Уайтхед Генри

Лавкрафт Говард

Ботон

Ботон

Генри С. Уайтхед и Говард Ф. Лавкрафт

От переводчика

Мой вольный перевод рассказа «Bothon» (1932). Совместное произведение Генри С. Уайтхеда и Говарда Ф. Лавкрафта. Я несколько лет ждал, что его кто-нибудь переведет, но в итоге пришлось сделать это самому. Судя по стилю и содержанию рассказ на 99 % написан Уайтхедом, а Лавкрафт лишь добавил «пугающие прилагательные». В официальном списке сочинений Лавкрафта «Bothon» не значится. У Г. Уайтхеда есть всего два рассказа, переведенных на русский язык: Ловушка (тоже в соавторстве с Лавкрафтом) и Губы. Так что мой перевод будет третьим. Сам рассказ кажется каким-то недоработанным, в нем есть сюжетные и смысловые несостыковки. Непонятно откуда Уайтхед взял, что столицей Атлантиды был город Алу, когда всем «известно», что главным городом был Метрополис.

Пауэрс Мередит, незадолго до ужина, находясь в ванной, примыкающей к его комнате в клубе «Нью-Йорк Сити», выронил кусок мыла на мраморный пол. Пытаясь поднять его, он ударился головой об умывальник. Ушиб был сильным, и почти сразу на голове Мередита всплыла заметная шишка.

Поужинав в гриль-баре, и не имея никаких планов на вечер, Мередит отправился в тихую клубную библиотеку, пустующую в этот час. Он расположился с новой книгой возле затененной лампы. Время от времени случайное касание головой о спинку кожаного кресла напоминало Мередиту о неприятном инциденте в ванной. Когда это повторилось несколько раз, и стало действовать Мередиту на нервы, он сел поперек кресла, закинув ноги на подлокотник. Никто больше не заходил в библиотеку. Слабые щелкающие звуки доносились до Мередита из бильярдной комнаты, где играли двое мужчин. Но поглощенный своей книгой, он не замечал их. Единственным звуком, достигающим его сознания, был шум дождя на улице. Успокаивающее журчание проникало в комнату через высокие полуоткрытые окна. Мередит продолжал читать.

Перелистнув девяносто шестую страницу книги, он услышал глухой звук, похожий на взрыв, пришедший с большого расстояния. Насторожившись и удерживая палец на странице, Мередит прислушался. Вскоре он услышал грохот, как будто обрушилась стена бесконечной высоты, и неисчислимые тонны кирпичей рухнули вниз. Не было сомнений, что где-то вдали произошла страшная катастрофа. Мередит бросил книгу и, повинуясь импульсу, бросился к двери. Он никого не встретил, пока бежал вниз по лестнице. Но в раздевалке, через которую лежал его путь, два человека болтали как ни в чем не бывало. Мередит мельком глянул на них, удивившись их спокойствию, затем толкнул дверь на улицу и замер в изумлении. Ни одного человека!

Дождь уменьшился до измороси. На мокром асфальте отражались огни уличных фонарей. На Бродвее прохожие уже должны были бы вопить! Но когда Мередит добрался до Таймс-Сквер, то обнаружил там только обычный одиннадцатичасовой хаос. Вдоль Шестой Авеню бесчисленные такси переплелись в разноцветный поток. Перемещаясь из одной колонны в другую, машины выискивали место в этом водовороте ночного движения вокруг Ипподрома. На углу одинокий, одетый в резиновый плащ полицейский размахивал длинными подвижными руками как парой семафоров, умело управляя ползущими машинами. К своему возрастающему удивлению Мередит обнаружил, что с городом всё в порядке. Но что за звук катастрофы он слышал?

Вернувшись к дверям клуба, Мередит задержался, нахмурив брови. Нерешительно поднявшись на три ступеньки, он вошел в фойе и задержался у конторки.

— Пришлите мне, пожалуйста, экстренный выпуск газеты, если он выйдет, — сказал Мередит клерку. Затем, всё ещё озадаченный, он вернулся в спальню.

Через полчаса, когда Мередит лежал в постели, думая о странностях этого вечера, он вдруг осознал, что слышит отдаленное, беспорядочное жужжание. Самым заметным в этом жужжании было глубокое, мягкое и настойчивое смешение бесчисленных голосов, сквозь которые пробивалась доминирующая нота ужаса. От этого жуткого звука стыла кровь.

Мередит обнаружил, что вслушивается, задержав дыхание, напрягая все свои силы, чтобы уловить слабые крики страха и отчаяния.

Он не помнил, как погрузился в сон, но когда проснулся на следующее утро, — тень страха еще витала в комнате, и рассеялась только, когда он принял душ и оделся. После пробуждения Мередит не слышал никаких звуков. Никаких экстренных газет не лежало у двери, и чуть позже за завтраком Мередит нетерпеливо просмотрел несколько изданий, тщетно выискивая в них сведения о вчерашней катастрофе, отзвуки которой он слышал. Постепенно к Мередиту пришло осознание — он был единственным свидетелем некой катастрофы, и никто больше не знал о ней! Вечером он уснул сразу же, как лег в постель.

На следующее утро было воскресенье. Читальный зал был заполнен посетителями, и Мередит, взяв свою книгу, вернулся в спальню после позднего завтрака, чтобы почитать в тишине. Вскоре после того, как он погрузился в чтение, его внимание отвлекло раздражающее хлопанье развеваемой ветром шторы. Мередит прервал чтение, намереваясь подняться и поправить её. Но едва он оторвал глаза и внимание от книги, как тут же услышал новый звук — словно где-то далеко резко распахнули звуконепроницаемую дверь. Пока Мередит зачарованно прислушивался, его охватил холодный парализующий страх. Казалось, этот страх не остановить. Мередита закачало от легкого чувства тошноты. Теперь он мог различить высокие и низкие голоса, крики битвы, удары, свист мечей и стрел. Штора вновь захлопала по оконной раме. Мередит очнулся в знакомой обстановке своей спальни. Он чувствовал себя слабым и больным. Шатаясь, он прошел через комнату в ванную, и, расплескивая воду, умыл лицо. После чего он на минуту замер с полотенцем в руках, прислушиваясь. Но больше не было никаких звуков, кроме хлопанья оконной шторы под воздействием свежего ветра. Мередит повесил полотенце на вешалку и вернулся обратно в кресло.

