знакомстве показался мне фигурой если не значительной, то хотя бы со связями. Ему негде было жить, и я помог ему снять комнату. Галактион сутками просиживал дома, без конца курил какую-то дрянь, которую никак нельзя было назвать табаком, в перерывах что-то пописывал и донимал хозяйку похабными стишками. При этом пытался гипнотизировать и не платить за жилье.

Лишь только хозяйка шла на кухню, как, заслышав звон посуды, туда же, взбивая ковровые дорожки, пулей мчался неугомонный Галактион.

— Между прочим, все мы дрочим! — выдавал он свою коронную донжуанскую фразу и начинал заливаться стихами и виршами, как соловей в летнем саду, хотя его стихи были бесконечны и заунывны, как песни старого акына.

— Все мы дрочим между прочим, — повторял он в паузах, пока хозяйка квартиры в смятении не пряталась в свои комнаты.

Однажды он приволок с собой какую-то подвыпившую поэтессу, но, встретив решительный протест хозяйки, укатил с ней куда-то в ночь. Позже, в отместку, он осеменил ее ватное одеяло.

При этом никакой совершенно пользы от Галактиона не было. Кроме того, он регулярно стремился занимать у меня деньги, всякий раз сообщая о новом грандиозном проекте.

— Пойду продаваться, — например сообщал он, тяжело вздыхая. — Зовут сценаристом на телевидение.

— Прекрасно, Галактион… Иди… Чего тут раздумывать, — подбадривали.

— На НТВ.

— Блеск!..

— Четыреста баксов плюс премиальные, — мрачно пояснял он.

— Вот тебе и решение всех проблем. Устроишься, меня к себе возьмешь.

— Не хочется продаваться, а придется… — торжественно и печально объявлял он вдоволь навздыхавшись. — Нет ли у тебя пятидесяти рублей?..

Первое время он заканчивал свои стенания выклянчиванием ста рублей, потом пятидесяти и наконец снизил до десяти. Для каждого кредитора у Галактиона были свои тарифы. Один простак одолжил ему порядка тысячи долларов и потерял престижную работу, соблазнившись призраком очередного грандиозного прожекта.

В конце концов, сочтя дальнейшее соседство с Галактионом небезопасным, его попросили съехать.

— Пожалуйста… Нет проблем, — смирился Галактион, которого в его жизни гнали неоднократно и не всегда вежливо. — Только вот книги…

Книги Галактиона занимали почти все свободное место в комнате. Они высились шаткими колоннами от пола до потолка так, что пройти от дивана до двери, не задев и не разрушив одну из них, было едва ли возможно, ими был завален письменный стол и даже на платяном шкафу рядами лежали книги. Их были сотни, старинные и новомодные, поэзия и проза, детективы и фантастика, книги по теории литературы и мистике, по черной магии и практикум по гипнозу. На большинстве из них стояли библиотечные штампы. После отбытия Галактиона, они еще год хранились в прихожей, пока хозяйка не пригрозила вышвырнуть их на улицу…

«Пять капель Шанель номер пять — вот все, что одевала в постель звезда Голливуда Мэрилин Монро», — объявляет диктор программы «Время». Представить бы такое лет двадцать назад. Немыслимо! В начале третьего тысячелетия весь мир заполнен рекламой. Реклама одновременно по всем каналам, скрыться от нее невозможно, дома и в транспорте люди мурлычут рекламные песенки, общаются слоганами. «Ты где был?» — «Пиво пил», «Кто идет за Клинским?», «Проблемы с потенцией? Заплати налоги и спи спокойно». Боевики и реклама, кровь и торговля, дикость и деньги… Грабьте, режьте, убивайте, но не забывайте платить налоги и тогда с потенцией все будет в порядке… А поздно ночью мы вам покажем кино про это… Некогда заниматься ерундой. Некогда! Какая любовь! Нет ее и быть не может, нет ей места. Здоровый секс — вот и вся любовь. На остальное нет времени. И смысла нет.

Зверюшки… зверюшки…

Две девицы лет шестнадцати садятся в автобус. Одна говорит другой громко:

— Позвонит — хорошо. А нет — ну и х… с ним.

В метро. Еще далеко до центра, в вагоне немноголюдно. Почти все скамейки заняты. На станции входит дама средних лет, судя по одежде — небедная, шикарная прическа, макияж, уверенный взгляд. Садится напротив, опускает руку в карман пальто, вынимает футляр с очками. Из кармана выпадает и скатывается к ее ногам пятирублевая монета. Дама даже бровью не ведет. Невозмутимо раскрывает футляр, надевает очки, разворачивает журнал, «Космополитен», кажется. Я гляжу по сторонам. Монету заметила девушка слева. Остальные дремлют или делают вид, что не интересуются. Едем. Я поглядываю на монету. На следующей станции вливается толпа… Стоят в проходе, заслоняют противоположный ряд. И вдруг, дремавшая справа старушка, по виду из тех, что пихаются локтями в трамваях, срывается с места и, расталкивая чьи-то ноги, бросается к монете; тянется руками и выковыривает ее из-под ног дамы. Завладев монетой, она прыгает назад, — все почти в одно мгновение, — и замирает. Глаза прикрыты. Мол, стыд, ну и пусть. Еще несколько станций она не шелохнулась, вдруг подскочила: «Это Белорусская?» — Вертит головой. Прыг — и выскочила из вагона. Как блоха.

Я ловлю себя на мысли, что не люблю эту стильную даму. Не могу, не хочу любить. С ее снобизмом и надменной рожей. Я презираю ее, за то, что она презирает тех, кто не добился в своей жизни того, чего добилась она — возможности задирать нос и листать в метро «Космополитен»… Я не могу любить и эту несчастную старуху. Жалеть могу, но не любить. Могу презирать, но не могу любить. Не хочу… Я не люблю метро. Там люди толкают друг друга, там грязно и душно, там такой грохот, что под него засыпаешь, а сверху темнота, сотня метров темноты, камней и грунта… Подземный лабиринт, бетонный термитник, братская могила — вот что такое метро.

День города. Масса народу. На Тверском бульваре один из двух входов в общественный туалет закрыт.

Со стороны Малой Бронной — стайка девиц лет шестнадцати:

— А х… делать!

Снимают джинсы и писают под кустами.

Вчера я шел через сквер, и на узкой дорожке встретился с человеком лет пятидесяти, маленьким, седым, с лукавыми глазками, одетым просто, но чисто, в светлые брюки и хлопчатую рубашку. Человек этот завидел меня еще издали и остановился. Лишь только я приблизился так, что мог его слышать, как он заговорил болезненным голосом:

— Эх, с утра без бутылки и жить не хочется. А денег нет! Нету! — и руками развел — артист.

Я прошел мимо, бросив на ходу:

— Бывает.

Сегодня я опять встретил его. На том же самом месте. Словно, он прирос и простоял там сутки. И точно! Завидев меня, он хлопнул ладонями по ногам и произнес:

— Не идут ноги… Хоть ты что — не идут.

Проходя мимо него, я нащупал в кармане монету и сунул ему в ладонь.

Он был крайне изумлен. Поглядев на монету, перевел взгляд на меня и сказал озадаченно:

— Спасибо… А ведь я не просил…

— С утра ведь без бутылки и жить не хочется, — напомнил я. — А так, глядишь, понемногу и наберется.

Взгляд его потеплел.

— Это правда… Ну, дай бог тебе здоровья…

Больше я не встречал его.

Я знаю — это проверка. Никакого человека на самом деле не было. Это Бог или кто-то из его ангелов. Они испытывали меня.

Издание полного собрания сочинений Льва Толстого финансирует меценат из Японии. Он, японец, любит Льва Толстого и на каждый том высылает в Россию по пять тысяч долларов. Вышло пять книг.

Но недавно он умер… Что теперь будет с серией?..

Сегодня утром я шел по улице, а впереди, вертя туго обтянутым джинсовым филеем, цокая, будто подковами, высоченными каблуками, двигалось нечто лошадоподобное, сильное и пахучее. Я следил за ритмичным покачиванием упругого крупа, за длинной, спадающей по спине гривой и вдруг отчетливо увидел дрогнувший кобылий хвост и посыпавшийся на асфальт теплый навоз. В ужасе я замер посреди тротуара, и нетерпеливые прохожие локтями пихали меня в спину.

Где же гении? Где они? Ведь должны быть… Ведь не могло же случиться, чтоб на такую прорву народа, на все человечество, на всю Вселенную не уродилось ни одного сколько-нибудь приличного гения…

Когда вопреки всем законам природы, вопреки логике и здравому смыслу, вопреки пошлости и бездарности мира, на свет вдруг появляется истинный гений, тотчас полчища ничтожных мерзавцев, нутром почуяв его, набрасываются со всех сторон, впиваются в глотку и душат своими корявыми лапами…

В одной окололитературной радиопередаче некий редактор умолял помогать именно неодаренным писателям, им-то, мол, как раз тяжелее всего, а талантам помогать ни к чему, они и так, дескать, пробьются силой своего дарования… Все перепуталось… Для чего же нужны неодаренные?.. Чем им помочь? Отнять перо и дать яду…

Существует всемирный заговор! Заговор против гениев!.. Чудище стоглаво и стозево. Чем бездарнее заговорщик, тем более он свиреп, тем большей он наделяется властью и силой. И вот мир содрогается под пятою ничтожеств, оттого троны и дворцы зиждутся на погостах, а гении, едва родившись, задыхаются в колыбелях…

В каждом бетонном термитнике, за каждым окном прячется бездарность. В огромном городе тысячи термитников и миллионы бездарностей… Противно, противно…

Они следят за мной. Да, они уже почуяли меня своим звериным чутьем, уже нашли и следят. Да, да, да!.. И тот нищий в сквере. О! Для нищего он слишком чисто одет. И этот взгляд, брошенный в мою сторону, этот пронизывающий взгляд, испепеляющий и мертвый одновременно. Нет, он не скользнул мельком, он следил! Пристально, с ненавистью, с хладнокровием палача…

Они все следят за мной, все до одного, но стоит мне поднять глаза, как они делают вид, что я им безразличен. Но я знаю, за моей спиной другие не отводят глаз ни на секунду. Они все время кружат вокруг, словно стая акул. Они выжидают, чтобы однажды кинуться и разорвать меня в клочья…

Надо не подавать виду. Надо тщательно маскироваться… Чтобы никто не догадался, что я — гений…

Я сделал величайшее открытие. В метро. Неожиданно, вдруг, находясь в толпе людей, которые, натурально, посчитали меня за своего, лишь только я принял подобную им форму. И мне стало так смешно, что я с трудом сдержал улыбку… Нет, я не смог ее сдержать. Я улыбнулся и даже чуть не засмеялся… Как я не понимал этого раньше? Но теперь! Я открою эту тайну. Я обнаружил, что все, абсолютно все без исключения люди, низкие и высокие, пузатые и сутулые, полные и худые, так вот все… почти все без исключения люди носят на себе одежду. Да-да! Под тонкой пеленой пальто, юбок и брюк можно отчетливо распознать тела. И все эти голые люди невозмутимо стоят рядом друг с другом и не придают этому обстоятельству ровно никакого значения! Одежда открывает им возможности немыслимые. Они прижимаются друг к другу, трутся интимностями, и проделывают все это совершенно равнодушно. Мужчины и женщины, цветущие девицы и дряхлые старики, юноши и почтенные матроны… Глядя в их безразличные глаза, ни за что не скажешь, что они понимают значение происходящего. Представьте, разве можно стоять равнодушно, видя голые тушки, со складками жира, с волосами растущими повсюду, с бородавками и сосками?… Вот пузатая старуха, огромная, как самовар, она недовольно пыхтит и переваливается с ноги на ногу, наконец, грузно опускается на скамейку всеми своими восьмьюстами кожными складками; вот худой кривоногий самец с кудрями в паху, этакий кавалерист, стоит, натурально, без прочих украшений и лихо так постреливает глазенками вокруг; вот пухлая девица в очках, — сало висит на ней, как тесто, в ушах железки и в пупке тоже и даже… И разве могу я сдержать улыбку? Вот квадратная тетка на чугунных ножищах всматривается куда-то в даль… Быть может, она обозревает неведомые глубины? Куда она смотрит? Что она видит под дикий грохот мчащегося поезда?..

И что же я вижу, когда мои глаза открыты, и я разгадал их хитрую уловку. Я вижу, что люди некрасивы, они смешно, комично некрасивы. И я понял, для чего им нужна одежда! Они носят ее, чтобы скрыть свое уродство! Их слишком много, и всем не спрятаться в самодвижущиеся экипажи с затененными стеклами…

Проклятые газеты!.. В них все! Самые свежие сплетни и постельные новости. Новости!.. Мы делаем новости! — кричат они. Конечно!.. Что же им остается, кроме как варить эту нескончаемую жвачку. Биржевые новости, банковские новости, скандальные новости… Все что угодно! Жуйте, хлопая глазами, жуйте, удивляясь, жуйте и не думайте ни о чем… За вас уже все придумали, посчитали и поделили… Жуйте!.. Глотайте и переваривайте всю эту муть…

Сначала я смеялся над тем, сколь примитивна наживка для выуживания денег из тощих кошельков сонных обывателей. Затем меня охватила ярость, я рвал газеты, топтал их ногами, словно пытался вытоптать из них дьявола, жег их гигантскими пачками и плевал в наглые витрины газетных киосков. Но и это не принесло облегчения. Сотни тысяч типографий ежедневно заполняли мир миллионами новых газет… Бесчисленные армии газетчиков и репортеров противостояли мне. А уже через день, в прокричавшие свои заголовки газетные листки, заворачивали рыбу и колбасу…

И я понял, что сражаюсь с призраком. Он неуловим. Он оживает с рассветом и умирает к вечеру. Он лишь тень абсурда именуемого жизнью…

Поняв это, я стал безразличен. На кровь и убийства, на горы трупов и сексуальные извращения, на россыпи обнаженных тел, на скалящиеся красивые морды я взираю с тем же интересом с каким разглядывают стены в сортире. Я примирился со злом. Я стал равнодушен к тому, что происходит вокруг, пусть даже весь мир катится в тартарары. Я выработал противоядие и оно сделало меня безжалостным…

«Мать, поившая ребенка синильной кислотой, будет осуждена!», «Сын зарезал отца!», «Банда подростков охотилась за стариками!» И пусть… Уже скучно, уже не забавляет… Сейчас любой репортер одним росчерком пера истребляет тысячи! Великий соблазн!.. В наше время владелец самой ничтожной бульварной газетенки страшнее любых чудовищ. Он знает, как подать убийство, чтобы оно принесло деньги. Чикатило в сравнении с ним наивный романтик! Вот настоящие чудовища! Давай, давай, — требуют они, — горячее! Еще! Надбавь! Ну же! Тираж взлетает до невиданных высот. Гонорары. Деньги! Деньги!.. Они получают процент с убийств и катастроф. Их хлеб — это чья-то кровь, вбитая свинцовыми штампами в газетные страницы. Но довольно!.. Я сыт до тошноты газетной мерзостью. Повсюду таращатся заголовки газет. Старушки в троллейбусе читают газеты, грудные младенцы завернуты в газетные простыни, весь мир опутан бумажной паутиной… К черту! Я не стану плясать под эту дешевую дудку! «Маньяк зарезал шестнадцать девственниц!», «Извращенец насиловал младенцев!» Мне на это плевать! Плевать! Слышите, вы!? Идите к черту…

Адски болит голова. Когда боль становится невыносимой, я ощущаю, как тело покидает меня. Да-да… не я покидаю тело, а оно меня. Мы не одно. Мое тело живет во мне, и я должен исторгнуть его из себя.

Боже… Как много бездарных поэтов. Все они сумасшедшие!.. Безумие заполонило сознание людей… Пишут, пишут, строчат… проклятые. Но им этого мало! Они жаждут, чтобы их читали, чтобы ими восхищались, чтобы их превозносили. Каждая из этих сумасшедших тварей хочет этого. Сумасшедшие поэтессы читают свои чудовищные стихи, сжимая бедра, чувствуя щекотание внизу живота, мокнув под взглядами пьяных самцов.

Их слишком много… Боже. Нужен взрыв. Пусть, когда они соберутся на очередное свое сатанинское игрище, ты дашь мне силы взорвать их ко всем чертям, вместе с их потными подмышками и небритыми лобками, с ухмыляющимися глумливыми рожами и похотливыми жирными бабами.

Ненавижу… Ненавижу…

А есть ли он — «настоящий» литературный мир?

Как жить? Для чего жить? Как можно трудиться, если сама мысль о несвободе и принуждении вызывает ненависть и отвращение… Для чего, для чего все? Почему я должен заниматься поденщиной, когда другим счастье падает с неба? Или же каждому свое… Мне — гениальность, а другим — всего лишь тлен.

Нищета угнетает. Она делает человека жалким. Надо быть сверхчеловеком, чтобы не превратиться в тварь дрожащую. Надо быть гением. И я буду гением.

Когда-то я любил людей… Что за глупость!.. Мне так казалось. Любить абстрактного человека способен всякий заурядный лицемер; из любопытства или же для собственного удовольствия. Я любил людей? Бред… Я любил не людей, я любил то, что они должны были дать мне взамен моей гениальности. Я любил их заочно за их любовь, за крики толпы, за те преступления и самоубийства, которыми они ознаменуют свою любовь ко мне… Теперь я понял, что любить их решительно не за что.

Я ненавижу всех! И даже больше того! Я ненавижу все! Мне противен этот бездарный пошлый мир, населенный алчными, злыми, самовлюбленными букашками. Они рождаются, плодятся и умирают. Копошатся, лгут, притворяются и все равно умирают. Скользкий комок червей! Как было бы приятно их уничтожить! Раздавить, стереть, растоптать… Они сами хотят этого, они стремятся к гибели и просят меня: помоги нам, придумай такую пытку, чтобы содрогнулся ад и омрачились небеса. Они дрожат от собственного ничтожества. Они требуют мук… О-о! Я это сделаю с удовольствием! С наслаждением! Я стану пить кровь младенцев и разрывать груди девственниц. Я воцарюсь над миром и ввергну их в пучину мрака и гибели! Я расправлюсь с ними, и никто не сможет мне помешать. Гнев сжимает мне горло, глаза слепнут от ярости. Я ненавижу вас, люди! Ненавижу! Я кричу и бьюсь в судорогах с пеной у рта. Ненавижу… Как я вас всех ненавижу…

Я гений!

Я великий гений!

Я поэт!

Я буду судить и вершить судьбы мира!

Дрожите оборотни, прикидывающиеся поэтами! Я обнажу ваши свиные рыла, бычьи рога и козлиные копыта. Я оборву ваши хвосты и гривы.

Я поэт!

Чтобы возжелать света, надо попасть во тьму, понять, что ты во тьме. Я желаю света. Я знаю, где он. Я покажу им путь. Я опущу их на дно. Они узнают, что такое боль. Я заставлю страдать их дух и тело. Они поймут, что такое дно и для чего нужен свет. Я наполню их жизнь смыслом, подарив им смерть…

Кого я убью первым… Нет, убивать незнакомого человека… в этом нет смысла. Все равно, что награждать того, кого не знаешь.

Решено! Я подарю смерть той редакторше… Той самой, которая виновата во всем… Я опущу ее на колени, обмотаю волосы вокруг кисти, дерну и запрокину ей голову… ее рот приоткроется, в глазах застынет ужас, она будет смотреть на меня и искать в моих глазах спасение… Тонкая белая шейка с пульсирующей жилкой… Нож в моей правой руке. Я отворачиваюсь и бью наотмашь. Судорога, она извивается, выбрасывает вперед ноги, как рыба, выброшенная на берег, хватает ртом воздух, руками пытается зажать рану, но кровь хлещет, брызжет, и остановить ее нельзя. Я вскрыл ее как сосуд, и жизнь должна покинуть это тело.

Когда я думаю о людях, мне представляется нечто мерзкое и лживое, насквозь пропитанное лицемерием и пошлостью. Хватит!.. Я не буду больше думать о них. Я буду их уничтожать! Стравливать, как собак, чтобы они грызли друг друга, рвали глотки, мясо и кости. Я хочу видеть их смерть! Я выберу жертву и избавлю ее от страданий; от проклятого, бездушного мира. Она умрет, искупив его вину… О! Она виновата. Невиновных людей не бывает. Она умрет. Это решено. Я хочу ее смерти…

Я не стану ее насиловать… Зачем? Уподобляться мерзостям этого никчемного сброда… Я выше этого. Я не хочу, чтобы она кричала. Пусть примет смерть достойно. Пусть поймет мою высокую миссию. Я дам ей время для молитвы, — пусть встретит смерть, как избавление, как покой. Пусть ощутит мой нож, как блаженство. Она упадет на колени, заплачет, предложит себя, и тогда я перережу ей горло. А если она дотронется до меня, я ударю ее ножом в сердце, и буду смотреть в глаза, чтобы увидеть агонию жизни…

Боль утихла. Ватная тишина окутала мозг. Словно рухнули преграды, и все что кипело и бурлило, крушило и металось, вырвалось и растеклось бесшумной гладью.

Меня пугает эта тишина…

Вчера это произошло. Вчера я услышал Голос. Он сказал мне:

— Встань и иди…

Я спросил его:

— Что мне взять с собой?

Но Голос ответил:

— Ничего.

И я пошел. Я пошел в парк. Уже смеркалось. Я проник под своды столетних дерев, — здесь и днем всегда полумрак, а теперь неминуемо приближалась ночь. Мне было весело. Я шел по аллее и ждал, что скажет Голос. Но Голос молчал. Тогда я спросил его:

— Зачем ты привел меня сюда?

В ответ озноб пробежал по моей спине, лицо свело судорогой. Я испугался, но продолжал идти вглубь парка. Голос безмолвствовал.

— Куда мы идем? — спросил я.

— Не бойся, — ответил Голос. — Я научу тебя силе.

Стало совсем темно. Деревья стояли черной стеной. Колючая ветка скользнула по моему лицу. Вдруг впереди мелькнула тень. Шорох листьев под ногами. Кто-то шел мне навстречу. Я остановился и замер… Женский силуэт. Она шла, опустив голову. Лица не видно. Что она делает здесь так поздно, одна?.. Еще чуть-чуть и мы столкнемся. Я вытягиваю руку, и мои пальцы натыкаются на ее горло. Она сдавлено хрипит.

— Успокойся, — шепчу я. — Я тебя не трону.

Я пытаюсь отпихнуть ее, но она сама кидается на меня.

— Пошла прочь! Чего тебе надо?! — кричу я.

— Подонок… подонок, — хрипит она.

— Один из вас должен умереть! — раздается Голос в моем мозгу, словно кто-то крикнул мне прямо в ухо.

«Ах, вот оно что! Вот зачем ты привел меня сюда! Чтобы я убил эту сумасшедшую суку, которая шляется тут по ночам и кидается на ни в чем не повинных людей!»

Я бью ее сильно кулаком, справа в голову. Она падает куда-то вниз. Я угадываю ее тело на земле и наваливаюсь сверху. Бью еще и еще. Она не шевелится. И Голос сказал мне:

— Молодец…

— Что дальше? — спросил я.

— Доверши…

И я почувствовал, как мои пальцы обхватили ее шею. Что-то пульсировало и билось внутри. Это жизнь, ее жизнь стремилась на свободу. Я крепко надавил и почувствовал наслаждение. Я держал до тех пор, пока биение не прекратилось. С последним ударом закончилось и ощущение чего-то прекрасного, что было только что, но ушло, ускользнуло, исчезло и смеется теперь, порхая и щебеча в кронах.

— Где она? — спросил я, сняв онемевшие пальцы с чужого этому миру, липкого, безобразного тела.

— Она свободна, — ответил Голос. — Ты спас ее! Аллилуйя!

— Аллилуйя, — прошептал я.

Вчера во сне я видел задушенную. Она поднялась с земли… Бледное изуродованное лицо… Руки тянулись к моему горлу, глаза светились бельмами.

— Прочь! — кричу я, и ее отбрасывает назад. Она сгибается и закрывает лицо руками. Потом сквозь пальцы таращит глаза, скалит зубы.

— Чего тебе? Чего ты хочешь? — кричу я.

— Тебя!! — не то лает, не то выкрикивает она и тянется ко мне.

— Нельзя… Нельзя! Меня нельзя! — кричу я и бегу прочь. — Меня нельзя…

Она прыгает мне на спину. Руками овивает мою шею… Я задыхаюсь. Бегу, но сил все меньше, я падаю на колени. Словно могучий пресс давит меня сверху. Хрустят кости, выворачиваются суставы, взрывается мозг, и я просыпаюсь…

Сегодня я видел ее наяву. Я пришел в парк, на то самое место, где задушил ее…

Я был там днем. По аллее прогуливались прохожие. Накрашенная девица с коляской и две старухи с собачкой. Такая смешная собачка, маленькая с длинной прямой шерстью и ушками торчком. Мордочка и не острая и не тупая, очень милая мордочка. И еще две кисточки на ушках. Очень славная собачка. А эта накрашенная девица… Зачем она накрасилась, как б…дь из подворотни, зачем эти синие глаза, эта тушь, эта помада, эта облегающая грудь кофточка, эта круглая задница, обтянутая тесными брюками… Зачем? Зачем она поперлась в парк, в лес в таком виде, да еще и с коляской? Она не понимает, что здесь ходит бог ведает кто? Что затащить ее в кусты и надругаться, убить не составляет труда. Она что — за этим пришла сюда? Зачем же еще? Чтобы показать свой передок. Чтобы почувствовать себя женщиной. Желанной…

Что ж, утешься. Ты желанна. Но кто, кто желает тебя в этом лесу? Для кого ты вырядилась, словно на панель, да еще и прихватила с собой коляску?! Ведь там ребенок, твой ребенок. Что он будет делать, когда лишится тебя? Кто станет пеленать его, мыть и менять подгузники?

Дрянь! Подлая дрянь! Она совсем не думает о ребенке! Ей важен только ее передок, ее б…дская сущность, зов плоти, зуд в промежности. Не сомневаюсь, она мечтает об изнасиловании. Когда несколько крепких мужчин срывают с нее одежду, кидают на землю и… Она сопротивляется лишь для виду, она не кричит и глубоко дышит, она готова и принимает первого самца в свое лоно… Мерзость…

Я прошел мимо нее, содрогаясь от отвращения.

А может это приманка?.. Приманка для меня. В коляске пистолет, она из полиции. Накрасилась для задания. Чтобы спровоцировать меня. Глупцы! Они спровоцируют всех в этом лесу. Маньяков можно будет строить в колонны. Но я ведь не маньяк. У меня не было выхода. Я вообще не собирался убивать ту идиотку. Голос не оставил мне выбора. Один из нас должен был умереть…

Если они хотят поймать меня на такую туфту, то пусть она бродит здесь по ночам, и пусть договорится с Голосом, чтобы он привел меня сюда…

И тут за кустами я увидел ее. Задушенная смотрела на меня. Но лишь я заметил это, как она спряталась в листву. Я подкрался к зарослям. Оттуда, каркнув, вылетела большая ворона. Взмах ее крыльев овеял мое лицо. «Дыхание смерти, — подумал я, — Это было дыхание смерти».

И Голос сказал мне:

— Теперь ты знаешь, что такое сила.

— Что же? — спросил я.

— Сила — это действие, — ответил Голос.

— Но как же сила может быть действием? — изумился я.

— Не будь дураком, — ответил Голос. — Совершая действие, обретаешь силу.

Вот для чего! Вот для чего Бог отнял у меня все, что я любил, сорвал розовые очки и открыл мир в подлинном обличии; раскрыл души тех к кому я испытывал хотя бы малейшую симпатию и обнажил их ничтожество. Теперь мне ясно! Это для того, чтобы подготовить меня к уходу, к отбытию в великое одиночество, и еще потому, что любви достоин только он один. О да! Он великий ревнивец и не терпит измен…

Приникаю к окну. По серым плоским крышам плывут фиолетовые лебеди в брильянтовых коронах, тонкие шеи извиваются словно змеи. В небе кружат величавые янтарные орлы, из гущи диковинных зарослей выбрался гигантский алый пингвин и закричал сладко и пронзительно… Все это необыкновенно ярко. Словно неведомый художник рисует красками на выцветшем холсте. Слева по небу летит кавалькада, несколько фигур в старинных гротескных нарядах, пышные напудренные парики, трости, монокли… У ног черные пудели и карлики в шутовских колпаках. Я провожаю их взглядом, вытягиваю шею. Они скрываются в облаках. Внезапно одна из фигур возникает возле моего окна, развевается плащ, бледное лицо, огромные сверкающие глаза… Я отпрянул в ужасе… Я замечен…

Мне было три знамения!..

Первое пришло во сне. Я бродил по какому-то сумрачному и грязному подвалу в поисках выхода. Коридоры переплетались, лабиринт. Несколько лифтов было в каждом из них, и ни один не работал. Я бродил и бродил, и жал на кнопки, и мертвая тишина была мне ответом. Вдруг ко мне подошел человек; маленький лысоватый человек. Он подошел, улыбнулся и спросил: что я тут делаю?.. И я сказал: «Я ищу выход». — «Так тебе наверх, — ответил он. — Идем». И вывел меня к открытому лифту. Я вошел в кабину и нажал кнопку. Двери закрылись, и лифт потянуло вверх. Тут я проснулся…

Это было знамение… Знамение! Это знак того, что я перестану бродить в неизвестности и мраке, что я найду путь наверх, путь к славе, путь к свободе. Я выберусь на поверхность, и некая сила поможет мне в этом.

Второе знамение случилось вчера в парке. Я смотрел в небо. Вдруг облако надо мной начало таять. Вскоре от него не осталось и следа. Это было второе знамение. Сами небеса благоволят мне.

И наконец, третье. Сегодня в том же парке. Северный ветер, озерная рябь. На закате лазурь мешалась с багрянцем. Я увидел белую чайку. Куда ты летишь, чайка? Глядя ей вслед, я различил вдали старинную колокольню. На почерневшем куполе высился темный крест. Издали доносился колокольный звон… Это третье знамение!

И Голос сказал мне, что я избран. Мое имя начертано звездной россыпью на ночном небосклоне, выткано вязью горных хребтов и континентов… Мне тысячи лет!.. В череде рождений я всегда воплощался пророком… И теперь я пришел, чтобы дать миру новое слово.

Я не верю, что со смертью тела жизнь прекращается. Я знаю, что это не так. Я знаю, что смерти нет, и отучу людей бояться ее. Я — великий учитель. Я буду учить, чтобы каждый, кого я выберу учеником, узнал правду моего учения и почувствовал ее на себе…

Эпилог

Я захлопнул дневник.

«Бедняга, — думаля, — несчастный слепец, лишенный света. Он испил отмеренную ему чашу, и яд познания лишил его рассудка… Неужели и в каждой человеческой душе есть это дно, этот таинственный мрак, отделяющий нас от неведомой бездны?.. И с каждым человеком может случиться подобное непоправимое. А ведь с ним случилось именно непоправимое, в этом нет сомнений. Он взбаламутил и поднял со дна души самое отвратительное, что только можно отыскать в ней — тьму и хаос; и окруженный непроглядною мглою, не различал уже, где право, где лево, где верх, где низ… Жажда славы толкнула его в мясорубку тщеславия, в бездонную яму, где сотни и тысячи несчастных подобно ему копошатся, пытаясь возвыситься над другими, ступая по головам, попирая все святое и прекрасное, что может быть в человеке. Он забыл и не верил, что в мире живы высокие чувства — доброта, милосердие, любовь, что каждый человек — это открытый путь к чему-то большему, что образцы искусства — уже они одни могут служить оправданием человечества… И этот голос, якобы пришедший извне, конечно же не что иное как порождение воспаленного сознания, попытка переложить ответственность за кошмар содеянного на необоримую внешнюю силу… Где он теперь? В каких темных закоулках подстерегает очередную жертву? И жив ли он? Быть может, тот ужас, который он взрастил в своей душе, сгубил его? Или он притаился где-то рядом и приготовил свой нож, чтобы „учить“ им?»

Я с тревогой огляделся по сторонам. Сквер тонул в вечерних сумерках. Тьма стекалась отовсюду, словно темные мысли безумца. Я встал со скамейки и, сжимая в руках тетрадь, поспешил прочь.

Оксана Лисковая

Ветер Венгрии

— Вот, посмотрите направо.

Машинально повернув голову налево, я увидела тигра. Он спокойно шел по набережной недалеко от моста Елизаветы и посматривал в небо. Тигр хмурился, потому что погода портилась, а у него не было зонта.

— А вот там…. Аааааах….

Образовалась страшная паника. Я собственно обрадовалась, поскольку думала, что вижу что-то выдуманное. Уж так у меня бывает. Иду себе и вдруг понимаю, что я не иду, а давно плыву на большой лодке — вокруг вода синяя-синяя и много рыбы. Я сижу с удочкой и ловлю рыбу. На мне смешная шляпа и плащ, и я не я, а японка с картинки из книжки, на которую у меня не хватило денег…

Кто-то сообразил, что нужно бежать в автобус, и мы побежали, точнее я побежала в самом конце, так как плавала в лодке, и мне надо было еще шляпу снять и рыбу отпустить обратно. Пока я возилась, вся группа забралась в автобус и испуганно стала махать мне руками. Гид был в обмороке. Водитель, хоть и венгр (потом оказалось — чех) быстро догадался, в чем засада, и побежал мне помогать. Он прыгнул в лодку, выхватил у меня удочку, как-то дернул ее и рыба сорвалась. Можно было бежать в автобус. Но ветер вдруг поднялся с такой неожиданной силой, что лодку стало прочь нести от берега и выбраться стало невозможно.

— Что за черт, — кричал венгерский чех, — вы с ума сошли, там тигр, быстро в автобус!

