Подольский Наль Лазаревич

Повелитель теней: Повести, рассказы

КОШАЧЬЯ ИСТОРИЯ

повесть

А можно ли верить в беса, не веруя совсем в Бога? — засмеялся Ставрогин.

— О, очень можно, сплошь и рядом, — поднял глаза Тихон и тоже улыбнулся.

Ф. Достоевский

Часть первая

1

Много раз я пытался найти начало этой истории, и всегда выходило, что вначале была ночная дорога. И хотя то, что можно назвать собственно «историей», началось значительно позже, в ту летнюю крымскую ночь, когда незнакомые люди везли меня сквозь теплую тьму в незнакомый город, я переживал ясное ощущение начала. Оно пришло неожиданно посредине пути. Скорее всего, его принесли запахи — запах полыни, запах табачных полей, запах темной земли, отдающей ночи тепло, — они бились упруго в глаза и щеки, отнимая у памяти лица, слова, размышления, предлагая начать жить сначала.

Чернота по краям дороги казалась немой. На самом деле, наверное, степь была наполнена звуками, но их заглушало урчание перегревшегося мотора и тарахтенье щебенки, летящей из-под колес. Время тогда совсем пропало. Не то чтобы оно остановилось или мчалось со сверхъестественной скоростью — нет, его просто не было. Я взглянул на часы — оказалось, они стоят; они чем-то меня раздражали, я снял их с руки и сунул в карман.

Смутно белея тенями домов, проносились мимо деревни. Приближение их отмечалось сменою запахов: в аромат степи вторгались запахи сена и фруктовых садов, а затем начинался собачий лай, и он тоже казался почему-то немым.

Город возник вдали неожиданно, сразу весь, когда дорога вынесла нас на вершину холма. Он переливался огнями и был похож на лужицу света, выплеснутую на поверхность степи. Очертания лужицы напоминали перекошенную подкову — я припомнил, что город стоит у моря, протянувшись вдоль берега бухты.

Дорога пошла вниз, и город исчез. Через минуту он появился снова, но уже лишь светящейся черточкой на горизонте, над которой мерцало туманное зарево. Черточка эта ширилась, становилась ярче, а зарево — расплывчатее и выше; вскоре пятно света занимало уже полгоризонта.

Путь освещался теперь фонарями, поспешно и деловито бежали они навстречу. Под каждым из них покачивался конус света, желтый и грязноватый, за пределами конусов сгущался непроницаемый мрак, сменивший прозрачную безграничность ночи. Замелькали дома, окруженные палисадниками.

Я испытывал что-то вроде обиды — у меня отобрали ночную дорогу, близость к темному небу и беззаботность. И если бы в тот момент мне позволили пожелать чуда, я, наверное, попросил бы вернуть бездумность езды сквозь ночь, попросил бы, чтобы она никогда не кончалась. Ехать было прекрасно, и не хотелось никуда приезжать.

Мы углубились в лабиринт переулков. Водитель знал, видимо, город и, не сбавляя хода, преодолевал узкие кривые проезды между покосившимися заборами, пивными ларьками и чугунными водяными колонками.

Вокруг было странно тихо. В любом южном городе ритм ночи означается перекличками собачьего лая: по таинственным своим законам он прокатывается волнами по окраинам, кругами сходится к центру, глохнет и взрывается новой вспышкой неожиданно где-нибудь рядом. А здесь было тихо.

Мои спутники во время езды не пытались затевать разговоров, я им был благодарен за это. И сейчас они ни о чем не спрашивали, будто знали, куда мне нужно.

Автомобиль выбрался на асфальтовую, ярко освещенную улицу и круто свернул направо. Мотор в последний раз зарычал и заглох.

Тишина плотной средой наполнила пространство. Нужно было протянуть руку и открыть дверцу, но я поддался парализующему действию тишины. Не к месту думалось, что вот так цепенеть сразу — наверное, очень древний закон для всего живого… Если вдруг стало тихо — затаись и жди… иначе смерть.

Часы, что тихонько светились на щитке всю дорогу, теперь, словно прося меня поторопиться, громко и навязчиво тикали. Мое промедление становилось уже неприличным, но шофер и хозяин машины — два силуэта в фосфорическом свете циферблатов щитка — терпеливо ждали.

— Гостиница, — вяло сказал силуэт шофера.

Я наконец открыл дверцу.

— Счастливо, желаю успеха, — добавил второй силуэт.

— Спасибо, — ответил я машинально, — спасибо и до свидания, — но в мыслях вертелось назойливо: какого успеха?

Автомобиль отъехал, мигая задними фонарями, их красные огоньки, удаляясь, тоже как будто спрашивали: какого успеха?

Я стоял с чемоданом в руках посредине круглой, как арена, площадки. В кольце из кустов, подстриженных кубиками, было три прохода: в один мы въезжали, сквозь другой машина уехала, мне оставался третий — к ступенькам крыльца гостиницы.

Двухэтажный дом мягко белел в темноте, очертания его расплывались. Ветки склонялись к окнам, и на стекла ложились легкие тени; все окна были темны, лишь стеклянная дверь слабо светилась. Дом спал уютно и безмятежно, как спят в своем логове звери.

За дверью, в глубине холла, виднелась стойка с зеленой лампой и темно-красный диван. У стойки никого не было.

Я поставил чемодан у дверей и стал стучать, сначала тихо, потом громче, потом совсем громко — и совершенно напрасно. Гостиница спала не только уютно, но и беспробудно.

Ничего не оставалось другого, как сесть на ступеньку и достать сигареты. Тишина казалась внимательной, чуткой, с особым своим нервом, от которого становились значимы самые ничтожные звуки. Мое собственное дыхание… слабое шипение сигареты… шорох мелких зверушек в кустах… чуткая тишина, слушающая… в чем же ее нерв… в чем секрет… что-то, чего обычно не слышишь… да, в этом все дело — услышать то, чего обычно не слышишь.

Я напрягал внимание и наконец уловил — не то редкие вздохи, не то чуть слышные глухие удары. И они сразу же вытеснили все остальные звуки.

Тихий размеренный гул плыл над городом, гул морского прибоя; он притягивал, предлагая свой четкий ритм для движений и мыслей. Повинуясь этому ритму, я встал, пересек окаймленную кустами площадку и зашагал по улице. На меня накатило веселое любопытство и бодрость, словно на утренней прогулке.

Улица скоро привела к треугольной, неправильной формы, площади, на которую я попал с самого острого, вытянутого угла. Здесь сходились пять улиц, и по всем их углам возвышались столбы с фонарями, освещая площадь, будто сцену гигантского театра. Деревянные балконы нависали над площадью, нигде не было ни соринки, темный асфальт блестел, как покрытый стеклянной коркой, казалось, под ногами он должен звенеть. В самом центре пространства восседал большой черный кот.

Лишь только я вышел на площадь, у меня возникло несколько теней. Часть из них забегала вперед, другие, наоборот, отставали, они становились то короче и четче, то длинней и расплывчатей и, меняясь местами, выплясывали вокруг меня замысловатый танец.

Кот, не желая делить территорию с пришельцем, безразлично смерил меня круглыми желтыми глазами, поднялся и не спеша удалился. Его тени — фантастические, небывалых размеров коты, — изгибаясь и наползая одна на другую, исчезли с ним вместе в темноте подворотни.

Мои тени теперь успокоились и легли звездой на асфальт, легли симметрично и плотно, будто им полагалось оставаться здесь долгое время. Три из них направлялись в сторону, где был слышен шум моря, туда полого спускалась улица, освещенная ярко и призрачно люминесцентными лампами, и конца ее не было видно.

Правее нее на площадь выходил широкий бульвар, шел он, видимо, параллельно берегу. Над бульваром тоже горели люминесцентные лампы, зеленые, белые и оранжевые, — два ряда фонарей, два разноцветных пунктира, они сходились вдали, как рельсы на железной дороге. К той же далекой точке вели две белые линии крашенных эмалью скамеек, две темные шеренги акаций и две полосы глянцевитого асфальта. Где-то посредине этого бесконечного пути виднелся белый высокий памятник. Казалось, тут все приготовлено для какого-то странного карнавала, на который никто не пришел.

И еще две улицы выходили на площадь — узкие, без единого фонаря, они вели вверх по склону холма, прочь от моря. В их теплой темноте угадывались дома со ставнями, мальвы и подсолнухи за калитками, аккуратные грядки небольших огородов. Чей-то сонный покой, чья-то замкнутость прятались там, они наводили на мысли о скуке, хотя и таили в себе каплю горечи.

Я еще раз оглядел площадь — света не было ни в одном из окон, но они как будто рассматривали меня с ответным любопытством. Оно вовсе не раздражало: просто люди уснули в своих кроватях, и дома сейчас сами себе хозяева, вот и глядят, на что вздумается.

Ветер шелохнул воздух и принес запах моря, шум прибоя усилился. Я шагнул, и тени, что лежали у ног спокойно, всполошились и потянулись вперед. Понемногу они бледнели и пропали совсем, когда я вступил на улицу, залитую голубоватым светом.

Идти по ней было легко, как во сне. Глянцевитый асфальт сам уплывал из-под ног назад, а спереди с каждым шагом подступали все ближе ритмичные вздохи моря. Столбы с фонарями, изогнутые знаками вопроса, склонялись к середине улицы, образуя арки, придававшие пустынной дороге некоторую торжественность.

Под шестой или пятой аркой, словно ожидая меня, сидел черный кот, как мне показалось, тот же, которого я выжил с площади. Но теперь он был не один, а в обществе белой пушистой кошки. Дождавшись моего приближения, они поднялись и пошли впереди бок о бок, неторопливо и важно, держась середины улицы. Их пышные хвосты, поднятые кверху, плавно, как опахала, покачивались из стороны в сторону.

Это зрелище было потешным и похожим на сказку. Я попал, вероятно, в кошачью страну, и послы кошачьего президента ведут меня к нему во дворец.

Мы шли мимо спящих дворов, к ним вели переброшенные через канавы узкие мостики. Дальше следовали кусты, за кустами заборы, неизбежные акация, туя, и лишь где-то на заднем плане сонно мерцали опрятные беленые домики.

Всюду шныряли кошки. Они парами сидели под мостиками, затевали возню в кустах, устраивали драки на черепичных крышах, носились стаями вдоль заборов. Мои провожатые, словно сознавая ответственность своей миссии, на затеи прочих кошек внимания не обращали.

Незаметно мы добрались до конца аркады. Последняя арка была выходом в черную пустоту; не доходя до нее, посланцы кошачьего президента вытянули хвосты, махнули через канаву и исчезли в дыре под забором.

Я же пошел прямо. Темнота облепила меня густой черной краской. Шагов через тридцать оборвался асфальт. Я ступил с него вниз на что-то, неясно серевшее, но не рассчитал высоты и едва устоял на ногах; коснувшись нечаянно рукою земли, я почувствовал прохладную влажность песка.

Море было совсем рядом, его голос звучал в полную силу. Тяжелые медленные удары и поглощающее их шипение волн, приглушенные стоны, едва различимые голоса и обрывки далекой чудесной музыки — все это, вместе с запахом водорослей, бескрайней воды и ветра, сливалось в единое острое чувство близости моря. Оно дарило освобождение, целебное и мучительное, заставляло память напряженно искать что-то очень нужное, давно забытое и потерянное, будило жгучую, непереносимую тоску по яркости жизни, по свежести и красоте ощущений, изначально даваемых каждому человеку и потом незаметно и страшно его покидающих.

Глаза привыкали к мраку, и наверху одна за другой проступали звезды. Я пытался вглядеться вперед, в шумящую тьму, туда, где с рассветом должен обозначиться горизонт. Клочковатая мгла играла рваными белесыми нитями, от их назойливой неуловимости становилось не по себе. Но постепенно в их пляске возникал свой порядок, они вытягивались и выстраивались рядами. Потом они приближались, приносили плеск и шуршание и где-то совсем близко размазывались серыми пятнами, обращаясь опять в темноту.

Я шагнул им навстречу, к невидимой той черте, о которую разбивались волны, и, присев, погрузил ладони в воду. Волна отхлынула, оставив на руках песок и шипящую пену, их тотчас же смыла другая волна и оставила новый песок и новую пену. Ласковость набегающей воды холодила руки, от нее исходил покой, словно она растворяла щемящее чувство беспредельности ночи.

Слева вдали, где рождались и пронизывали темноту серыми нитями все новые гребни волн, мигал огонь маяка. Короткие вспышки разделялись долгими паузами, и казалось, далекое это мигание, безнадежный упрямый призыв, имеет особую власть успокаивать, власть примирять с одиночеством.

Хорошо уже различая предметы, я нашел без труда дорогу, идущую к маяку. Глинистая, в ухабах и рытвинах, она иногда отдалялась от моря, иногда же волны докатывались до самой обочины.

Здесь был край города. Миновав несколько дворов, дорога вывела на пустырь. Временами мне удавалось разглядеть невысокие холмики, обломки камней, заросшие кустами остатки строений; от почвы поднимался жирный запах поглощаемых землей остатков брошенного жилья, и я невольно ускорил шаги.

Дорога выбралась в степь и подалась ближе к морю, развалины кончились. Но впереди виднелось еще что-то белое, не то остаток стены, не то небольшая постройка.

Непонятный этот предмет помещался в отдалении от дороги, от него возникало ощущение нелепости, которое по мере приближения усиливалось. Оно-то и побудило меня свернуть с дороги и направиться к белеющему уже близко пятну — форма его прояснялась, становилась все жестче, приближаясь к очертаниям пирамиды.

Я подошел вплотную — предмет оказался не только диковинным, но, пожалуй, и невероятным. На ступенчатом постаменте белого камня, чуть выше моего роста, на массивной плите из мрамора или, может, известняка, покоилось что-то темное. Насколько угадывалась его форма, это было изваяние животного, оно еле заметно мерцало, отражая полировкой слабый свет звездного неба. Я обошел постамент кругом, пока не нашел точку, откуда мог разглядеть силуэт фигуры, — какой-то большой зверь спокойно лежал, вытянув, словно сфинкс, передние лапы. Контур был странен — изящен и почти раздражающе текуч — то ли пантера, то ли гигантская кошка.

Слово «сфинкс» появилось в мыслях само собой, и теперь от него невозможно было избавиться: в очертаниях головы я видел нечто неуловимое, но достоверно человеческое. Лица видно не было, оно пряталось в сплошной черноте, и все же на его месте мерещилось, словно плавало в воздухе, ускользающее от взгляда, сотканное из ночного тумана, задумчивое лицо сфинкса, безучастно глядящее вдаль женское лицо.

Не в силах сдержать любопытства, я зажег спичку. Ее слабый огонь выхватил из темноты голову изваяния — она была изуродована ударами, верхняя часть отбита, лицо покрыто выбоинами. Голова как будто была кошачья, но впечатление присутствия человеческих черт не проходило.

Когда догорела спичка, я почувствовал, что есть в этом месте какая-то жуть, словно умные и недобрые глаза ощупывали меня взглядом. Жути не было в самом сфинксе и в белизне тесаных плит тоже; и все-таки она тут скрывалась — скорее всего, в широких черных щелях меж камней постамента.

На меня навалилась усталость, и задерживаться здесь не хотелось, — как можно скорее я пошел прочь.

Когда я добрался до гостиницы, небо уже посветлело. Дверь была отперта, и кто-то внес мой чемодан внутрь; за стойкой сидела женщина с озабоченным усталым лицом. Она изучила мой паспорт и долго писала в конторских книгах, а я терпеливо ждал, опасаясь неосторожным движением спугнуть ее и вызвать задержку, и потом, когда она шла показать мне номер, старался не отставать от нее ни на шаг.

2

Проснулся я от шума прибоя, он становился все громче, будил неотвязно и неумолимо. Волны его, красноватые и горячие, набегали из темноты, обдавали жаром и рассыпались клубами искр, которые медленно гасли и оседали на землю. Судорожным усилием я скинул одеяло, сел и открыл глаза.

Никакого прибоя не было, а было лишь нестерпимо душно и жарко. Сквозь занавеску пробивалось солнце, лучи его падали на пол почти отвесно. С улицы доносились приглушенные голоса. Я добрался до окна и открыл его — тогда-то и хлынул в комнату настоящий зной, будто он давно поджидал, когда же его наконец сюда впустят. Оставалось одно спасение: душ.

Он оказался тепловатым и вялым, но все равно это было поразительно приятно: струйки воды уносили кошмар духоты, уносили остатки сна, казалось, вода во мне растворяет все, что способно испытывать тяжесть и беспокойство.

Когда я вышел из ванной, все еще в состоянии блаженного небытия, в кресле у стола сидел человек. Не проснувшись как следует, я не поверил в его реальность, но разглядел добросовестно. Загорелая, бритая наголо голова, белая тенниска, явно сшитая на заказ, четкая складка белых, чуть сероватых брюк — непонятно зачем, я про себя перечислил приметы видения.

Он улыбался — улыбались глаза, улыбались щеки, улыбался нос, губы и подбородок, и лица его я не мог разглядеть, как нельзя уловить форму слишком ярко блестящей вещи. Здесь была не одна, а целая сотня улыбок, приветливых и веселых, радостных, ласковых и еще бог знает каких. Он похож был на человека, который надел на одну сорочку сразу дюжину галстуков, и я удивился, что это не было противно. Немного забавно, немного любопытно, немного утомительно, но не противно.

Он терпеливо ждал, когда я признаю его существование, а пока что руками старательно мял спортивного покроя кепи, словно извиняясь за то, что он весь такой холеный и глаженый.

— Нет, я не снюсь вам, поверьте, — сказал он просительно и как-то по-новому заиграл своими улыбками, — я действительно существую, поверьте, пожалуйста!

Был на нем отпечаток неуязвимости, казалось — упади он с самой высокой горы, прокатись по самым зазубренным скалам — и тогда с ним ничего не случится, не появится ни пылинки, ни пятнышка. Но и это не было противно.

Он отчаялся, видимо, доказать свою материальность, на мгновение его улыбка сползла куда-то к ушам, и в глазах мелькнула беспомощность.

— Вронский! — он поднялся и шагнул мне навстречу. — Сценарист, Юлий Вронский!

— Здравствуйте, я догадался, — соврал я в виде ответной любезности, — как вы узнали, что я приехал?

— В этом городе новости порхают по воздуху, оттого здесь все про всех всё знают, — тут он внезапно напустил на себя серьезность, то есть оставил одну только дежурную приветливую улыбку. — Но сначала обсудим дела: мне отвели целый дом — я хочу вам уступить половину. Вид на море, собственный вход и никаких консьержек.

Обсуждать было, собственно, нечего. Я застегнул чемодан и взялся за ручку, но мой новый знакомый остановил меня:

— Зачем вам носить тяжести? Отправим за ним кого-нибудь.

— Гм… — только и нашелся я, но послушался.

Мы вышли на улицу. Город, пыльный и серый, залитый беспощадным солнцем, выглядел скучно и не имел ничего общего с карнавальным городом вчерашней ночи.

Пока мы шли через центр, мой спутник все больше меня забавлял. Прохожих почти не было, и все же он дважды поздоровался с кем-то. Он показал мне почту, редакцию местной газеты, городской совет и райком. Помахал рукой кому-то в окне больницы и довольно приятельски поздоровался с седым и важным шофером «газика», дремавшим за рулем у райкома, которого тут же и послал за моим чемоданом.