До обеда был еще час, но ему срочно нужно было попасть туда, где есть люди, хотя бы официанты, которые не были бы слуховой галлюцинацией! Чтобы не расставаться со старым Каваной, единственным посетителем столовой в столь ранний час, Мередиту пришлось есть не то, что обычно. Непривычно калорийная еда в такой час сделала Мередита сонным, и после обеда он растянулся на кушетке перед одним из двух каминов в незанятой в этот час гостиной, и сразу же погрузился в тяжелый сон. Незадолго до трех часов дня Мередит проснулся уставшим, и как только пришел в себя, так тут же начал различать сперва неотчетливо, а затем со все возрастающей громкостью и ясностью, вчерашние звуки войны, и ужасный, ревущий океан гнева, как будто чья-то рука приблизила к его голове громкоговоритель.

Затем Кавана, дремавший на соседней кушетке, со старческой неторопливостью поднялся на ноги, восклицая «Хм..», «Ха…», и неуклюже подошел к Мередиту.

— Ради бога, что случилось? — спросил он.

Старик выглядел доброжелательно и был похож на человека, способного оказать моральную поддержку. Мередит, не способный больше сдерживать себя, выложил свою историю.

— Хм! Странно… — пробормотал старик, когда Мередит закончил свой рассказ. Кавана достал огромную сигару и начал пыхтеть дымом. Казалось, старик что-то обдумывает, пока они вдвоем сидели в многозначительном молчании. Наконец, Кавана заговорил:

— Естественно, вы расстроены, мой мальчик. Но вы ведь хорошо слышите всё, что происходит вокруг вас, не так ли? Вы слышите всё правильно, значит…. Хм! Это второе ваше «слышание» начинается только тогда, когда вокруг наступает тишина. В первый раз вы читали, во второй раз лежали в постели, в третий раз снова читали. Если я не храпел, — вы снова были в полной тишине. Давайте проверим прямо сейчас. Сидите неподвижно, я сделаю то же самое. Посмотрим, услышите ли вы что-нибудь.

Мужчины погрузились в тишину, и некоторое время Мередит не слышал никаких странных звуков. Но когда тишина углубилась, снова проявился тот набор шумов опустошительной битвы, убийств и внезапной смерти. Мередит молча кивнул Каване, и шепот старика резко оборвал все звуки. Старик посоветовал Мередиту обратиться к специалисту по слуху. Кавана напомнил ему, что доктора никому не рассказывают о болезнях своих пациентов. Профессиональная этика.

Днем Мередит и Кавана вместе пошли на край города к известному специалисту доктору Гейтфилду. Доктор выслушал историю с молчаливым профессиональным вниманием. Затем он проверил слух Мередита с помощью хитроумных приборов. Наконец Гейтфилд выдал заключение:

— Нам известны некоторые «шумы в ушах», мистер Мередит. В некоторых случаях местонахождение одной из кровеносных артерий находится слишком близко к барабанной перепонке, что и вызывает «ревущие» шумы. Есть и другие схожие симптомы. С такими заболеваниями я бы справился. Ваше тело в хорошей физической форме и необычайно сильно. С вашим слухом нет ничего неправильного. Это случай для психиатра. Я не подразумеваю никакого умственного расстройства, вы, пожалуйста, поймите! Но я рекомендую вам доктора Коулингтона. Кажется, ваш случай из тех, что называют «яснослышанием» или чем-то подобным. В его лечебнице, не в моей. Звуковой эквивалент ясновидения — вот на что я указываю. Второе зрение использует глаза, но конечно, мысленно, часто на фоне психических расстройств. Я в этом феномене слабо разбираюсь. Надеюсь, вы последуете моему совету и позволите доктору Коулинг…

— Хорошо! — прервал его Мередит. Где он живёт? Я, может быть, схожу к нему позже.

На холодном лице доктора Гейтфилда проявились следы сочувствия. Из врача он превратился в учтивого джентльмена. Гейтфилд позвонил своему коллеге-психиатру и подготовил для Мередита и Каваны сопроводительное письмо к доктору Коулингтону.

Психиатр был худым, высоким и дружелюбным человеком. Очки в тяжелой оправе сидели на его носу. На голове торчали пучки волос песочного цвета. С самого начала Коулингтон проявил особый интерес к делу. Выслушав рассказ Мередита и прочитав отчет специалиста по заболеваниям слуха, он более часа осматривал пациента. Психиатр не нашел особых отклонений, но все же выразил свою обеспокоенность. Было решено, что Мередит возьмет отпуск на несколько дней и проведет их в больнице Коулингтона «под наблюдением».

Мередит приехал к психиатру на следующее утро. Ему предоставили уютную комнату с множеством книг на верхнем этаже. Там же имелась удобная кушетка, на которой, как посоветовал Коулингтон, Мередит может часами отдыхать и читать. В течение понедельника и вторника, Мередит, под чутким руководством доктора Коулингтона, не расстраивался больше от того, что слышит странные звуки. Он прислушивался ко всему, что могло достичь его ушей со стороны неспокойного мира. Когда никакие внешние помехи не отвлекали его от восприятия таинственных звуков, драма некого общества, парализованного страхом, вторгалась в спокойную жизнь Мередита как что-то неотвратимо ужасное.

К тому времени, согласно совету доктора, он начал записывать те членораздельные слова, что смог разобрать в стонах и криках, основываясь на фонетических совпадениях. Звуки, которые Мередит слышал, не соответствовали ни одному известному ему языку. Слова и фразы звучали нечетко и заглушались шумом яростных волн. Этот был постоянный фон для каждого звука, что слышал Мередит в те периоды, когда пассивно сидел в тишине. Разнообразные слова и фразы были полностью неразборчивы. Он всё записывал, но ни Коулингтон, ни сам Мередит не могли найти каких-либо аналогий с современными или древними языками. Произносимые вслух они звучали как тарабарщина.