— Как же я могу? Здесь вода повсюду, вы ведь и сами видите, что я никак не могу, я боюсь, глубоко, я плохо плаваю.

— Вас что, в школе плавать не учили?

— Учили, но не в такой ветер. Эх, и рыба сорвалась!

— Что будем делать?

— Я не знаю. Вы же мужчина, вот и решайте.

— Я из лодки никуда не пойду, дайте весла.

Хорошо, в японской лодке нашлись весла. Венгерский чех стал грести, а я с грустью стала думать, что там, уже далеко на берегу, полиция, и всех спасли, а тигра застрелили. И демонстрация зеленых.

— Хоть бы ветер стих, а то я до восьми машину должен в парк поставить и группу вашу нужно по отелям развести. Да гид там в обморок упал — нехорошо.

— А я ничего не нарушала. Я же не виновата, что ветер.

Венгр понимающе кивнул и стал грести с большим азартом. Хорошо, я взяла с собой чайник. Вот мы так плыли в лодке, пили чай, ели сухой паек из гостиницы и ждали, пока ветер стихнет. Я подумала, что все дело конечно в книжке, которую я не купила. Книжка от всей души хотела стать моей, но как назло прямо. Вот теперь и плыви, а куда?

— Куда плыть? — спросил венгр.

— Надо мост, мост найти, он большой, белый, его должно быть видно, а потом посмотреть, где Дунай.

— Мост, где ж его теперь увидеть мост-то? Темно уже.

И правда, совсем стемнело. Ветер все шумел, но рыбы вокруг молчали. Сквозь ветер мы услышали какие-то вздохи.

— Эй, кто вздыхает? — спросил венгр, которому грести порядком надоело.

— Не пугайтесь, господа, это свои, я вам плохого не сделаю, посадите меня в лодку, сил больше нет.

— Не видно ничего, — сказал венгр.

Я согласилась. Мы посовещались и решили посадить.

— Лезь. Только сам. Мы не видим ничего.

Рядом раздался плеск, возня, лодка сначала наклонилась так, что я уткнулась венгру в живот, потом ее понесло обратно — я чуть не вывалилась.

— Все здесь? — решилась я на вопрос.

— Венгр здесь, — ответил чех.

— И я из воды здесь.

— Ну и я здесь, еще чаю?

В пустое пространство тыкала я чашки, и они исчезали.

Спутник наш громко хлюпнул и мы засмеялись.

— А какой вы? — спросила я незнакомца, решив не стесняться.

— Я — старый, круглый, седой, иногда усы крашу, преподаю в институте, у меня квартира и дача. Куча учеников. Я читать люблю. Я профессор.

— О! — я оживилась и рассказала историю о японской книжке.

— Да, — сказал профессор, — теперь ясно почему мы тут. Я таких историй много знаю. Сам попал в такую. Хотя я, наверное, тут ни при чем. Я хотел Будайскую крепость посмотреть.

— Крепость — прелесть, — завопила я и стала рассказывать про крепость, про подъемник, про орла и красивую решетку. Заодно пожаловалась на сломанный фотоаппарат.

— Это ничего, — сказал профессор, — фотоаппарат можно купить.

— Еще тигр был на набережной, — сказал венгр и нажаловался на меня профессору, типа я во всем виновата.

Профессор будто пожал плечами:

— Ну что ж, тигр, что ж ему, как страусу, что ли, вечно за кустами сидеть?

— Да нет, — сказали мы с венгром, — пусть гуляет.

— Спать надо, — сказал профессор, и мы уснули.

Мне снились грецкие орехи на нашей улице и как мы с мамой их собираем, и будто бы она тоже была со мной на экскурсии, а не осталась в номере и ничего этого не случилось. Хороший был сон.

Первое, что я увидела, это был мост Елизаветы. Он сиял, его белые крылья соединяли Буду с Пештом. Уже ходили автобусы и был порядок. Я растолкала венгра. Он вскочил. Схватил весла. Профессора в лодке не было. Три немытых чашки стояли на перевернутом ведре, в одной торчала бумажка. Я потянула ее к себе. Развернула и прочитала:

«Дорогие! Не хотел вас будить! Спасибо за чай! Профессор.»

Мы засмеялись. Как это смешно, что профессор не хотел нас будить! Право слово, некоторые люди меня удивляют!

— И меня, — сказал весело венгр и признался, что он чех.

Мост Елизаветы проплыл у нас над головой, мы пристали к седьмой набережной.

Автобуса нигде не оказалось. Мобильники сели. Пришлось ехать на общественном транспорте. Я села на восьмой автобус и доехала до улицы Золуоми. Вышла и побрела в отель, подбирая грецкие орехи. За завтраком съела больше обычного. Мама рассказала, что вчера ездила в Париж с другой группой, вернулась только утром — за час до меня. Я соврала, что всю ночь плавала на лодке вокруг острова Маргариты. Больше ничего в голову не пришло. Мы посовещались и решили пойти в зоопарк. Я видела передачу про Будапештский зоопарк — надо проверить. Зоопарк поначалу показался скучным, но потом мы увидели каких-то смешных, размером с кошку хомяков, весело роющих песочек и жующих сенцо. Стало весело. Потом я гладила свинок, порывалась протянуть ладошку к прекрасным почти белым верблюдам, но мама забоялась, что плюнут, и мы их обошли. Потом одна черная обезьянка смотрела мне прямо в глаза и улыбалась. Змеи спали. Птицы попрошайничали. Котики выныривали из черной воды. Было красиво. Мама пошла смотреть мишек, а я застыла у противоположной клетки — там был тигр. Вчерашний! С набережной! Я решила его сфотографировать хоть на телефон. Тигр не поддавался — он бегал туда-сюда, а я за ним.

— Тигр, миленький, ну куда ты, ну постой минуточку! — умоляла я непогибшего красавца.

— Ладно, — сказал, наконец, тигр, вздохнул и улегся на холмик.

— Ты прелесть, — кричала я как сумасшедшая, благо никого рядом не было, — какой же ты красавец! Чудо просто!

Тигр посмотрел на меня, слез с холмика, подошел к сетке вплотную и тихо сказал:

— Я вчера, того, наврал малость, мне неловко, я ведь не профессор, — и лизнул мой телефон.

Елена Ительсон

Рассказы

Ночные тайны

Каждый вечер родители очень долго укладывали мальчика спать. Готовы были читать ему любые книги вслух — лишь бы он заснул.

На уроках, когда было скучно, мальчик думал: — Они торопятся избавиться от меня. Я им мешаю.

Но в чем?

И однажды ночью мальчик тихо лег прямо на пол — под кровать родителей.

Родители тут же выключили свет. И… стали читать книги электронные… каждый — свою. Читали и ругали друг друга, что им отсвечивает текст.

Мальчик лежал на полу, затаившись… Только бы не чихнуть…

Вдруг зазвонил телефон. И папа долго разговаривал со своей мамой. Все время говорил: — Не волнуйся мама. У нас все хорошо. Да… да… И в школе у сына все хорошо…

Папа поговорил. И мама мальчика вздохнула….

И вдруг мальчик чихнул…

— Зачем ты пустил пса? Он будет прыгать в постель…

— А… — подумал мальчик, — значит, пес тут у них вечно околачивается, а я сплю в комнате. И мне иногда страшно. А жаловаться нельзя…

— Пса? — папа встал и открыл дверь. У порога лежал пес…

— А кто же чихает? — спросила мама.

— Я чихаю, я. Ты не узнаешь, — сказал папа и посмотрел под кровать. Он увидел сына и сказал своей жене.

— Так устал на работе. Хочу спать…

Удивительно, но мальчик тоже заснул. Прямо на полу… Под кроватью.

Ночью мама пошла… ну вышла на минуту…

И папа еще раз посмотрел под кровать и спросил: — Хочешь, я перенесу тебя в твою комнату, пока мама не видит?

И не дождавшись ответа, перенес спящего сына на его кровать…

— Что хотел узнать сын? — думал папа и вдруг начал чихать и чихать…

— Я пойду посмотрю, как спит наш сын, — и мама увидела, что сын спит какой-то взъерошенный и одеяло скинул.

— Только бы не заболел. У меня отчет, — подумала мама.

Вернулась и увидела спящего мужа…

— Устал, — подумала она.

Утром папа шепотом объяснял сыну, что такое мужская солидарность: это когда я увидел тебя не там, где ты должен быть и промолчал.

— А потом ты увидишь меня не там, где я должен быть, и тоже промолчишь…

— А где я тебя увижу? На крыше? В небе?

— Нет, это для тебя непонятно, пойдем завтракать.

Так я и не понял, что они меня так рано укладывают спать, — подумал мальчик. — Ну ладно, узнаю потом…

Сашка

И был день. Прекрасный голубой светлый день 70-х. Наши каникулы. И был двор. Не всегда понимавший меня. Но сейчас покорно молчавший — что-то задерживались девчонки со скакалками и резинками.

И была лужа около гаража и помойки. И вдоль лужи ходила молодая соседская собака Жулька. Ее выпускали гулять на целый учительский день (учителя в каникулы тоже работали). За ней следили всем двором. И все равно Жулька иногда успевала съесть какую-то дрянь…

И были голуби — их тогда было очень много, парами слетались на хлебные крошки. Крошки им сыпали все, но больше всех — хозяйка Жуль-ки, учительница Мария Ивановна. В блокаду она ела столярный клей. Она первая рассказала нам о блокаде. На другой день мы с подругой и сыном Марии Ивановны решили попробовать на вкус столярный клей. Не успели. Нас поймала сама Мария Ивановна. Она не ругала. Сына она била без нас.

И была музыка. Из окна соседа. Взрослого соседа. Он каждый день играл «Полонезогинского» — это я произносила в одно слово. Он учился в институте и хотел жениться.

Моей сестре, которая тоже училась в институте и хотела замуж, нужно было только одно — чуть-чуть похудеть (это она так считала). А вот соседу, наверное, чтобы жениться, надо было обязательно хорошо сыграть «Полонезогинского» — так думала я.

У них была сессия. И потому они были дома… Каждый — в своем жилище. И потому я так рано была во дворе. Я не хотела слушаться сестру.

И каждый день зимой и летом, в любую погоду, во двор выходил Сашка. Совершенно взрослый человек с бородой, одетый во все белое (чуть ли не сшитое из простыней). Это чтобы не поехал в транспорте — так объяснили нам. Какой вред мог принести Сашка транспорту, я не знаю до сих пор. Он садился к нам на скамейку и разговаривал с нами, с детьми.

Меня удивляло, что он, взрослый, разговаривал с нами… Однажды я спросила:

— Саша (не могла же я его называть Сашкой, взрослого человека)! А вы кем хотите стать?

— Я хочу в небо, — ответил Сашка.

— Это в космонавты? — переспросила я. — Так на космонавта учиться надо.

— Нет. Мне не надо будет учиться… — Сашка засмеялся.

Проходившая мимо нас соседка закричала:

— Дети! Ну что вы с дураком разговариваете?

— Тетя Клава! А вот вы можете числа в уме перемножать? Трехзначные? — Тетя Клава застыла в ожидании «экзамена». — А он… может. Вот давайте умножим…

— Я — дурак, — сказал Сашка.

Тетя Клава кивнула:

— Дурак. Видишь, даже сам знаешь…

Сашка встал и ушел.

Внезапно раздался крик:

— Уберите этого дурака! Уберите его со стройки!

Сидя на скамейке, я подняла голову. Рядом с нами строили дом. Высокий. (Тень от него навечно сделает нашу квартиру несолнечной.) Шла стройка. Но Сашка оказался на самом верху. Он сидел на кирпичной стене и тихо смотрел в небо. Ровно над ним работал кран. Стройку приостановили. Выбегали мужчины. Кричали. Сашка недвижно сидел на этой кладке и смотрел в облака. Кучевые и перистые — это я научила Сашку. Я же недаром ходила в школу. И Сашка рассматривал их. Но его же выгнали со скамейки. За ним пошел сосед-пенсионер. Еле взобрался, ругал Сашку, уговаривал. Тот оставался сидеть. Больше всего мы боялись, что он упадет со стены. Я подбежала к строителю:

— Можно, я схожу? Он меня поймет. Мы дружим с Сашей…

— Дружим… Еще разобьешься…

— Да мы каждый вечер бегаем по этой («черной») лестнице, — выдала я секрет.

И вдруг строитель согласился. Бабушка, шедшая мимо, перекрестилась.

— Только я пойду одна, — сразу сказала я.

Я поднималась в этот раз очень долго. А дальше я боялась. Нет, не Сашку, а не туда встать и упасть.

— Саша! Это я! Как вам здесь?

— Жарко… Скоро нужно будет уходить. Но я еще не посмотрел на небо… Облака… Девочка! А почему ты здесь? Тебе не страшно? Ведь меня все боятся.

— Саша. Я пришла за вами. Давайте спустимся туда, во двор…

Все не дышали… А ведь его никто никогда не называл на «вы». И все звали Сашкой. И он растерялся. Дал мне свою руку и сказал:

— Пойдем…

— Нет, здесь за руку не получится… Давайте по одному… — настаивала я (Просто до сих пор ни с кем не люблю ходить за ручку.)

…Мы спускались. Как с вершины. Бородатый взрослый Сашка в белье из простыни и я, маленькая девочка, школьница, в очень простом платье…

Мы спустились. В этот день никто не прыгал и не скакал. Всем надо было пережить — зачем я пошла за Сашкой, и как он меня послушался… Соседка моментально повела меня к себе. Есть блины. Сашка сидел на скамейке и глядел в небо.

…Некоторое время я не ходила во двор. Потом стройку огородили получше. Потом достроили этот дом. Я росла. Перестала гулять во дворе. Перестала видеть Сашку. Однажды увидела его, сидящего на скамейке с другими, младшими детьми. Мир рос. А Сашка все такой же сидел на скамейке и гулял по двору. Такой же, как и был в моем детстве.

Однажды я подошла к нему. Сашка меня не узнал. Мне было уже шестнадцать. Прошло целых семь лет моей жизни. И всего семь лет его жизни. Он не вспомнил меня. Часто я думаю: может, он сделал вид, что не вспомнил? Может, он не хотел тревожить воспоминания?

Тяжесть красоты

Иногда Леся смотрела глянцевые журналы и думала: «Какие счастливые эти красивые и стройные женщины! У них есть самое главное — успех и разделенная любовь».

Шла она как-то вечером мимо магазина и увидела собаку. Собака молчала и смотрела в глаза Леси. Смотрела очень внимательно.

— Чья она? — спросила Леся.

— Ничья. Три дня здесь уже сидит. Хозяин умер прямо здесь. Внезапно.

— Здесь? — Так она не пойдет со мной. — Пойдешь? — спросила Леся.

Два года назад умерла ее собака. От старости. Щенка брать Леся не решилась. А вот взрослую собаку…

И собака вдруг пошла за ней. Шла и боялась остаться одна. Леся вспомнила, что именно сегодня с утра она сварила мясо. Но собаку нужно сначала вымыть…

Собака мылась с удовольствием.

— Удивительно! В новой обстановке и ничего не боится, — подумала Леся.

Потом Леся покормила собаку и прилегла.

Собака подошла к ней, посмотрела ей в глаза и вдруг заговорила:

— Хозяйка! Ты спасла меня от сиротства! Я помогу тебе. Я умею делать глупых людей умными, а не очень красивых — красивыми… Ты чего хочешь больше?

— Я не глупая вроде, а вот красивой очень хочу стать, — сказала Леся. — Тогда меня полюбят.

— Странно, когда любят за красоту, — сказала собака, — но я помогу тебе!

— А что я должна делать?

— Слушаться меня!

— Хорошо, — сказала Леся.

— Итак, начинаем. Вот ты сейчас чем собиралась заниматься?

— Чуть вздремнуть, а потом погулять с тобой…

— А потом поговорить по телефону, а потом поесть на ночь, — добавила собака. — Так?

— Так.

— Вставай, хозяйка, сейчас будем выбрасывать из квартиры все ненужное.

— Только не книги! — взмолилась Леся.

— Нет. Не книги. Вот, хозяйка, ты хочешь быть красивой, а сама не знаешь, что за одежда есть у тебя в шкафу.

…И они стали перебирать шкаф. Нашлись бриджи, просто красивые брюки и блузки. Но были и ненужные вещи. Леся хорошо подумала и решила их выбросить, когда пойдет гулять с собакой… Но накопилось много-много мешков. Она относила их к помойке — туда обычно складывали старые-престарые вещи, а соседи судачили:

— Уезжает, наверное, вон, сколько выбрасывает…

Они вошли в квартиру и собака сказала:

— А теперь я тебе помогу сделать уборку.

И они убирались. Собака выключила телефон.

— А теперь — посмотри на себя в зеркало, — сказала собака.

Леся посмотрела и увидела, что она постройнела.

— Ты же трудилась физически! Главное — теперь не есть на ночь! — сказала собака. — Теперь подумай, какую ты хочешь прическу.

— А можно любую? Тогда — длинные волосы, как у всех красавиц.

— Ложись спать и не просыпайся ночью — тогда волосы будут длинными.

— А компьютер? — спросила Леся.

— А компьютер тоже должен отдохнуть, — сказала собака.

…Утром Леся встала рано-рано. Она ведь была голодна.

— Ну что, на пробежку? — спросила собака.

— А можно на себя в зеркало посмотреть?

— Можно.

И Леся увидела себя с длинными волосами. Чего-то было не то.

— За волосами нужно ухаживать каждый день… — напомнила собака.

— Собака, а, собака, я же тебя не успела никак назвать вчера в спешке.

— Называй, — позволила собака.

— Лапочка, — сказала Леся. — Так можно?

— Нет, давай без нежностей…

— Тогда — Медея… Так ты мне видишься… Так вот, Медея, верни мне мою короткую стрижку, которой я буду махать, когда буду слушать музыку в наушниках. Верни мне свободу кушать, сколько я хочу и когда я хочу… Мне сейчас бежать на работу… Вдруг меня там не узнают?

— Хорошо, а как же любовь? — спросила Собака.

— Значит, такая была любовь. Значит, я буду ждать другого человека. Который мне простит мою внешнюю небрежность… А за помощь в уборке — спасибо…

…Леся проснулась и увидела убранную квартиру…

«Это был сон, — подумала она, — но кто же сделал эту уборку…»

— Медея! — позвала она собаку.

Собака не откликалась. Она дремала в коридоре и ждала прогулки. Как ждут все собаки.

— Лапочка!

Она не откликалась…

— Собака, — позвала ее Леся, — гулять!

…И больше собака не разговаривала с ней. Не умела говорить. Как все собаки.

«Когда-нибудь меня кто-то найдет, как я нашла эту собаку», — подумала Леся.

Сегодня холодно

Сегодня холодно. Страшно холодно. И мой муж — весь насупленный — старается делать вид, что ему тепло и уютно. Говорит — сегодня никуда не пойдем… И пес смотрит на меня — будет ли прогулка?

Все время звонит мобильник. К нам идут непредвиденные гости. Идут они со своей едой, я понимаю, что они в ссоре с кем-то из домашних…

— Когда же я буду готовиться к сессии? — думаю я. И понимаю, что этим людям тяжело. Что их надо выслушать.

И вот мы едим и разговариваем о жизни… Но муж переводит разговор к проблемам поэзии.

Хорошо, что он мои стихи не воспринимает всерьез.

Муж поднимает вилку, чтобы сказать что-то умное (как у себя на кафедре). А на вилке — сосиска. И кот, молча сидевший до этой минуты на коленях у моего мужа, цапает сосиску с вилки и глотает эту сосиску в одну минуту.

Муж останавливается со своей вилкой и умной мыслью и чертит знак бесконечности.

А в это время мы уже едим котлеты. И первую я выдаю мужу, глядя на наглого кота (кот даже никуда не сбежал).

Муж и кот понятливо кивают своими головами. «Приходите почаще, такие гости» — вот что написано на скромной морде кота.

…Сессия… сессия… — я все время держу это в голове и думаю — только бы не вспомнили про игру «Эрудит»… Это до ночи…

— Так за неделю устал от компьютера! Ане поиграть ли нам в «Эрудит»! — восклицает муж. И мы играем в эту настольную игру, а у меня стучит жилка «Сессия… сессия…»

Я с общего разрешения иду гулять с собакой. Захожу с ней в маленький магазин — в единственный, куда пускают с собаками. Докупаю продукты, и продавец выдает мне для собаки добавку… внезапную.

Пес осматривает ларьки, где продается его сувенирная кость. Понимает, что сегодня ему больше ничего покупать не будут.

…Наша улица маленькая. И меня знают все продавцы.

— Девочка! подойди сюда! — зовет один из них.

Я смущаюсь и боюсь. Переглядываюсь со своим псом. Понимаю, что защита у меня есть.

Сейчас. Прямо сейчас. Пока муж играет в «Эрудита».

Продавец дарит мне букет тюльпанов. Дарит очень настойчиво.

— А что я скажу своему мужу?

— У меня дочка твоего возраста. Чем-то похожа. Вот так и скажи своему мужу. Или приври. Но ты не умеешь врать…

Удивленная, я возвращаюсь домой. Там все еще играют в «Эрудит». Я начинаю стирать и зову свою подругу.

— Что у вас стряслось?

— Да от свекрови устала. Устала и все. Давай помогу… Мы уже моем полы. А я думаю про необычные пельмени — как сделать самой тесто? А вот на Востоке жарко, — думаю я и… вспоминаю про цветы. Они остались лежать на тумбочке, пока я вытирала лапы собаке.

— Ой, что это за цветы? Откуда? — интересуется подруга.

— Муж подарил мне. Ходил за ними с утра.

— Так их не было, когда мы пришли.

— Вы не заметили. Здесь лежали вещи. Вы позвонили, и муж отвлекся…

— Какой у тебя все-таки умный и заботливый муж, — говорит моя подруга. А я уже не знаю, куда спрятать цветы. Наконец захожу в комнату, где все еще продолжается игра в «Эрудит» и говорю мужу:

— Спасибо тебе за цветы, которые ты мне подарил. Но знаешь… Они чуть не замерзли там, в прихожей…

Кстати, на улице потеплело…

Владимир Круковер

Пощечина

Ромка очень любил праздники.

Потому что в праздники к его родителям приходили гости. Конечно, если бы Ромка мог сам выбирать гостей, то он многих из них не стал приглашать. Зачем, например, приглашать Клару Ароновну, которая всегда много говорит, все рассматривает, будто пришла в магазин, щиплет его за щеку, приговаривая пронзительным голосом одну и ту же фразу: «Это кто же у нас тут? Кто этот юный мужчина? Как мы быстро растем, скоро за мной ухаживать будем?» Кроме того, от Клары Ароновны пахло с такой силой, будто она вылила на себя целое ведро с духами. И она всегда говорила, что ест, как птичка, что у нее совсем нет аппетита, а сама ела, будто пьяный грузчик. (Ромка не видел, как ели грузчики, но мама скорей всего видела и всегда говорила про тех, кто ел много и жадно, что они едят, как пьяные грузчики.)

Не пригласил бы Ромка и доктора Дубовика, высоченного дядьку с бородкой клинышком. Дубовик работал с папой в больнице, в гостях он всегда стеснялся, поэтому много молчал и часто выходил на балкон курить. Он был скучный взрослый и никогда Ромке ничего не приносил.

Честно говоря, Ромка пригласил бы только семью Семенченко. Потому что они были единственные, кто приходил с дочкой Наташей.

Естественно, что праздники нравились Ромке еще и праздничным ужином. Сперва стол покрывали белой праздничной скатертью, потом на скатерть ставили приборы и начинали выкладывать закуски. В круглых тарелках лежали тоненькие кружочки колбас, ветчины, буженины, в продолговатых тарелочках нежились в масле шпроты и сардины. В глубоких мисках горбились разнообразные салаты. Еще были тарелочки с огурчиками, грибами, помидорами. Между ними выстраивались бутылки с вином, водкой и коньяком. Женщины пили вино, Дубовик пил водку, а папа и Семенченко-отец пили коньяк. Семенченко-мама всегда говорила Семенченко-папе, чтоб он не пил каждую рюмку до конца, «не на поминках», мол. Но он кивал ей: «Да, милочка», — и все равно пил до конца.

Вино или шампанское наливали и детям — Ромке и Наташе. Чуть-чуть, на донышко. И тогда они чокались вместе со взрослыми. Бокалы звенели, как хрустальные колокольчики.

Потом закуски убирали, мама торжественно вносила горячее. Иногда это был гусь, иногда — индейка, иногда — жареное мясо с картошкой и зеленым горошком. Мясо бывало зажарено куском и Ромка никак не мог научиться отрезать от этого куска маленькие кусочки тупым столовым ножом. И удивлялся, как это получается у взрослых.

После горячего взрослые вставали из-за стола, мужчины уходили курить на балкон, а женщины шли с мамой на кухню. Ромка же с Наташей шли в папин кабинет, рассматривали Ромкины игрушки или возились, как плюшевые медвежата. Наташка была сильная девочка, иногда она ухитрялась повалить Ромку и сесть на него верхом. Ромке не было обидно проигрывать, все же Наташка была выше ростом, девочки всегда растут быстрей мальчиков.

Потом из столовой слышались звоны чайного сервиза, все вновь собирались за столом, и мама вносила блюдо с тортом.

Мама обычно пекла один из трех тортов: наполеон, безе или шоколадный. Наполеон Ромке не нравился, что вкусного в слоеном пирожном с белым кремом, пускай даже это пирожное огромное и круглое. Безе Ромке тоже не нравился, он не понимал вкуса сахарных яичных белков, из которых делалась большая часть торта. Зато шоколадный торт Ромка обожал. Это был толстенный торт из нежного бисквита, с тройным слоем крема, а поверх торта лежали неровные куски шоколада.

После чая взрослые начинали прощаться, собираясь уходить. Прощанье обычно затягивалось минут на тридцать, Ромка с Наташей вполне могли еще поиграть. Возиться после такой сытной еды не хотелось, обычно они тушили свет и рассказывали друг другу страшные истории, держась за руки, чтоб не так было страшно.

Однажды после чая Ромка с Наташей как обычно потушили свет, Ромка начал рассказ, он давно приготовил эту историю, услышанную во дворе, и все ждал праздника, чтоб рассказать. Неожиданно свет загорелся, в дверях стоял Наташин папа. Он строгим голосом приказал девочке идти одеваться, так как они уже уходят, а когда Наташа проходила мимо него, неожиданно ударил ее рукой по левой щеке.

Ромка весь съежился. Наташа молча проскользнула мимо отца, пошла в прихожую, натянула пальто, обернула воротник шарфом, смахнула этим же шарфом слезы.

А Ромка сидел в комнате и не мог выйти к гостям попрощаться. У него наворачивались слезы и он сглатывал какой-то комок в горле, который никак не сглатывался. А левая щека у него покраснела и горела, будто ее прижгли раскаленным утюгом.

Ромка никому не рассказал об этом случае. Когда мама спросила, «что он тут сидит, накуксившись?», он сказал, что болит живот.

Это случилось, когда Ромка был маленький, он тогда учился в первом классе. Потом Ромка вырос, стал учеником аж пятого класса. Он научился воображать и мог бы превратить кого захотел в паука или крысу. Он мог бы, но и не мог, ведь нельзя превращать Наташиных родителей. Единственное, что Ромка мог — стараться не вспоминать об этом случае. Потому что когда вспоминал, у него начинала гореть левая щека как ошпаренная.

Владимир Лорченков

Ночной редактор

Я — ночной редактор

Стены, столы и освещение в кабинете были желтыми. Я как раз выгнал Мамалыгу — едва получилось, думал уж, проиграю. Проигрыш, он опасен. По редакциям каждый день ходят хроники-неудачники, которые зачем-то много пишут. Я тоже много пишу, но мне платят за это зарплату. К тому же удовольствие, да, удовольствие, которое я получаю от процесса написания, ни с чем не сравнимое, оно не лучше и не хуже секса там, или выпивки, просто — другое.

А хроники-неудачники удовольствия от этого не получают. По глазам видно. Это их мучает, как рак или запор. Например, Мамалыга. Толстая пожилая женщина. Чем-то на Куклачева похожа. Который кошек терроризирует. Совсем как нас — редактор. Мне Куклачев не нравится. Но и кошек я не люблю.

Мамалыга (думали псевдоним, оказалось — фамилия) работала учительницей русского языка в ПТУ. Низшее-высшее учебное заведение. Поработала и решила, что в газетах больше заработает. Оказалась, кстати, права. Один раз мы ее пожалели и приняли статью. А потом оказалось, что в другой газете точно такой же текст вышел. С тех пор поставили шлагбаум. Но Мамалыга прет. Настырная женщина. На этот раз уселась в уголке кабинета и никак не хотела уходить.

Костя Старыш даже не выдержал: «Молю, — говорит, прямо при ней, — Володя, выгони эту женщину». Но я студент — и пока не умею так. Поэтому прочитал ему в утешение свою «иголку» — текст рубрики. Там что-то про старичка-пенсионера, который ножом пырнул охранника банка прямо в живот. Я и обыграл — горшочек, мол, с золотом хотел найти в пузе охранника доблестный пенсионер. Не человек — сталь. Гвоздей бы из него понаделать. А охранник — гномик, раз у него в животе горшок с золотом. Вспоминаю — жуть. Как-то про девушку, подпольного младенца в бочке с капустой утопившую, озаглавил — «На зиму?». Сейчас, конечно, не то — старею, смерти боюсь.

Но тогда посмеялись. А Мамалыга все не уходит. Сидит, и глаза жалобные. Я бы взял статью, конечно, положил бы на карниз, чтоб не пыльно было, но — нельзя. Коготок увязнет, птица издохнет. Затерроризирует. Так-то.

Часа через полтора все-таки не выдержала — ушла. На следующий день дочь прислала с той же статьей. Симпатичная дочь. Улыбчивая. Красивая. Но — нельзя. Коготок и все такое. А жаль.

Ушла она как раз в обед. А на трапезу в буфете были черствые ушки, салат из свежей капусты, котлеты, сметана и сок. Да, без спиртного. Мы днем принципиально не пили. Назло всем, и жизни тоже. Но когда темнело, пили. Принципиально.

В общем, все было желтым, Старыш ушел, сказал, вечером придет, поэтому мне стало скучно и я поехал в морг. Тем более, что редактор давно точил на меня свои временем спиленные зубы. За леность. Зря. Просто период такой был. Творческого кризиса. А он нет, чтобы понять, все только кричал и ногами топал, и я тогда подумал, что первый раз в жизни вижу топающего от гнева человека.

Но материал был нужен, поэтому я и поехал. Встречал меня старик — директор судебной медицинской экспертизы. Полчаса в кабинете своем, холодном, кстати, как морг (но тот — этажом ниже), директор мне жаловался на плохое финансирование. А я держал в руках фотоаппарат и думал, когда же мы спустимся. Фотограф не поехал, он слабонервный. А мне все равно.

Спустились. Только тогда я заметил, что у старика руки — здоровущие, мясницкие. И поежился. Но это, наверное, от холода, потому что в морге не топили. Думаю, и сейчас не топят.

В коридоре спали люди. Но директор мне объяснил, что это замерзшие насмерть бомжи, которых складывают в коридоре из-за нехватки места в основном помещении. «То ли дело — Рига, — мечтательно сказал врач, — у них там морг на девятьсот мест, а у нас»… И рукой махнул. Мне почему-то расхотелось в Ригу, хотя мой папа там на съезде комсомольцев был и даже привез медаль участника съезда. Мы ее с братом потом карандашом разрисовали, так же, как и медаль ликвидатора чернобыльской аварии. А до «Десятилетия службы в Вооруженных Силах СССР» руки не дошли.

Потом мы зашли в помещение, и я ничего не почувствовал. А симпатичная медсестра поливала водой из шланга желтое тело на столе. И тут желтое, подумал я. Врач спросил, не нужен ли мне нашатырь. Я отказался — совершенно зря, потом два дня запах чувствовал. Они начали это желтое тело вскрывать, и я поспешил в коридор. После того, как снимки сделал, конечно. Потом отфотографировал мертвеца с огнестрельными ранениями, подумал, что редактор останется доволен, и попрощался. Старик-директор решил, что я о проблемах морга напишу, деньги и тому подобное — я его разуверять не стал. Хоть и понимал, что вход мне туда отныне заказан. Выйдет такой вот «кровавый разворот», старик подумает, что я за «жареными» фактами погнался — правильно, кстати, подумает, и обидится. Ничего.

Если хочешь написать хороший материал, ко всему, и в первую очередь, к людям, нужно относиться как к нефтяной скважине с малым запасом нефти. Которую за день выкачать можно — если есть такие, конечно. Так и человека надо выкачать, или факт, и больше к ним не возвращаться.

Из морга я поехал в университет, так и не смог там поесть в буфете и выспался на лекции. Сна не помню, только соседка толкнула, чтобы не похрапывал. Ну их всех — так я устроен, и мои носовые перегородки долбанные, храплю и все.

Купил бутылку водки в «Ниневии» у наркомана-продавца, попросил тщательно завернуть в плотную бумагу. Подумал и взял еще одну — для охраны. Все равно поймут, что выпивку купил, и не отвяжутся уже. Но охрана в Доме печати хорошая. За полночь пускают.

К девушке я так и не поехал. Хотя заранее шоколадку для нее купил. Все еще думал — этично будет или нет предложить ее, эту шоколадку? Подумает еще, за шоколадку переспать хочу. А не предложить — тоже нехорошо, совсем знаков внимания не оказываю. На цветы денег не было. Семнадцать лет, господи…

Но все равно — морг, запах, идти после такого никуда не хочется, поэтому спрессовавшийся в кармане шоколад я развернул и съел, тщательно зажав ноздри.

Отдал бутылку охранникам, и поднялся на второй этаж. В кабинете был уже Старыш. Часа полтора писали, и от грохота старых машинок воздух дребезжал.