— Вы давно здесь? — спросил я, как мог, осторожнее.

— Почти неделю. — Он улыбнулся самой виноватой из своих улыбок.

Наш дом оказался вблизи от берега, предпоследним на пыльной, полого спускающейся к морю улице. Глинобитный, прохладный внутри, он был окружен акациями, за перила веранды цеплялся усиками одичавший виноград. У крыльца стояла скамейка с литыми чугунными ножками — из тех, что бывают в городских скверах.

Мне на долю пришлась комната со скрипучим крашеным полом, соломенными плетеными креслами и необъятной деревянной кроватью, в одном из окон виднелась, сквозь резные ветки акации, узкая полоска черно-синего моря.

Когда мы подходили к калитке, на балконе соседнего дома показалась пышная миловидная дама в голубом; на перилах, от нее слева и справа, сидели две раскормленные белые кошки. Вронский сорвал с головы кепи и отвесил глубокий поклон:

— Амалия Фердинандовна! Вот ваш новый сосед.

— Я почтмейстерша, — объявила она, голос ее был неожиданно высоким и мелодичным, — по утрам я пою и играю на рояле, вам придется это терпеть!.. Хотите иметь очаровательную сожительницу? — Она положила руку на спину правой кошки, та при этом нахально зевнула и облизнулась.

— Нам не справиться с ней! — быстро ответил Вронский.

— Ну конечно, как же вы можете справиться! — она одарила нас трелью серебристого смеха и, протянув к подоконнику руку, сорвала и кинула нам цветок. Он слетел к нам оранжевой бабочкой — это была настурция. Не знаю, в кого она метила, но попала во Вронского. Он секунду подержал цветок на ладони и бережно вдел в петлицу.

По вступлении в дом Вронский сделался деловит. Он провел меня по всем комнатам, показал чердак и заставил взойти по наружной лестнице в крохотный мезонин, где была лишь продавленная кушетка и в углу кипы старых газет. Завершилась экскурсия в кухне осмотром водопровода и умыванием, чтобы идти в ресторан обедать. Настурция Вронского успела завять, он вынул ее из петлицы и аккуратно опустил в мусорное ведро.

В ресторане, на втором этаже безобразного бетонного куба, каким-то строительным чудом оказалось прохладно. Понятно, что Вронского тут знали все, от директора до швейцара. Его энергия была неистощимой: не успели мы заказать обед, как он потащил меня в бар, знакомиться с барменшей. Она показалась мне очень красивой, длинная черная коса и провинциально-добродетельный вид плохо вязались с ее званием. Вокруг нее громоздились бутылки, она же читала книжку, вертя в руке штопор, которым довольно лихо при нас перелистнула страницу.

— Елена, познакомьтесь пожалуйста. — Вронский осыпал ее целым ворохом галантных улыбок, но ответная улыбка при этом была достаточно сдержанной, так что она, надо думать, знала цену своим улыбкам, — это Константин, профессор из Ленинграда!

— Лена, — назвалась она, соблюдая собственный ритуал знакомства, и протянула мне руку через высокую стойку.

— Очень приятно, — сказал я, — только я не профессор.

— У себя он называется научным сотрудником, — пояснил Вронский, — но для простых людей, вроде нас с вами, это одно и то же. Он изучает море и знает все, что о нем можно знать.

Она посмотрела на меня чуть внимательнее, в ее взгляде мне почудилась настороженность:

— Какая у вас… неспокойная профессия.

— Юлий Николаич! — донесся из зала низкий голос официантки. — Идите, а то остынет!

Болтая о всякой всячине, мы успели приняться уже за вторую бутылку рислинга, когда Юлий отставил вдруг свой фужер. На лице его изобразилось радушие, и правая рука, приготовленная к рукопожатию с кем-то, мне невидимым, поднялась к плечу, и внезапно он стал похож на разбитного телевизионного комментатора:

— Рад приветствовать хранителя города!

За моей спиной приближались тяжелые шаги, и голос, тоже тяжелый и чуть хрипловатый, ответил:

— Здравствуй, Юлий.

Шаги подошли вплотную, и теперь их источник был в поле моего зрения. Он сел рядом с Вронским, напротив меня, и, судя по тому, с какой тщательностью обходил стол, был уже порядком пьян. На нем был темно-серый пиджак и белая накрахмаленная рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Глаза, серовато-голубые, безразлично смотрели в разные стороны; подбородок, граненый и резко очерченный, жил самостоятельной жизнью, он шевелился все время, иногда на секунду задерживаясь, не то осматривая, не то ощупывая что-нибудь. Казалось, его глаза с подбородком составляют особый рассматривающий механизм, он сейчас не налажен и пьян, но в другое время, наверное, ощущение не из приятных — быть объектом его изучения.

— Майор Владислав Крестовский! — церемонно произнес Юлий.

Майор специальным усилием навел на меня глаза, взгляд был мутноват и нетверд.

— Здравствуйте, профессор. — Подбородок его тем временем успел проследить за скользнувшей мимо официанткой.

— Я не профессор, — сказал я вяло.

Глаза его на мгновение разбежались по сторонам и тотчас вернулись на место, их взгляд стал ясней и тверже, как будто там, в механизме, что-то подрегулировали. Он сунул руку в карман и вытащил сложенную газету, беловатым массивным ногтем подчеркнул нужное место, прорвав при этом бумагу, и протянул газету мне.

Подчеркнут был заголовок «Содружество кино и науки».

«ак сообщалось, наш город скоро станет съемочной площадкой нового фильма об ученых — исследователях морских глубин. Неделю назад… автор сценария Ю. Вронский… сегодня… научный консультант фильма профессор К. Козловский… руководить… наблюдать…»

— Теперь вас можно называть «пан профессор»?

— Ни в коем случае! Ведь вам не понравится, если я буду вас величать полицмейстером?.. К примеру.

— Отчего же, пан профессор? Вы меня — полицмейстером, а я вас — профессором… — у него закружилась, видимо, голова, он откинулся в кресле и закрыл глаза, — безобиднейшая игра… пан профессор… — пробормотал он с трудом, — а всем другим… запретим… слышишь, Юлий?

Через минуту он выпрямился и поманил пальцем первую попавшуюся официантку, длинноногую девицу в весьма короткой юбке и с фиолетовым маникюром.

— Фу, какой стыд, Лариса! Чем ты поишь столичных гостей?.. Водки, и очень холодной! — От его пьяной угрюмости ничего не осталось, и в речи была лишь начальственная непринужденность.

Спустя тридцать пять секунд, как одобрительно объявил девице майор, на столе стояла запотевшая бутылка.

— Ваше здоровье, пан профессор! — Он тут же опять налил рюмки, и последовал тост за здоровье Юлия, а затем и самого майора. Это было невероятно, но от водки он трезвел на глазах и сделался вскоре весел и оживлен в разговоре.

— Кстати, профессор, вы рано отложили газету: тут еще кое-что любопытное… Вот, извольте… Хотя, я лучше прочту, все подряд слишком длинно… вот! Юные следопыты… в окрестностях города… памятник животному кошачьей породы… обратились к старейшему жителю нашего города, — не прерывая чтения, он бросил на меня короткий взгляд, совершенно трезвый и точный, как щелчок фотографического затвора, — и вот что рассказал детям почтенный старец… Давно, давно это было, мы воевали, и был страшный голод, а мы не сдавались… нет, не сдавались… Потом к нам прибило шхуну без парусов и без мачт, и все трюмы были полны продовольствием… да, до самого верха… И тут из продуктов, прямо из кучи выпрыгнул большой кот с колбасой в зубах, он ее растерзал, упал и забился в судорогах! Все продукты оказались отравлены, мы их есть не стали… нет, не стали… А коту поставили памятник — он и стоит до сих пор.

— Вам повезло, — ухмыльнулся Юлий, — ваш редактор большой шутник, это редкость в провинциальной газете.

— А вы, пан профессор, тоже так думаете?

— Не знаю, не знаю… Но вы-то ночью — следили за мной, что ли?

— Я ни за кем не слежу, пан профессор. Но моя обязанность, — голос его стал служебно-скучным, — знать все, что происходит в городе… особенно по ночам.

У меня пропала охота продолжать разговор. Полицейские шутки… вроде бы глупость… и что-то зловещее… недурное знакомство… Чтобы ускорить развязку, я разлил по рюмкам остатки водки.

Майор молча выпил, и взгляд его опять помутнел. Он медленно качнулся вперед и повалился на стол.

— Почему п… пан пп… профессор… п… почему… — его язык еле ворочался, — Юлий сс… скажи ему… что я не опп… не опасен…

— Он не опасен, — бесцветным голосом повторил Юлий, его начинала раздражать эта сцена.

Майор опустил голову на руки, он был безнадежно и окончательно пьян. Мы помогли ему спуститься по лестнице и сдали с рук на руки милиционеру, сидевшему за рулем его машины.

3

Так у нас дальше и повелось, что дневные часы мы просиживали в ресторане. В неподвижной жаре делать что-нибудь было трудно, и мы вскоре заметили, что большинство наших знакомых старается в эти часы отсыпаться. Одни уходили на два-три часа обедать домой, другие, задернув шторы, укладывались на кожаные диваны в своих кабинетах или даже спали, посапывая за столами в рабочих креслах.

Юлий же, как и я, не любил спать днем, и мы не принимали участия в этой всеобщей сиесте. Он вообще спал немного — ложась очень поздно, в три, а то и в четыре, вставал не позднее, чем в десять, и если днем начинал уставать, то пристраивался где угодно подремать четверть часа, после чего, протерев, как кошка, глаза и щеки рукой, становился опять свежим и улыбающимся.

Обычно после полудня, искупавшись в море, мы занимали свой столик и тянули холодное пиво либо сухое вино; под успокоительный шум кондиционера Юлий читал мне отрывки сценария, где герои фильма рассуждали на научные темы, или расспрашивал об океанографических терминах, выбирая из них самые звучные.

Юлий вскоре открыл удивительное свойство стеклянной стены ресторана, выходящей на площадь. Сквозь двойные толстые стекла, защищающие от жары прохладный искусственный воздух, снаружи не проникало ни звука, и этим мы, будто шапкою-невидимкой, исключались из жизни города, становились ее изумленными наблюдателями, словно смотрели в океан из иллюминатора батисферы. Стоило подойти к этой прозрачной стене, и площадь превращалась в волшебный театр. Самые простые события уличной жизни становились чудом, все двигалось плавно, в непонятном нам, но завораживающем ритме медленного танца. Автомобили не мчались, а проплывали под нами, и не было ощущения, что они плавают быстрее людей. Те же передвигались легко, без усилий, казалось, они шевелят тихонько невидимыми плавниками и, не зная усталости, беззаботно, без всякой цели перемещаются в пространстве, не имеющем границ и пределов.

Если там внизу встречались две женщины, то еще задолго до того, как они заметят друг друга, мы видели, что они должны встретиться, видели, как они вслепую ищут одна другую. Они нерешительно останавливаются, бестолково сворачивают в стороны и вдруг обе сразу избирают нужное направление и плывут навстречу друг другу. Но и теперь у них встретиться нет почти никаких шансов, слишком уж необъятным пространством кажется площадь, слишком бесцельными их движения. Они снова плывут неправильно, видно, что они разминутся, проплывут мимо — но тут случается чудо. Одна из них неожиданно описывает дугу, и вот они уже рядом, радостно трепеща плавниками, толкутся на месте, слегка поворачиваясь и покачиваясь, и медленное течение увлекает их куда-то уже вдвоем. Удаляясь все с той же плавностью, они исчезают из поля зрения.

А если на площадь выезжает телега с лошадью, это уже целое цирковое представление. Телегу не нужно тащить, она едет сама, и лошадь лишь ведет ее за оглобли, как за руки, и это не стоит ей ни малейших усилий. Она не идет, а танцует. Она поднимает переднюю ногу и внезапно застывает, и колеса телеги вдруг перестают вертеться, но и телега, и лошадь по-прежнему плывут вперед; копыто снова ставится на асфальт, снова пауза, и опять не случается ожидаемой остановки. Хочется приглядеться, понять секрет этого удивительного движения, но они уже проплыли дальше, по горбатой улице вниз, и скрываются за холмом ее медленно, как корабль за морским горизонтом.

Этот необычный театр нам никогда не надоедал, и именно отсюда мы наблюдали прибытие компании, нарушившей плавное течение нашего ленивого бытия.

Они въехали в город в томительное предвечернее время, после пяти, когда в лучах солнца появляются первые красноватые оттенки и первые признаки усталости; в это время все неподвижно, и не бывает ветра, и все, что плавилось и теряло форму в дневной жаре — и земля, и дома, и деревья, — теперь, готовясь застыть в ожидаемой прохладе, словно боится шелохнуться, чтобы не затвердеть в случайном неловком движении, подобно потревоженной сырой гипсовой отливке. В этом напряженном равновесии, знаменующем скорое преображение для новой жизни переплавленного жарой мира, не хочется даже вслух разговаривать, и тем более кажется неуместным, почти невозможным, вторжение новых предметов или людей. И все-таки они появились именно в это время.

Их светлый автомобиль — я воспринял его вначале как белое пятно, а на самом деле он был песочного цвета — старый «виллис» со снятым верхом, возник на дальнем краю площади и приближался медленно, как шлюпка или катер к незнакомому берегу. Он остановился точно под нами, и было полное впечатление, что там внизу причалила моторная лодка; ее пассажиры будто медлили выходить. На переднем сиденье я видел две белые кепки; левая на секунду склонилась к рулю, а правая медленно обернулась к площади, потом они обе повернулись козырьками друг к другу, будто совещаясь, стоит ли высаживаться на этот берег. На заднем сиденье тем временем оставались совершенно неподвижными темно-русая женская голова и справа от нее что-то пестрое, черно-желтое, в чем я не сразу признал большую собаку, по-видимому, тигрового дога.

Владелец левой кепки первым ступил на землю. Он отошел в сторону, поджидая своих спутников, и я мог его разглядеть. Невысокий и худощавый, резкий в движениях, он нетерпеливо оглядывался кругом, словно ему предстояло сейчас принимать во владение или завоевывать этот город.

Второй мужчина, более высокий и плотный, с рыжей подстриженной бородой, рассеянно глядя в землю, обошел автомобиль вокруг и открыл заднюю дверцу, чтобы выпустить женщину. Она продолжала сидеть неподвижно, и наступила странная пауза. Бородатый спокойно ждал, все с тем же рассеянным видом, а его спутник, напротив, нервно переступал тощими ногами в серых вельветовых брюках, как скаковая лошадь, принужденная стоять на месте.

Наконец женщина повернулась и, опершись на предложенную ей руку, спустилась с подножки. Держалась она очень прямо и чуть запрокинув назад голову, как часто держатся женщины, привыкшие скрывать внутреннюю усталость; по спокойной уверенности ее движений, мне казалось, она должна быть моложе обоих мужчин и хороша собой.

Покинув машину, все трое направились к тротуару и исчезли под козырьком ресторанного входа. За все это время дог не проявил ни малейшего интереса к действиям своих хозяев и остался теперь невозмутимо сидеть, ничего не удостоив из окружающего — ни площадь, ни дома, ни прохожих — даже беглого осмотра.

Позади меня слышались оживленные возгласы и возник разговор, в котором участвовал приветливый баритон Юлия. Я не оглядывался, не желая отрываться от выделяющейся на фоне асфальта черно-рыжей фигуры пса, торжественно и важно несшего свое одиночество. Вскоре, однако, Юлий меня окликнул, и мне пришлось отойти от стекла.

Те трое уже были здесь. Они успели умыться и слегка привести себя в порядок и не были похожи на чужестранцев, только сейчас сошедших на берег, — просто трое приятного вида людей, удобно одетых по-дорожному. Они, как и Юлий, были в радостном возбуждении — видно, с кем-то из них он был в давнем знакомстве — и, как только он представил меня, я окунулся в море радушных улыбок и взглядов.

Они все по очереди протянули мне руки — Наталия, Дмитрий и Дмитрий — и мы принялись устраиваться за столиком. Началась суматоха, какая всегда получается, когда люди хотят случайную ресторанную встречу превратить в праздник. Особенно усердствовали Юлий и бородатый Дмитрий, которого женщина, Наталия, именовала Димой, в отличие от второго, худощавого, называвшегося Димитрием.

Наш стол через полчаса был уставлен бутылками, и официантка теперь приносила всякую снедь, веселая и счастливая, как будто обслуживала не компанию приезжих, а свадьбу любимой подруги.

Я старался включиться в атмосферу всеобщего радушия и поддерживал общий, дружелюбный и нарочито простой разговор о крымских винах и мелких дорожных происшествиях, но не мог отделаться от тайной досады — бессмысленной и несправедливой по отношению к этим милым людям — словно они собирались посягнуть на мое душевное спокойствие.

Юлий взял на себя роль распорядителя — ему нравилось в шутку изображать из себя здешнего старожила, почти коренного жителя города. По его просьбе официантка расставила чуть не дюжину лишних рюмок, и он наливал нам разные вина, попутно о них рассказывая, будто читал лекцию в дегустационном зале. Профессионально-приятный тембр его голоса действовал умиротворяюще, хотя я вслушивался только урывками.

— …он бродил у монастырских развалин, собирал одичавшие лозы, и коллеги объявили его помешанным… диссертацию ему провалили. Но судите сами, — в рюмки лилось вино, тяжелое, темно-красное, с терпким запахом листьев черной смородины, — вот чем причащались монахи тысячу лет назад…

На столе появилось шампанское, его охлаждали специально для нас, ибо, как неходкий товар, постоянно в холодильнике не держали.

— Итак, — Юлий поднял бокал, взявшись двумя пальцами за длинную тонкую ножку, — добро пожаловать в наш кошачий город!

Он успел своими речами внушить нам почтительное отношение к винам, и все пили шампанское медленными маленькими глотками, словно участвуя в важном ритуале.

— А что, действительно город кошачий? — лениво поинтересовался бородатый Дмитрий, Дима.

— Неужели вы не заметили? Этим городом правят кошки, у них есть даже памятник неизвестной кошке!

— Прекрасно, — засмеялась Наталия, — а теперь мальчики соорудят памятник здешней самой известной кошке, и кошачий король назначит кого-нибудь из нас министром!

— Не иначе, министром культуры! — хихикнул худощавый Димитрий.

— Не смейтесь над местной властью, — строго сказал Юлий, — иначе вас заколдуют в кошек, и у вас отрастут усы и хвосты.

— Что ж, — поднял бокал Дима-бородатый, — пьем за усы и хвосты!

Я поднес мой бокал к глазам и посмотрел сквозь него на Юлия — улыбка его раздалась вширь и стала янтарно-желтой, заострились и вытянулись вверх уши, прищурились и перекосились глаза — кошачье лицо, кошачья улыбка… почему я раньше не замечал, как он похож на кота…

Он отклонился влево, к бородатому Диме, и стал прежним, привычным Юлием, но кошачьи черты остались в его лице, осталась кошачья улыбка и выражение глаз.

Поддаваясь дурному соблазну, я передвинул бокал — и увидел на месте Димы добродушного большого кота, а позади него, за соседним столиком, тоже маячили кошачьи физиономии.

Думая, что я приглашаю его выпить, Дима взял свой бокал, взял округлым кошачьим жестом, кивнул мне и улыбнулся, и это у него вышло тоже по-кошачьи.