Эти странные слова тщательно изучались доктором Коулингтоном, самим Мередитом, и, по меньшей мере, тремя профессорами археологии и сравнительной филологии. Один из археологов был другом Коулингтона, он же пригласил и двух своих знакомых. Все эти эксперты по древним и устаревшим языкам вежливо внимали попыткам Мередита объяснить очевидный смысл слов, большинство из которых были звуками битвы — криками и тем, что пациент определил как фрагменты молитвы. Некоторые фразы дошли до него как грубый хриплый вой. Профессора с интересом слушали, как пациент пытался воспроизвести это необычное завывание. Они педантично изучали его заметки. Вердикт был вынесен единодушно, даже со стороны догматичного молодого языковеда. Звуки были неким искаженным подобием санскрита, индо-иранского, аккадского и шумерского разговорных языков. Но слова не соответствовали ни одному известному языку, древнему или современному. Эксперты настаивали, что это и не японский.

Три профессора ушли, а Мередит и доктор Коулингтон продолжили корпеть над заметками. Мередит написал: «Ай, Ай, Ай, Ай; — Р'лайх! — Иех нья; — зох, зох-ан-нух!» Была еще одна группа слов, которая звучала как цельное предложение, и дошла до Мередита более или менее без помех. Он записал ее как «Айот, Айот, — наткаль-о, до йан кхо тхуттхут». Было еще много других возгласов, как полагал Мередит, произносимых разными людьми, и он тщательно их записывал.

У Мередита под влиянием психиатра и трех профессоров улучшилось запоминание незнакомых слов. Его личная заинтересованность, влияние Коулингтона и экспертов привели к тому, что сны его внезапно стали очень отчетливыми. Сновидения были продолжительными и подобными киносериалу, идущему несколько ночей подряд. Однажды, уснув после особенно упорного размышления над словами неизвестного языка, Мередит оказался вовлечен в жизнь странного города, объятого пламенем, битвой и звуками ревущего океана. Его впечатления от сна той ночью были такими живыми, что Мередиту казалось, что он не спит. Он не мог провести границу между сном и бодрствованием! Все, что он видел в том сне, четко запечатлелось в его памяти. Мередиту казалось, что он вовсе и не спал, а просто оказался после ночного отдыха в привычной для себя обстановке, пробудившись ранним утром. Это было скорее так, будто он резко перешел из одной жизни в другую; впоследствии ему пришло в голову, что он как будто вышел из театра в чужую для него жизнь на Таймс-сквер.

Новой фазой лечения был не только успех в экспериментах с продолжительными сновидениями, с дополнительными периодами бодрствования в тихой клинике Коулингтона, но и необычное понимание, открывшееся Мередиту. Почти последовательный сон был описанием событий нескольких дней из тридцатидвухлетней жизни, проведенных в цивилизации, которая находилась в катастрофических условиях, предвещавших зловещий исход. В своих сновидениях Мередит видел себя Ботоном, военачальником вооруженных сил великой области Лудекта, в юго-западной части континента Атлантида. Каждому атлантскому школьнику было известно, что этот район был колонизирован восемнадцать столетий назад серией миграций с главного материка. Язык Наакаль с незначительными вариациями, но не такими как различие американского английского и британского — был общим языком обоих континентов.

Из его родной Лудекты военачальник Ботон совершил несколько путешествий на материк. В первый раз он посетил Гуа, центральную восточную провинцию. Это была поездка в возрасте 22 лет, когда он окончил профессиональный курс обучения в военном колледже Лудекты. Ботон по опыту знал, что многие ученики-атланты из старших классов в целях культурного развития посещают главный материк. Во время своего второго путешествия он также приобрел полезные знакомства, и незадолго до того, как Мередит в своих снах осознал себя Ботоном, тот уже в 31 год получил звание военачальника, и был направлен послом в Аглад-Дхо, — объединенную столицу юго-восточных провинций Йиш, Кнан и Буатон. Это был один из самых серьезных дипломатических постов во второй по важности провинциальной конфедерации главного материка.

Он отслужил в посольстве всего четыре месяца, как вдруг его внезапно и без объяснений отозвали. Но как только он прибыл домой, то узнал, что это было личное требование самого Императора. Его посольские руководители ни в чем не упрекали Ботона. Подобные просьбы Императора не были чем-то необычным. Однако этим господам была совершенно неизвестна причина запроса относительно военачальника. Им не дали объяснений, но не было и никаких обвинений. Ботон догадывался о причине своего увольнения, но держал свои подозрения при себе. Такой причиной могло быть только одно…

По делам своего управления Ботон часто посещал Алу, столицу материка и цивилизованного мира. Сюда, в великий город Алу съезжались из разных уголков земного шара дипломаты, художники, философы, торговцы и капитаны кораблей. В больших складах из твердых пород камня, вдоль бесчисленных пристаней были нагромождены различные товары со всего света — ткани и благовония, странные животные, услаждающие взор любопытных домоседов. В бесконечных лавках и на рынках торговали цветными тканями и шелками, трубами и цимбалами, трещотками и лирами; деревом и туалетными принадлежностями; причудливо вырезанными фигурками из мыльного камня, разными мазями для бритья и натирания тела. Здесь были туники и сандалии, пояса и шлепанцы из разных сортов кожи. Тут же продавались резная мебель для дома, зеркала из полированной меди, железа и олова, кровати разных форм, подушки из лебединого пуха, столы, кружевное белье, сундуки, стулья, комоды и подножки. Здесь были занавески, разнообразные полотна, рулоны пергамента, щипцы, абажуры для ламп, изготовленные из кожи; металлические светильники и масло для них; гончарные изделия, горшки разных размеров и форм. Были тут разные вина и яства, сушеные фрукты и мясо, мёд, хлеб из ячменя и белой муки разных сортов. На улице оружейных мастеров торговали разнообразными булавами, топорами, мечами и кинжалами, броней из пластин и кольчуги, ножнами, щитами и шлемами, которые носил и сам Ботон со своей армией. Здесь можно было увидеть дорогие балдахины и замысловатые носилки для богатых людей, которых переносили рабы по узким улицам и широким аллеям Алу. Там было изобилие ковров: из отдаленной Лемурии и самой Атлантиды, из тропической Антиллеи, из внутренних горных регионов главного материка, где тысячи ткачей работали на своих станках. Обычные коврики из войлока, и роскошные ковры из шелка с южных земель, где росли тутовые деревья; мягкие драпировки со сложными узорами из шерсти горных овец. В Алу, центре мировой культуры, жили философы со своими учениками, проповедующие свои идеи на улицах и площадях, непрерывно споря о конце человечества, о великом добре и происхождении материальных вещей. Здесь в огромных библиотеках содержались все научные и религиозные знания, творения искусства и мастеров цивилизации Атлантиды, накопленные за сорок тысяч лет. В храмах иерархи проповедовали о принципах жизни. Коллегии священников непрерывно изучали тайны четырех принципов; обучая население непрерывному применению эзотерических правил в повседневной жизни.