Потом открыли водку. Зашла соседка из «Тинеретула». На прошлой неделе ее чуть было не трахнул фотограф из «Фотоартсалона», но она сказала, что нельзя, месячные. Нацисты нацистами, а выпить тоже хочется. Мы не жадничали, тем более, что в кабинете было еще вино. Настроение у меня было скверным. Верстали газету, приходилось подниматься на четвертый этаж, «проследить за верстальщиками». Так редактор велел. Но в верстке-то я не разбирался. Поэтому поднимался — меня слали на фиг, я благодарил и спускался. Потом обленился, звонить стал. Через час они перестали трубку поднимать.

Старыш ушел рано — высыпаться. Нацистка тоже ушла. Ее дома муж ждал. Обломила. Хоть я ни на что такое и не рассчитывал — старовата была, лет двадцати трех. А мне недавно семнадцать исполнилось, в связи с чем друзья — наставники по редакции хором исполнили песню «Нас водила молодость в сабельный поход». Но — ушла, хоть могла и посидеть немного. Я бы к ней поприставал. Но если домой торопится — приставать скучно. Перед уходом Старыш взял мое одеяло и отнес его в другую какую-то нацистскую шарашку, «Цару», что ли. Прикрыть ее в доску пьяного редактора, который спит на полу. Мне было не жалко, я собирался писать всю ночь.

Отписал две тысячи строк — половину забраковал и остался доволен. Хоть и знал, что завтра еще половину выкину. Вытащил последний лист из машинки, сощурился — плохо видно было. Только взял карандаш, как дверь открылась. Зашел мужик, на инженера почему-то похожий, советского, в брюках, рубашке, свитере вязаном, с сумкой. Туфли плохие. Хоть и у меня не лучше. Достал лист журнальный, протянул. Я подумал — ну вот, еще один псих на мою голову. И увидел — на листе нарисован огромный черный паук. Чернилами.

«Им это с рук не пройдет», — доверительно шепнул мне «инженер». Мама родная, кому? «Не пройдет, — повторил посетитель, — главное, чтобы эти (тут он ткнул рукой куда-то неопределенно, я в глаза ему смотрел, не заметил куда) не проговорились. Если проговорятся — все, конец. Но мы их…» — тут он сжал кулак так сильно, что аж задрожал.

Я ужаснулся и отступил, на всякий случай. А он отвернулся и забыл про меня. Потом повернулся, и зло так — а-а-а, вот ты… — схватил лист с пауком и ткнул в лицо мне. Я еще дальше, за стол зашел. Он подумал, подумал, взял лист, сунул в сумку и ушел, что-то злое сказав. Конечно, я после этого дверь на ключ закрыл и кушеткой заставил.

Встал у окна — большого, почти на всю стену, прижался носом к холодному стеклу, и подумал, что похож на Кая, который с Гердой через покрытые льдом окна переглядывался, предварительно копеечкой горячей лед растопив. Но я не Кай, кажется. Я — ночной редактор. Сказал себе это несколько раз и успокоился. Тем более, что во дворе Дома печати остановился грузовик, и значит, пора было грузить пачки газет для экспедиторов. За час управились.

Я бегом поднялся в кабинет, снова закрылся, сдвинул кушетки и лег. Голова кружилась. Вина не хотелось, но я встал и отвинтил крышку канистры. Оставалось литра три.

Шеф, мы победили

— Учись, Володя, писать коротко, — сказал редактор.

Мы ехали в его «БМВ» за коньяком ко дню рождения, недавно редактору дали кредит (откуда и машина), поэтому настроение у него было хорошее. Притормозив, он взглянул на меня.

— Когда я был молодым и работал в Бухаресте, нас за каждое лишнее слово гоняли. Учись писать коротко.

Я подумал, что к обрезанию моих сатирических трехстиший это никакого отношения не имеет, потому что в молодости редактор в Бухаресте работал в отделе информации. Но промолчал. День был солнечным, настроение — хорошим, как и у шефа. Он начал расспрашивать, нравится ли мне машина, я сказал — да, но не очень в них разбираюсь. «Начнешь, — сказал он, подумав, — начнешь разбираться, когда постарше станешь».

Сатирические трехстишья, стилизованные под японские, я написал перед выборами. Все сплошь — о том, как плох Снегур. Ну, и коммунистам с фронтистами заодно досталось. Все тогда, или почти все, верили в Лучинского, хоть он оказался полным ничем.

Но это выяснилось позже. А тогда мы с энтузиазмом работали на победу Лучинского. Ему это наверняка нравилось, потому что — бесплатно. Говорят, собрал всех после победы и сказал — спасибо за поддержку. У многих лица скривились, как у дизентерийных больных в очереди в сортир. Стихи, кстати, были хорошими. Выходила целая полоса.

На день рождения мы с Чуриковым так и не попали, потому что надо было ехать в Страшенскую типографию за тиражом. На Сережином «Запорожце». Сидение рядом с водительским сняли, и я мог лежать. В типографии не было света, проваландались мы часа три. Привезли часть, выпили минералки — Чуриков за рулем, а я — из солидарности, и поехали обратно. Так — до ночи.

На следующий день был второй этап президентских выборов.

— Ну и дерьмо, дерьмо все, — сказал Раду Браду.

Мы сидели в кабинете, вот-вот должны были подойти остальные. Раду работал на Снегура, а мы — на Лучинского. Сейчас он вроде бы в Алжире. Раду, конечно. Когда стало ясно, что Снегур проигрывает, собрались и пошли, все — и «лучинскинисты» и «снегуристы» в кабинет. Выпивать.

— Вот увидишь, об этом многие еще пожалеют, — сказал Раду.

Он оказался прав. Ноне тогда, нет. Тогда мы победили, и маленький, чуть выше меня, Раду, сидит на стуле с тремя ножками, качается, отталкиваясь лопатками от стены, и постепенно впадает в отчаяние.

Черт. Я был очень молод и решил не отходить от Раду до утра, пока он не напьется и не уснет где-нибудь. Боялся, что он спонтанно покончит с собой. Так оно и вышло, конечно, за исключением самоубийства. Нов кабинете мне казалось, что Раду в отчаянии. Даже глаза полуприкрыл. А ему, наверное, просто хотелось спать.

Стали подходить люди. Гитара нашлась. Все были очень веселы, и даже Раду стал улыбаться.

В шесть утра мы со Старышем шли через парк на Штефана, как навстречу чуть ли не подбежал молодой парень. Я решил — простецкий. А он оказался начальником какого-то там парламентского департамента. Парламент-то возглавлял Лучинский…

В кабинете мы открыли коньяк — много коньяка, колбасы порезали хорошей, которую купили в парламентском же буфете. Мне почему-то показалось, что в помещении туман. На улице уже солнце светило. Коньяк нас догнал. Мы открыли окна — напротив президентский дворец, и выкрикивали что-то обидное. Для проигравшего. Первый раз в жизни показывал «фак» президентуре. Потом втянулся, вошло в привычку. Позвонил редактор.

— Шеф, мы победили! Победили мы, шеф!

Редактор что-то ответил, я не расслышал — у него радиотелефон, плохо работает. Я был уже совсем пьян. Редактор вдруг отчетливо попросил экспромтом сказать какое-нибудь трехстишье. Я придумал, выкрутился.

Потом вдруг мы снова оказались в парке, семь утра, что ли, и я ухожу почему-то наверх, а Старыш стоит и зовет — ты куда? Но останавливать не стал, за что его и люблю.

Приехал в общежитие, и уже когда заходил, подумал — зачем, меня же отсюда уже год как выгнали?

Потом забыл об этом. Очнулся в шестидесятой комнате, минут через пятнадцать. Там когда-то жили одногруппницы, потом их перевели в шестьдесят шестую, но я об этом не знал. Дверь в шестидесятой была открыта, вот и я ввалился. Лежал на кровати. Говорят, разделся. Потом жильцы зашли, одеждой прикрыли. Позор. Но у меня хорошая память — я все быстро забываю.

Зашли девочки из нашей группы. Перешел в их комнату. Проснулся к вечеру. В комнате был только я и еще одна девушка. Я за ней в университете почему-то не ухаживал. И в комнате не приставал — устал, да и пьян еще был. Но хотелось. И я все лежал на матрасе, на полу, глядел в нее влюбленно, и говорил:

— Я выиграл выборы, ты только послушай, я выиграл выборы…

Олимпиада и груди

И вот я влюбился. Звали ее Наташа, она была на год старше, мне тогда — четырнадцать, и я полагал, что она весьма опытная женщина. Она была очень красивая. В белой футболке и джинсах, вареных, кажется. Сидела на подоконнике и умудрялась как-то смотреть на меня, в то же время глядя на стену университета. Это было в Бельцах — мы с ней участвовали в республиканской олимпиаде по английскому языку и знали друг друга один день. Но она очень мне нравилась. Ах да, я же влюбился.

В Бельцы мы приехали с утра — вся унгенская делегация, в составе нашей училки английского (хотя она вообще-то — «немка»), училки из четвертой школы, меня и еще трех девушек. Это радовало. Я вообще часто влюблялся, только никому об этом не говорил. Особенно тем, в кого влюбился.

Перед тем как пересказать текст о Лондоне, я несколько раз оглянулся. Наташа сидела в самом конце кабинета. Я вспомнил, что она приехала из Кишинева, о чем сказала мне в вестибюле Бельцкого университета, у фонтана. Университет мне понравился — кишиневского Госа я тогда еще не видел. Она сама подошла — мне бы духу не хватило.

Обхватив голову руками и шевеля губами над книгой, я еще раз подумал, что влюбился. Это огорчало — мы сегодня же вечером и уезжали. Хорошо влюбился, до слез. Когда думаешь о ком-то и хочется немного плакать, немного умереть или лучше — уснуть на лугу с цветами, увидеть ее во сне, а потом проснуться, раскрыть один цветок — и увидеть там ее, а потом снова уснуть, но уже — рядом. Мне надо было отвечать через одного. Я стал думать, что делать. Классе в пятом у нас один паренек порезал палец лезвием и написал кровью на листе — «Я тебя люблю, Диана». Нет, не подходит. Он был сопляк и дурак. А я был на олимпиаде, взрослый, чертовски обаятельный, циничный и умный. Четырнадцать лет. Куртка «Монтана». Как у американских летчиков. А у нее — белая футболка и джинсы. С ума сводящая большая грудь — хоть я ни о чем таком не думал, но и от груди тоже глаз отвести не мог.

Отвечавший затормозил. Что-то у него не получалось. Комиссия начала его терзать. Еще полчаса. Я достал из кармана ручку и начал писать.

«Любовь моя, глаза твои — цвета надежды, а волосы — …». В общем, там было немного из соломоновых песен, что-то от меня и много-много глупостей. Я бросил ей на стол и отвернулся.

Тетки в комиссии возмущались моим произношением — а что тут такого, чистейший ливерпульский акцент, сказал я им, после чего они вообще говорить от ярости не могли. Место я занял пятнадцатое.

В коридоре я подождал ее, она села на подоконник, и вот мы: смотрим — не смотрим друг на друга, я думаю, что же сказать, а она улыбнулась, и тут я ее поцеловал. По-настоящему, без всяких там. Потом я собрался поцеловать ее снова, она увернулась, улыбнулась, сейчас мне почему-то кажется, что улыбнулась — коварно, хотя почему, объяснить не могу, и сказала — не все сразу. А когда — теперь я уже улыбнулся — мы уезжаем. Запиши телефон.

Я записал, синим фломастером, на руке, и ее уже не видел, все вспоминал, как целовались. На прощание чмокнула в щеку. Несерьезно. Больше я ее не видел.

Следующим утром я приехал в Кишинев — в гости к девочке, в которую тоже был влюблен. Но мы встречались уже два месяца и чувства мои притупились, вот я и флиртанул, можно сказать — отчаянно и смело, да чего уж там, изменил буквально.

— А что это у тебя на руке? — спросила она.

Только сейчас я вспомнил, что решил не смывать цифры, а потом вообще про них забыл, и конечно, соврал — сказал, что нашел друзей на олимпиаде.

Она была умной-глупой маленькой-большой опытной девочкой-женщиной. Она предпочла поверить.

Фантазер

Он сидел там уже четвертый день. Маленький крысенок, совсем не противный — наоборот, очень милый и презабавнейший. У него было грустное выражение лица. Да, лица, а не мордочки. Чем-то он похож на философа, решил я — точно, философа или спаниеля. И потом понял, чем — взглядом, печальным и очень, я бы сказал, мыслящим.

Крысенок с мыслящим взглядом наблюдал за миром из трещины в асфальте. Трещина образовалась оттого, что асфальт у жилого дома укладывали абы как. Конечно, в этом девятиэтажном доме было много крыс. Они совсем обнаглели и рылись в мусоропроводе даже днем. Люди проходили мимо, и говорили — надо бы вызвать санитарно-эпидемиологическую службу, пусть бы они засыпали все трещины в асфальте хлоркой.

Крысенок, слыша это, только презрительно морщился. Я ни разу не видел, чтобы он подбежал к мусорному контейнеру или просто отлучился от своего поста. Я даже решил, что он болен и не может добывать себе пропитание, и оставил у трещины немного хлеба и польскую сосиску, за что на меня накричали старушки на лавочке. Тут и так полно крыс, кричали они, а вы их еще и прикармливаете.

Крысенок еды не тронул. Он просто наблюдает за людьми, решил я, и отважился подойти к трещине.

— Здравствуйте, — начал я вежливо и издалека, — вы не находите, что сегодня — прекрасная погода?

— Угу, — согласился крысенок, — ничего погода. Теплая. Но вообще-то вы зря так. Я же крыса. А крысы не разговаривают.

— Но вы-то говорите, — сказал я.

— Да, — согласился он, подумав, — просто я — необычная крыса.

— А какая же вы крыса?

— Говорю же, необычная.

— Понятно, но — чем необычная?

— Я — фантазер, — торжественно сказал крысенок и спросил: — хотите сигарету?

— Да. Благодарю вас.

Видимо, поняв, что просто так от меня не отделаешься, крысенок взмахнул рукой:

— Проходите.

Я залез в трещину на асфальте. Там было уютно.

— Иногда трубы с горячей водой прорывает, и тогда я принимаю ванны, — сообщил мне крысенок-фантазер.

— Да, я тоже очень люблю горячие ванны. Но вот вы…

— Напрасно люди считают нас нечистоплотными животными. Да и вообще, нет ничего глупее ненависти людей к крысам.

— Почему вы так думаете? — вежливо спросил я.

— Мы не причина, а следствие. Вы мусорите, и от этого заводятся крысы, — объяснил крысенок, — так кто же заставляет вас сваливать у домов кучи мусора?

Мне нечего было возразить. Мы помолчали. Крысенок смотрел на мир.

— Скажите, — снова спросил я, — почему вы все время смотрите на мир?

— Видите иву? Я ее придумал еще зимой. Весной она выросла. Потом я придумал листья, и они появились.

— А сейчас что вы придумываете?

— Ветер, который шевелит листья, — видите?

Ветер действительно появился.

— А все, что вы придумываете, появляется на самом деле?

— Пожалуй, да, — поразмыслив, ответил крысенок-фантазер.

— И что же еще вы придумали?

— Да, пожалуй, все.

Оказалось, крысенок придумал многое. Он придумал… Кишинев, район Ботаника, улицу Воссоединения, дом номер 19 по этой улице, все его девять этажей и сто четырнадцать окон с этой стороны и девяноста семь — с той.

Крысенок придумал голубей, топчущихся на крыше этого дома, иву, которая растет у второго подъезда, деревянные двери в подъездах дома, полусодранные объявления о продаже квартир на этих дверях.

А еще — дыры в асфальте, лужу у четвертого подъезда. Потом он придумал лавочки у дома, и стол между ними, мужчин, которые играют в карты за этим столом днем (карты он тоже выдумал), старушек, сидящих по вечерам на лавочках, и детей, которые играют в песочнице, тоже выдуманной крысенком. Он придумал меня и придумал, что мне хочется курить.

А еще он придумал, что я все это написал, и вас, и то, что вы читаете то, что он придумал.

Морской этюд

По утрам в комнате было так тихо, что они чувствовали дыхание мертвых. А когда и дыхание умолкало, становились слышны голоса. Мертвые перешептываются, говорил он женщине. Но та никогда ничего не слышала — возлежа на рваной простыне, накинутой на пружинную сетку железной кровати, она хранила величественный покой в приподнятых уголках губ и спутавшихся после любви волосах. Иногда мужчина случайно забывал в них поцелуй, и тот перебирал каждый волос ее прически.

Ночью в деревянном домике было холодно — они заворачивались в жесткое одеяло, такие называют солдатскими, как в спальный мешок. Один раз за две недели пошел дождь, пришлось подставить тазик, чтобы пол не намок от воды, но он все равно намок. В доме пахло морем. Было оно совсем неподалеку — сразу за домом начинался дикий пляж, поросший низким кустарником, и он любил представлять, как выглядели эти места лет триста назад. О чем ты думаешь? — спрашивала она его в такие моменты, но мужчина не отвечал, потому что и сам не мог точно ответить. О том, как люди, еще не научившиеся шить себе одежду, ходят по кромке пляжа и собирают раковины, они вот за тем изгибом берега, и мы сейчас с ними столкнемся?

Волны здесь были совсем маленькими, и за те две недели, что они прожили у моря, песчаная коса подползла к берегу на три-четыре метра. Он ловил на косе креветок, иногда нырял, но море так волновалось, что под водой можно было увидеть лишь песчаную муть и, только вплотную приблизившись, лица других ныряльщиков. Даже в солнечную погоду.

Когда он в первый раз заплыл на косу ловить креветок, — а у берега их почти не было, — погода начала портиться. Минут через десять пошел дождь, но вода в море была теплой, как его кожа, и поэтому он не вернулся, а пошел по косе дальше. Иногда его ноги словно что-то покусывало, и мужчина понял — это жесткие панцири креветок, поднятых из песка его тяжелыми шагами. Как раз над косой остановилась туча, и он увидел, что женщина поднялась с покрывала — она лежала на пляже даже в сильный ветер, словно сама была частью этих песков, поросших кустарником, — и стоит у берега, держа в руках сандалии. Он крикнул ей, что все нормально и дождь скоро кончится, и он побудет еще на косе. Он не разглядел, кивнула она или нет, но женщина пошла обратно и легла на покрывало. Несколько минут он смотрел на нее, а потом снова опустил сачок в воду и стал вести им за собой. Сачок был слишком большой, своего он не захватил, а этот оставили люди из соседнего домика, уехавшие пораньше, потому что не дождались солнечной погоды. Наловив где-то полкилограмма мелких креветок, он ссыпал их в целлофановый пакет, завязал и поплыл к берегу, держа пакет с сачком в левой руке и подгребая правой. Несколько креветок шмыгнули в дыру пакета, но ему не было жалко, наоборот. Ему было жаль тех креветок, что не выбрались обратно в море, но он плыл к берегу, зажимая пакет в левой руке, потому что женщина любила креветок.

Вернувшись в дом, он перелил воду с креветками из пакета в таз, чтобы потом сварить их, а женщина сняла с себя купальник, выжала и повесила на веревку, натянутую под потолком в углу комнаты.

Женщина была маленькая, с длинными волосами, и когда она, сидя над ним, набрасывала на их лица волосы, они оказывались словно бы веще одном маленьком доме, в щели которого заглядывал любопытный свет. У нее была смуглая кожа, ясный взгляд, лицо тринадцати лети ей девочки и тело взрослой женщины. Она любила море, креветок, ветер на пляже, любила его и кормила бездомных собак, побиравшихся в этом пустынном лагере отдыха на побережье Черного моря, отчего он любил ее каждый день еще больше, хотя, казалось, больше уже некуда. Е[о все равно, сегодня — больше, думал он, ныряя, чтобы посмотреть, как под водой крутятся спирали песка, да, еще больше, и выныривал, чтобы взглянуть теперь на нее — далекую и очень маленькую на пляже.

Собак она нашла на третий день их отдыха, когда они возвращались из столовой, где кормили непритязательно, но порции давали большие, и им это нравилось, потому что они часто были голодны. Два щенка — рыжий и черный, и мордочки у них были потешные, когда он фотографировал их на руках своей женщины. Он не позволял ей кормить щенков чаще двух раз в день, потому что знал — скоро они уедут, и если щенки не научатся добывать себе пропитание, то погибнут зимой, когда в санатории не будет отдыхающих.

Фотографировал он лучше нее, поэтому сам почти не снимался, и они потратили четыре пленки на тридцать шесть кадров. Он часто думал, что, когда вернется в город, выложит снимками пол, и у них снова будет один день моря. Вот она просыпается, лежит, улыбаясь ему — выходит из дома — останавливается у дерева, накинув на плечи свитер, потому что утром еще прохладно — сидит на корточках, разглядывая чайку, которая осторожно подбирается к куску хлеба, оставленному кем-то на пляже — стоит в море, подняв плечи, словно просит о чем-то у неба — глядит во тьму. Эту, последнюю фотографию, он снял ночью, когда не было даже луны. Они вышли на пляж — позади горели огни санатория, а перед ними было еще несколько метров песка и едва слышное темное море, которого они, впрочем, не видели. Страшно, сказала она, и даже вспышка фотоаппарата ничего не изменила, только осветила на миг ее, словно она была во тьме, и только во тьме, и не было ни моря, ни песка, только она да отсутствующий свет. Им показалось, что море вот-вот начнет наступать, и они не заметят, как вода покроет всю землю, — поэтому они пошли прочь от моря, держась за руки, и он понял, что сдерживает себя, чтобы не побежать.

Ну, а в остальном все было прекрасно. Они хорошо ели и даже готовили себе еду в кастрюле, варили ее электрическим кипятильником, а на рынке, куда надо было идти два километра от базы, он покупал пиво «Золотой фазан». Когда мужчина ловил слишком много креветок, то они делились ими с соседями — молодой семьей с двумя детьми. После того как пошли дожди, семья уехала, оставив им несколько мелких, но очень сладких арбузов, и, прощаясь, он подумал, что где-то видел этого молодого парня, уже обзаведшегося женой, детьми и машиной. Но передумал спрашивать.

Они пошли на пляж, а когда вернулись — обнялись. Каждый почувствовал песчинки на коже другого: посмотрев ей в глаза, он почему-то подумал, что у нее испуганный взгляд, но это, конечно, было не так.

Андрей Оболенский

Последний бокал вина

«…И небо теперь внутрь меня падает,

Как ты смогла это сделать, такая слабая?»

Алексей Дроздов

Курортные романы…. Фу, как банально и предсказуемо, сколько об этом написано и сколько историй рассказано в мужских компаниях за бутылкой вина, или, того хуже, за пивом с водкой в пропорции три к одному.

Покрасневшие лица, потные лбы, бледные, кривые улыбки, прыгающие губы, споры, гогот и похлопывание по плечу. Или мертвая тишина, только захлебывающийся от счастья быть услышанным голос солиста, героя на несколько минут. Разные рассказывают истории о курортных романах. И я участвовал в пьяных мальчишниках, и я рассказывал и слушал, балдея, ржал, как конь. Все бывало. Сауны или закутки на десяток человек в ресторанах — штука, знаете, такая…, к откровенности располагающая, когда выпьешь под хорошую закуску, да и без нее тоже. Но не все рассказывают и по пьяни, у всех есть тайны. У кого — боль сердечная, у кого — грех, у кого — ни то, ни се.

Есть тайна и у меня. Эта история — живая, она не окаменела в слоях моей памяти, она наверху и всегда там останется. Мало того, мне иногда кажется, что она будет иметь продолжение. Но это только кажется, продолжения не случится, знаю. Воспоминания о тех днях я смакую уже не один год, осторожно, почти с трепетом зажигая словно свечи, строго отмеренные кусочки памяти. Так пьют хорошее вино, так читают хорошую книгу, поглядывая, сколько еще осталось. Думается мне, что вспоминаю я о любви и даже в этом почти не сомневаюсь, потому что нет у любви законов и правил, она может быть взглядом, словом, прикосновением, может длиться год, день, минуту даже. И ничем не хуже той, которая длится всю жизнь, хотя такой и не бывает, по-моему.

Та моя любовь случилась на благословенном юге, у океана, в ленивом томлении отпускного времени, когда следует отбросить любые мысли и делать только то, что хочется.

Курорт был запредельно дорогим, от этого — почти безлюдным. Закаты казались предсмертными, — они разгорались и затухали в минуты, а потом наступала темнота и тишина, которую трудно ощутить живущим.

Я, молодящийся сорокалетний мужчина, никому не позволял называть себя Владиславом Алексеевичем, ото всех требовал, чтобы называли по имени — Влад. Модный московский продюсер, я вкладывал деньги в тупых как крольчихи смазливых девиц с периферии, дабы привести их в товарный, то есть сколько-нибудь столичный, вид. Они ненадолго становились с моей помощью модными попсовыми верещалками, после чего я цинично извлекал из них вложенные деньги с прицепленными богатыми процентами. Зажженные мною звезды гасли быстро, но приносили два-три урожая в сезон, что для средней полосы неплохо. То, что я занимался в те времена конкретной фигней, нимало меня не смущало. Я мог позволить себе все.

Она звалась Патриция, была замужней степенной англичанкой, немного за тридцать, в том самом возрасте, когда женщина определилась в желаниях, а значит, научилась говорить милые глупости только к месту и смирять порывы. Она была невысокого роста, худощава, не слишком красива; нос с горбинкой, очень белая, покрытая неяркими веснушками кожа, светлые, с подкрашенными корнями, волосы. Глаза выразительные, хотя и неяркие, в них отражалась скука и некоторое высокомерие, а скорее — белесое небо Англии, сквозные ее ветра и неистребимая гордость древнейшей метрополии.

При ней был и муж, рыжий ирландец с унылым, длинным носом. Патриция снисходила до разговора с ним, когда он, благоухая особым ирландским потом, возвращался с теннисного корта, где проводил большую часть времени. Звали его Шон, на людях он не проявлял к жене никакого интереса, постоянно вертя по сторонам головой и глядя куда угодно, только не на нее. Вставал очень рано, смешно подкидывая колени, совершал часовую пробежку, принимал спа-процедуры и уходил до вечера играть в теннис. Около семи он отыскивал Патрицию, ритуально целовал ее в щеку и уезжал в город. Оставался там до полуночи, а то и позже, поскольку неведомо как сумел отыскать на окраине настоящий британский паб, где быстренько обзавелся друзьями, так же ценящими мужскую солидарность.

Для завершения диспозиции надо заметить, что в то время на меня напало увлечение русским декадансом начала прошлого века. Я выискивал малоизвестные стихи рано умерших русских поэтов, заказывал нищим композиторам музыку на эти стихи, сотворил даже пару певичек с соответствующей внешностью, для клипов-однодневок. Успеха это не имело, денег приносило самую малость, и я плюнул. Мое увлечение, тем не менее, продолжалось. Я балдел от Брюсова, от фиолетовых рук на эмалевой стене, от поэтов одесской школы, раннего Багрицкого, раннего Скрябина, но, более всех, от Вертинского. Александр Николаевич навсегда покорил меня тем, что привнес в полную пустоту, в голую сексуальность и рефрижераторную холодность русского декаданса немало человеческого и пронзительного. Отразилось мое увлечение и на внешности: я намеренно худел, отпустил длинные волосы и даже втайне просил у подружки-гримерши совета, как сделать натуральную синеву под глазами, чтобы она не смывалась быстро. Вот, собственно, и вся диспозиция.

Минуло три дня после того, как я отоспался, отошел от мыслей о своей неприличной деятельности на родине и впервые позволил себе утром не пользоваться услугами room service[2]. Я, наконец, добрался до океана, изумился пустому пляжу, искупался, высох, и решил пройтись по отелю. Первой мне попалась обычная для классных отелей галерея магазинов со всякой пляжной мелочевкой. Туда я и нырнул, решив накупить всякого барахла жене, скорее по обязанности что-то привезти, ибо знал, что ничего из привезенной колониальной дешевки она не наденет. И в первом же магазине я увидел Патрицию. Она смотрела на себя в зеркало, примеряя прямо на купальник то ли парео, то ли пончо: я не разбираюсь в таких тонкостях. Женщина повернулась ко мне и, приняв меня за европейца, спросила по-английски:

— Как вы думаете, сэр, это не слишком вызывающе?

Я не могу теперь сказать, что произошло со мной в тот момент, на меня напал столбняк, ступор, или даже случилась кома. Я молчал, я не находил слов. Передо мной была вроде как и обычная женщина, не слишком красивая, но я замер в изумлении. Мое молчание становилось неприличным, и я прошептал по-английски невесть откуда выпрыгнувшие стихи:

— I made my song a coat

Covered with embroideries

Out of old mythologies

From heel to throat[3].

Она застыла, ее руки опустились, и ярко-оранжевое парео медленно сползло с ее тонкого тела, ложась кольцом вокруг ног.

— Вы читаете наизусть Йейтса… — так же шепотом произнесла она. — Почему вы так бледны?

— Я не знаю…

— Пойдемте, — она посмотрела на меня снизу вверх. — Пойдемте. Цвет у парео отвратительный, я не люблю ядовитые цвета, сама не знаю, что на меня нашло.

Мы вышли из неживой прохлады магазина, окунувшись в жару и влагу пахнущего цветами воздуха.

— Меня зовут Патриция, — она протянула мне маленькую ладошку. — Я сразу поняла по вашим глазам, что выгляжу ужасно в этом балахоне. А как зовут вас, незнакомец, читающий наизусть Йейтса? Вы англичанин? Не могу определить акцент.

Я немного пришел в себя, пытаясь понять, что это было, почему меня будто стукнуло по затылку, почему Йейтс, почему мне хочется смотреть и смотреть на эту совсем неяркую женщину, которая вовсе не в моем вкусе.

— Меня зовут Влад, я из России, — мой ответ получился смущенным, неловким.

— Лэд…, — она не смогла правильно выговорить мое имя. — Лэд… Ну что же, рада знакомству. У меня никогда не было друзей из вашей страны. Говорят, там всегда плохая погода…. Впрочем, не хуже, чем в Лондоне. Я голодна, может быть, перекусим?

Так мы познакомились.

Нет, не зря говорят, что в сорок лет с мужчиной происходят странные вещи. Когда все течет ровно, строго в своем русле, не выходя из берегов, в тебя вселяется сильное, но очень обманчивое ощущение, что ничего не может измениться. Жена становится привычной мебелью, этаким шкафом, куда складываешь куски своей повседневности на длительное хранение. Работа, пусть и приносящая немалые деньги, — идиотской и никому не нужной. Друзья — говорящими правду кому угодно, только не тебе. Любовницы — быстро надоедающими, потому что всегда чего-то хотят, взаимности чувств уж непременно. Далее — по всем пунктам. Ну, а когда возникает стресс — любой, со знаком плюс или минус, реальный или придуманный, в сорок лет, именно в этом нежном возрасте вдруг подхватывает неизвестно откуда взявшийся ветер и несет, несет…. Иногда уносит черт знает куда, а иногда бросает. Если бросает, то имеются только два варианта. Или ползешь, уже самостоятельно, в развалины прошлого. А там — в прошлом, только развалины и есть, ведь ты долго отсутствовал, а значит, некому было приглядеть за порядком. Или поднимаешься, стиснув зубы, и с криком: «А, пропади все пропадом!», ищешь пропавший воздушный поток. Если находишь, снова ныряешь в него, и тебя снова несет в неизвестность, которая лучше развалин, пусть и уютных, домашних. Лучше хотя бы потому, что — неизвестность. Потоки, правда, капризны, они редко принимают обратно когда-то выброшенного…

Но продолжаю.

Мы с Патрицией договорились встретиться в холле вечером и пойти обедать. Никогда я так тщательно не одевался к обеду, никогда у меня не было такого поющего на самых верхних нотах настроения. Патриция была одета в тесное голубое платье, делающее ее тонкую фигуру текущей, словно струя воды. Она бросила на меня странно хитрый взгляд, наверное, потому, что рядом с ней стоял мужчина, тот самый ирландец, о котором я уже упоминал.

— Знакомьтесь, Лэд, — сухо произнесла она. — Мой муж сэр Шон Бакли. Шон, это мой новый друг мистер Лэд. Он из России.

Я пожал вялую руку сэра Шона. Я не ожидал этого, но не могу сказать, что факт наличия мужа меня сильно огорчил. По большому счету мне было наплевать и вполне достаточно присутствия Патриции хоть где-то поблизости.

— Мистер Лэд, Шон не будет ужинать с нами. Он ужинает в городе и возвращается поздно. Вам придется скрашивать мое одиночество. — Тон ее был все таким же замороженным, а фразы отрывистыми.

— Да, у меня свои привычки, — одними губами улыбнулся Шон. — Я откланиваюсь. Приятного вечера, мистер Лэд. До встречи, любимая.

Я не буду описывать наш первый ужин с Патрицией, замечу только, что говорили мы обо всем и ни о чем, танцевали, и я чувствовал токи ее напряженного тела, близко видел белую, светящуюся кожу, касался лбом ее лба. С последними аккордами мелодии Френсиса Лея, под которую свершился наш первый и последний танец, она на мгновение, на секунду, привстала на носки и коснулась губами моих губ. Может, мне это только показалось или правда было, не помню. Знаю лишь, что когда мы вернулись за столик, я положил ладонь на ее прохладную кисть, и она не отдернула руку, а пристально посмотрела мне в глаза, чуть улыбнувшись.

Утром мы встретились на пляже, и часы потекли, сливаясь в поток времени, несущий тебя головокружительно быстро, когда живешь в нем, и очень медленный, когда в нем умираешь. Скажу сразу, что все было очень пристойно, неприличной была лишь близость душ наших, которая для людей с обязательствами хуже предательства, хуже пощечины, хуже похотливого секса в снятом на ночь грязном номере заштатного мотеля. Я не мог без нее, она не могла без меня, вот что оказалось настоящей изменой. Но меня совершенно не мучили угрызения совести, а муж Патриции предавался курортным радостям и, как казалось, не интересовался женой.