Я опустошил мой бокал, надеясь вернуться в нормальный мир, но исчез лишь янтарный цвет, а за всеми столиками сидели по-прежнему кошки, кошачьи лапы держали рюмки, кошачьи глаза оглядывали соседей, и топорщились кошачьи усы.

Я старался не смотреть на Наталию, сидящую рядом со мной, не желая, чтобы с ней случилось такое же превращение. Она же с интересом следила за моей игрой с бокалом и заговорила первая:

— Эта игра опасная… и даже очень опасная, сквозь шампанское можно увидеть страшные вещи… лучше налейте мне чего-нибудь крепкого, и себе тоже.

К счастью, в ее лице ничего кошачьего не было. Взгляд у нее был открытый, доверчивый и веселый, и хотя веселье ее выглядело чуть напускным, я в нем видел желание развлечь меня, и это радовало.

После я вспоминал с удивлением, как парадокс, что она мне тогда в ресторане не показалась красивой. Впрочем, я чувствовал, что другие воспринимают ее как очень красивую женщину и она, помимо собственной воли, всегда представляет для мужчин приманку.

— Расскажите о кошках, — попросила она, — их и вправду здесь много?

На другой стороне стола шел разговор о делах — оба Дмитрия, как я понял, не случайно расположились около Юлия и, то ли советуясь с ним, то ли ожидая помощи, наперебой рассказывали о своих неурядицах. Через стол долетали обрывки их разговора:

— …заказ был, проект утвердили, даже макет одобрили… А он говорит, я этот договор не подписывал!.. Разбирайтесь, мол, сами… жалко, большой заказ… положение-то безвыходное…

Несмотря на увлеченность своими делами, они время от времени бросали на нас короткие взгляды, точнее на Наталию, которая была центром притяжения в их компании; она же как будто была полностью поглощена моими рассказами о ночном городе и первом знакомстве со сфинксом.

Слушать она умела удивительно хорошо — слушали глаза, слушали чуть приоткрытые губы, слушали мягкие каштановые волосы; мне казалось, в зале нет никого, только она да я, и рассказывать ей было так приятно, что я все не мог остановиться, хотя опасался, что говорю слишком много.

— Как интересно… — ее глаза и губы по-детски на миг округлились, — меня кошки всегда привлекали… как символ… символ домашнего очага и символ загадки… а как они ходят, лежат, как вытягивают лапы — предельный уют и предельная дикость… удивительное соединение… — она говорила с паузами, как бы думая вслух, и от этого возникало впечатление совершенной открытости и полного понимания друг друга. Значительно позднее я понял, что это была своего рода изысканная любезность по отношению к собеседнику, но тогда — тогда мне казалось неожиданным для обоих подарком судьбы возникшее между нами прелестное общение. Я думал, как хорошо, что она не кажется мне слишком красивой, иначе я был бы порабощен ее чарами, и настал бы конец спокойной жизни. И думая об этом, я уже любовался необычной красотой ее лица и слушал, стараясь не упустить ни одной интонации, ни одного оттенка.

— Кошка — она ведь совсем домашняя, ее можно погладить, она теплая и пушистая… и она же — совершенно чужая и непонятная… сколько презрения кошка может вложить в один взгляд… или в поворот головы… никакое другое животное… да и человек, пожалуй, тоже…

— Наталья! Отзовись же, Наталья! — громко прервал нас Димитрий, в голосе его были нотки пьяной нервозности. — Как вы, однако, увлеклись разговором! Мы хотим перебраться в дом, — он обернулся ко мне, — а вы не против?

— Да-да, — сказал Дима, — пойдемте… только мы как-то странно, давайте выпьем и все перейдем на «ты». — Он взялся за ножку рюмки.

Наталия на него посмотрела внимательно, словно с сомнением, медленно подняла свою рюмку и выпила вместе со всеми.

В ту ночь в нашем доме мы все перевернули вверх дном. Вытащили на улицу стол и расположились в саду с керосиновой лампой. Рядом под деревом выстроилась батарея неизвестно откуда взявшихся бутылок.

Прежде чем продолжать выпивку, сказала Наталия, нужно устроить для всех ночлег, и мы с Юлием при свечах показывали гостям дом. Наталия облюбовала для себя мезонин, и пачки газет из него мы выкидывали сверху прямо на землю, не утруждая себя ходьбой вверх-вниз по лестнице.

Димитрий варил кофе по известному лишь ему рецепту, и от кофе мы стали как будто немного трезвее, но ненадолго.

Снова начались тосты. Дима сел рядом с Наталией и, взяв ее за руку, что-то нашептывал на ухо, я же, словно первый симптом опасной болезни, ощутил укол ревности и радовался равнодушному выражению ее лица. В ответ на какие-то его слова она отрицательно покачала головой, после чего он обиделся, налил себе полный стакан водки и, отвернувшись к Юлию, затеял с пьяным азартом разговор опять о делах, насколько я мог понять, о памятнике, который они с Димитрием должны были, или хотели, сделать для города.

Кто-то придумал пойти смотреть сфинкса, и мы все вместе ходили к морю. Вода была теплая, и всем захотелось купаться, но в море почему-то полезли только Наталия и я.

Мы заплыли с ней далеко, она плавала быстро, и я сильно запыхался, стараясь не отстать от нее. Когда наконец она остановилась, берега не было видно, и огни города светящейся цепочкой осели на горизонте. На невидимом темном мысу редко мигал маяк, и вода приносила откуда-то еле слышный плеск.

— Давай полежим немного, — попросила она, — лежи тихо-тихо, тогда будешь слышать меня.

Я лег на спину, и тишина наполнилась гулом, шуршанием и звонкими всплесками… как много звуков в воде…

Сквозь журчание доносился ее голос, далекий и приглушенный, как слышатся голоса во сне:

— Я люблю так лежать и смотреть на звезды… смотри, они сразу спускаются к нам… или мы к ним проваливаемся.

Она замолчала, я слышал теперь лишь журчание сонной воды. Двигая осторожно рукой, я нашел ее руку, и она мне ответила легким пожатием пальцев:

— Это зрелище меня завораживает… и даже преследует… иногда по ночам мне кажется, что стены и потолок исчезают, и надо мной звездное небо… это мое давнее-давнее, еще детское ощущение… я тогда верила, что на звездах живут ангелы.

— Ты, наверное, сама была похожа на озорного ангелочка?

— Нет, я была самым обыкновенным ребенком. — Она попыталась высвободить свою руку, но я мягко ее удержал.

Я молчал, не зная, как загладить мою неловкость, и она поняла это.

— Кажется, нам пора удирать. Слушай! — Она сжала мои пальцы, и, задержав дыхание, я услышал рокот мотора.

Сначала совсем тихий, он скоро вытеснил все остальные звуки. Приближаясь и опять удаляясь, источник его кружил поблизости, будто искал нас или, хуже того, охотился за нами. Потом мы его увидели — вдоль берега шел пограничный катер, медленно обшаривая прожектором прибрежную полосу. Мы были, к счастью, далеко от него, и слепящий прожекторный луч скользнул рядом с нами лишь мимоходом, превратив на мгновение воду в белесую светящуюся эмульсию, у поверхности которой мы плавали неподвижно, как оглушенные взрывом рыбы.

Мы плыли назад не спеша, и вода не казалась холодной, но на берегу сразу замерзли. Наталия по дороге домой опиралась на мою руку, и даже сквозь ткань рубашки я чувствовал, какая ее рука холодная. У мостика через канаву мы вспугнули несколько кошек, они порхнули у нас из-под ног, как выводок куропаток, и Наталия, вздрогнув, придвинулась теснее ко мне, словно ища у меня защиты.

Дома она очень скоро захотела лечь спать, и я ее пошел проводить со свечкой по шаткой лестнице: электричества в мезонине не было. Она выглядела усталой и бледной, и, наверное, ей было не до меня, но, когда я наклонился поцеловать ее на прощание, она доверчиво подставила губы.

Юлий и оба Дмитрия были изрядно пьяны, особенно Дима. Он играл на гитаре и пел, вообще, видимо, неплохо, но сейчас путал слова и часто сбивался с ритма.

Всех лучше держался Юлий. По нему незаметно было, что он много выпил, разве что говорил медленнее обычного и особо тщательно произносил окончания слов.

— Пока вы изображали с Наталией тритона и нереиду, — он сделал паузу, полностью сосредоточившись на том, что наливал мне в стакан из двух бутылок сразу, — мы были у сфинкса. И решили все вместе исследовать, — он вдруг сбился на пьяные интонации, — все-таки интересно, откуда он там взялся и зачем стоит?

На меня, как в начале вечера, нахлынуло беспричинное раздражение.

— Сколько помню себя, я всегда что-то исследовал. И все знакомые тоже исследовали… А сюда я приехал, чтобы ничего не исследовать.

Дима отложил гитару и, глядя на меня недоверчиво, пожалуй, даже угрюмо, взял свой стакан.

— Ну и л-ладно, — он говорил с трудом, — а м-мы все р-равно пьем за д-дух исследования!

Он встал и, заметно пошатываясь, направился к дому. Споткнувшись около клумбы, он чуть не упал, но Юлий догнал его вовремя, и в обнимку они удалились.

Димитрий дремал за столом, положив голову на руки, — я его растормошил и отвел в мою комнату спать.

4

После слишком обильной выпивки спалось плохо, и, проснувшись с восходом солнца, я заснуть уже больше не мог.

Первым ощущением, еще полусонным, было ощущение радости, ощущение, что со мной случилось что-то очень хорошее, — и, просыпаясь, память дала этому имя: Наталия.

Из-за штор доносилось рассветное щебетание птиц, я представил, как там, на улице, все свежо и прохладно, и думать об этом было беспокойно и радостно.

На кровать ночью я уложил Димитрия и, хотя там могло поместиться еще не менее двух человек, постелил себе на полу, испытывая отвращение к спанью в одной постели с мужчиной. Сейчас он тихонько храпел, лежа на спине и раскинув руки, и лицо его сохраняло нервно-сосредоточенное выражение.

Хотелось пить. Стараясь не скрипеть половицами, я выбрался на крыльцо и, ежась в тени от холода, спустился в сад. На столе громоздились остатки ночного пиршества, и на всем — на бутылках, на рюмках, на яблоках и помидорах — блестели матовые капли росы. Между стаканами ползали муравьи, растаскивая хлебные крошки, а вокруг красной лужицы у опрокинутой рюмки сидели желтые бабочки и, чутко вздрагивая полураскрытыми крыльями, тянули хоботками густое вино.

Интересно, как летают пьяные бабочки?.. Я осторожно протянул руку — мне почему-то казалось важным не спугнуть бабочек — и налил полный стакан из первой попавшейся бутылки.

Я решил пойти искупаться и обнаружил почти у калитки, что несу с собой недопитый стакан, — мне пришло в голову поставить его на окно. Но он стоять не хотел, и под ним я нащупал посторонний предмет, словно мне предлагалось что-то в обмен на полупустой стакан. Став ногой на карниз, я подтянулся — в комнате было светло, Димитрий по-прежнему спал, а перед моими глазами лежала бумажка, прижатая к подоконнику камнем.

Листок был из школьной тетради, а почерк — крупный и круглый: «аши друзья здесь ничего не добьются. Посоветуйте им уехать. Очень прошу вас, пожалуйста, уничтожьте эту записку».

Какая глупая шутка… Но в заключительной просьбе была нотка искренности, и, следуя непонятному импульсу, я достал из кармана спички.

Воздух был так спокоен, что пламя не колебалось, и хлопья пепла медленно плыли к земле. Какая, однако, глупость… спасибо еще, что не просят проглотить пепел…

Прохожих на улице не было, и за заборами тоже — ни звука, ни шевеления. Даже ночью не бывает так пусто… а вот оно что, нет кошек, по ночам полно кошек… какой странный город, пустой и спящий в лучах восходящего солнца, под золотистым высоким небом… словно за ночь исчезло в нем все живое… я, единственный живой человек, гуляю в вымершем городе…

С некоторым усилием я отогнал нелепые мысли. А все-таки… может быть, рассказать о дурацкой записке… пожалуй, не стоит, неприлично как-то и глупо…

Море было полно покоем и светом. С тихим плеском вода набегала на упругий мокрый песок и ласково гладила его глянцевую поверхность, будто уговаривая песчинки не шевелиться, не замутить ее сияния и прозрачности. Утренняя нарядность моря дарила спокойную радость, и мне виделось в ней обещание необычайного и близкого счастья, естественного, как игра света в воде.

Я вышел к берегу там же, где мы были ночью, — две цепочки следов шли через влажный пляж, шли совсем рядом, и я радовался, что они друг к другу так близко, и шаги у них совпадают. Следы в песке успели заплыть и стали всего лишь бесформенными ямками, но для меня они были драгоценным свидетельством, подтверждением, что вчерашний вечер и ночь не пригрезились мне во сне и не придуманы мною.

Когда я вернулся домой, все следы ночного разгрома были уже ликвидированы. В саду никого не было, и дом выглядел, как пустой. Я рассеянно поднялся на крыльцо и открыл дверь моей комнаты — у стола сидела Наталия, сидела с ногами в кресле и пришивала на чем-то пуговицу. Она встретила меня по-домашнему уютной улыбкой:

— Мальчики удалились вести переговоры с властями, и Юлий с ними, а я занялась хозяйством.

Отбросив шитье, она накрывала стол к завтраку, а я удивлялся тому, как она все красиво и быстро делает. И накрытый стол, и сама процедура завтрака казались мне совершенными произведениями искусства.

— У нас неприятность. — Улыбка ее стала грустной, а взгляд — усталым, и странным образом усталость и грусть пришлись на слова «у нас», а не на «неприятность».

Но она тотчас вернула своим глазам сияние и беззаботность:

— Убежал куда-то Антоний, никогда с ним такого не было. Он всю ночь беспокоился, носился по комнате, даже лаял два раза, не давал им с Юлием спать, и Дима его выставил… а утром его уже не было.

Я искал подходящие слова сочувствия, но все, что наворачивалось на язык, было неловким и недостаточно искренним.

— Они с Димой последнее время вообще плохо ладили. Дима умудрялся с ним ссориться, иногда мне казалось, у меня просто двое детей… особенно он не любил, когда Дима пил много, а вчера, как назло…

Они возвратились скоро, когда был готов чай. Наталия принесла чашки и переставила что-то, и сразу же, незаметно и ловко, превратила стол для завтрака на двоих в нарядный веселый стол для утреннего чая целой компании.

Я достаточно знал уже Юлия, чтобы по его вежливым и коротким фразам понять, насколько он раздражен. А оба Дмитрия были попросту в бешенстве.

— Это же обезьяны, — желчно цедил Димитрий, — вообрази, Наталья, они от всего отказываются. А глаза тупые, как медные пуговицы! «Подождите главного архитектора…» Ждать неделю еще одного павиана — он-то окончательно и откажет!

Теперь я жалел, что сжег утром записку. «Ваши друзья здесь ничего не добьются, посоветуйте им уехать…» Неужто за дурацкой шуткой скрывалось что-то серьезное… сказать им об этом сейчас… бесполезно… только взбесятся еще больше.

Дима не мог усидеть за столом, он отставил стул и ходил из угла в угол, глядя в пол и стряхивая пепел сигареты куда попало. Упоминание об архитекторе взорвало его окончательно:

— Нет уж, к чертовой матери! Этого еще не хватало! Допиваем чай и грузим машину!

Меня охватила настоящая паника. Не может, не может она так уехать… вот оно что, я уже без нее не могу обойтись… да, так и есть, без нее будет пусто… она знает важное что-то, очень важное для меня… как жить… и вдруг вот так — сесть в автомобиль и уехать… не может этого быть.

По-видимому, все это было написано у меня на лице, потому что Наталия бросила мне предостерегающий и, как мне показалось, чем-то обнадеживающий взгляд. Очень короткий взгляд, но он мне надолго запомнился — в нем была и тоска, и жалость ко всем нам, и обещание не бросить меня совсем на произвол судьбы, и за всем этим — безграничный и глубокий покой, от которого становилось страшно, ибо от него теряли реальность окружающие предметы и становилось бессмысленным всякое движение. И он же, этот покой, обладал неодолимой притягательной силой.

Она знала о жизни что-то очень важное, без чего мир становился плоским и одноцветным.

Димитрий и Дима смотрели выжидательно на Наталию, словно признавая за ней право на окончательное решение.

— Значит, ты предлагаешь, — сказала она ровным голосом, таким ровным, что он будто резал пространство на части идеально точными плоскостями, — немедленно ехать и отказаться от поисков Антония?

— Вот, и это еще! — Лицо Димы болезненно скривилось, и теперь он почти кричал. — Чего же мы тратим время, давайте его ловить, черт бы его побрал!

— Значит, все в порядке… — как бы себе самой, задумчиво сказала Наталия, поднимаясь из-за стола. — Все в порядке, — повторила она, обращаясь уже только ко мне, — я тебя не зову с нами: как видишь, наша компания не очень веселое зрелище… надеюсь, к вечеру мы вернемся.

Я попросил их, не знаю зачем, завезти меня по дороге в центр города и вышел из автомобиля на первом попавшемся незнакомом мне перекрестке, ничем не отличающемся от других пыльных перекрестков.

5

Послонявшись по городу, я убедился, что деться в нем некуда. Возвращаться домой не хотелось, и я пошел по улице, в конце которой виднелась бурая степь и колышущийся в струйках горячего воздуха пыльный горизонт.

Я без цели бродил по степи, пытаясь сосредоточиться и навести в мыслях порядок, но ни остановить их, ни придать им сколько-нибудь определенности не удавалось.

Город скоро очутился у горизонта, но меня не беспокоило это. Временами я без причины сворачивал, далекие лиловые горы возникали то впереди, то по левую руку, а порой и вообще исчезали.

Солнце, бывшее сначала в зените, заметно спустилось, но зной не спадал. Даже сквозь башмаки я чувствовал жар раскаленной земли. Воздух тонко звенел от голосов насекомых, немыслимым образом существовавших в этом безводном пекле. Слабый ветер медлительно, будто с трудом, шевелил массы нагретого воздуха, и казалось, вот-вот он совсем обессилеет. Я подумал, как странно, что не хочется пить, и тут же почувствовал жажду. Взгляд везде упирался в жесткую линию горизонта, и я вынужден был осознать, что не представляю, где город.

Я направился на закат, к западу, чтобы добраться домой вдоль берега, — и действительно, через час вышел к морю.

Солнце плавало на воде лоснящимся красным пятном, иногда лениво сплющиваясь и вытягиваясь снова в овал.

Для купания это место — я его знал — было не лучшим на побережье, но сейчас привередничать не приходилось. От берега тянулась бесконечная отмель, и я долго шел по колено, а после по пояс в теплой неподвижной воде, прежде чем удалось добраться до границ прохладных слоев.

Ветер утих окончательно, но морская поверхность еще играла еле видными тенями, повторяющими рисунок исчезнувшей ряби. Под водой тени этих теней неожиданно обретали реальность, ложились на песчаное дно и собирались в узоры, колдовские в своем непрестанном движении. Иногда это колыхание создавало причудливые видения — чьи-то руки, глаза, — но они растворялись мгновенно, и их жесты, их взгляды, оставаясь неуловимыми, мучили вездесущностью. И чудилось, не я шел сквозь зыбкое мерцание подводного мира, а оно наплывало и пронизывало меня.