В этом очаровательном сосредоточии великой цивилизации посол Ботон старался бывать как можно чаще. Благородное происхождение, характер, личные качества и собственное мнение по всем вопросам — способствовали тому, что Ботон был желанным гостем при дворе Императора и в высшем обществе Алу. Впечатлительный молодой человек, большая часть жизни которого до назначения послом проходила в изнурительных военных походах армии Лудекты, наслаждался теперь новыми знакомствами и связями. Очень быстро Ботон почувствовал, что такой городской образ жизни ему нравится больше чем военная служба, и что все его предыдущие достижения ничего не значат без богатства. Но его родственники непрерывно настаивали, что бы он продолжал свою военную карьеру. Вскоре посол из Лудекты решил, что ему нужно жениться, на какой-нибудь женщине из своей касты, желательно из метрополии Алу. Чтобы жена была умна и образована, присутствовала вместе с ним в посольстве, а позже уехала бы вместе с ним в родную Лудекту, где они бы построили роскошную резиденцию. А позже Ботон мог бы уйти с военной службы и стать сенатором. Таким представлял он себе свое будущее.

По части любви ему одновременно сопутствовали удача и неудача. Женщину, с которой Ботон завёл роман, звали Нетвисса Ледда. Она была дочерью Нетвиса Толдона — брата Императора. И казалось, что всё общество Алу говорило о том, что Ботон и Нетвисса просто созданы друг для друга. Их первая встреча затянулась до ночи. Через несколько дней они уже были сильно влюблены друг в друга. С точки зрения современного человека дело было ясное. Все обстоятельства говорили о том, что союз Ботона и Нетвиссы был бы идеальным. Но было одно непреодолимое препятствие. Нетвисса Ледда, племянница императора, принадлежала к высшей касте Атлантиды. Её отец, Нетвис Толдон, принимал непосредственное участие в управлении страной по праву происхождения. Такова была традиция в империи. И не смотря на то, что Ботон был человеком больших достижений и великого мужества, и его предки были одними из первых колонистов новой земли тысячелетия назад, по сравнению с Нетвиссой он был всё равно, что простолюдином. Для императорского двора родовые устои были важнее достоинств какого-то провинциального военачальника. О женитьбе не могло быть и речи. Император, рассмотрев вопрос о деле Ботона, разрушил все его надежды, показав себя человеком, лишенным милосердия. У него был только один вариант решения — традиция. И Ботон, лишенный всякого выбора и надежды, повинуясь законам, сел на корабль до Лудекты, оставив за спиной и город Алу, и все надежды на счастливую жизнь.

Последующему поведению военачальника Ботона, еще недавно бывшего послом Лудекты в Аглад-Дхо, способствовали три причины. Первой из них была глубокая и отчаянная любовь к Нетвиссе Ледде. Больше всего на свете он хотел её. Но из-за принудительного разрыва их отношений по приказу Императора душа Ботона не знала покоя. Путешествие из Аглад-Дхо в Лудекту через два океана, судоходные каналы и озера, которые разрезали пополам южный континент западного полушария, заняло семь недель. В течение этого периода вынужденного бездействия и отчаяния в уме Ботона зародился смутный план, неизбежный при данных обстоятельствах. Военачальник прибыл в Лудекту в таком настроении, что был готов заняться чем угодно, лишь бы не бездействовать. Этот его настрой был второй причиной будущих событий. Третьей причиной было его желание новых подвигов.

Пока Ботон ехал домой, в провинции произошел мятеж фабричных рабов — омерзительных полуобезьян Гья-Хау. Волнения рабов распространились по всей Лудекте. Государству срочно требовалась помощь Ботона, самого юного и талантливого из военачальников. И когда его корабль причалил, Ботона встречали как спасителя страны, а не как опозорившегося дипломата. В этой кампании по подавлению восстания рабов Ботон проявил все свои лучшие качества и способности к ведению войны. Такой энергичности от него даже не ожидали в Лудекте. Менее чем за три недели опасное восстание рабов было полностью прекращено. А самые главные зачинщики бунта полуобезьян висели на крючьях вдоль городских стен столицы Лудекты. Военачальник Ботон стал героем страны и предметом обожания для всех солдат. Как жесткого сторонника дисциплины Ботона до сих пор уважали за его способности на поле боя. Ныне он стал чуть ли не божеством для своих людей. И всё благодаря своему таланту. Хотя Ботона могли наградить и повысить в звании за любое сражение, этот случай с восстанием рабов был особенным. И стареющий генералиссимус Тарба попросил у Сената особой награды для военачальника. Старый Тарба закончил свою хвалебную речь в честь Ботона тем, что в драматическом жесте положил перед Председателем Сената свой жезл — символ верховного главнокомандующего.

Ботон обнаружил, что он стал теперь таким великим героем, что государство готово сделать для него всё, что угодно. В то же самое время он стал главнокомандующим отделением армии целого континента Атлантиды. Отделением, которое благодаря постоянным тренировкам в боевых условиях, было самым эффективным. Все обстоятельства теперь складывались так, что военачальник Ботон принял решение действовать. На одиннадцатый день после его триумфального возвращения в столицу Лудекты было снаряжено сорок семь военных кораблей. Команды гребцов на вёслах пополнились рабами Гья-Хау, выбранными за свою силу и выносливость их гориллоподобных тел. С новыми парусами флот Лудекты под командованием Ботона взял курс на запад — в Алу.

Прибытие лудектского флота в столицу Атлантиды совпало по времени с началом небывалых землетрясений на всем главном материке. Мощь этих землетрясений была несопоставима ни с чем, что описывалось в исторических хрониках за последнюю тысячу лет. Первым признаком предстоящей катастрофы был медный оттенок неба, заменивший обычный голубой цвет. Спокойные волны Западного Океана резко превратились в булькающую зыбь, а цвет воды стал кирпично-серым. Волны ударили по лудектским галерам с такой силой, что поломали много вёсел. К ужасу капитанов кораблей ветер стал дуть одновременно со всех направлений. Ветер оторвал кожаные паруса лудектских галер от медных такелажных колец, в некоторых случаях вместе с другим крепежом. На некоторых галерах паруса словно раскромсало ножами.