Однажды мы пошли купаться очень поздним вечером. Беззвучная темнота пляжа незаметно перетекала в шелестящую темноту океана, далеко позади тускло переливались огни отеля, и доносилась чуть слышная музыка, звучала та же мелодия, под которую мы танцевали. Патриция сбросила халат, осталась в купальнике. Ее трудно было различить в свете тусклых фонариков, обозначавших расставленные шезлонги. Я почувствовал, что она подошла ко мне очень близко, взяла мои пальцы в свои ладони. Потом внезапно сбросила лифчик и прижалась ко мне острыми грудями. Губы наши соприкоснулись, поцелуй был длительным, влажным, я положил руки на ее спину, но она вдруг оттолкнула меня.

— Что, Патриция? — прошептал я, боясь нарушить тишину. — Что?

— Я хочу тебя, Лэд, — тоже шепотом ответила она. — Очень хочу тебя. Но это не должно случиться, потому что тогда все изменится. Секс будет лишним. Как иногда бывает лишним последний бокал вина, который ничего не портит, но делает реальность другой. Мы не должны…

Да, мы были не должны. Хрупкая конструкция, сама собой возникшая из случайностей, тем не менее, существовала, несмотря на всю нереальность, из которой возникла. Она могла быть сломана даже легчайшим неловким движением. Бывает так, что близость нетелесная, совершенно эфемерная вроде бы, является самоценной без близости телесной, да, бывает. Секс и стал бы тем лишним бокалом вина, который превратил бы нечто, доселе неизведанное мною, в потную, одышливую и стыдную историю, которых и так имелось у меня немало.

Через два дня я должен был улетать в Дюссельдорф, ждала работа, от которой отказаться было никак невозможно. Впереди маячило неизбежное прощание, оттягивать его не имело смысла, но я в глубине души надеялся услышать от нее слова… не знаю какие, но надеялся. Я предложил Патриции поехать в небольшой, но очень дорогой ресторан в отеле «Кемпински», он славился прекрасной живой музыкой и хорошей кухней. Нас проводили на открытую веранду, усадили за столик прямо у перил, так что перед нами был только океан. Официант зажег свечу, кроме нее ничто не рассеивало темноту, для того, чтобы прочитать меню, нам дали два фонарика. Посетителей почти не было. Я обратил внимание на то, что рояль закрыт. На мой вопрос официант ответил, что музыки сегодня не будет, кажется, он сказал о болезни пианиста. Принесли напитки, Патриция пила сухой «Мартини» с оливкой, я испоганил начало ужина русской водкой на голодный желудок. Молчали. Патриция заговорила первой:

— Лэд, я не буду тебе звонить. Прости.

Я понял ее, но все же спросил:

— Почему?

— Ты ни разу не сказал, что любишь меня.

— Ты тоже.

Она опустила голову. А я не понимал, что происходит. Мне хотелось вернуть время назад и никогда не помнить, что встретил ее в этом проклятущем отпуске, сломавшим не мою жизнь, нет, вдребезги разбившем моих неправильных глиняных богов. А как жить, если боги повержены, разбиты и осколки валяются у твоих ног? Что я буду делать без этой маленькой женщины из чужого мира, законов которого я не знаю и не могу знать?

Я встал из-за стола и подошел к роялю. Посмотрел на мэтра, застывшего у входа, он мелко закивал головой. Я откинул крышку, пробежал пальцами по клавишам. Заиграл мелодию «Прощального ужина» Вертинского. Я играл и думал…

«Мы пригласили тишину…». Нам не о чем говорить, потому что впереди нет ничего…. Вот и тишина…

«Они, как яркие огни, горят в моем ненастье…». Такое ненастье, как у меня, — лучше уж удавиться…

«Благодарю вас за любовь, похожую на муки…». А любовь ли это, или бледный отблеск неприкаянного одиночества…

«За упоительную власть пленительного тела…». Лучше бы секс, только секс и ничего кроме секса, не было бы так больно…

«Я поднимаю свой бокал за неизбежность смены». Смены чего? Привычек, взглядов, натуры, самой жизни, чего? Да, это случится…. Наверное.

«Я не завидую тому, кто вас там ждет, тоскует…». Неправда, господин Вертинский, завидую, еще как завидую, по-черному, только не хочу думать об этом…

«Я знаю, я совсем не тот, кто вам для счастья нужен, а он иной…». Тоже не соглашусь, я, может, как раз тот и есть, впрочем, не знаю…

«Даже кораблям необходима пристань». Нет, уже не нужна пристань, если к сорока не сумел…

«Бродягам и артистам!» А, вот! Нашел себе определение. Бродяга, да. Артист из меня хреновый, а бродяга и есть бродяга. По чужим жизням и душам. Вот оно и спелось мне. По крайней мере, полная ясность.

Я вернулся к столику.

— Что это было, Лэд? — тихо спросила Патриция.

Я сбивчиво попытался растолковать ей, что такое романс, она ничего не поняла. Сказала только: «Ты играл это не для меня, для себя».

Что я мог ответить?

Было совсем поздно, когда мы вышли из ресторана и побрели по аллее. Шелестел океан, а воздух чуть слышно пах водорослями и духами Патриции. И вдруг случилось непонятное. Нас бросило друг к другу, я впился в ее губы, грубо лапал ее тело, она хрипло стонала, увлекая меня в сторону от аллеи. Но в эту зависшую секунду я почувствовал, что кто-то легонько хлопнул меня по плечу. Я оттолкнул Патрицию и резко обернулся. Перед нами стоял Шон. Он снисходительно улыбался.

— О, cunt, — хриплым, низким голосом грязно выругалась Патриция. — What are you doing here? Do you want me to leave you, bastard? What the hell are you following me?[4]

Шон ничего не ответил жене. Продолжая улыбаться, он взял меня за руку.

— Отойдем на минуту, мистер Лэд. Я должен вам кое-что сказать.

Патриция смотрела на нас, кусая губы.

Мы отошли на несколько шагов так, чтобы она не могла нас слышать.

— Видите ли, мистер Лэд, мне кажется, что вы слишком далеко зашли в своих забавах с моей женой. Я знаю все о ней и о вас, но я очень снисходительно отношусь к ее… причудам, хотя она ничего подобного раньше себе не позволяла. Я очень люблю ее, а вот она меня не любит совсем. Она вышла за меня замуж по обоюдному соглашению со всеми сопутствующими условиями. Одним из этих условий была ее полная свобода в браке, другим — соблюдение внешних приличий. Я очень богатый и влиятельный человек, мистер Лэд. У меня нет претензий к вам, но, все же, осмелюсь просить вас улететь сегодня ночным рейсом. Думаю, это будет лучше, в первую очередь для нее. Вы согласны?

Я обернулся и посмотрел на Патрицию. Она стояла, опустив голову, как будто в эту минуту решалась ее судьба. Она ждала решения.

А я… Странная штука произошла со мной. Я превратился из Лэда во Влада и отчетливо ощутил это, испытав даже некоторую гордость.

Я схватил Шона за воротник и резко ударил под ребро. Он икнул и согнулся пополам, сломавшись в своем длинном теле. Я плюнул на его лаковый белый ботинок и подошел к Патриции. Она сжалась, будто ожидая удара.

Я погладил ее волосы.

— Прощай, — сказал я, спокойно глядя ей в глаза. — Ты права, тебе не стоит мне звонить. Нам не дано измениться. Прости за мужа, я был резок.

Но он, кажется, испортил тебе жизнь своей любовью. Я не хочу оказаться на его месте.

А теперь уже несколько лет в меня падает серое лондонское небо, да еще мочит мое нутро мелким колким дождем. И нет мне покоя. Неужели маленькая слабая женщина может разбить цельную натуру вполне взрослого и очень уверенного в себе человека? Неужели такое возможно?

Борис Илюхин

«Я, верно, в прошлой жизни был котом…»

Я, верно, в прошлой жизни был котом —

Приносит март мне снова беспокойство;

Кровь обрела таинственное свойство

Кипеть, коль взял Петрония я том.

Преследую я женщин, а потом

Навязываю им своё геройство,

Хотя давно мне тошно от плейбойства

И горько сознавать себя скотом.

Но исподволь весна втекает в кровь.

И негодуешь — это ли любовь?

Не трачу ли я бытие напрасно?

Куда там! Солнце прямо в плоть течёт,

Ум — поводы твердит наперечёт,

А женщины… Все, как одна, прекрасны!

Юрий Смирнов

Солнышко и Цесарка

Год 197…

Во двор въехал грузовик, и в последнюю свободную квартиру, на первом этаже, начали выгружаться новые жильцы.

Все как обычно: мебель, перекрики «…а где?..», фикусы-герани, холодильник-шкапчики, коробки-чемоданы-тюки, папа-мама-бабушка и она — «Солнышко, подай то-то… Солнышко, а вот это не забыла?.. Солнышко, помоги бабушке!»

В тот же вечер новенькая вышла знакомиться.

Двор подвис сканируя — хотя тогда одно слово применяли по-другому, а второе знали фантасты и в НИИ.

Ни фига никакое не Солнышко — не рыжая, конопушек нет.

Новенькая тоже постояла пару секунд, приглядываясь к неприступным мальчишеской и девчоночьей группировкам, — собственно дворовым сплочениям, как и самому двору, от роду было полгода, — сказала бабушкам на лавочке «Здравствуйте!» и направилась к Анюте Цискерович, воздвигающей в песочнице минарет, похожий на докторскую колбасу, воткнутую торчком. Анюта опасливо призагородила сооружение.

Песочница основательно Анюте мала, но ни в «резиночку», ни в «войнушку» ее играть не звали.

— У тебя тут не хватает, — новенькая почесала в затылке, порылась в кармашке и вытащила, вместе с крошками, повязку дружинника, затем быстро нашла прямую веточку, примотала тесемками повязку к веточке и водрузила знамя на минарет. — Здорово?

— Да, — тихо ответила Анюта Цискерович, вежливо не поясняя обретенной лучшей подруге, что вообще-то это недостроенный жираф.

— Дево-очка… — сладко начала с ближайшей лавочки Тамара Семеновна, вроде из двадцать девятой, — а тебе разве родители разрешают таким играть?

— Конечно. Мы же все — и взрослые, и дети — одинаково, советские люди.

Тамара Семеновна растерялась. Лавочки зашептались.

— Я Солнышко. Теперь буду тут жить. То есть, вообще-то, я нормальная такая Груздева Катерина, но для своих — Солнышко.

— Анюта, — протянула шершавую от песка и неуверенности ладошку и Анюта. Привычно замалчивая, что для своих она и Цискерович.

Первый вечер Солнышка на дворе закончился без происшествий. Не считая, что Солнышко утащила Анюту с собой «помогать со въездом» — и вежливый папа Анюты, перед тем как нажать неработающий звонок, долго вытирал ноги, на ухлюстанном побелкой, пластмассовом половичке.

Но уже на второй день у Солнышка произошло настоящее боестолкновение.

Само собой из-за Анюты Цискерович.

Они собирались поливать «газон» — огороженную проплешину между воздвигнутым и не воздвигнутым. Двор заинтересованно и поощрительно держался от инициативы на расстоянии.

Солнышко выбежала с леденцами и лейкой. Они вместе с Анютой сосали огромных цветных петушков и поливали. Анюта скромничала, но у Солнышка первые водяная и леденцовая порция закончились быстро, и Солнышко поскакала за восполнением.

А когда выскочила обратно из подъезда…

Анюта Цискерович привычно плакала, а вокруг нее кружил Борька Губерднов, облизывая еще не чистую, вкусную, липкую палочку.

— Еврейкам не положено! Жидовкам не положено!..

— Гад ты, — внятно сказала ему Солнышко, подойдя.

— Че?! — А ну… Ууу! — И Борька замахнулся.

Солнышко не стала замахиваться. Просто врезала, оборотом-полукругом, словно шашкой, полной лейкой по Борькиной башке. Самой кромкой, чуть проржавленного донышка, ровно по середке макушки.

— Уууу… — И от Борькиной башки полетели брызги, и глаза Борьки моментально превратились в глаза сплющенного китайца.

Но во дворе знали, что Борька истерик. И чтоб победить его, просто надавать или даже сбить его с ног явно недостаточно.

Борька ткнул кулаком Солнышку под нос и сделал шаг вперед. Солнышко отступила на шаг назад, закусила разбитую губу и вторично врезала, полукругом, и снова самой кромкой, снова ровно по середине Борькиной башки.

— Уууу… Борька присел, слезы у него текли уже аж по рубашке, и по-крабьи отползая, Борька нашаривал какую-то, валяющуюся послестроительную железяку. С тыла, в раскорячку крабьего, вражеского ракурса, Анюта Цискаревич посильно добавила скромного пендаля. — Эй, ты!!! Свинохрыл! А ну-ка положь бяку наместо!!! — и к месту битвы, раздвигая зрителей, вразвалочку приблизился со свитой Серега Огурец.

— Ша! мальки… Ты, Гиммлер малолетний, давай… сдзынь отсюда по-рыхлому. А ты щеглиха, ну-к! подойди-ка поближе.

Солнышко не двинулась с места. Только крепче в лейку вцепилась. А Цискерович в Солнышко.

— Ладно. Мы героев уважаем, сами подойдем…

Кто-то сиганул за взрослыми.

Огурец молча разглядывал, курил, глубоко затягиваясь, сквозь татуированную кисть. Свита хмыкала, сплевывала и щерилась.

Цискерович тронула огурцовые сбитые костяшки:

— Вы хулиган?

— Ага. Заквартальных гоняли…

— Хулиганом — плохо. В тюрьму сядете.

— Сяду — выйду… Меня-то конфетой угостишь?

— У меня один остался. Для себя или друзей.

— На друга не качу, што ль?

— Друзей люди сами себе выбирать должны. Извините.

— Ну-ну… Молоток, щеглиха. Валяйте на свой добровольный, трудовой фронт.

К месту виктории спешили родители.

Когда Солнышко и Анюта сидели после у Цискеровичей — «… попробуй вот вишневого?… а земляничного?…а финского шоколада?» — и лишь после улыбчивые тетя Тома и дядя Вова оставили девочек «на междусобойчик», Солнышко отодрала с губы пластырь и, мазанув пальцы в сукровице, потянулась к отпрянувшей подруге:

— Мы с тобой сегодня, как в книжке Сат-Ока, — на Анютиной щеке появилась красненькая полосочка, — и тебе надо дать имя.

— К-какое?

— Красивое. Цесарка.

— Эт ж вроде… курица… или индюшка.

— Может и курица. Но красиво. Значит и курица красивая. Между прочим, папка грил — и павлин курица. Теперь мы с тобой — Солнышко и Цесарка. Кровные сестры. На всю жизнь.

* * *

Через девять лет Цискеровичи уехали на ПМЖ.

Накануне молодежь двора, даже и из заквартальных подвалило, собралась на проводы Аньки Цесарки, на давно перетасканные в тот самый разросшийся газон лавочки. Натащили жрачки-хавки, «сушняка», портвейна и «водовки», и костерок маленький развели, зная, что никто сегодня не станет орать им из светящихся домашним окон, загонять и «пресекать».

Хорошее, уютное место получилось «в газоне» — здесь догуливали свадьбы, дни рождения и проводы, очередные освобождения и разводы Огурца, здесь поминали зловредную Тамару Семеновну и Борьку Губерднова, не вернувшегося из Афгана, а год назад и тихого, «молодого» дядю Вову, папку Аньки.

Солнышко и Цесарка сидели, обнявшись, и остальные старались им не мешать.

— Оказывается, не все люди одинаково советские, — сказала Солнышку Цесарка.

И, наверное, впервые Солнышко не нашлась, что ответить кровной сестре.

Год 200…

Во двор въехал грузовик, и начали выгружаться новые жильцы.

Все как обычно: мебель, перекрики «…а где?..», фикусы-герани, холодильники-микроволновки-шкапчики, коробки-чемоданы-тюки и она…

— Гру… Груздева. Солнышко! СОЛ-НЫ-ШКО!!!

— Анька?… Анька!!! Цесарка!!!!!!!

— Значит, вернулась…

— Вернулась. Советский я человек, оказывается. Хотя и накрылась та клятая совдепия закономерным медным тазом — чтоб ее…

— А там… как? Тетя Тома… жива?

— Жива, слава клятой Торе… А твои?

— Мама — в прошлую зиму. Папа в 95-м. Хотел, наконец, лучший и самый честный репортаж сделать, четыре десятка лет хотел, наконец и случилось…

— Прости. И долей. А там-то… Да всяко там. Ты сча со стула упадешь — я ж майор в отставке.

— Ты? Майор?!

— А то!.. А исчо бизнесвумен. А исчо мать трех девчонок.

— Трех?!

— А то. А исчо дважды разведенка и доктор исторических наук. А… у тебя как?

— У меня… Да нормально. Училка я. Обычная училка в 202-ой, заквартальной. Но лучшая, однако… по округу. И тоже дважды разведенка. Своих детишек нет. И не будет.

В окошко постучали. Тихонько. Почти пошкрябали.

Располневшая Солнышко заливисто, по-когдатошнему засмеялась, подмигнула подтянутой и загорелой Цесарке и крикнула в форточку:

— Ну че? Приперся-таки?

— Кать, ну прости — а?.. Ну прости… Солнышко ты мое, — прогундел, туберкулезно закашлявшись и размазав худую, прошрамленную физиономию по задождливому стеклу, седой Огурцов. — Оооо!!!.. Какие люди в Голливуде!!! Цэ ж Цесарка, блин!!! Ша и стоп-кран! — я сча сгоняю.

— Заваливай уж давай… Я тебе сгоняю. Все у нас есть.

Валерия Шевченко

Любить не значит жалеть

Глава I

Поговорим?

Мне очень холодно. Баба Тоня обещала принести шерстяное одеяло, чтобы я лучше спал. Она знает, как по ночам я хожу по коридорам в надежде согреться. «В надежде». Так Машка учит говорить. Только она со мной дружит. Остальные почему-то смеются и треплют меня за волосы. Чем они им нравятся, не понимаю?

Баба Тоня говорит, что я другой, и все время повторяет: «Бедный, бедный мой Каро». А чего это я бедный? У меня больше, чем у всех, конфет, и одет я не хуже. Только в каждый класс я хожу по два года, но Машка говорит, это хорошо, нечего мне делать в ее восьмом. То есть жаловаться не на что. Разве что в детский дом на Новый год приходил Дед Мороз, а в интернат почему-то — нет. Наверное, у него просто заканчиваются подарки и он уже не может нам их дарить и ему стыдно. Может, поэтому у него такие красные щеки? Как думаете? Мне очень интересно, что вы скажете.

Я люблю разговаривать. Но, кроме Машки и бабы Тони, со мной почему-то никто не любит говорить. Дурачком называют. А чем они лучше? Лешка из седьмого смеется всегда, а Мишка и того лучше — на пол падает. Странные они… А Машка… Машка хорошая. Только плачет часто. Ну и пусть плачет, слезы ведь тоже хотят гулять, нельзя их держать в себе. Я тоже плачу, когда с мамой разговариваю. Встречаемся каждый день, в пять вечера на небе. Баба Тоня рассказала мне: моя мама там и ей хорошо. Вокруг нее ангелы. Они не дают ей болеть. Я рад, что мама там. Начинается зима, и она обязательно бы простудилась. Сегодня, когда я залез на высокую лестницу к маме, она зачем-то кинула в меня снегом. Завтра обязательно расскажу об этом Машке. Она тоже любит мою маму. Иногда мы забираемся на лестницу вместе. А после она говорит, что ей меня очень жалко. Что значит жалко? Мне на улице собак жалко. Зачем люди дают им свободу и отпускают навсегда? Потом они переворачивают наш зеленый бак, который дядя Матвей каждое утро ставит на место. Но я же не собака, а человек. Или вот бабушку жалко, которая каждое утро проходит мимо нашего забора с сеткой, в которой буханка хлеба и молоко. А ведь она, наверное, хочет и конфет… Я решил, что когда соберу целый пакет их, то подарю ей.

Этих всех жалко, собак и бабушку. Меня же зачем жалеть? Я много раз просил Машку меня не жалеть; она обижалась, краснела и убегала. Баба Тоня как-то увидела ее бегущей по коридору всю в слезах и спросила, за что я ее обидел.

— Всего лишь велел, — говорю, — не жалеть меня.

— Глупый, так ведь она любит тебя.

— Любит?

— Жалеть значит любить.

Я долго думал над словами бабы Тони. Выходит, если я люблю маму, значит мне ее жалко? Но моя мама счастливая. За что ее жалеть? Кажется, я никогда не смогу это понять. Любит ведь кошка своего котенка, которого везде за собой носит и которая отдаст ему последний кусок, хоть и сама хочет есть? Мама меня любит. Потому что носила меня, кормила, пока я не родился. А это что за любовь такая — жалость?

После свидания с мамой я всегда иду играть на баяне. У нас есть специальный музыкальный кружок, но на баян почему-то хожу я один. Наверное, все просто не понимают, как вслепую можно играть левой рукой. Ты не можешь видеть кнопки, не можешь чувствовать. Их можно лишь услышать. У меня пока плохо получается. Никак не могу понять, как можно играть двумя руками на разных клавиатурах.

— Каро, ты с кем говоришь?

— Дядя Матвей, не мешайте, видите, я разговариваю?

— Да с кем же ты говоришь, чудной? Здесь же нет никого. Только окна.

— И что? Зато они всегда меня слушают.

Странный старик. Каждую ночь ходит по коридорам, бубня себе что-то под нос. Поговаривают, он живет совсем один. У него взрослая дочь, но она бросила его и уехала в другой город. С тех пор дядя Матвей всем говорит, что у него нет детей. Но я уверен, что в нем осталась память о дочери… Наверное, устали слушать меня. Да? У вас вот еще сколько дел: успеть замерзнуть и растопить снег, принять с утра в гости солнце, а к этому надо приготовиться. Спокойной ночи!

Глава II

Мама

— Почему ты плачешь?

— Жалею тебя.

— Любишь, значит?

…

Сегодня я больше не видел Машку. Она снова убежала. Зато баба Тоня принесла одеяло, и я могу не волноваться, что снова встречусь с холодом. Он мне не нравится. Каждую ночь он садится рядом со мной на кровать и молчит. А я хочу с ним поговорить. Но то ли он злится, то ли сам по себе такой, мне становится холодней и холодней. Я убегаю. Быть может, мы не подружимся никогда. Жаль… А сейчас мне нужно к маме. Но забираться на лестницу становится все тяжелее. Я не надеваю рукавиц, ведь мой путь должен быть нелегким, — так баба Тоня говорит. И я терплю; с болью отрываю примерзшие пальцы. Но я рад. Мама будет улыбаться. Вы бы только видели, как она улыбается. Из облаков она рисует свою улыбку, такую, что даже собаки так не улыбаются. Видели, как они улыбаются? Я всегда плачу, когда вижу. Кажется, они хотят заплакать, но сдерживают слезы, оттого и улыбка.

— Здравствуй, мама. Вот, я пришел. У меня все в порядке. Сегодня давали манную кашу, я всю съел. А на обед осилил только второе. Ты же знаешь, я не люблю суп… Ну, не ругайся: завтра обязательно его съем… Как твои дела? Тебе не холодно? Одевайся теплее, мам. Ты говори, если тебе что-то надо. Я принесу. Хочешь конфетку? Сейчас. Я положу ее как всегда под лестницу… Я не болею. Баба Тоня принесла мне одеяло, так что не переживай за меня. Отдыхай, а я завтра приду.

Как только я спустился, увидел собаку, сидевшую около забора. Она вся тряслась. Ей было холодно. Она посмотрела на меня — и тут же отвернулась. В ее морде была гордость: это когда глаза высоко подняты и нос кверху. Прости, мама… Как думаете, она не обиделась, что я отдал конфету собаке? Нет?

Но знали б вы, что ждет меня впереди.

— Каро, а ну подойди ко мне! — закричала баба Тоня, увидев меня в конце коридора. — Каро, мальчик мой! Как же я рада за тебя!

По ее лицу гуляли слезы.

— Завтра к тебе придет мама. Она нашла тебя!

— Кто?

— Бедный мой Каро! Как же мне будет не хватать тебя! Не волнуйся, у тебя теперь будет настоящая семья: папа, братья, сестры. Оказывается, в нашем городе тысяча мальчиков с таким же именем и фамилией. Она просто не могла тебя найти.

Мне казалось, что баба Тоня заболела. Я ничего не ответил. Просто ушел. Она еще долго стояла в коридоре, плача.

Окна, расскажите мне все. Вы все видите, все знаете. Разве моя мама не на небе? Почему тогда я вижу ее улыбку, понимаю ее знаки? Разве она не среди ангелов?

Баба Тоня сказала, теперь у меня будет семья… Но разве здесь у меня не семья? А как же Машка? Что с ней будет, кого теперь ей жалеть? Лешку? Или Витьку? Я даже думать об этом не хочу! Может быть, мне разрешат взять ее с собой, как думаете? И что я скажу маме на небе? Это предательство. Это то же самое, когда ты ешь только одни конфеты, а потом берешь и переходишь на другие. Они обидятся. Помогите мне, пожалуйста!

Глава III

Жалейте

И она пришла.

С утра меня разбудила баба Тоня. Она сказала, что сегодня я должен выглядеть нарядно. Купила мне белую рубашку, которая странно пахла. Я еще никогда не чувствовал такой запах. Даже завтрак принесли мне в игровую комнату… И тут мне стало страшно. Я ел кашу и понимал, что вчера мой поход в столовую был последним. Сейчас я был бы рад даже Мишке. За окном шел снег.

— Волнуешься?

— А можно мне остаться?

— Дурачок! Забудь все, что я тебе говорила. Твоя мама не на небе. Она на земле. И сегодня ты ее увидишь.

Я не верил. Первый раз не верил бабе Тоне. Никогда бы не подумал, что она сможет врать.

— Идем.

Вы когда-нибудь шли, не чуя ног? Как будто они набиты перьями. Так легко. Проходя мимо окон, я увидел, как плачет снег. Он умирал на окнах и не сдерживал слез.

— Посиди. Сейчас придет мама.

Я опустил голову. Захотелось улыбаться, как собака. Настолько сильно подступали слезы…

— Здравствуй, сынок.

Спиной я почувствовал тепло, и стало жарко. Когда женщина обошла меня и остановилась, я увидел ее лицо. Оно было странным. Брови и глаза почему-то сливались. Я не смог различить их цвет. Она села рядом со мной. И заговорила.

— Я пришла за тобой. Прости, что так долго искала тебя. Ты рад?

— Вы пришли забрать меня у мамы?

— Я и есть твоя мама.

— Вы жалеете меня?

— Я не жалею тебя, я люблю тебя.

— Нет, вы жалеете меня?

Женщина, достав из сумочки платок, закрыла свое лицо и отошла к бабе Тоне. От того, что я видел, мне стало плохо. Плохо — это когда ты не можешь дышать. Я посмотрел на часы в коридоре. Знаете, сколько они показывали? Стрелочка была прямо на цифре пять. Мама…

Я выбежал на улицу в одной рубашке и начал быстро подниматься по лестнице. Я боялся опоздать хоть на минуту. Не знаю, как вышло, но моя нога не послушалась, и я сорвался. Впервые.

Так падают куклы. Без крика… И стало холодно. На мои ресницы опускался снег, и мы плакали с ним вместе. Я не мог его убрать. Выбежала баба Тоня. Я узнал ее по крику. Женщина с платком упала на землю. Собака сидела за забором. Рядом с ней стояла бабушка с тонкой сеткой. И Машка накрывала меня одеялом… Не помню, как стало темно. Горели фонари. Проезжали машины. Все это было в моих ушах. Шум, один шум. На вдохе я широко открыл глаза. Мама не улыбалась. Небо впервые было чистое.

— Каро! Скажи что-нибудь, не молчи!

Машка кричала эхом…

— Жалейте меня, — просил я.

Татьяна Кайсарова

«Мне кажется, что легче рисовать…»

Мне кажется, что легче рисовать,

Играть штрихами. Карандаш из воска.

Воды прибрежной тёмная полоска,

Огонь и ты — и взгляд не оторвать…

В поленницу клади мои слова,

Они горят пожарче лап еловых.

Цветёт костёр у берегов сосновых:

Светлы дымы… и кругом голова.

Теряют и друг друга ищут губы,

В саду кудрей вольна моя рука,

Плывут деревья, травы, облака…

О, дайте только сепию и уголь —

Катарсиса божественную муку

Отобразить в туманной борозде…

Костёр последний раз мигнёт звезде

И лишь душа ещё кричит без звука…

Ирина ЗУБОВА

Командировка

Дело было летом, в конце июля. А лето в тот год выдалось на редкость жаркое. Жара буквально придавила весь город, даже дышалось трудно. Институт располагался в очень большом здании с огромными во всю стену окнами. Иной раз работавшим там приходила в голову крамольная мысль, что здания для подобных учреждений специально строили таким образом, чтобы зимой в них было как можно холоднее, а летом как можно жарче. Эти невероятных размеров окна, конечно же, давали много света, но и неудобств создавали достаточно, особенно в трудную погоду.

Рабочий день близился к концу. Комната, в которой работала Катя, располагалась как раз на той стороне здания, где во второй половине дня было особенно жарко. Все тихо плавились за своими рабочими столами, пребывая в полудреме, потому как ни одной сколько-нибудь дельной мысли не рождалось в перегретых головах. Вдруг в комнату бодрым шагом вошел начальник и направился прямо к Кате.

— Хочешь поехать в Ригу? — спросил он ее.

— Что? — не поняла Катя.

— В Ригу, говорю, хочешь съездить? — повторил он свой вопрос.

Она смотрела на него и не могла понять, шутил он или говорил серьезно. Он же лукаво усмехнулся и продолжал:

— Кто-то должен съездить в Ригу за самописцами и привезти их сюда. Сегодня среда. Самописцы должны быть в Москве не позднее воскресенья, потому что потом они понадобятся в другом месте. Помнится, ты вроде хотела туда съездить… или нет?

— Ну, вообще-то хотела… — пробормотала Катя, еще не совсем включившись в разговор.

— Тогда давай просыпайся и слушай дальше. Сейчас поедешь за билетом, командировку потом оформишь, об этом я уже договорился.

— Однако… не слишком ли быстро вы за меня решили?

— А что? Ты не хочешь ехать? — искренне удивился он. Ей даже показалось, что в его голосе прозвучала легкая обида. — Ну, не хочешь, как хочешь. Пусть едет кто-нибудь другой.

— Да нет, зачем же! Я с удовольствием съезжу, но просто как-то очень неожиданно. Да и где я возьму билет? Вы же знаете, что купить его сейчас практически невозможно. Разве только по особой какой-нибудь брони.

— Ну, а ты постарайся. Зато съездишь в хорошее место.

Съездить в Ригу ей действительно хотелось уже давно, но это было не просто. Во-первых, она не была связана с этим городом по работе. Ей приходилось ездить в другие места, хотя тоже неплохие. Во-вторых, даже среди тех, кто работал по Риге, всегда наблюдалась почти здоровая конкуренция, когда возникала необходимость туда ехать, поскольку каждому хотелось лишний раз побывать в этом прекрасном городе. Но очень уж ее смущали сложности с приобретением билетов на самолет. Все-таки лето, конец июля — разгар отпусков.

— Итак, не теряй времени и поезжай в кассу. Все остальное потом, а сейчас главное — это билет. Если не купишь сегодня, то завтра, как только заберешь все бумаги, поедешь прямо в аэропорт.

Катя отправилась в трансагенство, нисколько не сомневаясь в том, что билета не купит. Так оно и получилось.

На следующий день начальник выдал ей все необходимые бумаги кроме, как выяснилось позже, адреса того конкретного места, куда она должна была ехать. Но в суматохе это обстоятельство как-то не отложилось в голове ни у нее, ни у него. В аэропорт начальник отправил Катю со строжайшим предписанием непременно позвонить и сообщить, каким рейсом она полетит, потому что ее обязательно будут встречать. Такая забота не могла не порадовать, хотя и удивила. Но она не стала ничего уточнять, справедливо рассудив, что даже в очень красивом городе одной, да еще поздно вечером, искать гостиницу вряд ли приятно.

Перед самым отъездом к ней подошли ребята со стенда и попросили обязательно проверить работу перышек на самописцах, поскольку до них дошли слухи, что перышки там не очень хорошо пишут. Правда, выяснить подробно, как выглядят эти самые перышки, она не успела.

Здесь необходимо уточнить некоторые детали. По роду деятельности Катя имела дело лишь с бумагами, поэтому как выглядят отдельные приборы и самописцы в частности, не знала. А тут еще и проверять чего-то! Если бы босс не торопил ее так сильно, то, конечно, она бы хоть одним глазком на них непременно взглянула. Но, увы! Времени было в обрез. Ребята, правда, попытались описать их на словах, но прозвучало это из-за спешки и суеты как-то не очень отчетливо, поскольку в это же самое время к ней подошли сотрудницы со списком заказов и деньгами на покупки, что тоже требовало внимания. Наконец, сборы закончились, и Катя, получив все необходимые наставления, отбыла в Шереметьево.

Жара донимала нещадно. В автобусе дышать было совершенно нечем. В здании аэровокзала скопилось множество людей. Она подошла к кассе и на вопрос о билете до Риги ответ, что было совершенно естественно, получила категорически отрицательный. Казалось, командировка закончилась, так и не начавшись. И вдруг к кассе подходит какой-то мужчина и сдает билет до Риги на самолет, вылетающий через полтора часа. К счастью, в этот момент возле кассы никого больше не было, и билет достался Кате. Осталось только сообщить на работу о своем отъезде.