То и дело проплывали медузы. Растопырив щупальца, словно одетые в кружевные брыжи, важно раздув разноцветные мантии и выставив напоказ свое праздничное убранство, они плавно скользили в разные стороны. В бессмысленной своей деловитости они напоминали придворных, разряженных и фланирующих по дворцу перед началом бала, напустив на себя от безделья озабоченный вид. Были тут и дамы в лиловом, и кавалеры в дымчато-серых камзолах, а иные зловещей строгостью походили на рыцарей в синеватой стальной броне, со шпорами и крестами на панцирях.

Постепенно в движении их появилась некая стройность, смысла которой я уловить не мог. Узоры на дне обрели ритмичную правильность и стали похожи на паркет с волшебным танцующим рисунком. Там, под водой, в мире бесформенности и бесцельного колыхания, наступал какой-то порядок. Медузы-придворные парами чинно перемещались над свечением паркетных узоров либо, собравшись в группы по трое или четверо, лениво толклись на месте, будто не спеша о чем-то болтали. Казалось, они ждали чего-то.

Мне мерещилось, сейчас случится необратимое, что вот-вот начнется непонятный и дикий праздник, и внезапно подводный мир чудесным и страшным образом сольется с моим миром, и останется только он, бесконечно красивый и бесконечно чужой, и я навсегда стану одной из теней подводной вселенной, тенью, наделенной ужасным кошмаром — памятью о предыдущей жизни.

Я закрыл на секунду глаза, чтобы избавиться от этого ощущения, и повернулся к берегу. Там, у самой воды, около низких скал, виднелась парочка, искавшая здесь, надо думать, уединения. Мужчина стоял, а женщина сидела на выступе желтой известняковой плиты и курила. Я пошел к ним как можно решительнее, чтобы избежать вероятной неловкости.

Первым я узнал мужчину — это был Юлий, с его плеча на лохматом шнуре свисала сумка. Женщина оказалась Леной, барменшей из ресторана. Ее черные волосы были распущены, и на фоне скалы, блекложелтой и ноздреватой, она выглядела неправдоподобно красивой, застывшей обложечной красотой, странной в живом человеке и вызывающей беспокойство.

Курила она нервно, без удовольствия, и дым от ее сигареты не уплывал прочь, а повисал гирляндами в неподвижном воздухе, как бы нанизываясь на красноватые лучи солнца.

Юлий улыбался, и улыбка его была слишком щедро приправлена веселой беспечностью, под которой угадывалось напряжение. Я подумал уж было, что виной тому мое появление из воды, но приветливость в его голосе не казалась поддельной.

— Мы узнали вас по одежде и решили дождаться, — пояснил он, и я почувствовал, что принес ему какое-то облегчение, и теперь терялся в догадках, какое именно.

— Да, — подтвердила Лена, и в ее голосе тоже сквозила непонятная благодарность ко мне, — мы уходим, обсыхайте скорее и пойдемте вместе!

Она протянула мне сигареты и терпеливо ждала, пока я изловчусь взять из пачки одну из них, не замочив остальные влажными пальцами. Я прикурил от ее сигареты и присел рядом с ней на камень.

— Что вы делали там? Считали медуз или стихи сочиняли? — Юлий каждое слово, будто воздушный шарик, надувал беззаботностью, но они все равно не хотели лететь и бессильно падали на песок.

— Нет, — засмеялся я, стараясь попасть ему в тон, мой смех прозвучал глухо в знойном безветрии и повис где-то рядом, в фестонах табачного дыма. Говорить было боязно — звуки, слова и фразы не улетали вдаль, они громоздились кругом, незримо, но плотно заполняя пространство.

Тем не менее я продолжал столь же бодро:

— Я глазел на подводное царство. Там готовится что-то наподобие бала! Медузы все вырядились и плавают очень важно — ждут кого-то, наверное, своего водяного принца!

Я надеялся болтовней развлечь их немного, но эффект был, напротив, неожиданный и неприятный. С лица Юлия исчезла улыбка, и на миг ее заменила гримаса раздражения, а следующая улыбка получилась довольно беспомощная. Он ничего не сказал, только взгляд его стал неподвижным, словно он что-то обдумывал, наскоро, но старательно, как шахматист, у которого истекает время.

Реакция Лены была еще более странной. Глаза ее сделались круглыми, будто она увидела что-то невообразимо жуткое, приоткрытые губы застыли и побелели. Ее захлестнул внезапный безудержный страх, непонятным образом связанный с моими словами, ужас, перемешанный с возбуждением, ужас дикого зверя, готового мчаться отчаянно и в упоении, спасаясь от злого врага или степного пожара. Я только сейчас заметил, что глаза ее чуть раскосые, и на миг в них увидел азарт сумасшедшей скачки. Но она оставалась сидеть неподвижно, пригвожденная к желтой скале лучами вечернего солнца, прикованная синими лентами табачного дыма. Я не знал, чем ей можно помочь, и от этого стало тоскливо; прошло, вероятно, не меньше минуты, пока она справилась со своим испугом.

Критический момент миновал, но мы продолжали молчать. Никто не решался нарушить обступившую нас тишину, она виделась мне непрерывно растущим причудливым зданием, наподобие храма, с залами, колоннами, сводами, в пустоте которых в угоду безмолвию заковано все слышимое, и достаточно одного сказанного вслух слова, чтобы эта взгроможденная к небу постройка начала рушиться, чтобы вырвались на свободу зачарованные под куполами и в колоннадах звуки и чудовищной какофонией скрежета, воя, грома, рычания разодрали бы на части все остальные стихии — море, небо и землю.

Первым рискнул заговорить Юлий, как видно, продолжая их спор:

— Это смешно, Елена, представь себе только: играл бы здесь полковой оркестр с медными трубами и барабаном — что осталось бы от твоего страха? Ты пугаешься тишины, — заключил он сожалеющим тоном, — и зря, ибо тишина — одно из лучших творений природы!

В ответ она даже не улыбнулась, и непонятно было, слышала ли его вообще. Догадываясь лишь смутно, что у них происходит, я не хотел, чтобы эта неловкая сцена затягивалась из-за меня, и отошел за камень одеться.

Мне случалось лишь несколько раз видеть море таким — ни одного всплеска у берега, ни малейшего колыхания, и поверхность воды похожа на отшлифованную грань невероятных размеров кристалла. Я заставил себя ощутить насильно, что там, в море — вода, привычная жидкая и соленая вода, виделась твердой, и не просто твердой, а твердейшей из всех твердых веществ, так что даже свет солнца не мог проникнуть сквозь ее неуязвимую гладкость и разливался по ней красными слоями. Казалось, темноватое зеркало моря продолжается и под берегом, и настоящая Земля такая и есть — граненая абсолютная твердь, а берег и все, что на нем — песок, камни, степь, — всего лишь накопившийся мусор, и таков именно был замысел творения нашей планеты — создать вовсе не шар, а безупречный кристалл, аметистовым чистым сиянием украшающий вселенную.

Я чувствовал, что теряю ощущение реальности, и был благодарен Юлию, когда он заговорил снова.

— Представьте себе, — он теперь адресовался ко мне, пока я на камне у воды вытряхивал песок из ботинок, — вы идете купаться с прекрасной дамой, вы счастливы! Но по дороге, пока вы ищете подходящий пляж, и без того слабый ветер стихает, и море, увы, становится плоским, как олимпийский каток. Ваша дама на него смотрит и говорит, что не может лежать на песке, когда рядом такое странное, слишком гладкое море! Рассудите же нас, потому что мы оба, как видно, не вполне нормальны.

Он ожидал от меня поддержки, но что я мог сказать успокаивающего, если мне тоже было не по себе, — и я медлил с ответом.

Наступила опять тяжелая пауза, разговор у нас никак не получался. Мне казалось, Юлий тоже угнетен погодой, но не хочет признаться в этом ни нам, ни себе. И тут же я получил подтверждение своей догадки.

Лена насторожилась первая, а за ней стали вслушиваться и мы с Юлием: со стороны моря, с неподвижной окаменевшей воды, приближался тихий, но очень устойчивый шум, что-то вроде шелеста леса или журчания маленького водопада. Я почти сразу опознал этот звук — шум одиночной волны, бегущей по тихой воде. Но для них это было в новинку, и, когда они увидели невысокий искрящийся вал, скользящий к нам по зеркальной плоскости, не нарушая ее неподвижности, оба одинаково напряженно следили за ним глазами, и лица обоих выглядели одинаково встревоженными.

Да, Юлий был взвинчен не меньше Лены, и я гадал, было ли это полностью ее внушением. Она-то была наэлектризована сверх всякой меры, и взгляд ее действовал мне на нервы — сосредоточенный, будто плавающий, с неприятным и привораживающим блеском — подчиняющий взгляд гипнотизера.

Вал докатился до берега, расплескался у наших ног и убежал назад в море слабой отраженной волной. Твердость и незыблемость водяного кристалла восстановились.

Лена пребывала в оцепенении, и я счел моим профессиональным долгом попытаться ее успокоить:

— То, что сейчас наблюдала почтеннейшая публика, есть безобиднейшее явление природы. Километров за двадцать отсюда обрушились в море давно уже подмытые скалы, и волна принесла нам весть об этом событии… Юлий, вы можете включить это в сценарий… какие будут вопросы?

Отклика не последовало. Юлий неотрывно смотрел на морской горизонт, словно ему там пригрезился прекрасный мираж, а Лена продолжала сидеть, и взгляд ее скользил по мне, не замечая меня. Вокруг нее струйки горячего воздуха рисовали ускользающие текучие линии, и, напрягая зрение, я их заставлял проясняться. Изогнутые стволы, лиловые, полупрозрачные, росли из песка, ветвились, переплетались и, уходя вверх, растворялись над нами в воздухе. Струйчатые стволы медлительно выгибались, как водоросли от подводных течений. Их становилось все больше, и призрачные красновато-лиловые заросли окружали нас все теснее.

Сколько так прошло времени — не представляю, может быть, всего лишь секунды, но они были очень долгими, эти секунды. И путь от берега — когда Лена, произнеся что-то беззвучным движением губ, осторожно встала, и мы, будто повинуясь приказу, пошли вслед за ней, — путь к дороге по насыщенной жаром степи, по мягкой сухой земле, поглощающей шорох шагов, тоже был бесконечным.

У Юлия в сумке нашелся термос с чем-то холодным — не то квас, не то морс. Мы пили его по очереди, стоя на пыльной дороге, и тающий на губах холод кисловатого питья возвращал спасительное ощущение материальности и надежности окружающего мира.

— По-моему, мы присутствовали на сеансе гипноза, — в привычно веселом голосе Юлия звучала едва уловимая нотка досады или даже злости, — сознайся, Елена, ты готовишься выступать с этим в цирке?

— Не знаю, ничего я не знаю, — она вынудила себя улыбнуться, — мне там было нехорошо.

Мы шли по дороге, стараясь не ворошить бархатный покров пыли, но все равно каждым шагом взбивалось густое, медленно оседающее красноватое облачко.

Солнце ушло за далекий мыс, и в воздухе сразу стало прохладно и сумеречно. Лена взяла нас под руки, и я чувствовал, как она время от времени зябко ежилась.

— Я всегда боялась моря, особенно в такую погоду. В нем есть страшная сила… мне трудно объяснить это… не просто сила, а что-то думающее, наблюдающее, словно тысяча глаз на меня смотрит… беспощадное, как машина, бесчувственное… когда ветер и волны, оно в глубине, а в тишь — у самого берега или даже на берегу… любопытное, умное, смотрит, слушает отовсюду, может, и мысли подслушивает…

— Национальная болезнь: мания преследования, — подал голос Юлий, — один раз пойми это, и твои страхи исчезнут. А так свихнуться можно! Ты и на нас нагнала сегодня чего-то такого…

— Я была долго уверена, что это только мое, что никто больше не чувствует этого… и очень удивилась, когда прочитала сказку про морского царя. Будто бы раз в год царь морской приказывает замереть своему подводному царству. И ветер тогда стихает, и море успокаивается — ни песчинка на дне, ни травинка не шелохнутся. Если хоть что-нибудь пошевелится — беда, будет такая буря, что никто цел не останется. А если все неподвижно, морской царь выезжает на колеснице и вдоль берега едет, едет, свое царство в тишине осматривает…

— И прихватывает с собой девиц, которые зазеваются и вовремя не уберутся домой, — не выдержал Юлий, — да этим еще в Древней Греции бабушки пугали своих разбитных внучек! Этой сказке не меньше чем три тысячи лет, это очень древняя выдумка.

— Ну и что же, что древняя! Страх-то в ней настоящий.

— Страх, страх… — проворчал Юлий, — людям хочется верить в большой страх… волка бояться скучно — нет в нем тайны… а хочется непонятного.

Лена слегка усмехнулась — она явно прислушивалась. Юлий молчал, и я поспешил заполнить паузу:

— Я читал в одном умном журнале, что моряки сходят с ума не реже городских служащих. И если отбросить потерпевших крушение, то почти все повреждаются в уме именно во время штиля, в такую вот, как сегодня, слишком спокойную погоду. Она всем портит нервы — море давит на психику.

— Я понимаю вас, понимаю… конечно, давит… конечно, давит на психику… но мне кажется, что у моря своя психика, она-то и давит, я это чувствую… а вы считаете, что я ненормальная.

Разговор снова зашел в тупик, но мы уже, к счастью, добрели до города. Лена сказала, что работает завтра с утра и хочет выспаться. Мы проводили ее, и по пути домой Юлий, против обыкновения, не произнес ни слова. Только уже за калиткой, перед тем как уйти на свою половину, он вдруг спросил:

— Скажите, а вы уверены, что в море нет ничего такого?

— Вы же образованный человек, Юлий, — укорил я его.

— Жалко, — сказал он серьезно, — спокойной ночи.

6

Я сидел у окна и курил. В саду начиналась ночь, под деревьями уже стемнело, а на улице был еще вечер. Густая дорожная пыль, успокоившись в сумерках, легла вдоль следов колес мягкими серыми валиками, в домах напротив загорались огни, и между крышами светилась сиреневая лента заката.

Соломенное кресло при каждом моем движении поскрипывало, и мне слышались в этих звуках однообразные успокоительные интонации: ничего… ничего… ничего… Как тихо в доме… Юлий, наверное, спит. Или вот так же сидит у окна. Хотя, ему-то зачем. У него все спокойно и благополучно. Все и всегда благополучно… У меня тоже было спокойно, тоже благополучно. До вчерашнего дня. Да и вчера ведь почти ничего не было. Ничего еще не было, и все равно меня зацепили, как рыбу крючком зацепили, и тянут уже из моего пруда, из моего покоя. И нет тут ничьего умысла — не Наталия же… Система случайностей… Но от этого спокойнее не становится…

Вот я сижу, жду ее — а что в том проку? Что я скажу ей? Она слышала это уже много раз, от разных мужчин, и от старых знакомых, и от случайных, таких, как я. Ее просто стошнит!.. И вернутся они усталые, может быть, раздраженные, даже наверняка раздраженные. У них тоже не все просто, странные отношения у нее с Димой… И еще их свихнувшийся пес, не поймать им его. Нелепая какая идея, гоняться в степи за сумасшедшей собакой… она сама бегает не хуже автомобиля…

Вдалеке в неподвижность улицы вторглось движущееся пятно. До чего смешная походка… гуттаперчевая… и руки болтаются, как два резиновых шланга.

Да, странные у них отношения. Интимные и отчужденные сразу. Понимают с полуслова друг друга — и совершенно чужие… И как она странно сказала — мне казалось, у меня двое детей. Не кажется, а казалось…

Человек со смешной походкой остановился у нашей калитки и разглядывал окна; я отодвинулся в глубь комнаты, не желая становиться предметом его исследования. Высокий, нескладный, вблизи он напоминал гигантскую пневматическую игрушку; лицо, слишком большое даже для его рослой фигуры, казалось эластичною маской, наполненной жидкостью; и если в нем, не дай бог, испортится клапан, то все пропало — выльется изнутри вода, сморщится кожа лица, закроются щелочки глаз, и весь он складками осядет на землю, как пустой водолазный скафандр.

Словно сознавая свою уязвимость плохо сделанной надувной игрушки, он вел себя предельно осторожно. Несколько раз он протягивал руку к запору калитки и отводил ее снова назад, а когда решился войти, отворил калитку ровно настолько, чтобы в нее протиснуться, но зато пролез сквозь нее не спеша и уверенно — с медлительным спокойствием гусеницы, тщательно ощупавшей кромку листа, прежде чем вползти на него.

Он постучал в мою дверь и, когда я открыл ему, приветствовал меня громко и радостно, и почему-то в третьем лице:

— Ага! Наконец! Вот он и дома! — От улыбки его лицо раздалось вширь и стало занимать еще больше места. — Он курит, и много курит! — Он шумно понюхал воздух и, сделав паузу, сбавил громкость: — Извините, что я провинциально и запросто! Третий раз захожу, а вас нет все и нет, — он сделал еще одну паузу, как будто ему трудно было говорить, — мне бы от вас пару слов! Интервью, как говорится. Я из газеты, редактор!

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил я; он был такой несуразный, что я никак не мог решить, приятен он мне или неприятен.

— Попросить вас хочу, — он опасливо покосился на кресло, — просьбу имею: на воздух пойдемте… день-то душный, и не вздохнуть было… а мы вот с вами проветримся, перед сном погуляем.

Мы вышли на улицу, и слушать его стало легче, паузы между словами исчезли, и речь оживилась:

— Мне от вас много не надо, мне бы про фильм, как говорится, с научных позиций. Вот Юлий Николаевич — дело другое, он про режиссера да про актеров… а мы теперь с козырей зайдем, под науку! И читателю интересно. Так уж вы не отказывайте, убедительно вас прошу, не отказывайте!

— Да я вовсе не против, спрашивайте.

— Э, кому важно, что я спрошу? Важно, что вы скажете! К примеру, о чем будет фильм, если смотреть от науки?

О чем фильм?.. Не знаю… и Юлий не знает… скорее всего, ни о чем… и при чем здесь наука: акваланги, модель батискафа, шхуна да несколько терминов… поцелуй влюбленных на дне морском… только как ему это сказать…

Я решил не дразнить его и с некоторым трудом выдавил приемлемый для него ответ:

— В двух словах сказать трудно. Пожалуй, о том, что исследование моря — такая же обыденная работа, как уборка сена.

— Ай-ай-ай! Читатель у нас заскучает. Нет уж, давайте не будем так огорчать читателя. Где же тогда романтика? Ай-ай-ай! В сценарии, помните, там есть про тайны глубин, и даже про последние тайны. Тайны! Вот чего ждет читатель! И почему тайны последние? Если последние, что потом делать станете?

— Насчет тайн — художественное преувеличение. Никаких тайн в море нет. Есть вопросы, и много. Так что, чем заниматься — всегда будет.

Что они, все с ума посходили… какие тайны…

За разговором мы выбрались к центру города и прогуливались теперь по освещенным улицам. Он писал на ходу в блокноте, причем не сбивался с шага, и, по-моему, щеголял отчасти этим профессиональным навыком. Время от времени он проверял, сколько страничек исписано, и, когда их насчиталось достаточно, спрятал блокнот в карман:

— Вот и спасибо, уважили! И от меня спасибо, и от читателя. А если спросил что не так — уж извините, не обижайтесь, пожалуйста. Такая наша специфика, что поделаешь, дело газетное, бесцеремонное. Так уж вы, как говорится, зла не попомните!