Ботон не был напуган всеми этими дурными предзнаменованиями и приказал причаливать к берегу. Он тотчас послал своего глашатая в сопровождении внушительной охраны лично к Императору. На грифельной дощечке Ботон написал свои требования. Императору предлагалось на выбор два варианта. Либо он принимает Ботона как генералиссимуса Лудекты и дает согласие на брак с Нетвиссой Леддой, либо Ботон со своей армией начинает осаду Алу и заберет женщину силой. Сообщение умоляло Императора выбрать первый вариант. Ботон также кратко описал свое фамильное древо. Император, получив послание, был сильно разгневан. Ему казалось, что его семья и достоинство подверглись оскорблению. И потому он приказал предать распятию всю делегацию Ботона.

Осада Алу началась под угрожающими небесами медного цвета и аккомпанемент серии небольших землетрясений. Не только на памяти живущих, но и в исторических хрониках за тысячи лет существования столицы цивилизованного мира не было еще ни одного враждебного нападения на Алу. И никому бы не пришло в голову, что прославленный военачальник Ботон может решиться на такой поступок. Атака Ботона была столь молниеносной, что его посланцы, распятые Императором на крестах, еще не закончили извиваться, как Ботон во главе своих легионеров уже оказался в двух кварталах от императорского дворца, расположенного в центре города. Сопротивления практически не было. Военная операция завершилась за двадцать минут. Император вместе со своей семьёй и охраной были взяты в плен. Госпожа Ледда оказалась в горячих объятиях любовника. Экспедиция закончилась, говоря современным языком, по воле божьей.

Небольшие землетрясения сопровождали вторжение легионов Ботона, и, когда он достиг дворца Императора, землю затрясло со страшной силой. Каменные мостовые покрылись глубокими трещинами. Массивные здания стали с грохотом разрушаться, как бы аплодируя лудектским солдатам. Ботон находился во главе войска, когда его оглушило и бросило на мостовую. Теряя сознание, он успел лишь заметить, как три четверти его армии превратились в кровавое месиво из костей и разорванной плоти; но эту картину милосердно закрыли от его глаз тысячи тонн каменной пыли. Очнулся Ботон уже в тайной тюрьме цитадели Алу…

Около десяти часов утра Коулингтон тихо вошёл в комнату Мередита. Всю ночь доктор размышлял о первой беседе с пациентом и вчерашнем совещании с лингвистами, посвященном записям на неизвестном языке. Психиатр решил поделиться своими мыслями с Мередитом:

— Мне тут вспомнился один необычный случай, который произошел лет семь-восемь назад. Я работал тогда стажером в Государственной больнице Коннектикута для душевнобольных. В течение двух лет я был помощником доктора Флойда Хэвиленда. У нас было несколько частных пациентов, и был среди них один джентльмен средних лет. Он пришел к Хэвиленду, услышав о его успехах в лечении психических заболеваний. Этот джентльмен, которого я назову «Смитом» никоим образом не был сумасшедшим. Он жаловался, что ему мешают жить галлюцинации. Мы пытались лечить его два месяца. Он пришел добровольно и обладал достаточными средствами, поэтому мы предоставили ему отдельную комнату. Смит по всем признакам был нормальным за исключением тех моментов, когда его внимание было поглощено какими-то галлюцинациями. Пока он пребывал у нас, я часто убеждал мистера Смита, что у него нет никаких заболеваний мозга. Мой диагноз был такой — мистер Смит страдает от наследственной памяти. И доктор Хэвиленд был согласен со мной. Такой диагноз был настолько редким, что являлся в своем роде уникальным.

Среднестатистический психиатр за всю свою карьеру мог бы никогда не столкнуться с таким больным. Есть, однако, зарегистрированные случаи. Мы смогли отправить пациента домой почти выздоровевшим. Мы посоветовали Смиту заниматься самовнушением. Напоминать себе, что с ним все в порядке, и его галлюцинации являются лишь временной иллюзией, а не болезнью.

— Занятный случай, — прокомментировал Мередит рассказ психиатра. Его слова были всего лишь попыткой показаться вежливым. На самом деле его ум был занят воспоминаниями о сновидении: военачальник Ботон буйствует в тюремной камере, его тревожит судьба своих солдат. Сквозь маленькое окошко он видит мертвенно-бледное небо и какие-то вспышки огня, слышит далекий и пугающий рёв моря. Сейчас Мередит был просто не способен слушать Коулингтона. Но чутьё подсказывало ему, что о своем сне лучше не рассказывать, так как никто ему всё равно не поверит.

Доктор Коулингтон заметил, что пациент выглядит бледным и напряженным. И это ему не нравилось. Доктор задумался на мгновение, выпрямился в кресле, положил ногу на ногу и соединил пальцы в некоем судейском жесте.

— Честно говоря, Мередит, я решил вам рассказать про Смита не только потому, что он был необычным пациентом, но и из-за того, что его галлюцинации имели поразительное сходство с вашими. Я не хотел вас тревожить, пока ваше душевное состояние не улучшится. В общем, мистер Смит мог вспомнить и даже произнести некоторые фразы на неизвестном доисторическом языке, которые он выуживал из своей исторической памяти в моменты галлюцинаций.

— Мередит, — доктор повернулся к пациенту и внимательно посмотрел в его глаза, — у Смита было три-четыре фразы, идентичных вашим!

— Боже мой! — воскликнул Мередит. — Что это за слова были, доктор? Вы записали их?

— Да, я принес эти записи, — ответил психиатр.

Мередит вскочил со своего кресла и склонился над плечом Коулингтона, пока тот перебирал бумаги. Он не отрывал глаз от листков с аккуратно напечатанными словами, слушая внимательно и содрогаясь, пока доктор Коулингтон читал вслух. Затем он взял листки в свои руки, сел в кресло и перечитал всё сам, шепотом проговаривая каждое слово. Мередит был бледен, его трясло с ног до головы, когда он по одному листочку возвращал записи психиатру. Доктор Коулингтон с тревогой смотрел на него. Его профессиональный ум был настороже. Этот необычный эксперимент с записями Смита чем-то привлек внимание пациента. Доктор Коулингтон чувствовал что-то смутное, что не мог выразить словами. Несмотря на его многолетний опыт в лечении психических, нервных и «пограничных» заболеваний, он не мог определить, что происходит в уме Мередита. Так что этот пациент был ему особенно интересен. Но психиатр был бы еще более озадачен, если бы узнал истину.