Полет прошел нормально без каких-либо приключений, если не считать головной боли при посадке. Приключения начались на земле, причем с самой первой минуты.

Выйдя из самолета, Катя обратила внимание на стоявшего возле трапа молодого, высокого и весьма симпатичного военного, судя по звездочкам на погонах — капитана, который внимательно рассматривал спускающихся по трапу пассажиров, явно кого-то ожидая. Когда они оказались рядом, он взял под козырек и негромко вежливо спросил, не она ли такая-то. Убедившись в том, что Катя — это Катя, он пригласил ее следовать за ним. Все остальные пассажиры пошли к зданию аэровокзала, а они — в противоположную сторону к стоящей под самолетом черной «Волге». В машине уже сидел какой-то солидный мужчина, прилетевший, как ей показалось, этим же рейсом. Тут она вспомнила, что ее должны были встретить, и, порадовавшись оперативности начальства, села в машину.

Машина развернулась в сторону почти противоположную аэровокзалу и выехала за пределы аэропорта через боковые ворота. На большой скорости проносились они мимо симпатичных и аккуратных городков (называть их поселками не хотелось), отделенных друг от друга большими лесными массивами. Так продолжалось около двух часов. Наконец Катя не выдержала.

— Скажите, пожалуйста, почему мы так долго едем? — спросила она капитана. — Наши сотрудники говорили, что аэропорт у вас не очень далеко от города. Или я чего-то не поняла?

— А мы везем вас в леса, — пошутил капитан. — Вы любите природу?

Сидящий радом с ней полковник (так он представился, когда они оказались рядом в машине) и водитель дружно рассмеялись.

— Вообще-то я ехала в Ригу.

— А куда именно?

И тут она вспомнила, что адреса пункта конечного назначения не знает. Начальник уже в последнюю минуту на бегу успел назвать только фамилию командира части, с которым ей придется иметь дело, и все.

— Мне только сказали, что в Риге встретят, — несколько неуверенно проговорила Катя. — А разве объект не в городе?

— Я бы сказал, не совсем в городе, — прозвучал уклончивый ответ.

Их беседа на этом закончилась, и дальнейшее путешествие продолжалось в молчании. Наконец, на исходе третьего часа быстрой езды они свернули с шоссе на проселок и вскоре остановилась возле шлагбаума. Капитан что-то сказал постовому, и они въехали на территорию воинской части.

Машина остановилась около двухэтажного домика, окруженного соснами. К крыльцу вела дорожка, выложенная квадратными плитками. Было уже довольно темно, поэтому подробно рассмотреть окрестности Катя не смогла, да и не особенно хотелось. Очень уж утомительной и длинной оказалась дорога. Единственное, что ее заинтриговало, так это слишком свежий и какой-то по-особому влажный воздух. «Прямо как на море…», — пронеслась невольная мысль.

У машины их встретил командир части. Устраивать и опекать в дальнейшем Катю он поручил капитану, а более важного гостя увел куда-то в другое место. Капитан показал ей комнату, любезно пожелал спокойной ночи и удалился, предупредив о том, что завтра ровно в девять ноль-ноль подойдет к домику.

Комната оказалась уютной и, что было особенно приятно, имела все удобства, включая горячий душ. Катя открыла окно и какое-то время наслаждалась тишиной и благоуханием леса. Сквозь вершины сосен прогладывало небо, будто расшитое звездными узорами на черном фоне. Несмотря на усталость, ложиться спать не хотелось. Когда еще сможет она окунуться в такую поющую умиротворяющую ночную тишину!

Утро выдалось замечательное. Ласковое солнышко улыбалось сквозь кроны сосен. Дышалось легко, но не уходило ощущение близости большой воды. Капитан подтвердил ее догадку, сказав, что они находятся на морском побережье. Встретив Катин удивленный взгляд, он улыбнулся, и они пошли на завтрак. Территория части больше походила на парк хорошего санатория, до такой степени вокруг было чисто и празднично. Узкие плиточные дорожки разбегались в разные стороны по зеленой, как будто только что политой траве. Домики вокруг стояли как игрушечные, в основном небольшие, но чистые и светлые. Все располагало к отдыху.

Но дела есть дела. Сразу же после завтрака они прошли в другой домик, где Катю уже ждали предназначенные для отправки самописцы. Комнатушка, в которой предстояло принимать аппаратуру, оказалась маленькой и душной. Очень хотелось поскорее разделаться с делами и выйти на воздух, тем более, что место, куда благодаря командировке она попала, оказалось просто сказочным. Капитан представил Кате молодого лейтенанта, у которого предстояло принимать груз.

Признаться честно, редко доводилось ей видеть таких по-настоящему красивых людей. Высокий, статный, голубоглазый, с русой, слегка волнистой густой шевелюрой, он казался героем скандинавских саг. По его глазам Катя поняла, что он отметил произведенное на нее впечатление. Понятно было и то, что он хорошо знал цену своей внешности и наверняка с удовольствием при каждом удобном случае пользовался этим беспроигрышным козырем.

Судя по его уверенности, он ни секунды не сомневался в быстром окончании процедуры передачи ящиков. К тому же ни он, ни капитан, как показалось Кате, не воспринимали ее всерьез, хотя внешне правила игры соблюдали. Да оно и понятно было. Выглядела Катя моложе своих лет и поэтому производила впечатление едва ли не недавней выпускницы школы. Ситуация поначалу ее забавляла, но потом чуть не вылилась в конфликт. Помятуя просьбу ребят со стенда, Катя попросила продемонстрировать ей перышки. Да и самой было интересно посмотреть, как они выглядят. Эффект от ее просьбы превзошел все ожидания. В первый момент они даже не очень поняли, о чем она просит. Потом стали авторитетно объяснять, что с перышками все в порядке. Еще вчера самописцы находились в работе, поэтому она может не сомневаться в их исправности и не стоит распаковывать сейчас груз, поскольку это займет много времени.

Конечно, ей и самой не хотелось долго возиться, да и не верить им оснований не было, но… Во-первых, ее попросили все проверить, а не выполнять подобные просьбы в их институте было не принято, а во-вторых, иронические нотки, которые изредка проскакивали в процессе объяснений (как выяснилось позже, по их мнению Катя в «железки» не вписывалась) ее все-таки задели. Возможно, именно поэтому ей не просто захотелось, а очень захотелось выполнить просьбу ребят со стенда, а заодно и посмотреть, что же она повезет в Москву.

Одним словом Катя отказалась подписывать бумаги, пока не увидит своими глазами перышки приборов, мотивируя отказ тем, что у нее приказ, не выполнить который она не имеет права.

Когда оба поняли, что их юная гостья не шутит, лейтенант слегка помрачнел, а капитан, устало улыбнувшись, предложил своему коллеге распаковать один из ящиков и показать занудной девице эти самые перышки. Лейтенант не ожидал такого поворота событий и даже расстроился.

— Владимир Иванович, — с обидой в голосе проговорил он, — мы же при вас вчера снимали их с линии. Вы же знаете, что с ними все в полном порядке.

— Ничем не могу помочь, — последовал ответ. — Выполняйте.

Вздохнув и бросив на Катю быстрый, но уже не столь дружелюбный взгляд, лейтенант начал распаковывать один из ящиков. По выражению его красивого лица нетрудно было понять, до какой степени ему не хочется заниматься всей этой ерундой, хотя держаться он старался достойно. Капитан с тоской наблюдал за происходящим, продолжая негромко убеждать Катю в том, что она напрасно сомневается, поскольку лейтенант знает свое дело и его слову можно верить. В какой-то момент она и в правду почувствовала себя капризной занудой, но отступать было уже поздно.

Ящик распаковали и выложили перед Катей перышки. Выглядели они очень симпатично, но как говорится, сказав «а», говори «б». Она предложила им включить самописец в сеть, и если все будет в порядке, сразу же подпишет бумаги, и с приемкой будет покончено.

Последовала очередная немая сцена. Отказать ей они не решились, но атмосфера явно изменилась. Несмотря на жаркий день в комнате стало заметно прохладней. В молчании все трое перебрались в другое здание, где состоялась демонстрация работы приборов. И тут-то случилась неожиданность.

Прибор подключили, и оказалось, что одно из перышек писать не хочет. Надо было видеть, как изменились выражения лиц участников показа. Лейтенант занервничал, а капитан, покраснев, сухим тоном отдал распоряжение вскрыть остальные ящики и проверить работу всех приборов, после чего развернулся и ушел. Расстроенный и взвинченный красавец-лейтенант срочно отправил людей за самописцами, подготовленными к отправке.

Катя и сама была уже не рада всей этой суете. Не хотелось торчать весь день на стенде, а сколько времени займет проверка, кто знает. Вдруг там действительно что-то серьезное? Правда, некий положительный момент все же имел место. А именно: ее сомнения оказались обоснованными, и холодок по отношению к ней в интонациях участников процедуры передачи приборов исчез.

Перышко начало писать еще до того, как принесли оставшиеся ящики. Как выяснилось, причиной недоразумения послужила не до конца вымытая из него тушь. Но раз приказ вышестоящим командиром отдан, нужно его выполнять.

Провозились они долго. Когда, наконец, все было проверено и снова упаковано, ребята принесли Кате извинения за недоразумение, и акт приемки они подписывали уже в хорошем настроении.

Теперь предстояло встретиться с главным начальством, доложить об окончании работ и выяснить, каким образом вывозить этот сумашедший груз. Никогда раньше такой проблемы у Кати не возникало, поскольку бумаги все-таки не ящики с железом. А тут сразу несколько мест, мало того, что тяжелых, так еще и весьма объемных. Не растерять бы по дороге.

Капитан проводил Катю к домику, где располагался кабинет командира части, откозырял и ушел по делам.

На входе в домик тихо скучал дневальный, совсем еще юный. После ухода капитана, он показал ей дверь в кабинет начальства, но сообщил, что там сейчас никого нет, потому что все на берегу, и объяснил, как туда пройти.

— А это вы приехали за перышками? — с лукавой улыбкой спросил он напоследок.

— Да, я, — в тон ему ответила Катя. — А что, не похоже?

— Ну, вообще-то не очень, — смущенно пробормотал он. — Все-таки техникой вроде мужики обычно занимаются.

Катя еще раз уточнила, куда именно ей идти, и отправилась на берег…

— Не волнуйтесь, — ответил командир части. — Вам не придется самой возиться с ящиками. Я дам машину и сопровождающих, а в Москве вас встретят. Только не знаю еще, каким транспортом и когда вы поедете. С самолетом пока проблемы. Есть билеты на поезд, но не на скорый, а на дополнительный, к сожалению, только в общий вагон. Это плохой вариант, и мне бы не хотелось отправлять вас таким образом.

— А как же быть? — заволновалась Катя. — Ведь мне нужно вернуться в Москву в воскресенье, а сегодня уже пятница.

— Что-нибудь придумаем, — улыбнулся он в ответ. — А пока отдыхайте. Можете позагорать и даже покупаться. Вода сейчас теплая и море спокойное. Ну, а что касается вашей отправки, то это моя забота.

— Скажите, пожалуйста, а могу я съездить в Ригу? Это не очень далеко? Обидно было бы оказаться рядом и не увидеть такой прекрасный город. Да и заказы выполнить надо.

Командир части и полковник переглянулись, на их лицах появились улыбки, а в глазах, как показалось Кате, блеснули озорные искорки.

— Ну что вам сказать, — продолжая сохранять серьезный тон, как бы даже задумчиво произнес командир части. — Я могу выделить вам сопровождающего до автобуса. До основной трассы по нашему проселку километров десять, не больше. Если напрямую лесом, то около восьми. Потом еще километра полтора по шоссе до остановки. Автобус до Риги ходит по расписанию, но ехать придется не один час. Во всяком случае, за день вы никак не обернетесь. Ночевать вам придется в Риге. Да и обратно, как вы понимаете, вам придется добираться самой. Ну, так как? Поедете?

На последних словах ни он, ни полковник не смогли больше сохранять серьезный тон. Видимо очень уж заметно менялось выражение лица девушки по мере получения информации. Они оба рассмеялись и предложили ей ради ее да и их спокойствия отложить экскурсию по Риге до лучших времен.

— Что же касается всего остального, я имею в виду вашу отправку, — продолжал командир части с улыбкой, — подойдите ко мне ближе к вечеру. Возможно, я уже буду готов ответить вам более конкретно. А сейчас отдыхайте. Смотрите, какая красота вокруг!

— Да, это конечно. Места у вас изумительные. Но все равно жаль, что в Ригу не попаду. Очень уж хотелось побывать там.

— Ну, ничего, — вступил в разговор полковник, — какие ваши годы! Еще побываете и не раз.

— Хорошо бы, — усмехнулась Катя.

На том они и расстались.

На следующий день ближе к вечеру Кате сообщили, что все готово к отъезду. Катя была уверена, что едет в тот же самый аэропорт, поскольку ехали очень долго, но не тут-то было. После почти трех часов езды машина въехала на какой-то другой окруженный лесом небольшой аэродром. Впервые Катя увидела там какие-то странного вида самолеты, на одном из которых ей, как выяснилось, предстояло лететь.

Вылет долго откладывали из-за гроз над Москвой. Домой, таким образом, Катя попала лишь утром. Ее действительно встретили у самого самолета и загрузили вместе с ящиками в рафик. Она так и не поняла, на какой аэродром они прилетели, да это было уже и не важно. Главное, что дома и скоро можно будет избавиться от груза, принять душ и, наконец-то, лечь спать. Пока ехали в город, она периодически задремывала, поскольку в эту ночь не сомкнула глаз. Когда подъехали к дому, Катя с удовольствием вышла их машины и, сдав груз сопровождающим, вошла в подъезд. Примерно через час позвонил ее начальник. Очень довольный, он сообщил, что все в порядке, и она может до завтрашнего дня отдыхать.

Когда на следующий день Катя пришла на работу и стала возвращать сотрудникам деньги за невыполненные заказы, они очень удивились. Можно было предположить, что не все было в тот момент в магазинах, но чтобы не попалось совсем ничего, такого обычно не случалось. А когда выяснилось, что Катя и Риги-то не видела, тут и вовсе все развеселились. Больше всех веселился начальник, поскольку знал, что она действительно была в другом месте, но не знала, в каком именно. Потом уже под большим секретом он шепнул Кате, что она побывала на закрытом стратегическом объекте «Рига-5», где-то в двухстах километрах от столицы Латвии. И в ответ на Катино: «Надо все-таки предупреждать!» — смеясь, ответил: «Зато какая там природа!»

Еще долгое время сотрудники вспоминали эту странную историю и шутили по ее поводу. С тех пор Катя не раз еще ездила в командировки, но таких, как эта, езжай туда — не знаю куда, больше не случалось.

Владимир Елистратов

Тезаурус[5]

Ларец первый

Артель

Артель, которой более тысячи лет и которая до появления этого слова в русском языке называлась на Руси ватагой, — одна из древнейших форм русской общественно-экономической самоорганизации. Артели могли быть самые разные. Охотничьи, ремесленные, рыболовные и т. д. В принципе, артель отличается от других объединений своими конкретными хозяйственными, экономическими целями. Основные условия создания артели: добровольность, взаимодоверие, равноправие и круговая порука.

Интересно, что Запад практически не знал института артели. Аналоги нашей «ватаги-артели» начинают возникать на Западе только в последние десятилетия.

Артель — это своего рода минимальная единица анархической (в исконном, платоновском смысле этого слова) экономики. Так сказать, антитеза «картеля». И вообще любой цеховой «корпоративности».

Это самоорганизация самая что ни на есть «демократическая». Любой может войти в артель и выйти из нее. Любой может избирать главу артели и быть избранным — «рядником», «усердником», «артельщиком», «кормщиком» и т. д.

Артель — это союз по «благодати» (на доверии, на честном слове), а не по «закону» (праву, юриспруденции). Политико-административный аналог артели — совет. Не случайно эти два слова взяли на вооружение большевики.

Артель и совет, а также отчасти в значительной степени крестьянская община — основные русские антиглобалистские институты, которые необходимо всячески развивать. В сакральной сфере «артели-общине-совету» соответствует «собор», «соборность». Артель в промышленности, община в сельском хозяйстве, совет в общественной жизни, собор в религии. И их полная взаимозаменяемость при необходимости. «Соборная артель». «Общинный совет». И т. д.

Этимология слова «артель», по всей видимости, уже никогда не будет выяснена до конца. Но при всей своей замутиенности, она очень показательна. Этимологи уже давно спорят об этом слове. И символично, что это глубоко евразийское слово как раз интерпретируется либо «по-европейски», либо «по-азиатски».

По одной версии, «артель» восходит к итальянскому «artiere» — ремесленник и, следовательно, к латинскому «ars» — искусство. По другой — к тюркскому корню «orta» («urta»), который концентрирует в себе идеи «общий», «середина», «пополам», «товарищ», «участвовать», «пай» и т. п. Официально фиксируется слово «артель» в русском языке с XVII века.

Как оно могло попасть к нам из итальянского? Вполне возможно, через итальянских зодчих и других ремесленников, которых выписывали цари и императоры.

Как оно могло прийти из тюркских языков? Легко. Ватаги-артели всегда были интернациональными. Откуда взялись тюркские «айда», «амбар» и т. п.? Отсюда же и «артель».

Так или иначе, уже из русского языка слово стало заимствоваться и на Западе и на Востоке. В польском, чешском или болгарском оно является русизмом. А многочисленные евразийские тюрки (и не только) заимствовали «артель» из русского вторично. Оно присутствует практически во всех языках России и бывшего СССР. Чукчи охотятся за тюленями по артельному принципу, по этому же принципу разводят лошадей калмыки. Только на евразийском субконтиненте, т. е. в России, могла быть создана артель, объединяющая в себе такие концепты, как «вера» («доверие»), «воля» и «добро» (свобода объединения, «добровольность»), «мастерство», «искусство» («ars»), «равенство» и «право», «правота» («равноправие»).

Артель — это своего рода матрица самоорганизации людей, свободная от социально-экономических и юридических сиюминутных условностей, «патриц» средневекового цеха или современного офисно-корпоративного объединения.

Артель — чистый архетип, форма объединения будущего. Нечто «артельное» («ватажное») намечается, «мерцает» в социальных сетях и в интернете в целом.

А Россия пришла к артели более тысячи лет назад: на своих степных, лесостепных и лесных «интернет-пространствах». Идея артели всегда была жива в России, хотя периодически подавлялась. Она была настолько сильна, что идеи артельности-ватажности мы умильно приписывали даже любимым западным персонажам (например, мушкетерам Дюма с их «один за всех и все за одного»).

Пора наконец все расставить по местам. Артель — чисто российский концепт, который может и должен принадлежать мировому сообществу. Это такое же русское изобретение, как ракета или периодическая таблица химических элементов Д. И. Менделеева. Только созданная не отдельной личностью, а коллективно всеми народами России.

То есть опять же — артельно.

Стыд

Стыд — это одновременно и сам факт позора, бесчестия, и то чувство сильного смущения, которое испытывает сам совершивший нечто «постыдное». Но важно (и это обычно не отмечается в толковых словарях), что стыд — это еще и сопереживание другому («мне стыдно за тебя»), чего нет, например, в английском «shame».

Можно сказать, что «стыд» — это проявление совести, «столкновение» совести с бессовестным, Добра со Злом («ни стыда ни совести»; ср., кстати, пародийное «ни стыда ни Родины»), Жизни со Смертью.

Стыд — пограничное состояние, чисто русское, «достоевское». Ясно, что настоящему человеку должно быть стыдно за все Зло на земле, равно как и за самый малейший собственный недостаток, недостойную мысль и т. д.

Стыд — это вечная память Добра о Зле, Жизни о Смерти. Не случайно однокоренное греческое слово — «Стикс», главная Адская Река.

В индоевропейских языках этот корень связан с идеей 1) холода (ср. русское «студеный», «стужа», «застудить» и т. п.), 2) сжимания, сужения (в греческом это — «стягивать», «сжимать», «лихорадка», в древнеиндийском — «капля», «клок»), 3) чего-то мерзкого, отвратительного (в греческом «стюгос» — чудовище) и 4) чего-то резкого, больного, агрессивного (в разных языках: «толкать», «бить», «жалить» и т. п.).

В сущности образ «стыда» — это т. н. хтонический, адский, смертельный образ. Это — остывающий (= умирающий) мир, сжимающаяся вселенная, царство агрессивных подземных чудовищ. Иначе говоря — Хаос (в отличие от Космоса и Гармонии «совести»).

Самый близкий аналог, почти синоним — корень «срам» («сором»), вбирающий в себя в разных языках идею позора, неприличия, страдания, горя.

Но этот корень семантически менее универсален (поэтому в идиоме «стыд и срам» он стоит на втором месте).

«Двумирность», «амбивалентность» стыда очень наглядно проявляется в, казалось бы, оксюмороне «сгорать со стыда». Чисто физиологическая реакция «сгорающего со стыда» человека (в состоянии стыда он краснеет, ему жарко, он потеет и т. д.) — это есть не что иное, как защита от адского холода, замерзания мира, «льда бездушия». Герои Достоевского, Толстого и многих других русских классиков постоянно «краснеют» от стыда. И при этом они — прекрасны (т. е. «красны»), особенно девушки у того же Тургенева или Бунина. Отрицательные герои русской классики не умеют краснеть.

Стыд есть Жизнь. Это глубоко «динамичное» явление, в отличие от «статики» Смерти. Отсюда — богатейшее словообразование с этим корнем, в том числе и, что особенно показательно, глагольное: «пристыдить», «застыдить», «устыдиться» и т. д.

Кроме того, будучи глубоко «личным» состоянием, «стыд» — нечто вселенское, космическое, универсальное. Лингвистам известно, что самые сокровенные мысли и чувства русский выражает в безличной форме, как бы апеллируя к Высшим Сферам: «мне хочется», «мне грустно» и т. д. Отсюда же — «мне совестно» и «мне стыдно».

Корень «стыд» продолжает быть глубоко, как бы сказал Андрей Платонов, «сокровенным» русским корнем, т. е. «скрытым», «потаенным». Судьба в значительной мере уберегла его от семантической девальвации: в СМИ, наиболее уязвимой для «сокровенных смыслов» сфере, это слово встречается лишь эпизодически, а в обиходно-бытовой речи оно продолжает сохранять роль каждодневного регулятора отношений между людьми. А люди — они всегда люди.

Любовь и Ненависть

Никто никогда не сможет однозначно ответить на вопрос, что такое «любовь» и «ненависть».

Это т. н. пансемантичные слова. Вроде слова «а» в русском языке. Его можно интонационно оформить более чем тысячей способов — и значение будет совершенно разным.

В индоевропейских языках общая «идея любви» могла соотноситься с тысячами совершенно разнородных понятий: пуп, гармония, небо, луна, опасность, ноль, пустота, грыжа, милый, бездна, музыка, серна, дерево, корова, туман, безумие, говорить, яма, затмение, ночь, овраг, прославление и т. д. и т. д.

Известно множество «классификаций» любви, богов и богинь любви и философских концепций любви.

Разноголосица полная. Можно сказать, какофония.

Но в этой кажущейся какофонии, тем не менее, есть своя доминанта.

Корень «люб» (в других языках — lub, lav, lob, louf, lib, lap и т. д.) несет в себе, при всем разнообразии смысловых оттенков, идею направленности изнутри «вовне», центробежного вектора, «открытости» к чему-либо, готовности к чему-либо, будь то желание, тяга, жажда, склонность, надежда, познание, восхваление, или вера (все эти значения очень частотны в разных языках).

«Любить» — значит быть открытым миру, «зрячим», быть готовым слиться с ним. Будь то женщина, философия, друг, родина или «три апельсина». Отсюда — «любопытство», «любомудрие», «любование», «любезность» и т. д.

Русское слово «ненависть», всегдашний антоним («двойник-антипод») «любви», — это отрицательная форма слова «навидеть», которое было утрачено уже в далекой древности. Но «навидеть» происходит от «видеть», которое, в свою очередь, — однокоренное с «ведать», т. е. знать.

То есть ненавидеть — значит не видеть мира, быть слепым, «закрытым» и, следовательно, не знать его. А любить — значит видеть мир (быть «зрячим», открытым) и знать мир, «любоваться» им.

Греческое «эрос», индийское «кама», китайское «жень» — все это активное «любомирие».

Кстати, и ныне столь «страшный» арабско-исламский «джихад» — тоже. «Джихад» — это прямое стремление к чему-либо. Существует «джихад сердца» (стремление к добру), «джихад языка» (стремление говорить только хорошо) и «джихад руки» (стремление делать только хорошее). Самый последний и наименее важный «джихад» — «джихад меча», т. е. в случае необходимости отстаивать добро силой («добро должно быть с кулаками»). Но все «зациклились» на мече.

С «любовью» в современном мире та же история, что и с «джихадом»: Любовь преимущественно мыслится максимально сужено — как секс. Обычная история, т. н. семантическая синекдоха (одна из ее разновидностей), когда часть подменяет целое. И далее: эта «часть» совсем перестает быть связанной с «целым». Любовь понимается как физиологическое удовлетворение желания, хотя это уже не имеет никакого отношения к любви. Так же как любовь к земле не имеет никакого отношения к ограждению своих шести соток двухметровым забором.

Заметим: «ненависть» как (исконно) замкнутость, слепота и незнание превратилось в современном языке в «чувство сильной вражды, злобы»

(С. Ожегов). Когда человек говорит «ненавижу» — он признается в том, что не видит и не знает объекта своей ненависти. Он словно бы закрывает глаза и затыкает уши. Он становится страусом, зарывающим голову в песок. Признается в своей полной несостоятельности.

Не надо употреблять слово «ненавидеть» в форме первого лица единственного числа.

И не надо также употреблять словосочетание «заняться любовью». Потому что это абсурд: это значит либо «заняться половой принадлежностью», либо — «заняться открытостью к миру».

Мы же не «занимаемся дружбой, верой или надеждой». Как, впрочем, и «ненавистью».

Тоска

«Тоска» — очень русское слово. Можно сказать, что «тоска» — это словесная эмблема, например, русского т. н. критического реализма. Чехов, Горький, Гончаров и другие классики так или иначе «склоняли и спрягали» «русскую тоску», имея в виду «свинцовые мерзости русской жизни» (М. Горький).

Интересно, что однокоренные слова есть практически во всех славянских языках, но из них это слово все больше и почти везде ушло в разряд устаревших, а русский язык не только не расслабляется с «тоской», но и активно с ним работает («тосковать», «тоскливый», «тощища», «тоскуй», «встосковаться», «тоска смертная», «тоска зеленая», «тоска нашла, навалилась» и т. п.).

Дело в том, что «тоска» — в высшей степени амбивалентное слово. Это «слово-кентавр», «слово-Янус». Разберемся.

Индоевропейский корень, давший нам «тоску», «teus», несет в себе общую идею простоты (осушения, опустошения, опорожнения). Отсюда же, кстати, русские слова «тщета» и «тощий».

Тоскливый человек — это человек опустошенный. «Духовно тощий». «Тщетный духом».

Обычно в толковых словарях «тоску» разводят на два основных значения. Первое — душевная тревога, уныние. Второе — это скука (а также что-либо скучное). То есть человек в тоске, с одной стороны, «пуст», но с другой — «тоскует» по (характерное глагольное управление!) полноте. Это — «неудовлетворенная душевная, духовная пустота». Быть душевно-духовно пустым — плохо. Но хотеть быть «душевно заполненным» — хорошо. «Тоска» — это как бы трагедия, но с надеждой.

О «тоске» много писали русские философы. Все по-разному, но отмечая все в один голос именно эту «внутреннюю антитезу» «тоски». Н. Бердяев говорил о тоске по «трансцендентному» и одновременной «неслиянности» с ним. И. Ильин очень точно определял тоску как «томление души», как «недоуменный и беспомощный стон о религиозном опыте» (но не сам этот опыт!). То есть «тоска» — это в общем-то состояние большинства современных невоцерковленных россиян. И шире — вообще людей, стремящихся к духовной жизни.

Скорее всего, если судить по истории русского языка, тоска всегда владела русскими. Мы имеем целую «галерею» исторических синонимов этого слова. С древности — фольклорная «кручина» и библейское «уныние» (являющееся смертным грехом, потому что восходит к корню «паи» — «мертвый»), затем — «ипохондрия», «сплин» и «хандра» (обыгранные Пушкиным в «Евгении Онегине») и т. д.

Сохранилась в первую очередь именно «тоска» как самое трагически емкое, но все же сохраняющее надежду на выход из «трагедии пустоты». В современной речи это слово достаточно частотно. Употребляется оно, что очень показательно, и в качестве междометия («Вот тоска-то!»), максимально конденсирующего эмоции. Значит, все не так безнадежно.

Благо

Этимология этого слова непроста. И есть в ней все-таки некоторая мистика. Судите сами. Исконно это слово в самых различных индоевропейских языках, вероятно, было связано с такими значениями, как сверкать, блестеть, сиять. То есть с идеей света. Есть распространенное мнение, что исходное этимологическое ядро включало в себя идею белого цвета.

Так что можно сказать, что «благо» — это «белый свет». А по-русски «белый свет» — это весь мир.

Интересно, что в русских диалектах слово «благой» может быть как «хорошим», так и «плохим». С одной стороны, «благой» — это полезный, хороший, добрый, счастливый, доблестный, богатый и т. п. А с другой — слабый, плохой, пустой и проч. То есть «благо» включает в себя все, что есть в мире. Все его «плюсы» и «минусы». «Чуден, право, белый свет. И каких чудес в нем нет!»

История эволюции этого корня в русском языке — это история постепенного вытеснения «плохого блага» «хорошим». Произошла совершенно фольклорная победа добра над злом. Как в сказке.

В современном русском литературном языке все отрицательные значения вытеснены во фразеологизм «благим матом» (кричать, вопить, орать). В русском языке есть сейчас два омонима. «Благой № 1» в значении «хороший» и «благой № 2» у которого нет своего значения и который употребляется только в составе фразеологизма. А еще сохранились просторечно-разговорные слова «блажь», «блажить» и «блажной».

И это вполне закономерно, поскольку «благой» — церковнославянизм (ср. русское «бологой», откуда название города Бологое). А церковнославянизмы всегда были стилистически и по смыслу словами возвышенными. Отсюда — колоссальное количество слов с этим корнем: «благосостояние», «благотворительность», «благословение», «благотворный», «благоверный» и т. д. и т. п. Не говоря уже об устаревших словах полутысячелетней давности, типа «благосенно-лиственный» (о дереве, у которого листва дает хорошую (благую) тень (сень)).

Показательна и мощная грамматическая, синтаксическая «востребованность» корня: он выступает и как предлог («благодаря»), и как союз («благо», «благодаря тому что»). Если знаменательный корень выходит в сферу служебных частей речи — это говорит о его глубокой укорененности в языковом сознании. Это значит, что он — некая «несущая ментальная конструкция».

Корень «благо», при всей своей «солидной» этимологии и церковнославянской «священности» («благовест»), тем не менее, невероятно «современный» корень. Дело в том, что он «мирно» нейтрализует в себе идеальное и материальное, духовное и прагматическое, причем без всякого ущерба тому или другому смысловому «полюсу».

Корень «благ» — это и «благоговеть перед гением» и «материальные блага», и «благоволение» и «благополучие», и «благоразумие» и «отблагодарить тринадцатой зарплатой». Достаток (благополучие), удобство (благоустройство), разумность (благоразумие), душевная отзывчивость, открытость (благодарность), красота (благовидность), гармоничность (благозвучие) и т. д. — все эти качества мирно сосуществуют в этом корне.

В этом смысле слово «благо» — словно бы модель идеального устройства мира, счастливого «белого света». Оно — воплощение извечной мечты человечества о гармонии и справедливости.

Болезнь

Корень «боль» тысячу лет назад в древнерусском языке означал «больной», несколько позже стал означать «болезнь». Само же слово «болезнь» появилось еще позже. Точная дата его появления неизвестна, но слово это относительно молодое.

Можно сказать, что развитию слова «болезнь» «тон» задали сначала медики, а потом, уже в XIX веке, а особенно — в XX — политики, социологи, экономисты.

Наши далекие предки, ничего не знавшие о медицине, говорили «хворь», «хвороба», «недуг», «болесть», «боля». Насчет болезни они выражались вроде бы общо, но, вместе с тем, метко: «болезнь и поросенка не красит», «не всякая болезнь к смерти» и т. п.

«Боль» и «болезнь» всегда мыслились и как физическое нездоровье, и как нравственный недуг, и как некая беда, напасть («в нашей волости лихие болести» — беды, например, неурожай, падеж скота).

Если рассматривать древнейшую этимологию этого корня, то мы увидим, что в целом «боль» («bal», «bol», «bol») в индоевропейских языках есть по сути синоним зла. «Боль» — это бедствие, пагуба, злость, несчастье, мучение, ехидство, гибель, уничтожение, вред. И все это касается и человеческого тела, и человеческой души, и общества, и природы, и мира в целом.

Слова «боль», «болеть», «болезнь» — очень синтетические (вернее, синкретические, то есть выступающие в первоначальном, исконном единстве, неразрывной связи) и мудрые. Они говорят нам о теснейшей взаимосвязи физического и духовного, личного и общественного, единичного и общего, «микрокосма» и «макрокосма». А еще, как это ни странно, слова эти очень оптимистичны. Ведь болезни лечатся: «не всякая болезнь к смерти».

В XIX веке в моде были естественные науки, прежде всего — биология, физиология, затем — психология, и люди стали говорить о физических болезнях и нашли их тысячи и тысячи. И были найдены тысячи и тысячи способов излечить болезни. Но почему-то чем успешнее лечились болезни, тем больше их возникало.