Он замолчал и теперь грузно сопел рядом со мной.

— Здесь живу. Рядом. До угла с вами, — пояснил он свои намерения и умолк окончательно.

Мы медленно шли по бульвару, вдоль стены темных деревьев, и месяц едва пробивался сквозь кроны. Листья каштанов выглядели огромными лапами, каждая из которых может схватить хоть десяток таких лун сразу, и это превращало каштаны в тысячеруких гигантов, могучих, но безразличных к власти, что могли бы иметь, если бы захотели. В прорезях листьев блестели черепичные крыши, словно панцири древних ящеров, и дома со спящими в них людьми, с заборами и скамейками, со всеми изделиями рук человеческих, казались больным, вымирающим миром, по сравнению с миром зелени, миром великанов-деревьев.

Дома все были темны, и я подумал сначала, что мне померещилось, когда над плоской крышей двухэтажного дома увидел слабое фосфорическое свечение. Выждав просвет между ветками, я замедлил шаги — да, над крышей что-то слабо светилось, и в этом свечении проступал непонятный и злой силуэт — темная полоса, обрубок, с выступами внизу, наподобие фантастической пушки, направлялся наклонно в небо, угрозой и вызовом звездам, угрозой не явной, а тайным оружием, не ведомым никому до мгновения, когда по чьей-то недоброй воле оно бесшумно вступит в действие и, в такую вот тихую ночь, посеет беду далеко в небе, среди мерцания звезд.

— Что это?!

— Тс-с… — Мой спутник выпятил губы и приложил к ним палец, а другой рукой доверительно вцепился в мой локоть.

Я почувствовал липкость его пальцев, казалось, они приклеились ко мне намертво и оторвать их можно будет лишь с клочьями кожи. Тогда я придумал поправить воротник рубашки и избавился на минуту от его пальцев, но он тотчас взял меня под руку снова.

— Тс-с… Дом майора! С отделением он — вплотную!

Мы отошли немного, и он с возбужденного шепота перешел на быструю речь вполголоса, напоминающую бульканье супа в кастрюле:

— Телескоп!.. В небо он — только для виду! А на самом деле — ого! Всё, всё видит — все четыре дороги к городу, всё побережье! Ни одна собака сюда не вбежит, чтоб он не узнал… Сначала все думали — ну, чудак, в телескоп забавляется… И его лейтенант, не будь дурачком, написал, куда следует: так, мол, и так, начальник мой сдвинулся. Вскоре инспекция из управления, сам генерал, и внезапно, в двенадцать ночи. Только он из машины — а навстречу майор, в полной форме, сна ни в одном глазу, докладывает: руковожу операцией по задержанию диверсантов. Это учения есть такие, сбрасывают якобы диверсантов, а пограничники — их лови, ну так и Крестовский туда же. Разрешите, мол, товарищ генерал, передать руководство действиями, — тот совсем ошалел: доложите обстановку, майор, и продолжайте!.. Что там дальше было, не знаю, но уж был готов самовар, да случайно и коньячок оказался. А по радио — операция. Это шумное дело было: запустили троих, одного с лодки подводной и двоих с парашютами. Так всех их, родненьких, милиция и взяла, стало быть, Крестовский, а наряды у пограничников — и ведь все на ногах были — фьють! Генерал как надулся — и звонить в погранштаб: у меня-де ваши люди задержаны, привезти, или сами их заберете?.. Уехал довольный, майору при нижних чинах руку пожал и устную благодарность. А когда все пришло в огласку, генерал себе орден, и Крестовскому орден, двум сержантам медали… Да, мальчишку того, лейтенантика, перевели скорехонько… Вот и телескоп вам — игрушечка! Вроде шарит себе по звездам, а на поверку — под прицелом весь город!

7

Они не приехали вечером и не приехали ночью. Я долго еще сидел у окна, а после, не раздеваясь, лег и заснул, как мне казалось, на час или того меньше. Проснувшись от шума и суеты за окном, я не мог понять, почему сквозь шторы бьет солнце и не снятся ли мне лязганье автомобильных дверец и возбужденные голоса.

Заставляя себя преодолевать сонную апатию, я вслушивался. Самым громким и раздраженным был голос Димы, иногда ему тихо отвечала Наталия, и все время в их разговор, точнее, в их спор, вклинивались короткие и деловитые, но не без ноток нервозности, реплики Димитрия, относящиеся не то к погрузке, не то к разгрузке машины.

— Не понимаю тебя, не понимаю, что ты хочешь нам доказать, — настойчиво и растерянно сразу, говорил Дима, — ты же знаешь сама, это бесполезно!

— Почти знаю… почти бесполезно… — Ее голос звучал напряженно и ровно, и я уловил в нем вчерашние интонации не зависимого ни от чего покоя, которые, главным образом, и выводили из себя Диму.

Дальнейшие их пререкания заглушил рокот мотора. Когда он стал громче и начал перемещаться, я осознал наконец, что они уезжают. Подбежав к окну, я успел увидеть автомобиль в конце улицы и медленно оседающую завесу пыли.

Я отказывался верить глазам. Как же это?.. Не может быть…

Остатки сонливости стряхнулись сами собой, и, начиная уже понимать непреложную реальность происходящего, я выбежал на крыльцо — от калитки навстречу мне шла Наталия. Лицо ее было усталым и бледным, но ноги ступали по песчаной дорожке легко, и походка сохранила упругость.

— Вот видишь, я не уехала, — сказала она просто, — мне надоела жизнь на колесах. Я устала, очень устала.

Меня оглушила стремительность событий последней минуты, мгновенный переход от сна к реальности и от полного отчаяния к неожиданной, еще не вполне осознанной радости, и, боясь говорить что-нибудь, чтобы не спугнуть счастливое наваждение, я пытался согреть в ладонях ее руки, почти безразличные от крайней усталости и, несмотря на усталость и безразличие, все же ласковые.

— Все хорошо, — слабо улыбнулась она, и губы ее чуть заметно вздрагивали, — только мне нужно выспаться.

Уже поднявшись по лестнице к мезонину, она помахала рукой:

— Тебе мальчики передавали привет. Они к тебе заглянули, но будить не решились… Я им сказала, что они поступили мудро.

Следующие несколько дней были для нас безоблачными. Юлий дважды уезжал по делам, а остальное время сидел взаперти и работал, никто нас не беспокоил, и мы совершенно забыли, что на свете бывают заботы и огорчения.

Наталия была весела и со мной неизменно ласкова. Мы много бродили по степи и вдоль берега, иногда добираясь до еле видных из города изъеденных временем плоскогорий и до меловых прибрежных утесов, лазали там по скалам, забирались в пещеры и радовались каждому цветку и каждой травинке.

Однажды мы сидели на ступеньках у сфинкса, слегка разморившись от солнца, и смотрели, как в редкой траве шныряло несколько кошек, ухитряясь на что-то охотиться.

Ветер тонко жужжал в щелях постамента, его пение прерывалось, словно кто-то пытался играть на свирели и у него не хватало дыхания. Короткий звук… длинный… еще два длинных и снова короткий…

— Я уже научилась знать, что ты думаешь… — она водила задумчиво пальцем по шершавому известняку, — будто нам подают сигналы и просят ответить… а нам не понять.

Ветер ослабел, стало жарко, и пение стихло. Серая ящерка незаметно скользнула на камень и грелась на солнце, часто дыша и глядя на нас крохотными внимательными глазами. Что-то в нас ее не устроило, и она снова юркнула в щель.

— Мне приходят в ум сумасбродные мысли… почему бы не поселиться где-нибудь здесь, у моря, вот в таком тихом городе… в нем есть тайны и давний-давний покой… бросить всю суету, ходить вечерами к морю и слушать его голоса… или сидеть тихо дома, смотреть, как в саду засыпает зелень… а потом по лунным квадратам танцевать на полу…

Жужжание ветра возобновилось, она замолчала и стала прислушиваться.

Мы ушли, и я думал, разговор этот забудется, но вечером она о нем вспомнила. У нас стало привычкой заплывать по ночам в море и подолгу болтать, глядя в звездное небо и держась за руки, чтобы нас не отнесло друг от друга.

— Знаешь, я не могу забыть те звуки… то пение ветра… мне все кажется, оно что-то значило, и тоскливо от этого… как потерянное письмо…

— Сколько можно помнить о такой глупости. — Я чуть не сказал это вслух, но каким-то змеиным инстинктом понял, что нельзя выдавать раздражения.

— Ты суеверна, как средневековый монах, — я поймал себя на том, что копирую интонации Юлия, но избавиться от них уже не мог, — ты полагаешь, ангелы от безделья удосужились выучить азбуку Морзе?

— Не кощунствуй, — она засмеялась, но смех был нервозный, — я боюсь, когда так говорят… смотри, какое черное небо… вдруг пройдут по нему лиловые трещины, зигзагами, как по ветхой ткани… и дальше все будет очень страшно.

Я промолчал, чтобы дать ей самой успокоиться. Как она взвинчена… отчего бы это…

Мы немного отплыли к берегу, и она заговорила о другом, но я уже чувствовал тончайшую, еле уловимую отчужденность в каждом ее слове:

— Стоит мне попасть в море, как я чувствую себя морским зверем… земля делается чужая и странная, а море становится домом… и мне кажется, если я захочу, то смогу раствориться в море… и это не страшно… и никто бы ничего не заметил, никому бы не было больно… даже ты сейчас не заметил бы.

Меня больно царапнула последняя фраза, но вскоре она забылась, и потом вся эта неделя мне вспоминалась совершенно счастливой. А конец ее, как ни странно, обозначился вечером, который был задуман и начинался, как веселый и праздничный.

Мы привыкли к тому, что соседка наша, Амалия Фердинандовна, по утрам или днем приветливо улыбалась со своего балкона, иногда затевая короткие разговоры о пустяках. Я ни разу не видел, чтобы она выходила из дома, и мне стало казаться, что она существует исключительно на балконе. Возле нее обычно, если они не шныряли в это время по саду, были ее белые кошки, Кати и Китти. Как она объяснила нам все с того же балкона, они названы так не из кокетства, а потому что в ее семье, живущей в Крыму уже чуть не сто лет, всегда держали двух кошек, и всегда их звали Кати и Китти. Из других признаков жизни в ее доме раздавались звуки рояля и довольно приятное пение — она в свое время училась в консерватории, пока не вышла замуж за начальника всех телеграфов и почт этого захолустного района. Несмотря на возраст и полноту, она не потеряла привлекательности, и ее пухлые губы и небесно-голубые глаза сохраняли детское выражение. Ее мужа мы не видали: он был в Москве на курсах, где людей с дипломами юристов превращали в профессиональных почтмейстеров.

В тот день, как обычно, она утром нам помахала с балкона, но позднее, к вечеру, случилось невероятное: она к нам спустилась, и не просто спустилась, а, радостно улыбаясь, зашла в наш сад. Это произвело на нас такое же впечатление, как если бы кошачий сфинкс слез со своего постамента на берегу и явился к нам в гости к чаю.

— Я вас всех троих приглашаю в мой дом! Сегодня день моих именин, день моего ангела!

В их семье дням рождения не придавали значения, но зато именины всегда чтились свято.

— Только пусть это будет секрет между нами. Майор Владислав, — она так называла Крестовского, потому что он когда-то учился вместе с ее мужем, — майор Владислав, он очень обидчивый, но если позвать его, нужно звать прокурора, а тогда еще и других. Они все так много пьют водки, и потом будут ссориться и за мной ухаживать — я без мужа не могу с ними справиться!

Стол был накрыт в полутемной гостиной. В приятной прохладе поблескивала полировка рояля и овальные рамки на стенах — из них смотрели на нас пожелтевшие фотографии: бравые мужчины с усами и в клетчатых брюках и дамы в шляпках, напоминающих корзинки с цветами. Перед иконой в углу горела лампадка.

Когда она принесла пирог с горящими свечками, стол сделался очень нарядным. Кроме главного пирога, имелось множество пирожков, кренделей и булочек и вишневая наливка в большом хрустальном графине.

Выпив несколько рюмочек, Амалия Фердинандовна раскраснелась и увлеченно рассказывала о столичных премьерах десятилетней давности, а Юлий весьма галантно за ней ухаживал и, удачно вворачивая вопросы и восклицания, превращал ее болтовню в видимость общего разговора.

У Наталии обстановка гостиной, пирог со свечками и сама Амалия Фердинандовна вызывали детскую радость, и она успевала болтать со мной, причем всякий раз, когда Амалия Фердинандовна поворачивалась в нашу сторону, она видела, как мы, ее слушая, чинно жевали, и встречала внимательный, хотя и чуть озорной, взгляд Наталии.

— Это точь-в-точь именины моих теток. Я недавно вспоминала о них и жалела, что это не повторится… Мы вот так же исподтишка болтали с сестрами, и для нас был вопрос чести, чтобы взрослые не заметили, что мы заняты посторонним… Мне сейчас подарили кусочек детства… такие же свечки на пироге, и фотографии в рамках, и сладкая-сладкая наливка…

Я радовался, что ей хорошо, и тому, что нам хорошо вместе, и внезапно возникшей особой, счастливой близости — ощущению сопричастности ее детству. Все было прекрасно, пока не появились белые кошки. Учуяв запах пищи, они незаметно проникли в гостиную, юлили и попрошайничали около Амалии Фердинандовны, и та, притворно сердясь, не могла удержаться и бросала куски им под стол. Кошкам же все было мало, они шныряли под всеми стульями, и казалось, их не две, а гораздо больше. Потом одна из них, более жирная, вспрыгнула на колени к Наталии, и она, рассеянно погладив кошку, мягко столкнула ее на пол, но та прыгнула снова, и потом еще и еще, пока я не скинул ее довольно внушительным подзатыльником. Амалия Фердинандовна насторожилась, но Наталия вдруг закашлялась, и проделка сошла мне с рук безнаказанно.

У Наталии портилось настроение, и я чувствовал, что это непонятным образом связано с кошками. Она сидела теперь немного ссутулившись, словно от холода, старалась не разговаривать, и несколько раз у нее начинался сильный кашель. А кошка упорно не уходила от нас, сновала под нами и терлась о ноги, выписывала вокруг них восьмерки. Мне раза два удалось незаметно дать ей пинка, но она каждый раз возвращалась, и мне, против всякого здравого смысла, начинала мерещиться в ней сознательная зловредность и вспоминались страшные истории о животных-оборотнях.

Наталии стало еще хуже, она явно была нездорова — глаза покраснели, и дышала с трудом. Я предложил ей уйти, она согласилась, если я провожу ее и вернусь назад, чтобы совсем не испортить именины.

По пути она тяжело опиралась на мою руку и дома долго не могла отдышаться.

— Я тебе объясню, не пугайся… я должна тебе сделать признание, только не смейся, пожалуйста… у меня очень смешная болезнь: аллергия на кошек, настоящая медицинская аллергия… ты же видел, вроде ангины, это от их шерсти или от чего-то, что есть на шерсти… так что для меня табу шерсть кошек, а не они сами… хотя это одно и то же… видишь, как глупо, я хотела бы кошку в доме, и нельзя… только ты не волнуйся, к утру пройдет.

Она проспала всю ночь и половину следующего дня, свернувшись клубком, как больной зверь, и изредка вздрагивая во сне. Зато, встав к обеду, она полностью оправилась от своей внезапной болезни и выглядела отдохнувшей и свежей.

Мы обедали в ресторане, и я предложил заодно пойти погулять, но она отказалась:

— Хочу сделать дома кое-какие мелочи… чисто дамские хлопоты.

Она вытряхнула свой чемодан и, разбросав на кровати яркое легкое платье и другие разноцветные вещи, похожие на оперение диковинной птицы, поправляла в них что-то и заглаживала утюгом складки. Она делала это, будто играя или устраивая для меня маленькое представление, и казалось, я вижу кадры из красивого фильма, но ощущения домашнего уюта ее занятие не приносило. Все портил чемодан у ее ног.

— Собираешься ехать? — спросил я, чувствуя, что не следует этого спрашивать.

Она отложила платье и сказала спокойно:

— Нет, это я просто так… ни с того ни с сего захотелось.

Потом она все спрятала в чемодан, и мы про него забыли. Был тихий вечер, был чай в саду под цветами шиповника, и была ночь, и все было спокойно и счастливо. Единственное, что мне показалось странным — то, что заснуть я не мог ни на минуту, хотя спать очень хотелось.

8

Утром к нам постучался Юлий и вручил Наталии телеграмму.

— Что же, я этого ожидала, — насмешливо сказала она, — господа скульпторы и на новом месте изволили со всеми перепортить отношения! И теперь вызывают меня вместо скорой помощи, чтобы я улыбалась тамошним местным властям. Ох, уж эти господа скульпторы!

Меня успокоил было ее веселый и почти безразличный тон, но лишь только Юлий ушел, речь ее стала тихой и, пожалуй, слегка обиженной:

— Он всегда был большим ребенком, я тебе уже говорила… а я была нянькой, смею думать, хорошей нянькой. Начиная с того, чтобы найти заказ, и снять мастерскую, и заставить потом какой-нибудь нищий садово-парковый трест заплатить деньги, — она помолчала и перешла на обычный свой тон мягкой насмешливости, — а сейчас все очень забавно: он легко примирился с тем, что я не жена ему больше, но не может отвыкнуть считать меня своей нянькой… и я, к сожалению, тоже. — Она потянулась к моим сигаретам, подождала, пока я зажгу ей спичку, и сказала задумчиво и очень медленно: — Так что видишь, вчера я не зря перебрала мои тряпочки.

Ее голос звучал пугающе ровно, и еще — отчужденно, из опасения, что я буду спорить и уговаривать. Впервые этот тон обернулся хотя и защитным, но все же оружием против меня, и ранило оно, это оружие, очень больно.

А она продолжала по-светски живо и без пауз между словами, словно боялась, что я перебью ее и не позволю договорить:

— Только не вздумай меня ревновать, как няньку. Я открою тебе важный секрет: увидев тебя, я сказала себе — вот мужчина, которому не нужна нянька! Если ты разочаруешь меня, я утоплюсь. И не пытайся меня отговаривать, — ее голос стал почти умоляющим, — нянька древняя и почтенная профессия!

Я слышал ее как бы издалека и не очень хорошо понимал, что она говорит, а потому отвечал механически, что само придет на язык, и успел даже подумать, что это к лучшему, если мой тон сейчас будет безразличным.

— Не собираюсь… отговаривать… но не поэтому.

— А почему, скажи? — Она смотрела на меня с любопытством, и во взгляде уже не было отчужденности, а только живой, и очень живой интерес, и это отчасти вывело меня из оцепенения.

— Лишено смысла, — пожал я плечами, стараясь, чтобы это вышло по-академически сухо, и, как мог, скопировал ее интонации: — «Так что видишь, вчера я не зря перебрала мои тряпочки».