Мередит, перечитывая записи Смита, опознал все слова и термины, но особенно его поразила фраза «Наш любимый Ботон пропал без вести». Доктор решил, что сейчас лучше не беспокоить больного. Пусть Мередит отдохнёт, восстановит силы и справится с душевным волнением, от чего бы оно ни возникло. И поэтому потихоньку направился к двери. Выходя, он на мгновение задержался и еще раз глянул на пациента. Мередит, похоже, не обратил внимания, что доктор уходит. Он погрузился в какие-то размышления и не замечал ничего вокруг. И доктор Коулингтон, научившийся за долгие годы работы с психически больными людьми добиваться их расположения, увидел в глазах Мередита слёзы.

Через час одна медсестра передала психиатру просьбу Мередита навестить его. Пациент выглядел спокойным и нормальным.

— Я попросил вас зайти на минутку, доктор, — начал Мередит, — хотел спросить, есть ли у вас какое-нибудь снотворное?

Затем он горько усмехнулся: — Знаю только, что такой сон могут вызвать морфий и опий. Я не особо разбираюсь в медицине, и естественно вы можете не давать мне лекарств больше чем необходимо.

Доктор Коулингтон подобно судье задумался. Это была неожиданная просьба. Он принял во внимание, что история его пациента Смита сильно огорчила Мередита. Доктор воздержался от расспросов, зачем Мередиту понадобилось снотворное. Он кивнул головой.

— Я приготовлю вам самую простую настойку, — сказал психиатр. — Она не вызывает привыкания, основана на опасном наркотике хлорале, но для своих больных я смешиваю его с сиропом и развожу в половине стакана воды. Очень хорошо усыпляет. Я пришлю его вам, но пожалуйста, помните: четыре чайные ложки настойки — максимальная доза. Даже двух, пожалуй, будет достаточно. Никогда не больше четырех ложек, и не большего одного приема в двадцать четыре часа.

Доктор Коулингтон подошёл к Мередиту и осмотрел его голову в том месте, где тот ударился об умывальник. Синяк был все еще там. Доктор легонько прощупал синяк пальцами.

— Он уменьшается, — заметил Коулингтон. Затем он улыбнулся и собрался уходить. Мередит остановил его.

— Я хотел попросить у вас… — начал Мередит, — хотел спросить, нельзя ли мне как-то встретиться с тем вашим пациентом по имени Смит?

Доктор покачал головой:

— Сожалею, но мистер Смит умер два года назад.

Через десять минут медсестра принесла маленький поднос, на нем находились стакан, ложка, и бутылка с красноватым приятным на вкус сиропом. Через двадцать минут Мередит, решивший принять компромиссную дозу снотворного в три ложечки, уже пребывал в глубоком сне. А военачальник Ботон стоял посреди темницы в цитадели Алу, стараясь удерживать равновесие и прыгнуть в любую сторону, пока вокруг него крошились тысячи тонн каменной кладки. Грохот заглушал все прочие звуки, кроме яростного шума обезумевшего океана. Мертвенно-бледные вспышки снаружи цитадели заметно участились. До ушей Ботона доносились какие-то взрывы. Алуанцы подрывали дома в центральной части города, чтобы не дать распространиться пожару, который буйствовал дни и ночи, и был неостановим. Эти звуки взрывов казались Ботону слабыми по сравнению с разрушением цитадели, внутри которой он был заперт. Внезапно наступил критический момент, которого военачальник с опасением ждал. Каменный пол под его ногами начал прогибаться. Ботон прыгал туда-сюда, вытягивал руки вверх, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Его сердце судорожно билось. Душный пыльный воздух сдавливал его дыхание. Затем прочная стена его темницы раскололось сверху донизу, и облако пыли вырвалось в соседнее помещение. Задыхаясь и кашляя, борясь за жизнь, Ботон обошел трещины в полу и пролез через открывшуюся щель в стене. Он с трудом взобрался на кучу мусора, бывшего несколько секунд назад целым этажом цитадели.

Ботон пробирался через облака пыли, завалы камней, обходил ямы, полз вперед к неопределенному месту, где он будет свободен. Наконец, когда силы Ботона почти иссякли, с покрасневшими глазами и обжигающей болью в горле, он вылез на последний холм мусора, оставшийся от цитадели, и оказался на углу самой большой площади города. Впервые за все время его спасения из смертельной ловушки Ботон неожиданно почувствовал под ногами что-то мягкое и остановился. Он едва мог видеть, поэтому пригнулся к земле и пошарил руками в толстом слое пыли. Это было тело мужчины в кольчуге. Ботон вздохнул с облегчением. Он перевернул тело, стряхнув с него мусор, и нащупал на поясе покойника короткий боевой топор. Ботон взял его себе. Затем от шелковой туники мужчины он оторвал большой кусок ткани и вытер им свое лицо от грязи. Наконец он взял у покойника тяжелый кожаный кошелек, после чего прилег отдохнуть прямо возле мертвого солдата.

Через десять минут Ботон встал на ноги, потянулся всем телом, проверил топор, взмахнув им три-четыре раза, поправил одежду и подтянул ремни на сандалиях. Он стоял сейчас свободным в центре Алу. Он был неплохо вооружен. Новый прилив энергии охватил его. Ботон посмотрел по сторонам, и с инстинктом подобным домашней пчеле двинулся уверенным шагом лудектского легионера к императорскому дворцу. Больше всего Ботона беспокоил вопрос: что же произошло за то время, пока он был в плену? Почему он был оставлен один в заточении, никто его не беспокоил, и кто-то регулярно приносил ему еду и воду? Почему, интересно, он был схвачен в двух кварталах от императорского дворца, пока лежал без сознания, и до сих пор не был казнен? Его острый ум подсказывал, что дело тут в жуткой ярости моря и пугающих звуках исчезающего города. Император был слишком занят природным бедствием, чтобы тратить время даже на главаря такой кощунственной армии, дерзнувшего впервые в истории материка напасть на столицу мира.