И тогда же, в XIX веке, особенно во второй его половине стали активно развиваться социальные науки. И люди активно заговорили о социально-экономических болезнях, которые необходимо лечить. Но лечить их оказалось очень трудно, пожалуй, еще труднее, чем физические.

И на протяжении всей истории человечества настойчиво звучала мысль о том, что корень зла — нравственные, духовные болезни. И шли бесконечные философские и религиозные диспуты и бесконечные идеологические и религиозные войны. А общества продолжали быть духовно больными.

Получается, что медики, психологи, социологи, экономисты, богословы, философы и т. д. и т. п. понимают слово «болезнь» по-разному. И каждый лечит свое.

А может быть, это синкретично-мудро-оптимистичное слово уже само по себе — универсальное лекарство и панацея от всех болезней? Надо только правильно его прочитать…

Деньги

Слово «деньги» — очень непростое. И, кроме того, в нем много если не мистического, то уж точно — символического.

Возьмем, к примеру, его этимологию.

Принято считать, что они заимствованы русским языком из языков тюркских. Действительно, оно есть в татарском, казахском, башкирском и многих других языках тюркских (и не только!) народов Евразии.

Но его нет в древнетюркских языках. Значит, оно для тюрок тоже заимствованное. И есть версия, что как раз наоборот — тюрки заимствовали его у восточных славян. И эта версия имеет полное право на существование.

С другой стороны, слово «деньги» из славянских языков только в русском. Даже у белорусов и украинцев — «гроши». Зато корень слова «деньги» присутствует, например, в староперсидском. Может быть, и у русских, и у тюрок оно — оттуда?

В общем — детективная история. Уравнение с несколькими неизвестными.

Но есть совершенно конкретный факт: у огромного количества неславянских народов, населяющих Россию и т. н. ближнее зарубежье, есть это слово.

Между прочим, еще одна версия происхождения «денег» такова: слово «деньги» имеет тот же источник, что и слово «таможня». Значит, создаваемый сейчас таможенный союз — это в общем-то «денежный союз»?! Возможно.

«Образ денег» в русском языке очень интересен и сложен. Деньги у нас не просто «дензнаки», они — живые, олицетворенные: «плакали мои денежки», «на торгу деньга проказлива», «торг без глаз, а деньги слепы», «денежки, что голуби: где обживутся, там и ведутся».

Они, с одной стороны, обладают огромной самостоятельной силой («денежка не бог, а полбога есть»), а с другой — «не деньги нас, а мы их нашли», то есть они полностью зависят от нас.

Деньги — это и очень «много», и очень «мало»: исконно «деньга» (форма единственного числа) — это всего лишь полкопейки, а «деньги» (форма множественного числа) — целое состояние, капитал.

Деньги почти поэтизируются в русской фразеологии («деньги — крылья»), но они же объект насмешки («деньги — прах»).

Они — «добро» («после Бога деньги — первые») и «зло» («много денег — много горя»).

В слове «деньги» сосредоточена глубинная народная мудрость, ведь деньги — это то, без чего никак нельзя прожить, но, вместе с тем, то, что ни в коем случае нельзя абсолютизировать. Деньги — словно бы «лакмусовая бумажка» человеческого существования. Надо и уметь их зарабатывать и не делать их смыслом жизни, фетишем.

Надо быть экономным и расчетливым, и уметь при необходимости расставаться с деньгами.

С распадом Советского Союза деньги стали для многих предметом культа и смыслом жизни. Все это отразилось в языке. Тут же в моду вошли десятки жаргонных синонимов «денег» («бабло», «грина», «лавэ» и т. д.), появились новые выражения, типа знаменитого «Бабло побеждает зло», в которых это самое «бабло» стало выступать в роли «супергероя».

Акутализировались и заимствованные выражения: «время — деньги» («time is money»), «делать деньги» («to make money»).

На какое-то время образ денег в языке утратил свою диалектическую целостную, синтетическую мудрость.

Но время идет, и приходит постепенно вновь осознание того, что «всех денег не заработаешь».

Английская поговорка «время — деньги» подразумевает, что время и эквивалентно деньгам и наоборот и что отсчет времени (от секунд до лет, десятилетий) равен отсчету денег. Например, секунда — копейка, минута — рубль. И, соответственно, человеческая жизнь как таковая, с ее радостями, любовью, дружбой. Сколько вы отдали за свою жизнь? Не правда ли — некорректный и даже зловещий вопрос. Ведь ваша жизнь — бесценна.

Кстати, как все мы помним, по-русски нельзя спрашивать «сколько времени?» (правильно — «который час?»).

Вроде бы — пустячок. Но, как говорится, «пустячок, а приятно».

Долг

Это, казалось бы, короткое и ясное слово вызывает у исследователей языка серьезные затруднения.

Вообще «долг» («задолженность», «должный», «должник», «долговой», «долженствование» и т. п.) — один из, как сейчас говорят, «знаковых» смыслов в России и в целом в современном мире.

Дело в том, что «долг» — это и «обязанность», и «задолженность».

В некоторых словарях это слово представлено как одно — многозначное, например, в словаре под ред. Д. Ушакова. В других (к примеру, у С. Ожегова) — как два разных слова, т. е. как омонимы.

Различение омонимии и многозначности — это далеко не только сугубо языковедческая проблема. Это проблема глубинная, мировоззренческая. Если мы имеем дело с одним многозначным словом, то его значения связаны друг с другом. Если же перед нами омонимы — связи между их смыслами нет: они словно бы «развелись», навсегда «расстались». Раньше они были «семьей смыслов», а теперь стали «разведенными словами» (или связей между ними вообще никогда не было).

Ясно, что в русском языке «долг-задолженность» и «долг-обязанность» — это один корень, а не случайное совпадение, как «коса» и «коса» или «Том» (и Джерри) и «том» (энциклопедии). В других языках это совсем разные корни, даже никакие не омонимы (скажем, в английском: «debt» и «duty»).

Действительно: есть ли какая-нибудь связь между «влезть в долги» и «гражданский долг», между «жить в долг» и «отдать последний долг» (почтить память умершего), между «платить по долгам» и «по долгу службы»?

Вроде бы «долг-задолженность» — это что-то «материальное», чаще всего — деньги, а «долг-обязанность» — что-то «идеальное», «высокое». Е[о тогда что такое «быть в долгу перед кем-нибудь» и «не остаться в долгу у кого-нибудь»? Это про что — «про деньги» или про мораль и нравственность?

В школе все читали «Капитанскую дочку» А. С. Пушкина и все помнят, что одна из главных мыслей этого произведения выражена русской народной пословицей, вынесенной автором в эпиграф: «долг платежом красен».

Каков был «долг» и каков «платеж» в «Капитанской дочке»? Гринев дал Пугачеву заячий тулупчик, стакан вина и совсем немного денег, а Пугачев Гриневу — жизнь и счастье (в виде Маши Мироновой). По сути «материальное» («задолженность») было обменено на «духовное» («обязанность»).

«Долг» — это то, что «должно» сделать, то есть во что бы то ни стало «следует», «надо». В слове «долг» содержится неотъемлемая нравственная составляющая, то, что немецкий философ Иммануил Кант называл «категорическим императивом». И нет никакой «моральной разницы», должен ли ты отдать три рубля соседу или выполнить гражданский долг защиты Отечества. Великий «нравственный императив» действует в обоих случаях.

В последние десятилетия, конечно, многое изменилось, сместилось в восприятии слова «долг». Как только иронически не перевирали пословицу из «Капитанской дочки» («долг платежом (и даже — утюгом) страшен» и т. п.). Для многих стало обычным, естественным, само собой разумеющимся представление о том, что жить в долг (в кредит), — это нормально. Если уж самое богатое государство в мире — США — имеет самый большой госдолг, то что же стесняться нам, «грешным» (кстати, одно из значений слова «должен» в древнерусском языке — «грешен»)! Правда, существует такой афоризм «если брать в долг, то только в государственном масштабе, иначе придется его отдавать». Но он мало кого останавливает, как мало кого останавливает и множество других пословиц и поговорок, говорящих на разные лады о том, что брать в долг опасно, что долг разрушает дружбу и т. п.

Слово «долг» в значении «задолженность» все чаще вытесняется «материально-деловым» для русского уха словом «кредит». Хотя слово «кредит» происходит от высшей степени «идеально-нравственного» латинского корня «credo» — вера, верить, и триста лет назад, при Петре I, появившись в русском языке, оно означало не что иное, как «авторитет», «уважение» («у него большой кредит» = «он пользуется высоким уважением, которого достоин»).

Т. н. мировой финансовый кризис — это кризис жизни не по средствам, жизни огромного числа людей, организаций, фирм и целых государств в долг. Когда есть «долг-задолженность», а чувства «долга-обязанности» отдавать «долг-задолженность» нет. «Debt» есть — «duty» не надо.

И наверное, пословица «долг платежом красен», где «долг» — все-таки многозначное слово, а не один из омонимов, может стать отличным эпиграфом для программы выхода из мирового кризиса. И «финансового», и нравственного, мировоззренческого, духовного.

Друг, Дружба

Этот древнейший индоевропейский корень исконно был связан с идеей поддержки, «держания», «подпирания», опоры. Друг — это то (тот), на что (кого) можно опереться.

Что такое «дружить»? Дружить — значит поддерживать друг друга, опираться друг на друга, держаться друг за друга.

Очень симптоматично, что дети чаще говорят не «дружить», а «дружиться» («Давай дружиться!»). Устами младенца глаголет истина. В древнерусском языке был как раз глагол «дружитися», а глагол «дружить» имел более узкое и не такое глубокое значение: быть дружками на свадьбе (дружка — это свадебный распорядитель, приглашаемый женихом, что-то вроде шафера или тамады).

Итак, в этом корне заложена идея неразрывной взаимосвязи. В принципе можно сказать, что слово «дружба» («дружить») — самое «системное» слово языка.

Что такое система? Это взаимосвязанные элементы (минимум — два). Если А, то Б, если Б, то А. Если один из друзей не друг («и не друг, и не враг, а так», как в песне В. Высоцкого), то дружбы уже никакой нет. Нельзя дружить «в одну сторону».

Люди везде и всегда понимали и чувствовали, что самое надежное в человеческих отношениях — это как раз такая «системная взаимосвязь». Измена, предательство всегда считались страшным грехом. Вспомним хотя бы, пожалуй, самое известное предательство в истории человеческих предательств Иуды Искариота. Да и Каин, убивший своего брата Авеля, — тоже был предателем.

Поэтому это корневое гнездо стало одним из самых «востребованных» в индоевропейских языках. Оно имело, помимо тех значений, которые оно имеет в современном русском языке, множество смысловых «изводов». Например: отряд, муж, сонаследник, добиваться, князь, общительность, соединяться, оказывать военную поддержку, сильный, крепкий, прочный, выполнять приказание и др.

Дружба — понятие универсальное, оно объединяет и отдельно взятых людей, и страны, народы («дружественные страны», «дружба народов», «содружество государств»), и людей со всем миром. Мы говорим: «друг свободы», «друг степей», «дружить со спортом», «зеленый друг» (о деревьях, растениях), «четвероногие друзья». Мы можем обращаться словами «друг» и «друзья» к совершенно незнакомым людям, выражая свою доброжелательность, расположение.

Жалко, что многие слова с корнем «друг» в современности либо утеряли ряд своих значений, либо просто ушли из употребления.

Например, слово «дружень». Это раньше была «военная дружина», и «пионерская», и «добровольная народная» (которую, кажется, начинают возрождать), и «ледовая» (в хоккее). Дружина — это и артель, и жена, и подруга, и община. Было такое мужское имя — Дружчик Дружкович. Красиво.

Сейчас слово «дружина» слово употребляется значительно реже. Существовали, но исчезли из нашей речи такие слова, как «друзяка», «дружелюбивый», «дружий», «дружник», «друголюбивый», «другобица», «другиня», «дружененавидец» и множество других.

И все же корень активно живет. Вспомним: мы живем в России, а Россия входит в Содружество Независимых Государств. По сути дела огромная Евразия от Камчатки до белорусских лесов, и от Ледовитого океана до Памира — объединена этим корнем.

Так что «ребята, давайте жить дружно».

Жертва

«Жертва» — очень интересное слово. Можно даже сказать: слово странное, мистическое. И очень русское, объясняющее многое в национальном характере.

Древнейший еще общеиндоевропейский смысл этого корня — «взывание», «превозношение», «восхваление» (разумеется, божества).

Превозносить и восхвалять божество, взывать к нему нужно было не только словами молитвы, заклинания, но через принесение ему конкретного дара — жертвы. В узком смысле имеется в виду жертва, которая приносится в дар божеству жрецом в процессе жертвоприношения. Именно это значение обычно и указывается первым в словарях.

Но есть у этого слова и более широкий, обобщающий смысл.

«Жертва» в русском языке — это по сути все, что отдается во имя чего-то. Чего-то важного, ради чего вообще-то «стоит отдавать», даже если речь идет о самом человеке, его жизни.

Мало того, «жертва» — это еще и тот, кто пострадал или погиб от чего-либо: от землетрясения, несчастного случая, злого умысла.

Интересно, что во многих других языках (английском, французском, испанском и др.) эти значения «обслуживаются» совершенно другими корнями. Одно дело — «sacrifice» и совсем другое — «victim».

«Sacrifice» — это, так сказать, «высокая жертва». «Приносить жертву», «ценой больших жертв» и т. п. — это «sacrifice». А «стать жертвой» преступника или выбрать себе «жертву для убиения» — это «victim».

А есть, например, в английском еще и «offering» «donation», «endow». (Кстати, «жертвователь» — это «donor», «жрец» — «priest», а «жертвенник» — «credence»…) У нас тоже есть «дары», «доноры», «подарки», «доноры», «презенты» и т. п., но это другое.

Русский язык упорно объединяет это большое и пестрое смысловое поле одним корнем. Что ж объединяет обряд древнего жреца, «принесение себя в жертву Родине», «пожертвование денег детскому дому» и «жертву ДТП»? Почему во фразах «я принес себя в жертву идее» и «я стал жертвой землетрясения» мы мыслим себя именно как жертву?

Да по той же самой причине, по которой, например, святыми на Руси становились и становятся «просто убиенные» (Борис и Глеб, царская семья). Человек пострадал, принял муки, значит он уже принес себя в жертву чему-то высшему: Богу, Справедливости, Правде. «Просто так», впустую люди на земле не страдают. Отсюда вечная любовь русских ко всем «несчастененьким», о чем так много пишет русская классическая литература. Перечитайте, к примеру, Достоевского: все маленькие, убогие, пьяненькие, как Мармеладов, «униженные и оскорбленные» — все это никакие не «victim», а самые настоящие «sacrifice».

Русский человек всегда и во всем, даже в мелочах, апеллирует к высшим силам. Например, лингвистам хорошо известно, что самые сокровенные, интимные чувства русские выражают обобщенно-лично: «мне взгрустнулось», «мне не верится», «мне не дышится», «мне не естся» и «мне не пьется», «чудится мне» и т. д. Внутренний мир человека напрямую связан с Небом, Вечностью, Бытием, Абсолютом, Богом. И все, что происходит с человеком, происходит не просто так.

Мы все — словно древние жрецы. И каждый миг своей жизни стоим у невидимого жертвенника и совершаем бесконечный обряд жертвоприношения.

Слово «жертва» — очень важное слово. Оно помогает найти в жизни высший смысл.

Конечно, тому, кто его ищет.

Жизнь

Корней Иванович Чуковский назвал свою знаменитую книгу о языке «Живой как жизнь». Если рассматривать это название поверхностно, то перед нами простая тавтология. Что-то вроде «красивый как красота» или «умный как ум». Если же вдуматься в него поглубже, то мы увидим: оно очень непростое и в высшей степени оригинальное.

Что же такое «жизнь»?

Во-первых, «жизнь» — это не что иное, как бытие, существование. Формально Гамлетовский вопрос «То be or not to be?» вполне можно перевести на русский язык как «жить или не жить?» или «существовать или не существовать?»

Мы говорим: «жизнь Вселенной». Философ скажет: «бытие мира» или как-нибудь так: «экзистенция сущего». Можно выразиться и попроще: «существование всего». То есть слово «жизнь» в русском языке — это, проще говоря, «всё, которое есть», «реальность». Что такое «провести решение президента в жизнь»? Сделать его реальным, сделать частью бытия.

В-вторых, «жизнь» — значит органическое, биологическое, физиологическое существование всего живого: человека, растения, животного и всех их вместе. Греческое слово «биология» можно перевести как «жизневедение». В этом значении слово «жизнь» является как бы одушевлением, олицетворением своего первого значения. Если я скажу «жизнь фонарика», то я мыслю «фонарик» как живой, например — как персонаж какой-нибудь сказки.

В-третьих, «жизнь» — это время или период жизни («жизнь человека», «жизнь на даче»). Мы видим, что третье значение — словно бы «отрезок» первого и второго значений: «часть бытия», «отрезок существования», «этап жизненного процесса».

В-четвертых, «жизнь» — одна из форм этого самого времени или периода («семейная жизнь», «интеллектуальная жизнь», «концертная жизнь»).

Наконец, в-пятых, жизнь, можно сказать, «энергия проявления самой себя» («большая жизнь», «напряженная творческая жизнь»).

Видите, данное слово — своего рода смысловая матрешка: «существующее всё» — органическая часть этого «всего» — форма «всего» — яркая, интенсивная проявленность «всего». Или так: это клубок смыслов, где все нити тесно переплетены. Жизнь — смысловой синтез, «всё во всём».

Совершенно закономерно, что этот корень («жить», «живу», «жизнь») имеет колоссальное количество производных слов и богатейшую фразеологию. От «наживить червячка» до «жить прожить — не поле перейти», от шутливо-ласкательного «жизненочек» (у А. Островского) до «жития святого», от просторечного грубого «живоглот» до «отдать жизнь за Родину».

Этот корень вездесущ. Он в том или ином своем проявлении присутствует во всех сферах нашей жизни: в фольклоре («живая вода»), литературе («жизнеописание»), искусстве («живопись»), экономике («животноводство»). Даже в школьной программе есть жизнь («ОБЖ»).

Может быть, это самое главное слово (и уж точно — одно из самых главных слов) в русском языке. Ведь оно — и весь мир, и то единственное, неповторимое, что есть у каждого из нас, та самая жизнь, которая, по словам одного из лучших героев советской литературы, «дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы».

Оно, это слово, — живое, животрепещущее, жизненное, жизнеутверждающее, жизнерадостное, животворное… Оно — корень нашего жизнеощущения, жизнепонимания, жизнетворчества, жизнестроителъства, источник нашей жизнеспособности и жизненной силы. И эта сила прежде всего — в нашем родном языке. Который, как совершенно точно и — одновременно — многомерно сформулировал К. И. Чуковский, «живой как жизнь».

Теперь вы понимаете, что язык действительно живой? И что «жизнь языка» — это и есть «язык жизни»?

Истина

В основании значения этого слова лежит идея верного соотношения, адекватности, соответствия. Есть то, что мы думаем о мире, исходя из нашего мышления и опыта, и есть мир — такой, какой он на самом деле. «Истина» — это «правильный мостик» между нами и миром.

С. Ожегов, например, дает именно такие толкования истины: 1) «В философии: адекватное отображение в сознании воспринимающего того, что существует объективно», 2) «То, что соответствует действительности (это — первое значение слова „правда“)», 3) «Утверждение, суждение, проверенное практикой, опытом».

«Истина», говоря иначе, — это сообразность, соразмерность, созвучность, согласие, гармония между нами и миром. «Истинный» — значит подлинный, настоящий.

Это слово в себе сохранило на протяжении веков свою исконную этимологическую сердцевину (т. н. этимон). «Истинный» восходит к «истый», которое в большинстве славянских языков означало просто «тот же самый», «такой же».

А раз «такой же» — значит ему можно доверять. Отсюда самые различные значения: «определенный», «подлинный», «точный», «уверенный», «несомненный», «существенный», «правильный» и отсюда — даже «ревностный», «усердный».

Сочетание «ст» («st») в «истине» этимологически то же, что и в словах «стоять», «стать», «настоящий», «простой» (т. е.ясный, незамутненный) или «снежный наст».

«Ст» — это что-то настоящее, твердое, устойчивое, на что можно опереться, встать.

Не случайно «истина», в том числе и в древнерусском языке, — наличные деньги, капитал (причем первоначально — основной, без процентов, «честный», без всяких ипотек и ростовщичества!) и, соответственно, законность.

В других языках этот корень был связан с «собственностью», «владением», «состоятельностью» и, по некоторым сведениям, даже с глаголом «быть».

«Истина» — понятие, как мы видим, очень конкретное, рациональное. Истина целиком и полностью зависит от человека. В русском языке слова «истина» и «правда», хотя и отчасти синонимичны, тем не менее очень удачно, гармонично «поделили полномочия». Очень точно их различие передано в русской пословице: «Истина от земли, а правда с небес». Человек, которому не везет, которого преследуют неудачи, может в сердцах воскликнуть: «Совсем нет правды на земле!» Это, конечно, неверно. Но доказать рациональным путем, что правда на земле существует, — нельзя. В правду нужно верить.

А вот высказывание «нет истины на земле» изначально абсурдно. Любой может прийти к истине, т. е. увидеть мир таким, каков он есть или «направить на путь истинный» другого.

«Воистину» так…

Народ

Пожалуй, любой (ну, почти любой) школьник может разобрать это слово по составу и уверенно сказать, что оно состоит из двух элементов: «на» и «род». И получит пятерку. Операция нехитрая. Но это — только кажущаяся простота.

Корень «род» фиксируется в источниках примерно с XI века, хотя очевидно, что он куда более древний. В древнерусском языке этот корень был многозначным, можно сказать — «многомирным».

Во-первых, слово «род» имеет временное значение. Род «берет начало», «происходит», «длится», иногда, к сожалению, «прекращается». Род — это как бы временная анфилада поколений родственников.

Во-вторых, род — это пространство, где ты родился и живешь. Позднее появится слово «родина».

В-третьих, род — это словно бы «знак качества», не случайно от этого корня через несколько веков возникнет слово «порода», «породистый».

В-четвертых, этот корень, выражаясь научным языком, играет роль идентификатора, устанавливает родовую идентичность. Проще говоря: род — это «свои»: семья, племя, племенной союз, народ. Пока еще (1000 лет назад) все эти понятия собраны вместе в «роде», как в гене.

Кстати, «ген» по-гречески — это и есть «род». В современном языке мы оперируем словом «ген», «геном», «генетика». А наши славянские предки, мыслившие мифологически, считали, что «первогеном» рода человеческого был бог Род. Такая вот «мифологическая генетика». А может — «генетическая мифология».

Как уже было сказано, производные от корня «род» возникли позже. Например, слова «родник», или «родовой» — из XVIII века. Когда точно возникло слово «народ», мы не знаем. Но очевидно, что приобретает актуальность оно вместе с формированием государственности. «Народ» становится очень важным, ключевым. И это вполне закономерно.

Приставка «на», соединившись с корнем, выступила «смысловым детонатором». «На» — так же многозначна, как и корень. «На» — это и «наверху» («насыпать»), «больше» («наговорить»), цель («на пользу»), направление («на Москву»). Поэтому «народ» — это нечто «накрывающее сверху», «большое», «целенаправленное», это как бы «целенаправленный род», результат «планомерного нарождения». Ведь и в русских диалектах «(на)род» связан, например, с такими значениями: разрастаться, прибывать (о воде), плодородие, урожай, подняться, выпрямиться, усиление, предок (в виде явившегося духа, привидения), стадо и др.

В целом «народ» — это универсальный образ расширения, роста, углубления, изобилия, преемственности, цели, присутствия, твердости, единства и уравновешенности.

В XVIII веке в русском языке появляется заимствованное слово «нация», а затем — «национальный», «национальность» и др.

Слова «народный» и «национальный» в XIX веке разделили «сферы интересов».

«Национальный» стало преимущественно обозначать «свойственный народу в целом, характеризующий его историю, положение в мире, характер, особенности». Мы говорим «национальный характер», «национальные интересы», «национальная история». Этот корень взяли на вооружение политологи, социологи, историки, экономисты.

«Народный» же — это простонародный, свойственный «простым людям», всеобще популярный, всем известный («народные забавы», «народный фольклор», «народный артист», «народный автомобиль»). Но «народный» — это еще сокровенный, исконно присущий народу, заветный, задушевный.

Словом, «народный» — очень «народное» слово. Оно сильно и многолико. Советские люди бесстрашно шли в бой под слова песни: «Идет война народная, священная война». И в то же время мы можем в дружеской компании обратиться к окружающим: «Эй, народ!» Каков народ, таково и слово. И наоборот.

Родина

Слово «родина», с одной стороны, очень древнее, а с другой — словно бы обновившееся, «помолодевшее» около двухсот лет назад. И за последние два столетия с ним произошло много интереснейших «лингвистических приключений».

У славян это слово существует испокон веков. Был такой древний-древний славянский бог — Род, прародитель людей и вообще всего мира. Что-то вроде Брахмы у индусов. О Роде мы читаем в текстах XI–XII вв. Но он явно на несколько веков древнее. Люди, которых он породил, — это, собственно, народ. А земля, на которой живет народ, — родина.

Конечно, наши предки понимали связку Род-народ-родина более узко, чем мы сейчас.

Род — это твой «конкретный» прародитель, «народ» — это твои родственники, родня, а родина — место, где ты живешь. Конечно же, лучшее, плодороднейшее и благодатнейшее место в мире. Иначе и не может быть! Не случайно в других славянских языках «родина», или «родина», — это и «семья», и «богатый урожай».

То есть родина — это свое, уютное, родное, «изобильное» место-пространство. Земной рай. Охраняемый добрым богом Родом. Кстати «род» в русских диалектах — это еще и домовой, дух дома. А уж если у тебя на теле есть к тому же совсем-совсем «маленькая родина», родовая отметина, отметина для бога Рода — родинка, быть тебе везучим, удачливым и счастливым.

С таким пониманием, вернее — чувством родины наши предки жили долгие столетия, почти 1000 лет!

Считается, что впервые слово «родина» в значении родная страна, т. е. Большая Родина, Россия, употребил Державин, как раз тогда, когда Россия становится мощной мировой державой. Все логично. У Пушкина, например, родина — все еще место, где ты родился, а родная страна — Отчизна, Отечество. Но уже у Жуковского, Некрасова и других поэтов и писателей XIX века встречаются оба значения.

В XX веке «частное» («личное») и «государственное» («гражданское») значения сосуществовали и даже отчасти конкурировали. С одной стороны, в СССР все пели песню «Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз», а с другой — в обиход прочно вошло словосочетание «малая родина», которое часто противопоставлялось официальному, идеологизированному словоупотреблению («наша советская Родина»). Остро встал (да и сейчас стоит) вопрос о том, с какой буквы писать это слово — с прописной или строчной. А действительно — с какой? Твердого правила здесь так и нет. Есть рекомендации…

«Родина» приобретает огромное число ассоциаций, сопутствующих оттенков смысла. Е[апример, в известной песне М. Матусовского «С чего начинается Родина?» слово несет отчетливый временной смысл, обрастает широким спектром бытовых и эмоциональных аллюзий («букварь», «двор», «товарищи», «песня матери» и т. д.).

Появились и «протестные», отрицательные и, надо сказать, довольно странные словоупотребления: «родина там, где лучше платят», «поменять родину», «новая родина» и др., которые, если задуматься, лингвистически абсурдны. Люди не рождаются два раза.

Все это объяснимо. Двадцатое столетие было очень трагичным для России веком, веком трех волн эмиграции. Возникло множество сниженных и даже циничных интерпретаций слова. Е[астолько много, что короткое «Я родину люблю» из «Брата-2» или слова из песни ДДТ «Родина! Пусть кричат „уродина“. А она нам нравится…» становятся для своего времени почти смелым откровением. Хотя это в сущности совершенно нормальные, здравые слова.

Сейчас слово «Родина-родина» постепенно «выздоравливает», возвращается к своему «диалектически-равновесному» состоянию. Ведь «большой» Родины без «малой» не существует. И наоборот.

Смерть

Может показаться очень странным, но это древнейшее слово содержит в себе не только отрицательное значение (все-таки смерть — это «плохо», в отличие от жизни), но и оттенок положительного значения.

Корень этот очень древний. Он был еще у древних индусов, может быть, три, может быть, даже четыре тысячи лет назад. И первоначально «смерть» значило «хорошая (благая, достойная, удачная) смерть».

Дело в том, что приставка «с−» (у древних индусов «su−») несла с собой сугубо позитивный смысл. А потом это самое «с−» срослось со значением «свой».

В общем «умереть своей смертью» — это не так уж и плохо. Лучше, чем погибнуть. Кстати, слово «гибнуть» исконно обозначало «согнуться». То есть «погибнуть» — значит буквально «загнуться», перестать быть прямым.

Не случайно во время татаро-монгольского нашествия на Руси появились такие памятники, как «Плач о погибели земли Русской» и т. п. О «погибели», а не о «смерти».

В корне мр-мир-мер-мор-мёр (умру-умирать-(у)мереть-мор-мертвый) никакого насильственного «загибания» нет. Просто ты — смертный (по-древнеиндийски — «martas»), и значит — рано или поздно умрешь. Ничего страшного. Обычное, закономерное прекращение жизни. Ты ведь не «Кощей Бессмертный».

В русском языке слово «смерть» и однокоренные слова нередко становятся «участниками» всевозможных подчас даже шутливых (уж никак не страшных, угрожающих, безнадежных) «смысловых игр». У русскихвообще какое-то, на первый взгляд, несерьезное отношение к смерти. Возьмите хотя бы разговорно-жаргонные метафоры смерти, умирания: «склеить ласты», «откинуть копыта», «коньки отбросить», «надуть кеды»…

Образ «смешной смерти» распространен в языках и культурах многих народов мира, но, кажется, в русском сознании он играет особую роль.

В русских говорах встречаются такие «милые» слова, как «смёртушка», «смёрдушка», «смертынька», «смерточка». Русские словно бы не боятся смерти «двум смертям не бывать, а одной не миновать», «смерть русскому солдату свой брат» и «всяк умрет, как смерть придет» и т. п.

Мы говорим «мертвецки пьян», «спит мертвым сном», «его только за смертью посылать». А как интерпретировать, к примеру, такую дразнилку: «хитрый Митрий — помер, а глядит»?

И загадки у нас еще те… Например, что такое «живой мертвого бьет, мертвый благим матом орет»? Не отгадали? Колокол.

«Смерть» в русском языке, как известно, не только существительное, оно может играть роль сказуемого и наречия и при этом легко сочетается с самыми разными бытовыми, повседневными смыслами («смерть как есть хочется», «смерть наработался»). У Н. С. Лескова читаем: «Ему самому было смерть смешно». Или у В. Высоцкого: «Ой, Вань, умру отакробатиков…» Не правда ли, причудливое сочетание смеха и смерти.

«Безносая» старуха с косой в русских сказках часто остается в дураках. Она забирает жизни трусливых, глупых (как у В. М. Шукшина: «смерть губошлепа любит»), а добрые и — значит — сильные побеждают смерть.

Образ смерти в русском языке отчетливо проявляет национальный характер.

С одной стороны, конечно, есть в ней что-то щемяще-трагическое. И поэтому мы поем:

Вот умру я, умру,

Похоронят меня.

И никто не узнает,

Где могилка моя.

А с другой:

И пить будем, и гулять будем,

А смерть придет — помирать будем.

Что это — пустое легкомыслие или глубокая мудрость?

Решайте сами.

Смех

Человеческий смех — одно из самых загадочных явлений.

Почему человек смеется? Зачем? Умеют ли смеяться другие живые существа? (Известна, например, такая древняя формулировка: «Человек это умеющее смеяться животное»). Какова природа смеха? Смех — это в конечном счете «хорошо» или «плохо» («греховно»)? Какие бывают виды смеха?

О смехе и о так называемой смеховой культуре писали известнейшие ученые-физиологи, психологи, философы, лингвисты, филологи, культурологи. Существуют десятки теорий смеха. Одни видят в нем «физиологическую разрядку», другие — проявление языческо-карнавальной культуры человека… Мнений множество.

Замечены вещи, казалось бы, парадоксальные. Например: когда человек смеется и когда человеку страшно, у него практически одинаковое выражение лица. Получается, что смех и страх — две стороны одной медали. Популярна даже такая философская тема: смех и смерть. Смех — словно бы компенсация страха смерти…

Философия, физиология, психология, культурология — это, конечно, очень хорошо. Но все же очень важно лингвистическое исследование этого слова в разных языках, в том числе и русском.

Этому индоевропейскому корню несколько тысяч лет. «Meb» — значит «смеяться», «улыбаться». Возможно, этот корень был связан и с другими смыслами: «цвести», «мерить» и даже «охотиться». В славянских языках слово «смех» (и это символическое совпадение!) оформилось по той же модели, что и слово «грех». И теперь они и их производные обильно рифмуются: «и смех и грех», «что грешно, то и смешно», «смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно» и т. п.

Понятно, что в христианскую эпоху смех рассматривался как наследие «языческих игрищ». Есть такое греческое слово «агеласт». Так называется человек, не умеющий смеяться. Была в Древней Греции скала Агеласт, около которой, согласно мифу, Деметра оплакивала Персефону. Так вот некоторые богословы даже утверждают, что Иисус был агеластом.

Так или иначе, смех часто ассоциировался с грехом, с чем-то низким, даже животным. Неслучайно грубо-просторечный синоним слова «смеяться» — «ржать» (как лошадь).

Наверное, впадать в полную агеластию не следует. Но совершенно очевидно, что наш язык всячески предупреждает нас: «смех» — очень тонкая материя. Он как двуликий Янус, как оборотень: может быть добрым и злым, чистым и грязным, честным и подлым.