Получилось, должно быть, смешно, и она рассмеялась:

— Ага, это очко в твою пользу! Твои шансы растут! — Несмотря на интонацию скептической иронии, в ее глазах светилась радость, что понимание так быстро восстановилось. — Значит, с тобой можно говорить серьезно… Тогда слушай: раз Дима просит помощи, а самолюбие его необъятно, ему действительно очень плохо, и нужно его спасать. Думаю, мне быстро удастся укрепить его дух и обольстить муниципальные власти, я тебе напишу, что и как… Но главное, хорошенько запомни: я не собираюсь тебя бросить, мужчина-которому-не-нужна-нянька нынче большая редкость!

Поездку в аэропорт, такси и автобусы, я почти не помню. На нужный рейс мест уже не было, и мы долго стояли у кассы, пока нам не достался случайный билет, а потом гуляли среди газонов с грязной и чахлой травой, прислушиваясь к объявлениям рейсов. Потом мы стояли у загородки из труб, выкрашенных белой краской, и за эту загородку меня уже не пустили, а Наталия за следующей, такой же белой загородкой что-то спрашивала у стюардессы и, обернувшись ко мне, улыбалась и махала рукой, пока набежавшая справа толпа не поглотила ее.

В общем, поездка оставила впечатление больного и по-своему счастливого сна, в котором прожита целая жизнь, но ничего толком не вспомнить. В памяти осела реальностью лишь белая загородка, разделившая нас у выхода на летное поле, отвратительно достоверная, с лоснящейся, чуть желтоватой поверхностью краски и застывшими в ней жесткими волосками щетинной кисти.

На обратном пути меня преследовал белый цвет — белая щебенка дороги и белая пыль за окнами, белый потолок автобуса и белый чемодан в проходе между белыми креслами. В тот день мне казалось, что именно глянцевитая белизна — цвет тоски, цвет потери, цвет неприкаянности.

В город я возвратился затемно. От жары и тряски в автобусе я задремал, и снились странные сны, причудливо искаженные обрывки событий минувшей недели. Без конца повторялись видения душноватого вечера у Амалии Фердинандовны, колыхание огоньков свечей и блеск глазури именинного пирога под ними. И по-детски радостный взгляд Наталии, приоткрытые от восхищения перед этими огоньками губы и отражения свечек в ее глазах — а потом появилась белая кошка, и все стало портиться, портиться, портиться. Она кружила около нас и лезла на колени к Наталии, и терлась неотвязно о наши ноги, и, сколько я ни гнал ее, ни отшвыривал, каждый раз она возникала снова, и терлась, и юлила в ногах, и вилась по-змеиному, становясь все больше похожа на уродливое белое пресмыкающееся. Кыш, кыш, оборотень!.. Кыш, оборотень проклятый!.. Она продолжала виться в ногах, вырастала в размерах и оттесняла меня от стола все дальше, глядя просительно и с угрозой, а я чувствовал страх и ненависть к ней и наконец, в приступе ярости, ударил ее изо всех сил ногой, почувствовав страшную силу этого удара по тому, как провалилась нога в мягкое и упругое тело чудовища, совсем уже потерявшего кошачьи черты. Вот тебе, вот тебе, оборотень! Кыш, оборотень проклятый!.. Я пытался ударить еще и все время попадал мимо, но чудовище стало уменьшаться и, вертясь на земле, превратилось опять в кошку, а я, все еще стараясь ее ударить, не мог шевельнуть ногой и от этих отчаянных усилий проснулся.

Автобус опустел и подъезжал к городу, и до самой станции я не мог прийти в себя от привидевшегося кошмара, от ощущения животной ярости и страха. И еще от того, что во сне удалось ударить кошку-оборотня.

Когда я добрел до дома, в моей комнате горел свет, и Юлий, оказавшийся тут как бы случайно, расставлял в буфете бутылки. Вероятно, я выглядел диковато, и он заставил меня выпить целый стакан чего-то крепкого, а после все подливал и подливал в рюмку пахучую настойку.

Потом постучали в дверь, и Юлий, который что-то рассказывал, насторожился и замолчал, встал от стола и, беспокойно глядя на дверь, отошел с рюмкой к окну, и только тогда громко сказал: «Войдите».

Вошла, вернее, вбежала Амалия Фердинандовна — я впервые видел ее растрепанной, — она приготовилась, видимо, спать и была в халате, поверх которого накинула шаль.

— Извините меня, прошу вас, я не стала бы вас беспокоить, но я видела, вы не спите! Боже, Боже! В моем доме что-то ужасное! Я весь вечер боялась быть дома, оттого что в нем пусто, и это в первый раз после отъезда моего мужа мне страшно в доме! Боже, Боже! Бедная Китти! — причитала она, и ничего более связного мы от нее не добились.

Взяв с собою на всякий случай фонарь, мы перелезли через низкий забор, разделяющий наши участки.

— Вот здесь, вот сюда выскочила бедная Китти, — Амалия Фердинандовна всхлипнула, — а ведь Китти всегда ходила спокойно, но тут она прыгала, била лапами и потом упала! О, Боже! Я боюсь войти в мой дом! Какое счастье, что вы не легли спать!

Я пошарил лучом фонаря по земле перед домом, и радужное пятно света, среди листьев тополя, втоптанных в землю, осветило белую кошку, лежащую на боку с откинутой к спине головой.

— Вы не успели заметить, откуда выскочила ваша Китти? — осведомился Юлий, выждав паузу между всхлипываниями. Он осторожно потрогал кошку носком ботинка — она была бесспорно дохлой.

— Я не успела заметить! Разве могла я знать! — Ее одолел новый приступ рыданий. — Кажется, вот отсюда! — Она показала на дырку в ступенях крыльца.

Когда мы садовой лопатой отдирали истертые каблуками ступени, с режущим ухо скрипом выдергивая ржавые гвозди, мне казалось, внизу, под щелями, в луче фонаря медленно шевелится нечто лоснящееся и мерзкое. Но, вскрыв крыльцо, мы под ним ничего не нашли, кроме запаха плесени и, в задней дощатой стенке, нескольких черных дыр, к исследованию которых охоты у нас не было.

Дрожащую и всхлипывающую Амалию Фердинандовну мы увели к себе и, уговорив выпить рюмку крепкой настойки, уложили спать в мезонине нашего дома.

Юлий ушел, а я еще долго слонялся по комнате, прикуривая сигарету от сигареты, пока память не отказалась восстанавливать вновь и вновь события и разговоры этой недели, ставшей счастливым, но уже далеким прошлым. Тогда я решился лечь и мгновенно, как в обморок, провалился в мертвецкий сон.

На другой день, по указаниям Амалии Фердинандовны, мы выкопали ямку у забора в тени и захоронили в ней частично съеденные муравьями останки Китти. А мне не давало покоя навязчивое видение — овальное радужное пятно света и лежащая в нем, конвульсивно вытянув лапы, дохлая белая кошка. Эта картина в мыслях упорно связывалась со вчерашним сном, вызывая подсознательное чувство вины, хотя я понимал, что все это — лишь случайное совпадение.

Я не стал рассказывать Юлию о своем сне, ибо этот случай и так произвел на него неприятное впечатление. Он стал, перед тем как лечь спать, запирать двери, и вообще, по вечерам выглядел нервозно и настороженно. За два дня после отъезда Наталии он получил и отправил несколько телеграмм, и в заключительной из них значилось, что съемки откладываются на месяц.

Он уехал вечерним автобусом и уговаривал меня отправиться с ним в Москву, звал просто так, провести время, сначала как будто в шутку, а затем все серьезнее, и чем упорнее я отказывался, тем настойчивее он уговаривал. Уже на подножке автобуса, поставив чемодан внутрь, он говорил с легкой досадой:

— Я не могу доказать мою правоту, как некую теорему, но поверьте мне на слово — в натуре этого города есть пренеприятнейшая дурь, у меня на это чутье. Он город-эпилептик. Сегодня он спокойный и сонный, а завтра уже бьется в припадке, и на губах его пена — поверьте нюху старого лиса!

— Вы напрасно его обижаете. Он ленивый и тихий город, и вам в нем просто скучно. А мне нравится, что здесь тихо, у меня, в конце концов, отпуск.

— Здесь слишком тихо — оттого-то и заводится нечисть! Вместо воздуха тут прозрачная жидкость, и люди рождаются с жабрами! Смотрите, чтоб и у вас не выросли… хотите стать двоякодышащим?

Автобус, словно решив оборвать наш спор, взревел мотором и двинулся, с лица Юлия исчезла досада, оно осветилось множеством приветливых и грустных улыбок, и он из-за стекла помахал мне рукой.

Часть вторая

9

Настали томительные дни, с удручающей душной погодой. Голубизна неба, будто пыльным налетом, покрылась сероватой дымкой, с берега, как обычно, тянул слабый бриз, но он не приносил запаха моря, листья деревьев почти не отбрасывали теней и выглядели сделанными из жести.

Мелкая живность, чуя в природе неладное, старалась спрятаться. Как-то вечером, уже за полночь, я курил, сидя в плетеном кресле, и вдруг на полу уловил шевеление — по крашеным доскам, не смущаясь ярким электрическим светом, деловито дрыгая лапками, перемещалась лягушка; спокойно пропрыгав через комнату наискось, она скрылась в углу за шкафом. Непостижимо, как она могла миновать высокие ступени крыльца и две закрытые двери, и я, хорошо понимая, что надо бы выкинуть ее на улицу, остался сидеть неподвижно, охваченный неожиданным оцепенением.

Потом в дом проникли цветные мохнатые гусеницы, по потолку стали ползать летучие насекомые с раздвоенными хвостами и мягкими длинными крыльями и в невероятных количествах обычные божьи коровки, пребольно кусавшиеся, и вскоре мне стало казаться, что все нечистые твари из окрестных садов перебрались в мое жилище.

Больше всего действовали на нервы коричневые глянцевитые червяки, очень медлительные и тонкие, похожие на коротенькие обрезки телефонного провода, — к вечеру они выползали из стены, и если случалось одного из них раздавить, раздавался отвратительный тихий хруст и распространялся запах гнили. Не в силах дотрагиваться до этой пакости пальцами, я их стряхивал со стен спичкой в пустые сигаретные пачки и выбрасывал на помойку.

Юлий оказался отчасти прав: в этом городе было нечто вредно действующее на психику. У меня появилась беспричинная настороженность, я стал на ночь запирать двери и проверять задвижки окон. Вечерами мерещилось, что в доме кто-то или что-то прячется, и я с трудом поборол возникшую было привычку оглядываться, чтобы убедиться, что за спиной никого нет. Твердо зная, что следить за мной некому, иногда я не мог удержаться и, мысленно ругая себя по слогам идиотом, внезапно отдергивал оконную штору — и, конечно, обнаруживал за ней лишь черноту стекла.

Микроклимат, объяснял я себе, духота и перепады давления — но от этого легче не становилось. Из пустующей половины дома порой слышались непонятные шумы, и я, чуть не вслух повторяя, что любой звук имеет свою механическую причину и описывается точным уравнением колебаний, тем не менее плохо спал.

Каждый день заходил я на почту и, стараясь казаться рассеянным, протягивал девушке через стойку раскрытый паспорт. Она доставала тонкую пачку конвертов, небрежно и ловко перебирала их левой рукой, одновременно правой возвращая мне паспорт, и качала отрицательно головой. Через несколько дней для этого молчаливого «нет» ей не нужно было смотреть ни письма, ни паспорт, и, еще не успев войти, я видел покачивание ее челки.

Оставались поиски дога, покуда безрезультатные, они все еще связывали меня с Наталией какой-то нитью — запутанной и готовой порваться, и, скорее всего, реально не существующей, — но у меня не было сил трезво оценить обстоятельства. Любые сведения об Антонии я должен был передать в Москву по адресу тетки Наталии.

Город скоро мне опротивел, в нем появилось что-то фанерное, что-то от декораций, забытых давно за кулисами, белесых от известки и пыли. Я решил уехать и назначил себе три дня сроку, но эти три дня прошли, а я никуда не уехал и по-прежнему аккуратно являлся на почту.

Поэтому что касалось дога — тут я готов был клюнуть на любую приманку. Она не заставила себя ждать, и невозможно было придумать ничего ни смешнее ее, ни нелепее. Преподнес мне ее Лаврентий Совин, школьный учитель химии, по прозвищу Одуванчик. Он привлекал внимание круглым блестящим черепом, на котором торчали иглами редкие белые волоски. Лицо его издали казалось застывшим в улыбке, причиной тому был курносый нос и складки около губ; вблизи же, напротив, его выражение оказывалось нервозным и даже страдальческим. За ним числились, по слухам, чудачества, и его недолюбливали — говорили, чудак он небезобидный, но, чем именно, объяснить не могли или не хотели. Мне его показали сначала, как местный курьез, а теперь предстояло иметь с ним дело.

Изловил он меня на рынке в подземном баре, которым немало гордились пьющие граждане города. Раньше тут помещался подвал для хранения овощей, а потом его стены обшили досками, до сих пор пахнущими смолой, и поставили стойку. Бочки содержались в прохладе, благодаря чему торговля дешевым сухим вином шла весьма бойко.

Я сюда приходил по утрам, когда посетителей почти не бывало. Предварительно я заглядывал в овощные ряды, где лежали кучами помидоры, такие спелые, что просвечивали на солнце, и выбирал несколько штук. Шесть ступеней, шесть мраморных плит, утащенных, видимо, с каких-нибудь античных развалин, вели вниз, в сумрак погреба — там рыночный шум исчезал, и можно было услышать, как шелестят пузырьки, всплывая со дна стакана.

Одуванчик возник неожиданно, как Петрушка в кукольном представлении, и поставил свой стакан рядом с моим.

— Я не стал искать вас дома. Так для вас будет меньше риска. — Он произнес этот странный текст с изрядной значительностью.

Я смотрел на него, не скрывая недоумения, но он не смутился.

— Я видел вас на кошачьей пустоши, где статуя черной кошки, я понял, что вы тоже догадываетесь! Вы должны мне помочь, — он понизил голос до шепота, — речь идет о большом зле, о страшной опасности… ведь мы оба служим науке, только на разных флангах… и кому, как не нам… — Он умолк на неуверенной интонации, но глаза его блестели и настойчиво сверлили меня.

— Да что вы, — я старался вложить в слова как можно больше лени и безразличия, все еще надеясь, что разговор заглохнет, — Бог с ней, с наукой… я отдыхаю здесь от нее…

— Понимаю, понимаю, я вам не ровня! Простой деревенский учитель! — Он обиженно покивал головой, оттопырив нижнюю губу, но продолжал с азартом: — Все равно я на вас рассчитываю! — Он дышал энергично и шумно, и в голосе появился металлический призвук, чем-то он напоминал паровоз, готовый тронуться с места. — Когда вы ознакомитесь с моими данными, — останавливать его было уже бесполезно, он успел набрать скорость, — вы поймете, какой страшный зародыш развивается в нашем городе! Что может быть страшнее — если низшие существа научились управлять человеком! Кошки! Не силой, конечно, внушением, незаметно, неслышно… не считайте меня сумасшедшим… я вас могу убедить…

Меня захлестнула тоска, как в дурном сне, когда надо бежать, а ноги не двигаются, и в горле, не давая кричать, поселяется ледяной холод.

— Вы лучше меня знаете, все великие открытия считались сперва бредом! Циолковского объявляли же ненормальным, и не кто-нибудь, а ведущие академики, лучшие умы!

Он почувствовал, что я готов улепетывать от него, как от нечистой силы, и решил пойти с козырной карты:

— И вас лично это касается: я насчет черно-рыжей собаки. Тут я много обещать не возьмусь, потому что собаки, как таковой, уже нет… то есть я так думаю, — не сомневаясь, что я проглотил наживку, он, как опытный рыболов, проверял, насколько крепко я за нее держусь, — но ведь вам важно, как ее… того?

— Мне все важно, — разрешил я его сомнения, — что вам о ней известно?

— Почти ничего… пока. Моя рабочая гипотеза такая, что ее растерзали кошки.

— Вы шутите? Кошки — взрослого дога?

— А если их много? Если их ОЧЕНЬ много? — Он уперся в меня многозначительным взглядом.

— Чепуха! Да он бегает в сто раз быстрее!

— Вы уверены, что тигровый дог будет спасаться бегством от кошек? Пока еще МОЖЕТ бежать?

Оказалось, он отлично знает, как называется «черно-рыжая собака». Несмотря на внешнюю бестолковость, у него все время хватало хитрости выворачивать разговор в нужную ему сторону.

— Завтра! Приходите в школу, там ОНИ не подслушают! Но вам нужен хороший повод… — он профессионально поднял указательный палец и выкатил грудь колесом, в такой позе, наверное, он приобщал школьников к премудростям менделеевской таблицы, — сначала нужно зайти… лучше всего к редактору. Что знает редактор, знает весь город. Пройдоха! Скажите, что нужен анализ грунта. Или воды! Понимаете? — Палец его опустился. — Другой лаборатории нет! Он пошлет вас ко мне!

Я чувствовал себя завербованным шпионским агентом. Мне уже давали инструкции… и довольно курьезные.

— По-моему, у вас мания преследования. Я просто приду к вам, чего тут бояться?

— Нет, нет, не делайте этого! Они раньше времени выведут вас из игры! О, вы не представляете, как они коварны! — Его носорожьи глазки буравили меня взглядом, словно отыскивая трещину, за которую можно было бы зацепиться. Он рывком наклонился ко мне и медленно произнес шепотом: — Ваши друзья здесь ничего не добьются, посоветуйте им уехать.

— Так это писали вы? Для чего?

— Хотел вам показать, что кое-что смыслю в здешних делах. Я знал, мы будем союзниками!

10

Утром я вышел из дома с отвратительным настроением, будто мне предстояло сделать какую-то гадость. По пути я смотрел внимательно вниз, наблюдая со странным любопытством, как мои башмаки погружаются в рыхлую известковую пыль, оставляя оттиски, повторяющие каждую царапину на подметках.

Добросовестно следуя инструкции Одуванчика, я добрел до центральной площади и проник в кабинет редактора «Черноморской зари».

— Кого я вижу! — завопил он отчаянно, едва я приоткрыл дверь; на лице его заколыхалась улыбка, словно вода в резиновой грелке.

— Кого я вижу! — проорал он еще раз. — Редкий, редкий гость!

Пока я умещался в вертящемся кресле из белого пластика, он следил за мной счастливым и укоризненным взглядом, как если бы его посетил любимый непутевый племянник.

— Он курит, я помню, он много курит! — Приходя в восторг от этого моего порока, он дергал и тряс ручку ящика, тот наконец подался со скрипом и выдвинулся противоестественным образом рядом со мной, снаружи стола — на дне ящика — пестрели сигаретные пачки.

— Не эту! Не эту! — Он возбуждался все больше. — Американские! Там, в углу!

Дождавшись первых колец голубого дыма, он мечтательно проследил, как они уплыли наверх, и радостно объявил:

— Я терпеть не могу табака! Меня прямо тошнит от него! — Не слушая моих извинений, он потянулся к стене и щелкнул выключателем.

Все пространство заполнилось стрекотанием и хлопаньем лопастей, пять или шесть вентиляторов жужжали и пели на разные голоса, устраивая вокруг меня миниатюрный циклон. Дуло со всех сторон, даже откуда-то из-под кресла, на столе с громким шелестом трепыхались бумаги, дым моей сигареты исчезал в этом тайфуне, прежде чем я успевал его выдохнуть. Мне почудилось, что весь кабинет, подобно диковинному дирижаблю, парит уже над землей и вместе со мной, с редактором, с его сигаретами, полетит сейчас над степью и морем, подгоняемый буйным ветром.