Обходя величественные внешние стены императорского дворца Ботон, наконец, добрался до главного входа. Эта огромная и массивная постройка со стенами толщиной в восемь футов стояла неповрежденной. Не колеблясь, Ботон начал восхождение по прямой лестнице к великолепным воротам из меди, золота и порфира. Перед воротами неподвижно стояли двенадцать вооруженных стражников и офицер, чье бледное лицо резко контрастировало с его голубой туникой. Один из стражников по команде офицера стал спускаться навстречу непрошеному гостю. Ботон убил его одним ударом топора и продолжил подъем по лестнице. Офицер закричал, и все остальные стражники побежали к Ботону. Ботон остановился, и когда первая часть отряда была уже в шаге от него, легко прыгнул вправо. Четыре стражника оказались позади, и Ботон быстрыми смертельными ударами покончил с теми, кто шёл в середине. До того как стражники смогли собраться, Ботон убил офицера и еще пятерых. После чего, оставив живых стражников позади, он быстро достиг ворот и разделался с двумя охранниками, стоявшими возле них.

Теперь на его пути не было никаких препятствий. Ботон мчался сквозь хорошо-знакомые комнаты и широкие коридоры к центру императорского дворца Алу. Через тридцать секунд он оказался у входа в комнаты брата Императора — Нетвиса Толдона, и вошел внутрь. Он обнаружил все семейство, сидящим в столовой возле стола подковообразной формы, так как было время ужина. Ботон был встречен удивленными взглядами и остановился в дверном проеме. Затем поклонился Нетвису Толдону:

— Прошу вас извинить меня за вторжение, господин Нетвис.

Это было бы непростительно при других обстоятельствах, в более благоприятное время.

Толдон ничего не ответил, лишь глядел на Ботона изумленно. Тогда дама его сердца, Нетвисса Ледда, с широко раскрытыми глазами поднялась со своего места за отцовским столом. Понимание того, что значит это неожиданное вторжение, придало ее лицу оттенок алуанской розы. Она с любовью смотрела на своего героя.

— Пойдемте со мной, моя госпожа, — быстро проговорил Ботон, и как олень Нетвисса Ледда подбежала к нему. Он спокойно взял ее за руку, и не успели члены семьи опомниться, как двое беглецов уже спешили через коридоры к выходу из дворца. За первым же углом были слышны крики солдат. Ботон и Ледда остановились, прислушиваясь. Ботон взял топор в правую руку и заслонил собой женщину, но она твердо встала слева от него.

— Сюда, быстро! — шепнула она и повела Ботона к узкому проходу в дальнем конце коридора. Быстро и без слов они скрылись из виду, когда через ворота вбежали солдаты и чей-то голос скомандовал: — К покоям господина Нетвиса Толдона!

Узкий проход вывел беглецов через кухню и кладовые к маленькой дверце. За ней открывался небольшой двор. Ботон с Нетвиссой быстро пересекли его и оказались на площади с западной стороны дворца. И еще до того, как солдаты могли выйти на их след, беглецы растворились среди людей, что толпились на широких улицах Алу. Ботон продолжал искать путь к свободе. Пройдя через большую площадь, он достиг закутка, заросшего кустами, где он хранил свое оружие. Еще не наступил летний вечер, и сейчас ничто не мешало его острому зрению. Когда Ботон вытирал лицо обрывком туники от умершего солдата, ему пришла в голову идея. Покойник был офицером имперского легиона.

Усадив Леди Ледду на гранитный камень, он попросил ее смотреть по сторонам, а сам занялся трупом. Через две мучительные минуты Нетвисса Ледда обернулась посмотреть на своего возлюбленного и увидела, что тот с головы до ног переоделся в военное обмундирование Элтона из Имперского Легиона Ястреба.

Затем они поспешили в южную сторону, через заброшенные кварталы с разрушенными зданиями к тем немногим домам богатых жильцов, что еще пользовались личными повозками с чернокожими рабами. Ботон увидел роскошную повозку, из которой вылазил толстый горожанин, удивленно глядевший на военачальника. Страх богача исчез, когда он узнал племянницу Императора и униформу Имперского легиона.

— Мы хотели бы одолжить вашу повозку, — сказал Ботон.

— Охотно помогу вам, — ответил богач, поклонившись.

Ботон поблагодарил его, усадил свою спутницу в повозку из серебра, которую несли четыре раба, и указал им направление. Затем сел сам и закрыл шелковый занавес. Шесты повозки заскрипели на плечах мускулистых рабов. Они поехали в сторону военного оцепления и кораблей Алуанской регулярной армии. А владелец повозки смотрел им вслед, кланяясь и ухмыляясь.

— Ты, наверное, заметил, что тебе доверилась императорская персона, — сообщила, улыбаясь Нетвисса Ледда. Ей были хорошо известны причины, по которым Император выслал Ботона обратно в Лудекту, и почему произошло первое в истории нападение армии на метрополию Алу.

— Я даже не спрашиваю, куда мы направляемся! — добавила Ледда.

— Я намереваюсь найти безопасное место на севере, — ответил Ботон серьезным тоном. — Я убежден в предсказании Бала, Владыки Полей, что материнский континент будет однажды разрушен. Это мы изучали еще в школе, и вот на наших глазах сбывается пророчество. Более того, мои авгуры предупреждали меня об опасности еще до того как мои галеры достигли берегов Алу. Четыре великие силы, говорили они, столкнутся в конце мира. Разве мы не видели их за работой? Огонь, вышедший из-под контроля по земле, мощное землетрясение, ветра, которых никогда не было, если старые хроники не лгут! Изменение вида воды, превосходящее всякий опыт. Разве не так, любовь моя? Я говорю это не из-за смятения чувств.

Лицо Леди Ледды приняло серьезное выражение.

— Мы слышали все это даже во дворце, — сообщила она. — Где мы найдем прибежище?

— Мы этой же ночью уедем в великие горы А-Уах-Йи — ответил Ботон. — Если четыре великие силы позволят нам овладеть колесницей. А пока одолжи мне свое кольцо, любимая.

Леди Ледда понимающе кивнула и сняла со своего правого среднего пальца кольцо с изображением двух солнц и восьмиконечной звезды — знака королевской семьи, который она была обязана носить. Ботон принял кольцо и надел его на мизинец своей правой руки.