Мы говорим: «насмешник», «насмешка», «насмехаться», «насмешничать» и чувствуем, даже не справляясь в словаре, что в этих словах заключается некая отрицательная оценка. «Насмешка» — это где-то рядом с «издевкой».

Десятки фразеологизмов, пословиц и поговорок содержат в себе предупреждение, что смеяться, конечно, надо, нов меру, вовремя: «бога не гневи, а черта не смеши», «смех без причины — признак дурачины», «хорошо смеется тот, кто смеется последним» и т. п. Можно смеяться «до слез», «лопнуть со смеху» и даже «помирать со смеху». Вроде бы — гиперболы и только. Но фигуры речи случайными не бывают. Про них можно сказать так же, как В. Маяковский сказал про звезды: «Если звезды зажигают, значит это кому-нибудь нужно».

Все эти «предупреждения» языка особенно актуальны в наше время, в информационную эпоху. СМИ, Интернет предлагает нам колоссальное количество «смеховых опций». Смех предлагается нам в юмористических передачах, в блогах, во всевозможных развлекательных шоу, в сериалах. Создается впечатление, что почти все информационное пространство смеется, острит, хихикает, «подкалывает», «прикалывается», навязывая нам всяческую «ржачку». И этот смех, мягко говоря, далеко не всегда качественный. Наш язык очень быстро отреагировал на него фразеологизмом «юмор (смех) ниже пояса». Опять же, как говорили еще 200 лет назад: «что грешно, то и смешно» (ср. известный афоризм Д. Мережковского «Что пОшло, то и пошлО»).

В этой атмосфере тотальной «грешной смеховой пошлости» очень важно сохранить себя, не опошлиться самому, не потерять чувство вкуса и меры. Смех — величайшее достояние языка и культуры, важнейшая составляющая языковой личности. Смех, если это настоящий, умный, добрый, тонкий смех— это «пир языка», «праздник смыслов». Примерно такой, каким показал нам его поэт Велимир Хлебников:

О, рассмейтесь, смехачи…

Союз

Слово «союз» — не только многозначное. Если рассматривать его происхождение (этимологию), историческое и современное словообразование и словоупотребление, его можно охарактеризовать как «многомерное» и «полифоничное».

Слово «союз» по смыслу и по происхождению родственно таким словам, как «узы», «узел», «вязать», «связь», «вязь», «связка», «вязанка», «узкий», «узник», «вязнуть», «завязка».

Все многообразие ассоциаций, связанных с этим словом, можно свести к такой смысловой цепочке. «Союз» — это 1) тесное объединение, единство; 2) соглашение, договор, основанный на взаимных обещаниях; 3) связь.

Если прибегнуть к приему нарочитой тавтологии, можно сказать примерно так: «мы чувствуем, что между нами есть союз (3), поэтому мы решаем связать наши судьбы и заключаем союз (2) и теперь мы „связка“, „узел“ — союз (1)».

«Союз» — это и духовная предпосылка, и осмысленный взаимный договор, логически следующий из этой предпосылки, и закономерный результат. Примерно так: любовь-заключение брака-строительство семьи (семейная жизнь). И мы говорим: «семейный или брачный союз». Говорим и так: «брачные узы». Это уж как кому повезет…

Можно сказать, что речь идет о Мысли, Слове и Деле, которые неразрывно связаны друг с другом. Такая связь учеными называется партиципацией. Если ты правильно подумал, почувствовал, значит — ты правильно сказал, сформулировал, а следовательно — правильно сделал, поступил. И именно слово «союз» несет в себе семя такого неразрывного единства.

Интересно, что Ветхий Завет и Новый Завет можно было бы перевести и так: «Ветхий Союз» и «Новый Союз». В Ветхом Завете, написанном преимущественно на древнееврейском языке, 285 раз употреблено слово «б(е)рит», которое можно перевести как договор, обещание (обетование), союз.

Слово «союз» в названии ныне не существующего государства «Союз Советских Социалистических Республик», кстати сказать, на иврите звучит именно как «бер(и)т».

Мы не собираемся оспаривать принятое церковью каноническое слово «Завет». Просто Бог и избранный им народ Израиля, если хорошо задуматься, действительно полностью воспроизвели смысловую (семантическую), логическую «связку» русского слова «союз». Бог и народ сначала долго искали и наконец «нашли» друг друга, затем заключили завет (союз), поместив его в Ковчег Завета, и в результате этот завет-союз, согласно Библии, неразрывен, нерушим. Как в гимне СССР: «Союз нерушимый республик свободных». Или как в гимне РФ: «Братских народов союз вековой».

Надо помнить, что основание любого союза — именно взаимное чувство, духовное единение. Не случайно «рядом» со словом «союз» всегда стоят такие слова, как «со−дружество», «со−гласие», «со−чувствие», «со−вет (да любовь)» и т. д., в которых приставка «со−» несет в себе идею совместности, а корни — идеи различных положительных, добрых человеческих чувств, ценностей, элементов духовной жизни. Очень точно звучит формулировка слова «союзно» в словаре Ф. Поликарпова 1704 г.: «союзно, зри любезно». Архаично, но метко.

Само же слово «союз» состоит из все той же «со-единяющей» приставки «со−» и корня «юз»/«уз», который несет примерно то же значение, что и приставка (в этом смысле «союз» — это словно бы «смысловой аккорд», двойное тавтологическое усиление), но содержит в себе и дополнительный смысл долженствования, обещания, обязательства.

«Союз» — это действительно «добровольные узы», которые принимаются по любви, «любезно», «союзно».

Так что, как говорили наши предки, «живите союзно».

Страх

Этот корень есть во многих индоевропейских языках. В некоторых он имеет то же значение, что и в русском. В некоторых и другие. Если собрать это и другие значения, то, пожалуй, получится прекрасное описание состояния страха.

Вообще-то описать страх не так легко. Попробуйте подобрать подходящие слова. Что такое «страшно»? Есть, конечно, часто встречающиеся метафоры и эпитеты, вроде «похолодеть», «оцепенеть» и т. п. Но хочется описать страх поточнее.

Какие же значения корня «страх» дают нам другие языки? «Превратиться в лед», «стать сосулькой», «стать тугим», «растянуться», «стать прямым», «вытянуться», «опустошиться», «потерпеть поражение», «быть повергнутым наземлю», «торчать», «стать суровым, строгим». Согласимся: оригинальные, образные и точные определения.

Что такое «страх» в русском языке?

«Страх» — это прежде всего 1) сильная боязнь, состояние испуга («испытал сильный страх») и 2) то, что их вызвало («насмотрелся страхов»). Это слово может, кроме того, употребляться в значении наречия или сказуемого в значении в высшей степени, очень, очень много («страх люблю поесть!», «страх какая пробка большая!»).

Надо отметить по крайней мере два оттенка значения слова «страх».

Во-первых, это, как формулирует В. Даль, «сознание ответственности», «ручательство». Мы говорим: «на свой страх и риск», что значит «полностью на свою ответственность». Фразеологизм «на свой страх и риск» современный человек воспринимает как одно целое, и слово «страх» для нас подчас выглядит в нем каким-то даже странным, чужеродным. При чем ту страх?

Наши предки говорили: «отдать что-либо на чей-либо страх», то есть под ответственность, ручательство, под честное слово. Имелось в виду, что человек не обманет, не согрешит. Кстати, часто вместо словосочетания «страх божий», говорили просто «страх», в значении благочестие, боязнь греха.

Это высокое значение слова страх словно бы выветрилось из современного языкового сознания и «перекочевало» в область права. Еще в конце XVIII — начале XIX веков в русском языке появились производные от «страха» — «страховать», «страховой», затем — «страховщик», «страховое право».

Страховое право — конечно же, вещь необходимая. Но это — всего лишь сухая юриспруденция. Здесь не до благочестия. Жаль, «страховой полис» вытесняет «боязнь греха».

Во-вторых, у этого корня есть еще один смысловой оттенок. Воспользуемся еще раз формулировкой В. Даля. Он пишет, что страх — это «сильное опасение, тревожное состояние души от испуга, от грозящего или воображаемого бедствия». Очень современная формулировка, хотя ей — полтора века.

Дело в том, что современный человек действительно охвачен множеством страхов, как мы сейчас говорим, «фобий». Люди боятся потерять работу, испытывают неуверенность в завтрашнем дне, чувствуют ненависть к «чужакам», приезжим (ксенофобия), боясь, что те их вытеснят… Психологи знают десятки фобий, от «аутофобии» (боязнь одиночества) до каких-нибудь уж совсем экзотических «гидрозофобии» (страх вспотеть) или «эритрофобии» (страха покраснеть на людях). Большинство из этих страхов — надуманные, виртуальные. И тем не менее люди этих страхов «терпят поражение», «становятся сосульками» и «опустошаются».

Откуда они — эти страхи-фобии-страшилки (симптоматично, кстати, само словечко)? Может быть, как раз оттого, что страх перестает быть благочестием, ответственностью и ручательством?

Как вы думаете?

Андрей Кунарев

Страшная Светлана

(из комментариев к главе V «Евгения Онегина»)

«Все имена говорят».

Ю. Н. Тынянов

Так уж получилось, что пятая глава заняла в «свободном романе» центральное положение, став, фигурально говоря, «магическим кристаллом», призмой, сквозь которую — хотя и смутно — можно различить «даль» сюжета: именно здесь стягиваются нити судеб главных действующих лиц, и в такой тугой узел, что дальнейшее развитие действия может идти только по пути «разрешения» (тем или иным способом) назревших противоречий. Вместе с тем, глава эта по содержанию своему действительно «магическая»: мотив преображения, перевоплощения в ней играет исключительную по своей значимости роль. Собственно, и начинается она с картины природы, преображенной приходом зимы, которая открывается взору героини. Однако важно учесть, что речь идет отнюдь не только (и, может быть, даже не столько) об изменениях визуального порядка — это лишь одна из граней некоего универсального процесса, охватившего все стороны бытия.

Чудеса начинаются буквально с эпиграфа, предваряющего поэтическое повествование. Впрочем, обо всем по порядку.

В первую очередь отмечу, что эпиграф, предпосланный пятой главе «Евгения Онегина», содержит человеческое имя собственное:

О, не знай сих страшных снов

Ты, моя Светлана[6]!

Жуковский

Эту главу нельзя назвать особенно «антропонимически насыщенной» — по количеству использованных в ней человеческих имен собственных она занимает лишь третье место после глав I (44 антропонима) и VII и VIII (по 31 в каждой). Однако их состав и функциональность в пределах «пятой тетради», думается, существенно отличны от пушкинской практики предыдущих четырех глав. Присмотреться к антропонимической составляющей центральной главы романа заставляет и тот факт, что в наброске окончательного плана «Онегина» поэт дал ей название «Имянины»…

Но вернемся к эпиграфу. Смысл его кажется настолько «прозрачным», что в первом по времени появления полном комментарии к «Евгению Онегину», принадлежащем перу Н. Л. Бродского, он даже не рассматривается — мол, въедливый читатель, проявив минимум усилий, вспомнит и/или найдет эти строки в «избранном» В. А. Жуковского.

В. В. Набоков в своем монументальном исследовании «Онегина» счел необходимым отметить, что крестница и племянница Жуковского Александра Протасова (1797–1829), которой адресованы заключительные строфы «Светланы», «в 1814 г. вышла замуж за незначительного поэта и литературного критика Александра Воейкова, который обходился с ней жестоко и бессердечно, и она в полной мере познала „сии страшные сны“». Кроме того, комментатор упоминает о том, что в беловой рукописи сохранился планировавшийся изначально другой эпиграф, хотя и из той же «Светланы», оборванный на половине заключительного стиха второй строфы[7]:

Тускло светится луна

В сумраке тумана —

Молчалива и грустна

Милая Светлана.

Что, подруженька, с тобой?

Вымолви словечко;

Слушай песни круговой;

Вынь себе колечко[8].

Гораздо подробнее рассмотрел роль эпиграфа к главе V Ю. М. Лотман. Исследователь справедливо обратил внимание на «заданное эпиграфом „двойничество“ Светланы Жуковского и Татьяны Лариной», раскрывающее «параллелизм их народности <…> и глубокое отличие в трактовке образов: одного, ориентированного на романтическую фантастику и игру, другого — на бытовую и психологическую реальность»[9]. Без сомнения, верно указание Ю. М. Лотмана и на то, что Светлана «не бытовое имя (оно отсутствует в святцах), а поэтическое, фольклорно-древнерусский адекват поэтических имен типа „Хлоя“ или „Лила“. Именно как поэтический двойник бытового имени оно сделалось прозванием известной в литературных кругах Александры Андреевны Протасовой-Воейковой (Пушкин, конечно, об этом знал, будучи тесно связан с ее другом Жуковским, а также с влюбленным в „Светлану“ — Воейкову А. И. Тургеневым и сойдясь в 1826 г. с Языковым, который именно в это время, как дерптский студент, считал своим долгом пылать к ней страстью). А. А. Воейкова, Саша в быту, в поэтизированном мире дружбы, любви, литературы была Светлана»[10]. Однако автор одного из лучших комментариев к «свободному роману», думаю, оказался несколько зажат рамками бытовых и исторических реалий, а потому не уловил одного исключительно важного интонационно-смыслового нюанса выбранного Пушкиным эпиграфа, которому и посвящены настоящие заметки.

Для начала заметим, что имя Светлана вряд ли корректно называть «фольклорно-древнерусским адекватом» поэтических имен. Ни в русском фольклоре (за исключением, конечно, текстов, появившихся в позднейшее время), ни в летописях такого антропонима не зафиксировано. Лавры изобретателя этого стилизованного под старину имени, кажется, принадлежат A. X. Востокову, нарекшему так героиню «старинного романса» «Светлана и Мстислав» (опубл. в 1806 г.)[11]. Однако в сознании отечественного читателя Светлана, конечно же, прочно ассоциируется с творчеством B. А. Жуковского.

Итак, еще раз: Светлана — во-первых, заглавная героиня «страшной» баллады, во-вторых, Сашенька (Александра) Протасова-Воейкова, в-третьих, это еще и Татьяна (впервые ее уподобляет героине баллады Ленский). Укажем и на четвертую грань рассматриваемого антропонима. Светланой прозвали… самого автора одноименной баллады — Василия Андреевича Жуковского — его арзамасские друзья-единомышленники. Если прочитать эпиграф в «арзамасском» ракурсе, получится: «О, не знай сих страшных снов || Ты, моя Светлана-Жуковский». Нельзя в связи с этим не вспомнить, что «второстепенному» персонажу именно этой баллады Жуковского Пушкин обязан своим арзамасским прозвищем — Сверчок.

С этой точки зрения проясняется потаенный смысл десятой строфы, в которой автор, отказываясь ворожить с Татьяной, уже приказавшей «в бане || На два прибора стол накрыть», мотивирует свое решение следующим образом:

Но стало страшно вдруг Татьяне…

И я — при мысли о Светлане

Мне стало страшно — так и быть…

(V: X)[12]

Состояния автора и героини дублируются благодаря использованию одной и той же синтаксической конструкции — безличного стало страшно. Вот только страшатся они совершенно по-разному, и страхи их вызваны, конечно, абсолютно разными причинами. Точнее даже, страх Татьяны беспричинен’. она пугается вдруг — ей по-настоящему страшно общаться наедине с «миром иным» (в балладе Жуковского сема страх используется восемь раз: «страшно ей назад взглянуть»; «страх туманит очи»; «занялся от страха дух»; «в страшных девица местах»; «страшен хижины пустой || Безответный житель»; «страшное молчанье»; «заскрежетал || Страшно он зубами»; «не знай сих страшных снов»). А вот автор «Онегина»? Чего испугался он, почему «крикнул жалобно Сверчок» «при мысли о Светлане»? Здесь причина обозначена, хотя и не сказать, что вполне определенно. Если имеется в виду героиня баллады, то пугаться, собственно, нечего — уж кому-кому, а Пушкину прекрасно известно, что сон в итоге оказался «лживым», печаль и дурные предчувствия — напрасными и все разрешилось как нельзя более благополучно:

Статный гость к крыльцу идет…

Кто?.. Жених Светланы, —

а дальше, как водится, венчание и свадебный пир. Ведь и эпиграф-то взят не из второй строфы баллады Жуковского, а из заключительной. Подчеркнем: из той строфы, что с сюжетом со всеми его страшными «чудесами» практически не связана и отделена от нее целой строфой «автокритики» (которая в свою очередь обозначена визуально — отчерком):

Улыбнись, моя краса,

На мою балладу;

В ней большие чудеса,

Очень мало складу и т. д.

Все встанет на свои места, если «мысль о Светлане» означает мысль о Жуковском — комический ужас, который испытывает Сверчок при мысли о карах, кои полагаются ему за кражу чужого сюжета все объясняет. Тем более что свою героиню — Татьяну — Пушкин, несмотря на свои (и Жуковского) мольбы и призывы, заставляет-таки увидеть очень страшный сон…

При этом, однако, нельзя исключить и того, что страх автора связан со знанием о несчастном жребии, выпавшем на долю адресата (и в какой-то степени прототипа) героини баллады — А. А. Протасовой-Воейковой. Жуковский заклинал:

Ни печали рана,

Ни минутной грусти тень

К ней да не коснется, —

пророчил ей «безопасный» путь, поскольку Сашенькина судьба виделась ему «сходной» с ее «душой прекрасной», однако, жизнь, увы, не оправдала этих оптимистических прогнозов и повернулась к Светлане отнюдь не светлой своей стороной, и несчастье оказалось не «лживым сном», а самой что ни на есть действительностью… Но не такая ли судьба в конечном счете уготована и Татьяне?

Эпиграфом к пятой главе, как кажется, задается и еще один смысловой аспект. Реальная Светлана звалась Александрой, или в уменьшительной форме — Сашей, Сашенькой. Так же, как и автор романа в стихах. В этом неожиданном ракурсе пожелание не знать «сих страшных снов», оказывается, Пушкин обращает к самому себе, точнее, к своей душе. Ведь еще в первой главе поэт признавался в том, что

Бывало, милые предметы

Мне снились, и душа моя

Их образ тайный сохранила;

Их после Муза оживила…

(I: LVII)

Заметим, что тема поэтических сновидений, постоянно обыгрываемая на страницах романа, является, таким образом, одним из сюжетообразующих компонентов. Вот лишь несколько взятых наугад примеров: «В глуши <…> Живее творческие сны» (I: LV); «сны поэзии святой» (VLXXXVI); «Муза <…> воспела <…> сердца трепетные сны» (VIII: I).

Вместе с тем эпитетом «моя душа» автор наделяет героиню своего романа — Татьяну (IV: XXXVII).

Жуковский закрепил продемонстрированную в балладе возможность преодоления границы между вымыслом и явью (ведь выбранные Пушкиным стихи обращены не к героине баллады, а к Сашеньке Протасовой) в послании «Светлане» (1813), адресованном непосредственно своей крестнице. Написанное тем же размером (трехстопным хореем) и названное тем же именем собственным (с переменой именительного падежа на дательный), что и баллада, послание может и, кажется, по мысли его автора, должно восприниматься как некое расширенное послесловие к балладе (не говоря о том, что тема гадания о будущем получает в послании развитие в духе моралистического дидактизма). (Послание «Светлане», очевидно, также учтено Пушкиным в разработке темы Светланы в V главе «Онегина», о чем я скажу чуть ниже.) Значит ли все сказанное, что Пушкин идет по пути, проложенному Жуковским? Разумеется, но подчеркну: на этом пути «победитель-ученик» далеко опережает «побежденного учителя».

Вот, к примеру, еще две грани затеянной автором «Онегина» игры с именем.

Трудно сказать определенно, отдавали ли себе «арзамасцы» отчет в том, что фамилия автора нашумевшей баллады в «световом» отношении противостоит имени героини, но то, что это вполне осознавал Пушкин, сомнений не вызывает, по крайней мере в непосредственной близи от эпиграфа — в хрестоматийной второй строфе пятой главы — является знаменитый шалун — дворовый мальчик, посадивший в салазки жучку. Ю. М. Лотман подчеркивает, что жучка — «не имя собственное (строчная буква!), а цитата из детской речи — обозначение беспородной крестьянской собаки. При нехудожественном пересказе выделение было бы передано выражением: „как они называют“»[13]. Согласимся. Однако стоит прислушаться и к авторитетнейшему мнению В. И. Даля. Согласно его толкованию жучка — кличка черной собаки. «Вообще, жук и производные его, — добавляет лексикограф, — дают понятие о жужжании, о жизни и о черноте»[14]. Таким образом, «Светлана-Жуковский» прочитывается и как белое-черное. (Впрочем, с жучкой все обстоит много интереснее, о чем я надеюсь рассказать в другой заметке.)

Еще один ракурс. Обращаясь к другу его же (друга) словами, Пушкин тем самым как бы «присваивает» цитату, превращает ее в собственное высказывание (поэт, как известно, не упускал случая «что-нибудь <…> украсть»[15] у собратьев по цеху и не делал из этого тайны), тем более что жука от сверчка отделяет дистанция не такого уж огромного размера… Но вот любопытный пример игры с концептом «свое — чужое», тоже рассчитанной на понимание кругом «посвященных»:

Цимлянское несут уже;

За ним строй рюмок узких, длинных,

Подобно талии твоей,

Зизи, кристалл души моей…

(V: XXXII)

Давно замечено, что ироническое прославление талии Зизи — Евпраксии Николаевны Вульф — безусловно, призвано вызвать в памяти «посвященных» случай, о котором Пушкин рассказал в письме брату: «… на днях я мерялся поясом с Евпраксией, и тальи наши нашлись одинаковы. След, из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины. Евпраксия дуется и очень мила…»[16] В. В. Набоков в связи с этим замечает: «Если судить по сохранившемуся силуэтному изображению Зизи, она в то время была довольно пухленькой и сравнение ее талии с узкой и длинной рюмкой было сделано явно в шутку»[17]. Но у этой шутки есть и дополнительный нюанс: талия Зизи = талия Автора, а следовательно, твоя = моя, женское = мужское, девичье = взрослое. Кроме того, как указывает В. В. Набоков, именины Евфраксии приходятся на тот же день, что и именины Татьяны 12 (25 н. с.) января[18]. Следовательно, Татьяна («моя душа») = Зизи («кристалл души моей»). Не исключено, кстати, что и праздник в доме Лариных отмечается с таким размахом (явно не соответствующим более чем скромным вдовьим доходам), что именинниц по сути две: Татьяна и ее матушка Прасковья/Евпраксия. («Зеркальность» образов матери и дочери Лариных стоит, конечно, обсудить гораздо подробнее — в специально посвященной этой теме статье.)

И еще одно замечание о талии. В цитированном выше письме Пушкина к брату Льву разговор о ней заходит ненамеренно — кстати: «Если гг. издатели не захотят удостоить меня присылкою своих альманаков, то скажи Слёнину (книгопродавец и издатель. — А. К.), чтоб он мне их препроводил, в том числе и „Талию“ Булгарина. Кстати о талии… и т. д.». Речь здесь идет об альманахе Ф. В. Булгарина «Русская Талия на 1825 год» (в нем был опубликован объемный фрагмент «Горя отума»). Словосочетание талия Булгарина уже звучит каламбурно (не говоря уже о просьбе препроводить талию), чем и воспользовался Пушкин. Вместе с тем, довольно двусмысленно звучит и само название альманаха, придуманное Булгариным — русская талия на 1825 год, как будто именно отечественные талии имеют год от года приобретать какие-то особенные параметры. Хотел он того или нет, но оно кажется определенным образом связано со знаменитым пушкинским отступлением о женских ножках:

…вряд

Найдете вы в России целой

Три пары стройных женских ног…

Тонкая русская талия оказывается едва ли не такой же редкостью, как и стройные ножки. Можно сказать, что Пушкин выступил достойным продолжателем Н. Остолопова, гордившегося тем, что «первый написал Российский Омоним». Впрочем, это уже другая история…

Итак, присмотримся еще раз к созданной автором «Онегина» ситуации вокруг Светланы. Размывая грани между:

• вымыслом (условностью) и действительностью;

• мужским и женским началами;

• светом и тьмой;

• «тварью» и творцом;

• автором высказывания и его адресатом;

• своим и чужим;

• героинями баллады и романа;

• словом и обозначаемым им предметом;

• общедоступным и тайным (понятным только «своим»), —

Пушкин придает имени собственному исключительную смысловую подвижность. Оно приобретает, так сказать, поливалентность, оказываясь под его пером, если использовать естественнонаучную терминологию, этаким «свободным радикалом», способным закрепляться едва ли не за любым предметом, сохраняя при этом свой «генетический» код, т. е. оставаясь самим собой, именем как таковым — набором звуков, в большей или меньшей степени

«приятных», «сладких» и т. д. Что же касается смысловых (культурных) коннотаций, то все зависит от того, кто конкретно это имя слышит (или читает). Во всяком случае несомненно, что текст романа рассчитан на разные читательские аудитории: к одной относятся «посвященные», к другой — все прочие.

В заключение замечу, что «арзамасский» подтекст пятой главы «свободного романа», который впервые вскользь отметил В. В. Набоков (в сне Татьяны, пишет комментатор, отзывается эхо «Арзамасских» обедов — скелет гуся и останки его малинового колпака[19]), разумеется, не исчерпывается эпиграфом. Но это уже тема другой статьи.

Юрий Студеникин

Мой любимый Пуздрыкин

Эта история о любви. И как каждая история настоящей любви, она имеет печальный конец.

Мой герой Петр Петрович Пуздрыкин не так чтобы очень стар, но уже далеко и не молод. Голову его украшает светящийся даже от ничтожного источника света нимб лысины, в уголки глаз вкрались предательские кракелюры — годовые кольца Петра Петровича, а от крыльев носа к бесцветному рту протянулись змеи-морщины.

Человеку, впервые увидевшему Пуздрыкина, с устатку вообще может показаться, что наш Петрович древний старик — из ушей, носа и прочих не занятых лысиной мест тянется к свету могучий бор седого мужского волоса. Но это впечатление обманчивое. Уже при втором, трезвом взгляде, он увидит цепкий, я бы сказал молодой, да уж что там — хитрый, с прищуром взгляд русского мужика. А идет он из самих лицевых глубин, из ставших сизыми от трудной и долгой жизни глаз Пуздрыкина, которые в свою очередь — глаза, в смысле, сидят на круглой, без утолщений и излишних длиннот, голове Петра Петровича. А она в свою очередь царствует на крепкой, тугой шее.

Обычно шея, и вся плоть что выше, вплоть до самой лысины, светится, фосфоресцирует, сиречь блестит небесной голубизной — до такой степени выбриваемости лелеет Петр Петрович свою нежнейшую физию. Но в последние недели хозяин все еще крепких, но уже с налетом бульдожьей брылястости щек, совсем забыл нежный холод бритвенной стали. Да и есть от чего. Любимая, и единственная жена Петра Петровича, отрада глаз и услада тела занемогла. Да и не сказать, чтобы уж очень-то занемогла, почти и не хворала, не жаловалась пренежнейшая его Елизавета, кстати, тоже Петровна, но как-то однажды ойкнула и теменем об пол — шлеп! С тех пор Гиппократы и парацельсы из районной поликлиники за нумером 183, что от Петерочки через дорогу налево, безотрывно ставят ей диагноз — рак в третьей степени.

И вот лежит дражайшая Елизавета, кстати, Петровна в отдельной теперь от Пуздрыкинской кровати под раритетным теперь лоскутным одеялом и молча смотрит невидящим взором в потолок.

А верный ее и ей Пуздрыкин ходит со своей небритой сизостью и нечесаной лысостью вокруг плиты и воет. А и то — кому теперь готовить вкусные с наваром борщи, лепить и жарить по воскресеньям расстегаи, заливать заливные?

Ходит Пуздрыкин кругами и воет. Воет и вспоминает былую жизнь. А нет-нет, да подойдет к серванту, где с незапамятных времен у них с женой хранится запас так нужного в трудную минуту любому бойцу с несчастьями зелья. Нет-нет да откупорит бутылочку беленькой, да-да да и вольет в себя с полсоточки. А и побежит-растечется по организму бодрящее настоянное набодяженное да отфильтрованное, а с ним приходят к Петру Петровичу странные, предательские мыслишки:

«Скорей бы уже. Всю квартиру провоняла. А Лизку похороню, за тещу возьмусь — выгоню ведьму».

— Знаю. Небось, уж хоронишь ее?! — Это не совесть Пуздрыкина вещает. Это тяжелая, в смысле близкого родства, тещина длань наваливается на плечо Петра Петровича, едва он ополтинился, и момент забвения бытия соединяется в нем с мечтой о будущем.

С тех пор как нежнейшая и единственная Елизавета Петровна прилегла под лоскутное, в лысую голову Пуздрыкина не раз уже влетали таежные в своей негуманной дикости мысли о несправедливости мироустройства. Он все не мог взять в толк, от чего еще цветущая Елизавета цвет-Петровна загнулась во цвете лет, а древняя немощная теща живет и о погосте не заикается?!

«Нельзя ли устроить рокировку?! — молил в такие минуты Петрович Господа. — А лучше — пусть уж обе. Я бы молодую нашел. С третьим номером».

Но уж целый месяц из облаков знака не слали.

— Знаю. Небось, думаешь Лизка помрет, и я за ней вслед. Шоб одному тут на сорока метрах. Знаю я вас, блудодеев. Не дождешься.

Подобные этим профилактические беседы теща устраивала Пуздрыкину по два-три раза на дню. И неизвестно от чего Пуздрыкин больше уставал, от нескончаемого ожидания вдовства или от старческого брюзжания.

Как-то однажды, когда отчаявшийся от голода Пуздрыкин наконец преодолел в себе фобию, и подошел таки к плите на расстояние достаточное, чтобы из кабачковой икры и банки с горошком соорудить некогда обожаемую им яишню из трех яиц с чесноком и томатом, то из-за холодильника вынырнул и пошел на него всей своей невесомостью и бестелесностью тещин силуэт.

— Слушай, Петьк.

Пуздрыкина насторожило и вспугнуло не само явление тещи, а ее заход. Последний раз она к нему обращалась так, когда сломалась машина, и срочно потребовалось перевезти на дачу холодильник, шкаф и чугунную ванну. Момент испуга вызвало то, что план по перевозу Пуздрыкин тогда выполнил, положив на алтарь родственной любви позвоночник. Диагноз — ревматоидный артрит — теперь полностью совпадал с прогнозом синоптиков на циклон.

— Слушай, Петьк, — повторила теща, — ты бы съездил в Удельное?! А?! Снял грех с души?

— Какой еще грех? Никуда я не поеду.

Со словами «дай я, Петюнь» старушка вырвала из рук Пуздрыкина сковородку и принялась из тех же ингредиентов жарить что-то свое. Петр Петрович, не желая до кончины супруги портить с тещей отношения, сел на стул и настроил локатор носа на божественные ароматы. До его слуха теперь долетал и запах жареного лука, и чеснока, и (Петр Петрович не мог в это поверить) ко всему этому примешивался явно различимый запах мяса.

«Ведьма!» — сделал открытие Пуздрыкин.

— Знаю! Знаю, что не хочешь никуда ехать. Но вдруг, Петюнь. Всятко в жизни бывает. Съезди, а? Говорят она баба дельная, и не таких на ноги подымала.

— Да к кому ехать-то не пойму?

Теща повернулась, и Пуздрыкин чуть не упал со стула. На сковороде скворчали янтарные розвальни желтка. Вокруг них в белой пенящейся глазури, как пузыри в ливневой луже, прыгали и шипели мелкими потревоженными гадами червяки сала. От увиденного Пуздрыкин чуть не лишился сознания. Теща же ставить сковороду на стол не торопилась. Описывая ею перед носом зятя круги, она приговаривала.

— Ты съезди. Адрес у меня есть. Расскажешь ей, что да как. Ее Марья зовут. Знахарка. Может, сколдует чо. Говорят, она зелье варит. Никого без зелья не отпускает. На травах, на корнях, на духе людском, что от сердца идет. А я знаю, ты же любил Лизку-то. Так, чай, съездишь, Петюнь, а?

После седьмого по счету оборота сковороды вокруг Петюниного носа, у обладателя обширной лысины и трехнедельной щетины, на голове от голода взбухла и запульсировала венозная жила, а и без того сизые от прожитых лет глаза Пуздрыкина стали медленно заволакиваться туманом бессознательного.

— Поеду, — прохрипел он, а сковорода легла на стол.

Экипированный к походу Пуздрыкин стоял в прихожей и перлюстрировал свою походную сумку. Отпросившись с работы на неделю, Пуздрыкин для себя решил, что на самом деле никуда не поедет. Даже и до вокзала не дойдет.

«Жену послезавтра и так бог к себе призовет — так зачем? Устрою себе отпуск. Покучу», — думал он.

Невербальное воплощение этого «покучу» Петр Петрович видел в лице непременно двух отвязных девиц старшего пубертатного возраста, каждая из которых долженствовала носить лиф не менее третьего размера.

— Только давай так, мило, — заскрипело из коридора низко-драматическое меццо-сопрано тещи, и Пуздрыкин сразу вспомнил себя, только лет на сорок моложе, пойманным на воровстве батареек. Лицо предательски залил сурик стыда. — Вернешься, билет покажешь, а то я тя знаю — за угол и к бабам. А Лизка помирай тут. Вот, держи. Для лекарства.

И теща протянула зятю пустую бутыль. Не желая лишний раз растрачивать себя на споры, Пуздрыкин схватил бутылку и вывалился из квартиры.

Но, едва отойдя от дома, решил осуществить первую часть замысла. Купил в Пятерочке «Новотерской», зашел за угол, и у гаражей стал переливать содержимое в тещину тару.

— Да, если вдруг по дурости решишь не ехать или там воды из колонки набрать — знай, — пригвоздил Петровича к месту знакомый до смерти скрип связок, — Лизка хоть и плоха, но еще в сознании. Шепну — так завещание враз перепишет.