Редактор смотрел на меня, подперев щеки руками, и получал несомненное удовольствие; я решил, что можно перейти к делу.

— Как? Лаборатория? Анализ воды? — Улыбка его всколыхнулась волной удивления, постепенно утихшей, лицо разровнялось и стало задумчивым, как блюдце с водой, простоявшее долго в спокойном месте. — Нет! Чего нет, того нет! И не ищите!

— Неужто и в школе нет кабинета химии?

Его передернуло, и морщины прорезали наискось кожу лица, словно за ней повернулось нечто массивное, твердое и угловатое, вроде литои стеклянной чернильницы.

— Кабинет есть. Но учитель!.. Никуда не годится. Псих, клинический! Он вам не поможет.

— Но мне нужны простейшие реактивы. Самые простые вещи.

— Он и простых вещей не может. Чокнутый!.. Да у него все пробирки давно перепутаны.

— Это пустяки, я разберусь.

С сомнением склонив голову, он повернулся в кресле. Взгляд его направлялся на верхние полки книжного шкафа, где я увидал с удивлением белую кошку, спящую на пачке бумаг.

— Попробуйте! Но уж если что выйдет не так, то покорно прошу, на меня не обижайтесь… Вот та улица, за рестораном. Школа — дворов через десять. И поменьше с ним говорите. Пакостник!

— А что он делает?

— Все! Все делает! Всюду суется! Все вынюхивает! Вообще лучше с ним не разговаривайте!

С этим напутствием я и ушел, и он на прощание поколыхал мне любезно лицом.

Когда я уже был на площади, от редакции долетел приглушенный крик:

— Кого я вижу! — туда входил следующий посетитель.

В ресторане гремели посудой, швейцар только что отпер дверь и вынес на крыльцо табуретку, символ его присутствия на посту и одновременно оповещение горожанам, что ресторан действует. Вид ее подсказал мне способ оттянуть свидание с Одуванчиком.

По случаю субботнего дня бар открылся с утра. Лена уже работала, то есть сидела за стойкой со штопором и книгой в руках. Для меня она ее отложила, механическим рассеянным жестом выдернула бутылку из гнезда холодильника и поставила передо мной. Этикетка — сухое вино — выражала ее точку зрения, что именно прилично пить по утрам в одиннадцать.

— Что мы читаем? — спросил я, как мне казалось, беззаботно и весело. Но, по-видимому, вышло фальшиво: она оглядела меня, словно врач пациента, округлым движением убрала бутылку и выставила другую, теперь с коньяком.

Я невольно загляделся на ее губы — в меру полные, точно очерченные и яркого розового, чуть оранжевого цвета. Следов помады как будто не было.

Она наклонилась вперед, слегка запрокинула голову и, опустив ресницы, подставила себя моим взглядам, как подставляют лицо дождю или ветру.

— Цвет натуральный, — она снова выпрямилась, — это у нас семейное, у бабушки были такие губы до самой смерти… и даже в день похорон.

В ее руке, как у фокусника, возникла сама собой рюмка; ее ножка коротко звякнула о стекло стойки, отмечая конец вводной части беседы.

— Вторую, — потребовал я.

Укоризненно покачав головой, она таким же загадочным способом добыла еще одну рюмку; второй щелчок означал, что пора поговорить обо мне.

— Вы пришли о чем-то спросить…

Спросить у нее?.. О чем?.. Чепуха какая… хотя… можно спросить…

— Что бы вы сделали, если бы вам предложили съесть лягушку?

Она нисколько не удивилась, не раздражилась нелепостью вопроса и не стала ничего выяснять дополнительно, а просто заменила мою рюмку стаканом. Это был ловкий трюк — она показала его уже вторично — убрать одну вещь и, взяв неизвестно откуда, из воздуха, поставить на ее место другую, и все это одним-единственным плавным движением. Да и способ изъясняться — с помощью бутылок и рюмок — тоже был недурен, своего рода профессиональный жаргон.

Она снова оглядела меня, но теперь уже не как врач больного, а как профессор студента, перед тем как в зачетке проставить отметку, налила мне почти полный стакан, себе рюмку, и убрала бутылку вниз.

Интересно, что мне поставили… это не двойка и не пятерка… если бы двойка, было бы полстакана, а если пятерка, бутылку бы не убрали…

Взяв свою рюмку, она уселась пить поудобнее, поставив ноги на что-то под стойкой, и колени ее приходились теперь как раз против моего носа. Я смотрел вдаль, близкие предметы двоились, и я видел четыре колена в ряд, четыре круглых красивых колена, как на рекламе чулок. Но вскоре их стало два, и я слишком уж хорошо чувствовал цвет ее кожи — цвет топленого молока, и ее теплую упругость. Она же считала, видимо, интерес к своим коленям законным и смущения не испытывала.

— Летом плохо в чулках, — она с сожалением погладила ноги ладонями, — а директор настаивает… говорит, пусть лучше кухня обрушится, чем барменша без чулок.

Покончив с сигаретой и коньяком, я встал.

— Ну вот, — сказала она медленно, — я немного вас развлекла… моими губами и коленями… что еще есть у женщины, — она тоже встала и, протянув руку, стряхнула с моего рукава пепел от сигареты, — что-то вас беспокоит… но плохого с вами не будет, если захотите, расскажете вечером.

— А все-таки, — спросил я, — что мы читаем?

Она показала обложку: Джек Лондон, Сказки южных морей.

— Интересно… но как там страшно… они все там живут прямо посреди океана, я умерла бы от страха.

Отсчитав вдоль улицы десять дворов, я очутился в безлюдном месте. Школьное здание я опознал без труда. Как полагается всякой провинциальной школе, она была окружена тополями и, как всякая школа летом, носила отпечаток запущенности. Не верилось, что внутри может быть кто-то живой, даже такая странная личность, как Одуванчик.

И все-таки он там был. Он открыл мне дверь и запер сейчас же снова. У кабинета химии, прежде чем повернуть ключ, огляделся по сторонам, а войдя, первым делом проверил задвижки на окнах и заслонку трубы вытяжного шкафа. Он демонстрировал явственные замашки мелкого сыщика, и я гадал, изобрел ли он их самостоятельно или насмотрелся детективных фильмов.

Найдя все запоры в порядке, он торжественно протянул мне руку:

— Наконец! Наконец-то! Мне даже не верится! — Он часто моргал глазами. — Восемнадцатое июля, запомните этот день! Он войдет в историю науки! Я не успею, но вы, вы-то будете об этом писать мемуары! — Он повернулся к столу и дрожащим пером обвел число восемнадцать в календаре красными чернилами.

Энергично потирая ладони, он подбежал к окну, резко остановился и выбросил правую руку вперед, указывая на ближайшее дерево:

— Ага! Вот уже и подглядывают!

На толстом суке тополя, выгнув спины, яростно шипели друг на друга две рыжие кошки; если они ухитрялись при этом подглядывать за нами, их коварство действительно превосходило все мыслимые пределы.

— Ничего, ничего! — Погрозив кулаком тополю с кошками, он вывалил из ящика стола кучу листков, частью исписанных, а частью с наклеенными печатными вырезками. — Вам нужно ознакомиться с моей картотекой! А я… вы меня извините. Я так взволнован!

Он удалился к лабораторному шкафу и принялся трясти над мензуркой аптекарским пузырьком, торопясь и разбрасывая капли по сторонам. До меня докатился удушливый запах валерьянки.

Я взялся за бумаги. Почти все были выкромсаны из популярных научных журналов, хотя попадались выписки и из серьезных изданий — он ездил за ними, наверное, куда-нибудь в крупный город; не брезговал он и газетами. Его занимал любой текст, где упоминались кошки.

«Профессор Кроуфорд (США) считает, что устройство зрачка и радужной оболочки глаз некоторых представителей кошачьих обеспечивает им, помимо ночного зрения, еще и возможность гипнотического воздействия на прочих млекопитающих. Особенно развита эта способность у обыкновенной домашней кошки. Относительно того, как данная особенность могла возникнуть в процессе эволюции, профессор утверждает, что здесь могут существовать по крайней мере три точки зрения…»

«…доказано, что структура нейронной сети кошачьего мозга не проще, например, человеческой.

Корреспондент: Что же это, профессор, выходит, кошка может быть умней человека?

Профессор Дюран: Приспосабливаясь к нелепому уровню вашего вопроса, если хотите, да! Грубо говоря, у кошки достаточно сложная система связей, чтобы обдумать любой вопрос не хуже человека (это не означает — она может его обдумать), но у нее нет ячеек, чтобы надолго запомнить процедуру и ее результаты.

Корреспондент: Все равно не поверю, что моя кошка умнее меня!

Профессор Дюран: И напрасно, молодой человек!»

«Лаборатория фирмы „Тэкагава“ продолжает исследование возможностей применения головного мозга животных в качестве малогабаритных биологических компьютеров. При полной загрузке всех клеток одного полушария белой крысы, мощность его превзошла бы самые крупные вычислительные устройства, созданные людьми, однако долговечность такого компьютера составила бы менее одной десятой секунды. В обозримом будущем фирма надеется создать дешевый настольный компьютер на базе композиции из нескольких полушарий головного мозга домашней кошки».

«…но никто из туземцев кошку ловить не решился: кошки якобы насылают ужасные болезни…»

«…и Дженни Скопс ответила, что чувствует себя увереннее, когда ее кошка присутствует на съемках…»

Я вытащил наугад еще несколько листков — все они содержали примерно такую же чепуху. Неужели он заставит меня все это читать?

Одуванчику, к счастью, не терпелось начать разговор.

— Заметьте, что это, — он любовно пошлепал ладонью бумажную кучу, — я стал собирать потом, когда обо всем догадался.

— Но на чем же основаны ваши догадки?

— Как, вы все сомневаетесь? Это уже не догадки! Вы же знаете, в городе нет ни одной собаки — это они запрещают держать собак. И то, что случилось с вашими друзьями? А вы обратили внимание, какие кошки у всех начальников? Где вы видели белую кошку с такой длинной шерстью? А тут их много, и заметьте, все у начальства! Это они тут всем заправляют, а остальные — на побегушках. Людям внушают, что захотят. Редактора видели? Ни строчки в набор не пропустит, пока кошка, что в редакции, не одобрит!

Я представил себе кошку за корректурой, с толстым синим карандашом в когтях.

— Ну уж это, вы знаете, слишком. Она что же, макет подписывает, или он читает ей вслух?

— А вы не смейтесь, не смейтесь! Может, и вслух, может, и подписывает. Они всё могут! Да, главное, и читать не нужно, он и так, сам чувствует, что ей не понравится! И все другие тоже.

— Отчасти вы правы — в том, что на кошек тут чуть не молятся. Но вот в Индии коровы — по-настоящему священные животные, а они, это уж точно, никаким гипнозом не занимаются. Какие у вас основания думать, что сами кошки кем бы то ни было управляют?

— У них есть свой центр — памятник на кошачьей пустоши, их правительство там заседает. Он для них очень важен, и они его охраняют.

— «Заставляют» людей охранять?

— Нет, охраняют сами!

— Не может этого быть.

Одуванчик слегка приосанился, его руки перестали дрожать, и глаза многозначительно выпучились.

— Давайте проверим! Вы бывали на пустоши — сколько кошек вы там встречали?

— Не считал… десятка два или три.

— Дежурные — их всегда столько. Но попробуйте что-нибудь сделать с этим самым памятником — и они соберутся сотнями! Сейчас мы с вам выйдем на улицу…

— Нет, нет, — перебил я его, — объясните мне лучше, чего вы добиваетесь и зачем я вам нужен? Почему вы не приведете в систему ваши наблюдения и сами их не опубликуете?

— Сам? Да меня тут же в сумасшедший дом! Они и так не прочь это сделать. А вы — другое дело, им до вас не дотянуться. Мы должны открыть глаза людям, показать, что ОНИ на все способны. Конечно, это опасно, да ведь кто из ученых не рисковал жизнью! Это же касается всего человечества. Пока они захватили наш город и владеют им не хуже, чем какие-нибудь помещики, потом захватят весь Крым, а потом — кто знает, каких бед они могут наделать!

— Но помилуйте, люди и кошки вместе живут не одну тысячу лет. Почему же раньше ничего подобного не было?

— Откуда вы это знаете? Кто вам сказал, что они не меняли правительства, как хотели, не начинали войны, не загубили целые народы? Нужно еще покопаться в истории. Но это после, а сейчас главное, чтобы вы мне поверили, поддержали меня! Надо им сейчас дать понять, что мы намерены взорвать памятник, а вечером привезем туда безвреднейший ящик, — неожиданно он хихикнул, — с чистым песочком. И посмотрим, что они будут делать!

— Это кажется мне слишком нелепым. Я не буду участвовать в таком ни с чем не сообразном предприятии.

— А если я вам покажу труп черно-рыжей собаки?

— Где он?

— Недалеко от города, можно съездить сегодня же. Приходите в семь к западной развилке шоссе, я буду на мотоцикле. А сейчас уж позвольте, по поводу статуи… объявить, пусть покрутятся… Там уж сами решите: не пожелаете, так я один поеду на пустошь.

Я не стал спорить — в конце концов, какое у меня право что-либо ему запрещать.

Мы вышли вместе. У канавы в пыли возились несколько кошек, и Одуванчик, хитро прищурившись, сказал им почти ласково:

— Ну, пришел вам конец, шелудивцы! Конец вашим делишкам и конец вашему памятнику. Конец черной статуе — поняли? И осколков от нее не останется!

В серьезности, с которой он это выпалил, крылось нечто заразное — мне вдруг померещилось, что кошки его слушают с особым вниманием.

11

Без пятнадцати семь я отправился в путь. Двигался я механически, ощущая пустоту в мыслях. Навязчиво, гулко, как шаги в ночных улицах, в голове отдавались слова, и я с трудом наводил среди них порядок. Я увижу труп черно-рыжей собаки… труп, черно-рыжий труп… и напишу письмо… буду ждать ответа… нет, ждать не буду… ответить попрошу телеграммой… да, телеграммой, и не сюда, а в Ленинград… и уеду из этого города… уеду из города…

Чтобы прийти в норму, я произнес вслух:

— Наконец я уеду из этого города.

Вдали, вдоль цепочки телеграфных столбов, полз игрушечный автомобильчик, зеленый «газик» с желтыми дверцами, — неутомимый майор спешил куда-то по своим милицейским делам. Должно быть, он на хорошем счету у начальства. Да, несмотря на выпивки, несмотря на частые выпивки. Несмотря, на хорошем счету… какое странное слово: счету… почему слова выходят из-под контроля… да, выходят из-под контроля… тьфу!..

Он действительно очень спешил. За ним катилась лавиной белесая пыльная туча, она долго висела в воздухе, скрывая кусты акаций. Пыль не садится на землю, вот почему душно… и Одуванчик не едет, поэтому душно… Одуванчик злодей… кошка просто животное… неприкосновенное древнее животное… а Одуванчик злодей… я тоже злодей… нет, я помощник злодея… помощник злодея…

Одуванчик подкатил со стороны города. В парусиновых белых брюках, в светло-зеленой рубашке, он был полон жажды погони и выглядел помолодевшим. В посадке его, в оттянутом вперед подбородке было что-то собачье, что-то от разгоряченной легавой, идущей по верному следу; будь у него хвост, он дрожал бы от нетерпения. Мне показалось сперва, он улыбается — нет, лицо его превратилось в маску азарта. Мотоцикл, старый, замызганный, трясся, трещал и как будто еле удерживался, чтобы по собственному почину не сорваться с места.

Одуванчик все же нашел в себе силы извиниться за опоздание:

— Гнался Крестовский! Выслеживал, бестия! Еле ушел, отсиделся в коровнике! Забирайтесь в коляску. Осторожно, там ящик!

Что-то здесь было не так — сомнительно, чтобы Крестовского мог надуть Одуванчик; я хотел ему об этом сказать, но мотоцикл взревел, окутался дымом и ринулся вперед с громким железным лязганьем.

Дорога медленно поднималась в гору. Мотоцикл, каждый метр преодолевая с трудом, сотрясался конвульсиями, чихал и оглушительно хлопал, казалось, вот-вот он взорвется, но Одуванчик нещадно выжимал из него мощность, словно погоняя усталую лошадь, и стрелка спидометра менее двадцати не показывала.

Мы въехали на плато. Каменистое, голое, испещренное трещинами и извилистыми желобами, оно походило на сморщенное, невероятных размеров лицо. Пучки редкой бурой травы едва прикрывали скальное основание, там и тут зияли черные дыры промоин.

— Мраморовидные известняки! — рявкнул мне в ухо Одуванчик. — Дальше пойдут жилы мрамора!

Подъем прекратился, и Одуванчик прибавил ходу. От нас непрерывно разбегались веером суслики, их было так много, будто они специально собрались нас встречать.

Меня резко бросило вперед, мотоцикл упруго присел, раскатисто громыхнул и умолк. Одуванчик спрыгнул на землю:

— Мраморные карьеры! Четыре километра от города!

Он повел меня в сторону от дороги, и шагов через сорок открылось море. Далеко внизу, недоступное и спокойное, оно играло зеркальными блестками, и над краем его плыло красноватое солнце, словно примериваясь, где ему следует нырнуть в воду.

— Осторожнее! Осторожнее!

Я опустил глаза — в двух метрах от нас начинался провал в белую пустоту. Внизу, в глубине, все — и скалы, и отдельные глыбы мрамора, и осыпи мелких обломков — слепило фарфоровой белизной. Несколько глыб лежало на дне, белея сквозь синеву воды. Скалы у берега были искромсаны прямоугольными выемками, ступенями, прорезями, как будто здесь великанские дети выпиливали себе кубики. Мы вспугнули стрижей, и они сновали под нами в заполненном белизной пространстве, черные, как закорючки копоти на крахмальной скатерти.

В планы Одуванчика не входило, чтобы я долго любовался пейзажем.

— Идемте к шурфам! Они свежие, недавно били геологи! — Он давал на ходу торопливые пояснения, желая убедить меня в своей основательности. — В этих мраморах что-то ценное. В позапрошлом году били. Глубокие, метра по три… Стойте, кажется, здесь! Нет, сюда. Сюда, вот он!

В шурфе, на мраморном дне, лежал, выделяясь желтоватым пятном, скелет крупной собаки, и рядом — клочки черно-рыжей шерсти. Снежно-белые гладкие стены мерцали цветами неба, золотистым и голубым, и казалось, это сияние, отделяясь от стенок, плавает облачком в воздухе.

— Сначала солнце и жажда, а потом муравьи! — важно объяснил Одуванчик; усилившись эхом снизу, слова его прозвучали, как жуткая деловитая эпитафия.

Так вот он, труп черно-рыжей собаки… бедный Антоний… бр-р… какая скверная смерть.

Оттуда тянуло прохладным болотным запахом. Неужто таков запах смерти… запах белого мрамора.

Тишина в шурфе казалась какой-то особой, звенящей. Я почувствовал неприятный озноб, как от недружелюбного взгляда, и стал невольно осматриваться. Одуванчик же, словно нетерпеливый ребенок, тянул меня за рукав к мотоциклу.

— Как его сюда заманили?