Охрана, стоящая возле офицерского корпуса Алуанской военной базы снабжения, приветствовала выходящего из повозки человека, который был одет как Элтон из Легиона Ястребов. Элтон ответствовал им официальным военным языком:

— Доложите сейчас же Ка-Калбо Нетро о прибытии Элтона Барко из Легиона Ястреба, сопровождающего члена Императорской семьи в его поездке. У меня есть заявка на военную колесницу на две персоны, офицерский паек на две недели, и запас лекарств. Подтверждение моих полномочий — императорская печать. Вот смотри!

Стражник приветствовал кольцо Императора с изображением солнца и звезды, повторил для себя указание, кивнул Элтону и отправился к коменданту Ка-Калбо Нетро. Ка-Калбо явился в спешке. Он салютовал Имперской Печати, и так как Элтон был на один ранг выше его по званию, то Ка-Калбо отдал ему честь подобающим воинским обрядом. Элтона Барко из Легиона Ястреба до этого он никогда не видел.

Через десять минут Нетвисса Ледда со всеми почестями была усажена в колесницу, а Элтон Барко сел рядом с ней. Двенадцать лошадей, принадлежавших до этого коменданту, галопом двинулись в путь. Они управлялись с помощью длинного хлыста. А позади колесницы скакали четыре запасных коня. Высоты А-Уах-Йи на севере давали Ботону некоторую надежду на спасение от предсказанного потопа и погружения материка под воду. Эти горы, по мнению ученых, возникли во время сотворения главного материка. Вскоре после рассвета, сверяясь по карте и следуя подробным указаниям Ка-Калбо Нетро, колесница достигла центра плоскогорья, пройдя четверть пути до цели.

Эта земля была совсем необитаемой. Здесь путники могли быть в безопасности. Сюда не доходили землетрясения и пожары. Шум северного ветра серьезно встревожил Нетвиссу Ледду. Ботон вряд ли заметил это. Сейчас он был убежден, что теряет слух. Они поели и вздремнули, а в полдень возобновили свой путь, заменив лошадей. Четыре дня они двигались без происшествий. Ботон уверенно направлял колесницу вперёд. На четвертый день, медный шар дымящегося солнца достиг плоского горизонта, и они увидели верхушки района А-Уах-Йи — цели их возможного спасения.

Доктор Коулингтон встревоженно смотрел на лицо Мередита, когда тот проснулся поздним утром. Он спал двадцать часов. Убедившись, однако, что состояние пациента совершенно нормально и жизнерадостно после такого долгого сна, доктор успокоился и передумал отнимать у пациента снотворное. Лекарство явно имело положительный эффект.

Читая на кушетке перед обедом, Мередит внезапно прервался и отложил журнал. Он осознал, что с момента пробуждения не слышал никаких шумов из города Алу. Мередит привстал с кушетки. Как он мог вспомнить, Ботон слышал звуки вокруг себя очень смутно, но то были странные, полные значения сигналы. Мередит нащупал место ушиба за правым ухом. Больше оно не болело при касании. Мередит нажал посильнее на синяк. Травма теперь почти не ощущалась. Он доложил после обеда доктору Коулингтону, что его способность «яснослышания», как это называл специалист по слуху Гейтфилд, исчезла.

— Ваш синяк прошел, — сказал доктор многозначительно и ощупал заднюю часть правого виска Мередита.

— Я вот что думаю, — заметил доктор, — ваше второе «слышание» началось после травмы головы. По мере ее излечения ваш слуховой аппарат утрачивает способность слышать те чуждые звуки. И скоро совсем перестанет. Вы будете слышать только то, что действительно важно. Полагаю, через день вы совсем перестанете слышать галлюцинации и сможете отправиться домой.

А через час Мередит вдруг услышал «то, что действительно важно». Он как раз читал, и вдруг как будто открылась звуконепроницаемая дверь. Странное видение появилось перед его глазами. Это было так, как будто личность Мередита странным образом соединилась с военачальником Ботоном, стоявшим на вершине Тхаран-Йюд, глядя на разрушенный город Алу.

Волны с небывалой яростью и титаническим грохотом обрушивались на каменные здания Алу, и весь город раскрошило перед его испуганным взором. Вместе с этим адским ужасом пришло опустошающее пламя пожара и истеричные крики обреченных жителей. Наконец до него донесся звук гигантского водоворота, и высокая стена зеленой воды закрыла от него солнце. Море поднялось над проклятым Алу, утопив навсегда и визжащих в отчаянии обезьяноподобных рабов Гья-Хуа, которые растаскивали богатства из брошенных хозяевами домов. Рев воды и голоса людей смешались в ужасную какофонию криков, воя и плача — такую, что ее не могли выдержать ничьи уши, и ни один взгляд. Мередит стоял в оцепенении, глядя как воды Му-Йадона смыкаются над материнским континентом, и, наконец, потеряв сознание, упал на кушетку в своей комнате, спасаясь от лицезрения мировой катастрофы. А Ботон вместе с Леди Леддой спокойно шли в ущелье А-Уах-Йи, находясь в безопасности среди фруктовых деревьев. Но теперь эти горы стали островом, к берегам которого подкатывались волны густого океана и пыли.

— Мы здесь в безопасности, мой Ботон, — сказала Нетвисса Ледда. — Давай приляжем и поспим, я очень устала.

Она прислонилась к Ботону и уснула. Он тоже чувствовал себя изможденным, прилег и провалился в глубокий сон без сновидений.

Мередит проснулся на своей кушетке. В комнате было темно. Он поднялся, включил свет и посмотрел на часы. Было четыре часа утра. Он разделся и проспал еще три часа, но уже без сновидений. Мир и целая эпоха пришли к катастрофическому концу, и Мередит был свидетелем этого.

Синяк на его голове полностью исчез. Доктор Коулингтон осмотрел его утром.

— Думаю, теперь вы можете ехать домой. Вы больше не будете ничего слышать, — сказал доктор. — Но кстати, Мередит, вы помните, как назывался тот ваш материнский континент?

— Мы называли его Му, — ответил Мередит.

Доктор немного помолчал, а затем, покачал головой, решившись высказать свою мысль: — Я так и думал.

— Почему? — спросил Мередит.

— Потому что Смит называл его также, — ответил Коулингтон.

(1932)

Вольный перевод: Алексей Черепанов

(2014)

Content

Уайтхед Генри и др Ботон

Ботон Генри С. Уайтхед и Говард Ф. Лавкрафт