— Да что вы, мамо… Я это… я вот тут…

— Ну да, ну да. Пить захотел.

Новотерская выскользнула из влажных рук Пуздрыкина и с шипением покатилась по земле. Теща посеменила к дому.

Протягивая вагонной проводнице билет, Пуздрыкин то и дело озирался и смахивал виноградного калибра пот с мощного лба. Он всей ширью спины чувствовал тещин взгляд в недрах вокзала. Когда состав тронулся, он еще долго всматривался в пустой состав — нет ли погони? И даже когда поезд проходил Подольск, Пуздрыкин вздрогнул — в промелькнувшем за окном силуэте привиделись знакомые черты.

Успокоился Петр Петрович только под Курском, когда пейзаж за окном со скучного и плоского сменился на рельефный со впадинами и холмами. География пространства сразу ввергла истосковавшееся по прекрасному Пуздрыкинское воображение в мечту о третьем размере. Его уста перестали произносить пугающую соседей по купе фразу «ведьма, ведьма», а в мозгу возник привычный образ кутежа.

Мой герой прибывал к месту высадки.

Город Удельное, являющийся конечным пунктом путешествия Пуздрыкина, имел мистическое расположение. Иной путешественник, взявший за цель прожить в Удельном энное количество дней или даже лет, по каким-то неведомым причинам проезжал его мимо, так ни разу и не побывав в нем.

Другие же, имевшие цель проскочить Удельное транзитом, неожиданно зависали в его многочисленных барах и кабаках, изрядное количество коих наблюдалось по большей части в единственной гостинице и возле вокзала.

В одном из таких шалманов под вывеской «Кафе „Семейное“» приводили организмы в чувство два юных и прекрасных создания. Милое, очаровательное, правда и не без типичного для представительниц среднерусской возвышенности муара тупости, лицо блондинки Тани имело патину вселенской усталости. И ничто, поверьте, ничто, ну, разве только большой розовый бант в хвосте волос, да узкие, подпирающие черную кожаную юбку ботфорты, не выдавало в ней опытную путану.

В диссонанс ей, на лице ее коллеги Леры пестрела дешевым китайским калейдоскопом целая палитра чувств. Опытный глаз сутенера мог вмиг выявить и сожаление, и жалость, и даже неподдельную радость в виду скорой разлуки с конкуренткой.

— Да ты чо, Танюх. Вот фа-а-к! — нараспев произносила Лера.

— Вот так, Леруха. Была баба, а теперь фуй — нетути, — отвечала ей Таня.

Тут надо сказать, что эта милая и очаровательная девушка с одним незаконченным высшим имела необычный дефект речи — в некоторых словах не могла произнести букву X. Правда она так же не могла произносить и другие буквы в некоторых других словах. Каждый раз словосложение происходило по какому-то одной ей ведомому пути, что, впрочем, никак не мешало собеседникам не только понимать Таню, но и вести с ней интенсивный диалог.

— Не смогу нафуй, дятишек иметь, мля. А если операцию не сделать, то через месяц ваще хопа. С медными ручками. «Пятьсот человек на сундук мертвяца, йохохо…»

— Фак, Танюха. Реально фак. Ой, как мне тебя жалко, — искренне признавалась Лера.

— Да в пихте я видала твою жалость.

— А чего говорят-то? Спид? Сифак?

— Дура, ты мля. Стала бы я тут с тобой сидеть. Пофер уже что. Жизнь авно. Давай бухать. Веселья хочу. Радости.

И хоть веселиться обеим выходил, ну, совершенно неурочный час, обе прелестницы с живостью принялись воплощать Танину программу максимум.

По какому такому сигналу свыше Пуздрыкин выбрал для кутежа кафе «Семейное», он не сказал бы и под пытками. Пристроив еще крепкий, но довольно широкий зад на витой металлический стул, и послав официанта выполнять заказ, он стал вспоминать события прошедшего дня.

Сойдя на ничем не приметной станции города Удельное, Петр Петрович прошел в здание вокзала. Обратился к первой же попавшей на глаза женщине.

— Гражданочка, вы не подскажете, где тут у вас Мария обитает. Колду… тфу, ты! Знахарка.

Запеленатая крест-накрест на манер военных беженцев в цветастый восточный платок женщина махнула куда-то в сторону от перрона рукой и поспешно скрылась. Пуздрыкин удивился такой красноречивой немногословности удельчанки, подцепил сумку и двинул в указанном направлении. Миновав прямоугольник небольшой вокзальной площади с посеребренным Ильичом, Пуздрыкин вновь решил пообщаться с аборигеном. И второй житель города вновь оказался столь же скуп на слова. И он обошелся всего лишь кивком головы в неизвестном направлении. Дойдя до первого же перекрестка, Петр Петрович вновь остановился с намерением точно узнать адрес целительницы. Но все к кому бы он ни обращался, пожимали плечами, мотали головами, и закатывали глаза неведения.

Пуздрыкин уже начинал отчаиваться и строить стратегические планы на отступление: в конце концов — истребованные тещей билеты жгли карман, а идти дальше, думал он, нет смысла — от рака третьей степени еще никто не оживал. Но скорее по инерции, нежели по желанию найти Марью, Пуздрыкин обратился к полусогнутой фигуре в неприметной куртке с грязным полуоторванным воротником.

— Гражданин, вы не подскажете, где тут Мария обитает? Целитель.

Фигура зацепила взглядом Пуздрыкина, поозиравшись по сторонам, ответила:

— Червонец дашь — покажу!

— Не понял? — удивился Петрович.

— Че непонятного? Не хватает. Трубы горят. А так — сам ищи.

Пуздрыкин вынул кошелек и достал запрашиваемую сумму. Фигура схватила деньги, согнулась и довольно бодро зашагала в сторону вокзала. Пуздрыкин этому факту удивился, но последовал за удельницким бедекером. Шли довольно быстро. Миновали вокзал, пропали каменные дома, пошли дворы, когда фигура вдруг резко остановилась.

— С тебя еще червонец… лучше три.

— То есть? Мы ж договорились.

— Ну, как знаешь. — И человек бодро пошел от Пуздрыкина прочь.

Петрович опомнился. Закричал вслед. Вернувшийся мошенник выпросил еще червонец. После совершенной сделки, вымогатель сразу указал на дом и заговорщицки сообщил, что стучать надо непременно во второе окно три раза.

Пуздрыкину стало не по себе — от тещи никаких конспиративных инструкций не получал. Подойдя к ветхому, одноэтажному, бревенчатому строению с узором выцветшего наличника, Петр Петрович сделал все так, как сказала фигура.

На его стук в окне показалось скуластое женское лицо с четко очерченной линией черных бровей. Женщина просканировала взглядом пространство за мужчиной и только тогда приоткрыла окно.

— Ну?!

— Вы Мария?

— Ну-дык.

— Теща сказала, вы помочь можете. У меня горе. Жена болеет. А у вас, говорят зелье целебное….

— У вас у всех одно горе, — перебила Мария. — Сколько тебе, одну бутылку? Две?

— Одной хватит, — протянул Пуздрыкин, одновременно удивляясь и радуясь скорости провинциального обслуживания. Он-то рассчитывал на долгую и тяжелую беседу, с вытягиванием из потаенного нутра всего самого-самого, во что боялся заглянуть и сам, с рассказом от чего, когда и сколько болеет жена.

Марья ненадолго скрылась. Пуздрыкин отвернулся от окна и стал разглядывать унылый пригородный пейзаж. Он уже думал, как будет искать дорогу к вокзалу, когда его окликнули.

— Заснул? Деньги давай? Двести.

Пуздрыкин точно помнил, что о деньгах в тещином рассказе речь не шла. Совершая товарообмен, он все же решил высказать сомнение.

— А поможет?

— Идиот?! Она ж на шишках.

— А мне говорили, что на травах будет?

— На каких травах? Я на травах отродясь не гнала! Ты че, ушастенький…

Дорогой читатель, тут надо сделать отступление и исправить досадную оплошность, совершенную автором в начале повествования. Дело в том, что портрет моего героя был бы не полон, без такой важной детали, как уши Петра Петровича. Пуздрыкинские локаторы лет до девяти являлись причиной родительской гордости Пуздрыкиных. В старших же классах причиной ненависти и даже одной безуспешной попытки самоубийства, они стали на всю оставшуюся жизнь его отличительной портретной чертой. Не без гордости молодая тогда жена, Елизавета, кстати, Петровна, шептала после соития в эти самые уши, что полюбила Пуздрыкина только за них.

Это признание одновременно вызывало в их хозяине и чувство гордости и ставило в тупик — он-то думал, что выбран за другое. А немногочисленные художники, коим чета Пуздрыкиных доверяла писать себя на прибрежных круазетах Ялты и Антальи, первым делом начинала закрашивать холст с двух симметричных полусфер. Уши обладали одной особенностью — стоило кому-то, хоть даже хозяину прикоснуться к ним, как они начинали жить жизнью морских моллюсков — тут же норовили сложиться внутрь, отчего Пуздрыкин сразу глох.

Но вернемся к герою.

— Вы Марья? Знахарь? — Вспомнил точное имя Петрович.

Тут же выяснилась пуздрыкинская оплошность. Мария была не Марья.

Отсмеявшись, лже-Марья указала гостю точный маршрут. Пуздрыкин не стал уже возвращать бутыль обратно, а двинулся в путь.

Намотавшись по городу, злой и уставший он, наконец, как охотник на нору, вышел на искомый дом.

С этого места, сидящий сейчас в кафе «Семейное» немолодой, но и нестарый еще муж Елизаветы Петровны, вспоминал все с ним произошедшее урывками. Вот выросло видение каких-то двух бабок в платках. Они подплыли к нему и понесли его обездвиженную стокилограммовую плоть куда-то вглубь дома. Вот он сидит в кресле, а напротив стеклянный шар с шевелящимися внутри молниями, или нет, наоборот — это у него шевелятся на голове волосы при виде того, как в комнату вплывает Марья.

«Или вообще мне все привиделось, и не было никакой Марьи?!» — думал Пуздрыкин, приканчивая первый графин водки.

В этот момент кто-то на миг приоткрыл дверь в чулан его памяти и Петр Петрович ясно увидел себя стоящим в центре широкой, хорошо освещенной комнаты. Перед ним стоит Марья, и сверлит пальцем его мощный лоб в месте, в котором по всем оккультным наукам должен находиться третий глаз. Взгляд ее прожигает Пуздрыкина до пят, а уста вопрошают: «Только если сердце твое чисто и в нем есть хоть капля любви, тогда помогу, иначе…».

Что означало это «иначе» и чем все кончилось с Марьей Пуздрыкин вспомнить не мог. Дверь в чулан захлопнулась. Очнулся он лишь тогда, когда на ухо заскрипел отдаленно знакомый голос:

— Ну, че тупишь? Открывай.

Посреди тротуара перед Пуздыкиным стояла та же фигура с полуоторванным воротником, что раскрутила его на пятьдесят рублей. Фигура тянула свои грязные, в порезах и ссадинах руки с черными ногтями к бутылке. Пуздрыкин с удивлением посмотрел на невесть кем и чем заполненную до краев тещину бутыль, но делиться с фигурой не стал. Сунул емкость в сумку и зашагал прочь.

Завидев здание вокзала, к Петру Петровичу стали возвращаться привычные чувства. Первым из них о себе дал знать голод.

Завидев кафе с теплым и родным глазу каждого семьянина названием, Пуздрыкин шагнул в «Семейное».

— Ну, ты как, Тань? — икнула Лера.

— Офуительно. Продолжим? — кивнула Таня и наклонила над фужером бутылку с этикеткой «Изабелла». Из горлышка бутылки, словно извиняясь за неизбежность конца всего сущего, выбежали две рубиновые слезы, и, подмигнув Тане и Лере, покончили с собой на донце.

— Звиздец! Кончилось, — приговорила Таня. — Че делать бум?

— Тань, у меня тоже бабла ек. И клиентов как назло… — Лера недоговорила. Она повернула голову, дабы обозреть всю поляну «Семейного».

Тут Лера как-то преобразилась: плечи распрямились, грудь пошла вперед, руки сами потянулась к косметичке.

Таня проследила последнее движение коллеги и насторожилась.

— Ты че?

— Клиент…опой чую.

Таня проследила Лерин взгляд и повернула голову.

— Тот лысенький?

— Тот ушастенький.

— В смысле — усатенький?!

Не пугайся, дорогой читатель. Обе вели речь об одном и том же человеке. О Пуздрыкине. Тут автор опять вынужден исправить досадную оплошность, совершенную в начале повествования и сделать отступление. Дело в том, что портрет моего Пуздрыкина был бы не полон, без такой важной детали, как усы Петра Петровича.

Мировая история знает великие тараканьи кренделя Дали, жидкий кирпич Гитлера, укуренный Герцеговиной Флор стылый водопад Сталина, заиндевевшую рощу Эйнштейна, фривольный нашлепок Чаплина, безбашенное мочало Буденного, печальный зимний узор Тараса Шевченко. Но вся эта растительность не имела ничего общего с Пуздрыкинской. Компенсируя собой бедность флоры в других частях головы, место под носом Петра Петровича представляло собой гитан скую игольницу, густо утыканную черными червяками. Только червяков этих от густого пуздыкинского дыхания давно скрючило, а беседующему с Петровичем человеку казалось, что над его ртом колосится выкрашенная в цвет асфальта рожь. И случалось, что когда чета Пуздрыкиных решалась таки закрепить свой образ в вечности у арбатских художников, то кисти последних смело брали за камертон густой пуздрыкинский ежик.

— Мущина, не угостите дэушку сигареткой? — затекала в Пуздрыкинское ухо сладкоголосая патока Лериного голоса. После событий последних дней представшее перед Петровичем видение показалось ему столь неземным, что даже исходивший от создания перегар, не заглушал прелести образа.

Пуздрыкин подвинул Лере стул и сочный, утянутый юбкой в облипон зад плюхнулся на предложенное место. Не без удовольствия Петр Петрович заметил, что майка девушки эльбрусилась его любимым третьим размером. Не прошло и трех минут, как, не ожидая приглашения, с другой стороны стола порожний стул заняло не менее, если не более неземное создание. Пуздрыкин от неожиданности захлопал глазами: «Тоже третий! — чуть не возопил он от счастья. — Вот покучу!»

Дабы не утомлять читателя скучным описанием пира, скажу лишь, что еще долго после того дня директор «Семейного», пряча от посторонних взоров выручку, поминал добрым словом столицу и ее обитателей.

Никогда еще Петр Петрович не был так счастлив. Учтивость обеих барышень поражала. Стоило ему подумать: «А не предложить ли мне им ночлег и свою защиту?», как прелестницы уже куда-то его нежно вели, стоило ему заикнуться об очищающем чресла душе, а девушки уже натирали могучие волосатые плечи и грудь Петра Петровича чем-то приторно-противным.

Часу в пятом утра Таня откинула с груди тяжелую мужскую руку, сползла с кровати и, цепляясь за разбросанные по всей комнате подушки и простыни, прошествовала на кухню. Ее сотрясал озноб. Она сегодня выпила годовую норму, а хмель брал вяло. В поисках спиртного она прошла к столу. Прошерстила взглядом небольшую горку пустых бутылок. Подняла одну и лизнула горлышко. Пахло еловыми шишками. Просеменила по холодному полу на убогую кухоньку гостиничных апартаментов. Открыла холодильник, шкафы — пусто. Вернулась в комнату.

— Эй, ушастик. У тя еще выпить че-нить есть? — потянула Таня гостя за ухо.

Уши Пуздрыкина неожиданно свернулись в трубочку. Он открыл один глаз и блаженно им улыбнулся. Вновь захрапел.

— Млять! Че ж делать-то? Колотит-то как…

Тут Таня вспомнила, что видела на плече мужчины какую-то сумку. Вышла в коридор. Синий Пуздрыкинский баул болтался в прихожей на крючке.

Таня сняла сумку. Расстегнула молнию и запустила руку в пахнущую носками вещевую утробу. Рука сразу уперлась в холод стекла.

Потянула. Откупорила. Занюхала. Отпила.

Дрожь прекратилась в момент.

Последний раз Пуздрыкин так ощущал себя в тот день, когда ему все же удалось каким-то чудом перевезти на тещину дачу шкаф, чугунную ванну и много чего еще. Сердце его колотилось, руки тряслись, зрение отказывалось зреть. Елизавета тогда бегала к соседям, побираясь аптечкой. Сейчас же вблизи не наблюдалось никого, кто бы мог привести Пуздрыкинский организм к миру. К конфликту органов примешивалось чувство стыда. Пуздрыкин не только не помнил когда и кто посадил его на поезд, но главное — когда и кто осушил тещину бутыль? Он точно помнил, что дал себе зарок — не притрагиваться к ней до конца путешествия. Странность содеянного состояла в том, что сама бутылка наличествовала, а вот ее содержимого не наблюдалось. С минуту попинав себя за утерю бдительности, Пуздрыкин припомнил подробности вчерашний вечера со всеми его вишенками и клубничками, и слегка взбодрился. А взбодрившись, решился на поступок.

«А! Похрен! — подумал путешественник. — Из крана налью».

Приподнялся, чтобы сделать шаг к купейной двери и тут вступило. Перед глазами побежали круги. В ушах зашумело. Пуздрыкин выронил бутылку. Прилег. Так до города и ехал, пока проводница не объявила — столица.

Пуздрыкин поднял бутыль. Прошел к титану и стал цедить из него воду. Мутностью и желтизной она ничем не отличалась от той, что дала Марья. Петрович заполнил емкость и, пошатываясь, пошел в купе.

— Тсс, совсем плоха, — встретила его шипением теща. — Привез?

Пряча глаза, Пуздрыкин протянул ей бутыль и билеты.

— Это-то зачем? И так вижу, что ездил. Вон как сбледнул с лица.

Теща прошелестела к одру дочери, откупорила бутыль и отлила немного в стакан. Понюхала. Отпила.

— Фу ты. Углем пахнет и… спиртом, кажись.

Пуздрыкин закашлялся.

— Ну-тка, подсоби. — Попросила теща, хватаясь за обездвиженную голову Елизаветы Петровны. Пока теща вливала по капле в онемевший рот дочери воду, Пуздрыкин стоял возле кровати, обхватив руками изголовье любимой жены. Что-то давно забытое в этот момент шевельнулось в нем. Не ожидая такого безволия, он отвернулся, уставившись в окно. Из его сизого, бесцветного глаза выползла и, дрожа, закачалась на веке тщедушная слезинка.

Он зашмыгал носом.

— Да отпусти. Пусть ее лежит. Теперь только бог поможет. — Заговорила теща, с неожиданно теплыми нотами в голосе. — Не ожидала я от тебя. Думала, не такой ты. А вон, оказывается как. Можешь.

Упрятав в край фартука лицо, теща пошла из комнаты вон.

Пуздрыкин выбежал в коридор, схватил куртку и рванул дверь.

Улица встретила его каруселью жизни; резала здоровым смехом детская площадка, резвилась и галдела многоголосным Привозом в кронах деревьев пернатая банда, шипела резиной и огрызалась клаксонами источающая нефтяное амбре улица.

Обозрев все это цветошумовое буйство и, пропитавшись настроением города, Петр Петрович крякнул что-то нечленораздельное, вроде «куплю тренажер», и зашагал к гаражам, где в боксе № 17 возвращал к жизни автохлам его сосед Женька.

Вернулся Пуздрыкин из гаражей за полночь. Как мог тихо пробрался в квартиру и лег в кровать. Довольный проведенным с соседом вечером, уснул.

Петру Петровичу Пуздрыкину приснился он сам. Будто стоит он коленопреклоненный посреди своих законных 42 метров уже освобожденной от жены и тещи квартиры, а напротив него, посеребренным удельницким Лениным, высится Марья, как есть вся голая. Стоит она на кровати покойницы Елизаветы уж не цвет-Петровны, и мнет мясистыми ногами родное лоскутное одеяло. В руке же у нее тещина бутыль до краев наполненная какой-то мутной брагой. Со словами «нет в тебе любви, Пуздрыкин, и не было» Марья заливается смехом и начинает лить зелье на пол. Петрович по-рачьи бросается к струе и подставляет под нее рот. Но ни капли жидкости не перепадает Пуздрыкину. По какой-то дьявольской траектории Марьино зелье огибает его и устремляется под кровать.

Осушив бутыль, Марья соскакивает с кровати и идет к подоконнику. Там вдруг запевает так знакомую Пуздрыкину песню и принимается поливать из пустой бутыли тещины цветы.

От звуков знакомой мелодии Пуздрыкин проснулся. Надел тапки. Шагнул в соседнюю комнату. Он долго хлопал глазами не понимая, зачем и когда Марья успела переодеться в ночнушку жены. Сон выходил из Пуздрыкина, вытесняя сознание — возле окна стояла его Елизавета Петровна и, поливая цветы, напевала песню их юности.

Пуздрыкин протянул в сторону воскресшей жены руку и, скорее понял, чем почувствовал, как она плетью сваливается вдоль тела. В глазах завертелась пьяная карусель, а вопрос: «как?», так и повис в густой удушливой атмосфере комнаты.

— Танюха, это фак! Не реально, такого не бывает. Только в кино.

— Да я сама охренела. Как доктора сказали — по анализам нули, по рентгену чистяк. Яж от счастья прямо там же у них чуть коньки не кинула. Прикинь?!

— Как я за тебя рада, Тань!

Таня и Лера, не скрывая слез радости, обнялись.

— И че теперь делать бушь? — поинтересовалась Лера.

— Думаю новую жизнь начать. Первое — рожу. Потом, конечно, найду мужа нормального, и да — учиться хочу. По языкам что-нить.

— Фак, Танюха! Как я тебе завидую. А работа? Бросишь?

— Да в хопе я видала эту работу. Мужики уже вот где. — И Таня показала подруге, где у нее сидят мужики и работа.

Пуздрыкинскую лысину уже изрядно припекло сентябрьское солнце, когда над самым ухом он услышал, изменившийся за последние месяцы, певучий тещин голос.

— Заслюнявился опять. Подотри.

Елизавета Петровна встала с лавки. Вынула из кармана плаща платок. Промокнула вытекающую из скошенного рта мужнину слюну.

— Еще пять минут погуляем и домой, — сообщила Елизавета Петровна в общем-то бесполезную для Пуздрыкина информацию. Время для него остановило свой бег.

— Ты когда к Марье-то собираешься, а? Он-то, как я сказала, так в два дня съехал, — подала голос теща.

— Ой, мам, и не знаю. Столько ж лежать-болела, и на работе завал, и дома гора всего. После ноябрьских думаю выбраться. Ничего. Не помрет.

Елизавета Петровна посмотрела на мужа и наклонилась к нему.

— Ну все, мой хороший, погуляли и хватит. Домой, домой.

В четыре руки мать и дочь подоткнули к горлу больного батистовый шарф и, толкая перед собой кресло с безвольным телом Пуздрыкина, по очереди заагукали:

— Скоро Лизонька поедет к Марьюшке. Скоро привезет хорошее лекарство. И все будут здоровы. Потому, что все очень очень любят Петру-шу.

Петр Петрович катил по узкой пешеходной улочке и позвоночником чувствовал скорое приближение циклона.

Олег Солдатов

Сережки

На исходе года замужества Милочка Курчаткина, прогуливаясь возле ювелирного магазина, совершенно случайно увидела в витрине симпатичные золотые сережки с изумрудом и бриллиантами. Первая же примерка показала, что украшение почти идеально подходило к ее дивным ушкам, выразительным зеленым глазам, сумочке и туфелькам…

Следующим утром, выходя из ванной и мурлыча себе под нос веселый мотивчик, свежевыбритый Иван Иваньи Курчаткин вдруг услышал всхлипы своей молоденькой жены.

— Милочка, что случилось? — спросил он, вбегая в спальню.

Милочка лежала на постели, уткнувшись лицом в подушку, и плакала.

— Скажи же, наконец, что случилось! — умолял Курчаткин, встревоженный не на шутку.

— Бабушка подарила-а-а…

— Что?.. Какая бабушка? Что подарила? — испугался Курчаткин. — Ничего не понимаю. Объясни же, наконец, к чему эти слезы?

Милочка оторвала голову от подушки и, демонстрируя свое чудесное розовое ушко, прорыдала:

— Бабушка подарила «гвоздики», всю жизнь в них проходила. И я прохожу… всю жизнь!..

Рыдания возобновились с прежней силой.

— Так, понятно. Дело в пустяках, — облегченно выдохнул Курчаткин. — Не волнуйся. Завтра же мы пойдем к ювелиру и купим тебе новые сережки.

Это, казалось бы, утешительное известие неожиданно произвело обратный эффект. Милочка начала колотить ногами постель и рвать подушку.

— Ну вот опять. Не понимаю, чем ты не рада?..

— Это так дорого!..

— Ничего, не волнуйся. Ради тебя я готов на любые траты.

Слезы перестали лить из прелестных глаз Милочки, она оборотила свое заплаканное личико к Курчаткину.

— Ты действительно купишь мне новые сережки?

— Ну конечно. Что за вопрос? Я куплю тебе все, что ты пожелаешь.

— Правда?

— Можешь не сомневаться. Если уж я что-нибудь обещал, так оно и будет.

Тотчас шею Курчаткина обвили воздушные белые ручки и семейная идиллия была скреплена нежным поцелуем.

На следующий день Иван Иваныч напомнил Милочке о своем обещании.

— В котором часу тебе будет удобно?

— Ты о чем? — удивленно спросила Милочка.

— То есть как о чем? Мы же собирались к ювелиру…

— Нет-нет-нет, — замахала руками Милочка. — Сегодня я никак не могу. Я обещала помочь маме. Сегодня не может быть и речи… Я даже не знаю, когда освобожусь… у меня столько дел…

— Чем же ты занята? Ты ведь не работаешь.

— Как! А маме помочь? а бабушке кашку сварить? а с племянником посидеть, когда братец на службе. Кто ж это вместе с ребеночком на службу ходит?!

— Ну хорошо, хорошо, — смирился Курчаткин. — Давай завтра. Или в другой день…

Но ни на другой день, ни на третий, ни через неделю времени на поход к ювелиру не находилось. Единственное чего Иван Иванычу удалось добиться от Милочки, это то, что сережки должны быть обязательно золотые, непременно с бриллиантами и, кроме всего прочего, с изумрудами. Как нарочно именно такие красовались в витринах почти каждого магазина. Различия были лишь в изощренности завитушек, количестве камней и размерах. Иван Иваныч пребывал в замешательстве…

— Милочка, когда же, наконец, мы пойдем к ювелиру? — вконец измучившись, спросил он через месяц, собираясь утром на работу.

— Ты же знаешь, как я занята… У меня совсем нет времени, — отвечала Милочка.

— Что же нам делать?

— Что хочешь, дорогой, — пожимала плечами Милочка, — только не забудь, что завтра годовщина нашей свадьбы…

Иван Иваныч почувствовал себя на перепутье двух дорог, обе из которых вели в пропасть. Не сделать подарка он не мог, а купить дорогую вещь по своему усмотрению — не решался. «В конец концов, не мне же носить эти чертовы сережки!» — в сердцах думал он, затягивая галстук на шее.

— Послушай, ты могла бы пойти к ювелиру без меня и выбрать то, что ты хочешь, а я потом оплачу… Например, вчера, на углу, я видел замечательные сережки. Все как ты мечтала — изумруд в окружении чудесных бриллиантов на натуральном золоте…

— Даже не знаю, смогу ли я вырваться, — отвечала Милочка, сладко зевая и потягиваясь в постели.

На следующий день Иван Иваныч, прянично сияя, преподнес Милочке футлярчик с новыми сережками. Это был шедевр ювелирного искусства баснословной цены. По изящной золотой оправе, вокруг сочно-зеленого изумруда были рассыпаны бриллианты в замысловато переплетающемся узоре.

Глянув мельком, Милочка в отчаянии упала на постель и зарыдала.

— Что опять не так? — спросил Иван Иваныч, сам чуть не плача.

— Это же совсем не то! — Слезы фонтаном брызнули из прелестных глаз Милочки. — Не то! Не то!..

— Но почему? Объясни же, наконец, что не то?

— Как же ты не понимаешь? — Водопады слез были неиссякаемы.

— Что? Что я не понимаю? — хватаясь за голову, восклицал Курчаткин.

— Ты совсем меня не любишь!.. — Далее следовали слезы, истерический хохот, припадок…

Мир и душевное спокойствие в семью Курчаткиных вернулись только после того, как в дополнение к сережкам у ювелира были куплены золотой кулон с изумрудом и бриллиантами, кольцо с теми же камнями и браслет змейкой с бриллиантовыми чешуйками и изумрудным глазком.

Примечания

1

Собор Санта-Мария Глориоза деи Фрари (Св. Марии Словущей, или Успения Девы Марии) — один из самых известных и знаменитых соборов в Венеции, где находятся одни из лучших работ Тициана, Дж. Беллини, надгробие Кановы, памятник Тициану и мн. др.

2

Заказ еды из ресторана в номер гостиницы.

3

Я сшил своей песне наряд

Из самой нарядной ткани

В узорах древних преданий

От шеи до пят…

Уильям Батлер Йейтс (перевод А. Оболенского)

4

П…..ец! Что ты делаешь здесь? Ты хочешь, чтобы я бросила тебя, подонок? Какого черта ты следишь за мной?

5

Тезаурус (от греч. thesauros — сокровище, сокровищница), множество смысловыражающих единиц языка с заданной системой семантических отношений. В широком смысле Т. интерпретируют как описание системы знаний о действительности, которыми располагает индивидуальный носитель информации.

6

За исключением особо оговоренных случаев курсив везде мой. — А. К.

7

Набоков В. В. Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина. Пер. с англ. / под ред. А. Н. Николюкина. — М.: НПК «Интелвак», 1999. — С. 497.

8

Конечно, следы творческого освоения Пушкиным баллады «Светлана» легко отыскиваются не только в эпиграфе к пятой главе, но эта тема требует особого рассмотрения.

9

Лотман Ю. М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий: Пособие для учителя // Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя; Статьи и заметки, 1960–1990. — СПб., 1995. — С. 646.

10

Лотман, указ. изд. — С. 646.

11

Весьма подробно, с привлечением широкого историко-культурного материала феномен имени Светлана исследован Е. В. Душечкиной (см.: Душечкина Е. В. Светлана. Культурная история имени. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2007, 227 с.). Ее монография вызвала довольно оживленное обсуждение в Интернете. Ряд участников дискуссии, в частности, не согласился с предложенной Е. В. Душечкиной версией сугубо литературного генезиса исследуемого антропонима, ссылаясь на наличие имени Светлана (муж. Светлан) у родственных нам южных и западных славянских народов. Не вдаваясь в детали, замечу, что А. X. Востоков, великолепный славист, возможно, действительно использовал имя встреченного в каком-либо фольклорном (или летописном) источнике персонажа — нужды нет: важно, однако, что в первой трети (да и много позже) XIX столетия данный антропоним в массовом сознании четко ассоциировался с литературными корнями.

12

При цитировании «Евгения Онегина» первая римская цифра обозначает номер главы, следующая через двоеточие — номер строфы.

13

Лотман, указ. изд. — С. 646.

14

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1–4. — М.: Русский язык, 1978–1980. Т. 1. А-3. 1978. — С. 546–547.

15

«Меня ввел во искушение Бобров: он говорит в своей „Тавриде“: Под стражею скопцов гарема (курсив Пушкина. — А. К.). Мне хотелось что-нибудь у него украсть…» (Пушкин — П. А. Вяземскому, 1–8 декабря 1823 г. Из Одессы в Москву).

16

Пушкин — Л. С. Пушкину. Первая половина ноября 1824 г. Из Михайловского в Петербург.

17

Набоков, указ. изд. — С. 538.

18

Набоков, указ. изд. — С. 538.

19

Набоков, указ. изд. — С. 501.

Content

«Поляна» № 3 (9), август 2014
Независимый литературно-художественный журнал

Михаил Садовский

«Я сорок второй вспоминаю…»

Александр Литвинов

Спекулянт

Инна Ряховская

«Прими меня, осень, в объятья свои…»

Церковь Св. Вита и Модеста VIII века в Пиенце

«Эти светло-медовые дни…»

«Июньских сумерек прозрачных акварель…»

«Как залп шампанского, сирень…»

Любовь

Медуница

Сон о Венеции

Олег Солдатов

Дневник писателя, или Как стать маньяком (Окончание)

Эпилог

Оксана Лисковая

Ветер Венгрии

Елена Ительсон

Рассказы

Ночные тайны

Сашка

Тяжесть красоты

Сегодня холодно

Владимир Круковер

Пощечина

Владимир Лорченков

Ночной редактор

Я — ночной редактор

Шеф, мы победили

Олимпиада и груди

Фантазер

Морской этюд

Андрей Оболенский

Последний бокал вина

Борис Илюхин

«Я, верно, в прошлой жизни был котом…»

Юрий Смирнов

Солнышко и Цесарка

Валерия Шевченко

Любить не значит жалеть

Глава I Поговорим?

Глава II Мама

Глава III Жалейте

Татьяна Кайсарова

«Мне кажется, что легче рисовать…»

Ирина ЗУБОВА

Командировка

Владимир Елистратов

Тезаурус

Ларец первый

Артель

Стыд

Любовь и Ненависть

Тоска

Благо

Болезнь

Деньги

Долг

Друг, Дружба

Жертва

Жизнь

Истина

Народ

Родина

Смерть

Смех

Союз

Страх

Андрей Кунарев

Страшная Светлана (из комментариев к главе V «Евгения Онегина»)

Юрий Студеникин

Мой любимый Пуздрыкин

Олег Солдатов

Сережки

Примечания