— А вот это спросите у НИХ! — Его голос был полон самодовольства.

Дорога назад, каких-то несколько километров, была бесконечной. Гадкий озноб в спине не проходил, и никак не удавалось отделаться от этого тонкого болотного запаха, мы везли его с собой в мотоцикле, он исходил не то от брюк Одуванчика, не то от его мерзкого ящика, который ерзал по дну коляски и больно давил мне ногу.

Одуванчик направился к пустоши далеким кружным путем, имея в виду не попасться Крестовскому на глаза, если тот возвратился в город, — оттого на кошачью пустошь мы вкатили уже при луне.

Я с наслаждением закурил сигарету, а Одуванчик копался с ящиком, извлекая его из коляски, и отдавал мне последние распоряжения:

— От мотоцикла не отходите! Ни в коем случае! Что бы ни показалось вам, что бы вы ни увидели! Главное, чтобы он не заглох! Если пойдут перебои, прибавляйте немного газ, он это любит!

Он удалился к сфинксу, еле видному в свете еще низкой луны, таща с собой ящик, перевязанный крест-накрест веревкой.

Прислонившись к сиденью, я терпеливо ждал. Но вот сигарета кончилась — значит, прошло минут десять, — а Одуванчика нет.

Мне почудилось, там, у сфинкса, происходит возня. Слышно ничего не было — мешал мотоцикл, мешали цикады, но мне упорно мерещилось, что там что-то творится.

Мотор тарахтел исправно, и я рискнул пойти на разведку. Приближаясь, сфинкс вырастал в размерах, и рядом с ним мельтешили серые тени, теперь стало ясно, там шла борьба, молчаливая и отчаянная.

Я побежал. Слева возник новый звук, урчащий, навязчивый, но думать о нем было некогда. Я бежал изо всех сил, оставалось еще метров пятнадцать.

В лицо мне ударил свет — пришлось оглянуться и потерять на этом пару секунд — меня накрыла прожекторная фара автомобиля. Кроме нее и обычных фар, там мелькали еще короткие серо-лиловые вспышки, часто следующие одна за другой. В этих мгновенных импульсах ослепительного мертвого света я и разглядел Одуванчика, лишь только прожектор оставил меня в покое. Его одежда висела клочьями, по светлой ткани расползлись черные пятна. На земле живой серой массой теснились кошки, они на него непрерывно бросались, стараясь повиснуть на нем, он стряхивал их, но тут же прыгали следующие, выдирая из него все новые лоскутья одежды. Я понял, что черные пятна на нем — это кровь. Вспышки выхватывали из темноты жуткие фантастические картины: лиловый изогнувшийся человек и вокруг него неподвижно висящие в воздухе кошки, с лиловой вздыбленной шерстью, с протянутыми к нему лапами, с растопыренными когтями.

Машина остановилась, и прожектор ярко освещал Одуванчика, но кошки не разбежались. Одуванчик упал. Из машины к нему прыгнули два человека — теперь я видел, что это милиция. Я успел добежать к Одуванчику одновременно с ними и тоже принялся расшвыривать кошек ногами, но те с нами воевать не решились и оставили нам поле боя и поверженного на траву Одуванчика. Он потерял сознание и вид имел ужасный: весь в крови, одежда изодрана, кожа располосована следами когтей.

Пока мы грузили его в машину, Крестовский, стоя на переднем сиденье, продолжал щелкать своей автоматической камерой, поспешно снимая все подряд, кадр за кадром. Я стал рядом с ним на подножку, машина двинулась. Он успел на ходу еще дважды снять сфинкса, две короткие лиловые молнии осветили феерическое зрелище: черное изваяние, и на нем — на плечах, на хвосте, на лапах, на ступеньках его пьедестала — всюду сидят кошки, черные и лиловые, они все ощетинились и злобно шипят в нашу сторону.

У мотоцикла машина притормозила.

— Прыгайте! — крикнул мне Крестовский и влево, шоферу: — Доставишь домой профессора! — Он перегнулся и взялся за руль.

Шофер открыл дверцу и выскочил на дорогу, а Крестовский, успевший уже ногой нащупать акселератор, перебирался на его место. Я спрыгнул, автомобиль наддал ходу и скрылся из вида.

Когда я подошел к мотоциклу, милиционер сидел за рулем, и мне пришлось опять забираться в коляску. Мотор не заглох, и я только тут понял, что если бы оставался у мотоцикла, то еще, может быть, не успел бы выкурить вторую сигарету.

Он возился на щитке с выключателем, и ему наконец удалось включить фару. В ее радужном свете возникла женская фигурка — торопливая настороженная походка, короткая юбка и распущенные черные волосы, перекинутые с плеча на грудь, — заслоняясь от света ладонью, она шла нам навстречу.

— Лена!.. Зачем вы здесь?

Она ничего не ответила, беспокойно нас оглядела и поспешно, как будто мы ее ждали, а она слегка — опоздала, залезла на заднее сиденье.

12

По дороге, от неудобной скорченной позы, мне свело ногу судорогой, и, стоя, наконец, на земле, я осторожно растирал бедро, стараясь это делать не очень заметно.

— Тебя подвезти? — спросил милиционер, полуобернувшись к Лене. Судя по тону, он был хорошо с ней знаком.

Она медленно, словно через силу, покачала головой, но продолжала сидеть неподвижно. Потом перекинула ногу через заднее колесо и опустилась на землю.

Мотоцикл уехал, и треск его смолк за изгибом улицы. Стало тихо, так тихо, будто мы находились глубоко под водой. Волны жидкого лунного света затопили, залили город и растворили в себе все звуки, все шорохи. Огни нигде не горели, в окнах струилось только лунное серебро — этой ночью, казалось, город впал в летаргический сон.

Судорога меня отпустила, и я, хотя и прихрамывая, мог подойти к Лене. Губы ее шевелились, пытаясь что-то сказать, и лицо выглядело бледной безжизненной маской. Вблизи я узнал эту, заметную даже сейчас, белизну ее губ, округлившиеся глаза и застывший взгляд — я все это видел однажды — ее, как тогда у моря, мучил животный немой ужас.

— Что с вами, Лена? — Я хотел взять ее за руку, но она отшатнулась, точно я собирался ее ударить, и тут же вцепилась в мою руку сама. Ее пальцы были влажными и холодными.

Она не разжимала их ни по пути через сад, ни на крыльце, ни в прихожей, где вдруг остановилась так резко, что мы оба чуть не упали.

— Дверь, дверь… запереть дверь, — умоляла она глухим хрипловатым шепотом.

— Чего нам бояться? Сюда никто не придет.

Она не ответила — не могла или не хотела, и я долго искал ключ в темноте на ощупь, на столе среди всякого хлама, досадуя и на собственную неряшливость, и на Лену, не желающую освободить мне другую руку.

Лунные квадраты на полу комнаты вызвали у нее новый прилив страха, и она бросилась задергивать шторы. Ее пугал даже электрический свет — когда я притронулся к выключателю, она буквально повисла на моей руке:

— Не надо, нигде больше нет света, они будут ходить кругом, они найдут нас.

— Кто они?

Она сразу отпустила меня и отошла, судя по звуку шагов, куда-то к середине комнаты. Я оставил выключатель в покое, но решил, как только она отдышится, все-таки допытаться, чего она так боится.

Сквозь неплотные шторы кое-какой свет просачивался, и я уже мог приблизительно различать предметы. Я тяжело плюхнулся в кресло и закурил сигарету, огонь спички на миг выхватил из темноты съежившуюся фигурку Лены, сидящей на моей кровати.

Я понял, что смертельно устал. Какой бесконечный день… И все время перед глазами проклятые кошки — лиловые, злющие, висящие в воздухе с растопыренными лапами, с выпущенными длиннущими когтями.

Сигарета моя догорела, и я потушил окурок, на ощупь найдя пепельницу. Кровать беспокойно скрипнула — видимо, огонек сигареты Лену как-то подбадривал.

— Мне страшно, посидите со мной, — жалобно позвала она, но уже довольно нормальным голосом.

Я сел рядом с ней и обнял ее за талию — ее била мелкая дрожь. Она тотчас рукой обвила мою шею, я поцеловал ее, и она старательно, даже слишком старательно ответила на мой поцелуй, но губы ее были холодными и одеревенелыми. Она искала во мне лишь защиты от страха, и у нее не было никаких желаний, кроме единственного — избавиться от терзающего ее кошмара; первобытный инстинкт подсказывал ей запрятаться в теплую тьму постели, как дикие звери прячутся в норах. И я, против воли, почти верил в неотвратимость воображаемой опасности и чувствовал, как в глубине сознания шевелится, пока еще еле заметно, темный необъяснимый ужас.

Я старался его подавить, помня ее гипнотическую способность передавать свои состояния, и испытывал перед ней, прячущей лицо на моем плече, и перед возможной близостью с ней суеверный страх.

Счастливое наитие подсказало мне верный ход:

— Хочешь водки? — спросил я, неожиданно для себя переходя на «ты».

Она кивнула, и я нашел в буфете бутылку и рюмки. В доме не нашлось ничего съедобного, но выйти на улицу — сорвать хоть несколько яблок — она не позволила, и я где-то был этому рад, в ночном саду мне уже мерещилось нечто безликое, но осязаемо-жуткое. Я поддавался ее внушению.

От водки она начала приходить в себя. Я боялся пока выспрашивать что-нибудь, но она заговорила сама:

— Сегодня страшная ночь… я редко боюсь по ночам… но сегодня такая страшная ночь… я еще утром поняла, что вы пойдете туда… а перед закатом все началось… смерть ходила кругами, кругами… вокруг вас ходила… она и сейчас ходит… по кругу ходит и выбирает… — Голос ее стал низким и чуть гортанным, слова, подчиняясь однообразному ритму, звучали странной дикарской музыкой, как заклинания. Наверное, среди ее предков были когда-то шаманы.

— Постой, — перебил я ее, — перед закатом ничего такого не происходило! Я видел скелет собаки, погибшей плохой смертью, и смотреть было не так уж приятно — вот и всё.

— Не надо, не надо было… какие безумные люди… и этот майор окаянный, ох, как он плохо кончит… я хотела вас увести, опоздала… теперь всем будет плохо… слишком страшная ночь… всех, всех вызвали… вызвали самых страшных… они сейчас ищут, ищут… — Она в такт словам, почти в трансе, раскачивалась из стороны в сторону.

Ее ворожба меня гипнотизировала, еще немного, и я начну вместе с ней корчиться от гадкого беспредметного ужаса — я решил сейчас же, любой ценой, прекратить это.

— Перестань! — Я вскочил и, взяв ее руки в свои, встряхнул их. — Тебя просто мучают кошмары! Это нервы, твои нервы, а на самом деле ничего нет, из того, что тебе чудится!

— Не надо так громко, тише, — попросила она, — они услышат.

— Они! Кто они? Они — твои собственные видения, твои выдумки, твои нервы! Они! Объясни мне пожалуйста — что это такое, они?

— Я боюсь… боюсь о них говорить, приманить боюсь… они меня там заметили, все равно найдут… не хочу, чтоб сейчас… не хочу, чтоб тебя нашли…

— Спасибо! Вот уж «им» была бы находка! — Я старался придать своей реплике насмешливость и даже развязность, чтобы не подчиняться внушению, не начать принимать всерьез ее невротический бред. Она это почувствовала и пропустила мои слова мимо ушей.

— Я не знаю, как их назвать… они есть везде… выходят из моря… выходят в неподвижную ночь… как сегодня… а ты видел, как затаился город, как все застыло… их все чувствует… — Она испуганно замолчала, услыхав слабый шорох, я замер невольно тоже. И тут за окном раздались отвратительные хлюпающие, клокочущие звуки, словно трель издевательского злобного смеха.

Потом уже я пришел к выводу, что это была ночная песня какой-нибудь травяной жабы, но тогда мне послышалось в ней дьявольское злорадство кого-то или чего-то мерзкого, чуждого, жуткого, и померещилось, будто на штору легла тень.

Лену всю передернуло, она зажала себе рот ладонью, чтобы не закричать, а другой рукой схватила мое запястье, так что ногти ее больно впились в кожу. Мы выжидали — может, минуту, а может, дольше, — но звуки не повторялись.

— Не могу, не могу больше, — простонала она тихонько. Резко откинув одеяло, судорожным движением она скинула туфли и через мгновение уже лежала в постели, собравшись в комок и укрыв себя с головой.

Я думал, она снова окаменеет от страха, но нет — то ли постель ее защищала, то ли алкоголь сделал свое дело — она выпростала из-под одеяла руку и осторожно, как бы с опаской, дотронулась до меня:

— Не сиди, не сиди так, пожалуйста, я буду тебя бояться!

Она успокоилась, лишь когда я устроился рядом, и тесно прижалась ко мне, не давая пошевелиться.

— Подожди… подожди немного… я ведь никуда не денусь… я должна досказать, а то буду об этом думать, будет страшно, а тебе станет противно… — приподняв край одеяла, она тревожно прислушивалась к тишине, — я знаю, всегда знаю, когда они появляются, когда уходят… сегодня они близко… и сейчас близко… кружат около дома, нас с тобой ищут… холодные, скользкие, жидкие… а один, самый страшный — сверху… расползся по крыше, по дому, к окнам свешивается… и шарит, все шарит щупальцами, щели ищет, ищет…

— Ты видела осьминога в книжке и забыла об этом, — я твердо решил вразумить ее хоть немного, — ты говоришь: щупальца, холодные, скользкие, это все отголоски страха теплокровных перед рептилиями, и очень жестокого страха, ведь выживали те, у кого он был сильнее! Но тому уж не один миллион лет!

— До чего же ты образованный. — Она тихо засмеялась, и я попытался ее поцеловать, но она прикрыла мне губы ладонью. — А знаешь, как я их чувствую? Вот в этих местах! — Она передвинула руку и тронула пальцем у меня за ухом. Темная волна жути приблизилась снова, грозя захлестнуть сознание.

— Хорошенько запомни, — во мне поднималось нешуточное раздражение, — все это, от начала и до конца, — химические процессы в твоем мозгу, и ничего больше!

— Это хорошо, что ты так думаешь, — она смеялась уже вслух, — тебя они, значит, не замечают, у них нет над тобой власти.

Она закрыла глаза и поцеловала меня, и губы ее теперь были теплые, влажные и требовательные.

Потом меня сморил сон, точнее, не сон, а напряженное неспокойное состояние, полуявь-полудремота. Я все время ощущал руку Лены, теребившую мне плечо, чтобы я не спал слишком крепко. А перед глазами мелькали яркие беспорядочные видения, словно обрывки цветных кадров, — белые мраморные карьеры над синей водой, черно-рыжая шерсть на мраморе, лиловые шипящие кошки и полная луна над степью. Еще я плутал в чем-то вроде траншей, выбитых в мраморе, в бесконечном каменном лабиринте, со стен его, как в музее, смотрели белые барельефы, лица мужские и женские, и мне нужно было найти среди них мое собственное лицо. Когда я к ним приближался, они оживали и беззвучно шевелили губами, но я откуда-то знал, что все они говорят одну и ту же фразу: «Разгадай мою тайну!» Я подходил еще ближе, пытаясь узнать их, но они расплывались, наливались изнутри мутной жидкостью, превращаясь в нечто похожее на гигантских амеб, и, выставляя чудовищные ложноножки, ползли по стене, быстро высыхая на солнце, и от них на мраморе оставались потеки лишайника. Я нашел наконец собственное лицо и узнал его, хоть оно оказалось вовсе на меня непохожим, оно мне улыбалось одними губами, и улыбка эта источала такую нечеловеческую жестокость, что сейчас же должно было случиться что-то невообразимо ужасное, от чего бежать уже поздно. Я пытался успокоиться тем, что все это сон, но меня продолжал душить ужас.

Лена дергала меня и трясла, пока я не проснулся совсем:

— Не спи, нельзя спать, когда они рядом… от них такие кошмары, умереть можно…

Мне казалось, все это длилось невероятно долго, но Лена сказала, я спал не более часа. Как ни странно, я чувствовал себя отдохнувшим.

Она же спать и не думала и, лежа теперь на спине, всматривалась в потолок, словно ожидая увидеть там нечто важное.

— Да, — сказала она неожиданно, села и стала прислушиваться, — да!

Она коротко засмеялась, скинула одеяло на пол, подбежала к окну и, раздернув шторы, распахнула створки наружу.

Потоки света полной луны нахлынули в комнату и растеклись по стене, рисуя на ней кружевные тени листвы и силуэт Лены. Я залюбовался ее тенью и впервые за ночь подумал о том, как она красива. Ветер за окном шелестел листьями, и тени вокруг нее слегка колыхались. Комнату постепенно наполнял аромат спящих кустов.

Она вернулась ко мне, тормошила меня, смеялась, целовала и снова смеялась — как человек, от радости помешавшийся, а после легла рядом, и целовалась уже без смеха, и вела себя так отчаянно, точно это была в ее жизни последняя ночь с мужчиной.

Когда она, успокоившись, лежала совсем тихо, я думал, она захочет поспать, но оказалось, ничего подобного.

— Где у тебя сигареты? — не успел я ответить, как она нашла их сама и принесла вместе с пепельницей в постель. Но ей этого показалось мало: — Я хочу еще чего-нибудь выпить!

Она покопалась в буфете, но нашла только водку, принесла ее тоже в постель и стала расставлять между нами рюмки. Это у нее вышло очень смешно, и мое сонливое настроение улетучилось.

От водки она закашлялась:

— Ну и гадость! Я принесу яблок.

Она открыла все двери настежь, и в прихожую, и на крыльцо, и, как была, совершенно голая, отправилась в сад за яблоками.

Вернулась она с грудой холодных, покрытых росою яблок, часть — прямо с листьями, и высыпала их мне на колени. В полосе лунного света — казалось, она в нем купается — на лице ее, на плечах, на груди мерцали капли росы, которую она натрясла с веток, пока рвала яблоки.

Мы пили водку и заедали еще влажными яблоками, и смотрели, как в лунных лучах плавают кольца дыма от наших сигарет, и не хотелось помнить мрачную и недобрую первую часть ночи. Но из нее в моей памяти засела фраза — «этот майор окаянный», и я все не решался спросить, что это значило, из боязни испортить ей настроение. Но, как видно, ее жизнерадостность сейчас не имела границ.

— За что не люблю Крестовского? Да я его ненавижу! — Она с удовольствием откусила яблоко и продолжала с набитым ртом: — Он заставил меня переспать с ним! Он тут большой человек, кого хочешь со света сживет… Да не в том дело. У меня к нему — как ты сказал? — ненависть теплокровного к рептилии… мне кажется, изнутри он жидкий!

— Как так, — не поверил я, — он довольно костляв.

— Ну и что? Это только снаружи, как устрица — сверху раковина, а внутри студень. Он тоже оттуда, из моря, он ИМ родственник, он у них свой! Когда он со мной проделал все, что хотел, я встать не могла — меня всю свело от страха, казалось, ОНИ все собрались, смотрели и радовались. Чего-то он понял, сказал, больше не тронет — думает, поступил благородно. — Она еще раз откусила яблоко и, смакуя слова, закончила: — А я его все равно ненавижу!

Она доложила все это беспечным тоном, но бросала исподтишка любопытные взгляды, проверяя, насколько ей удалось меня шокировать. Внезапно ей надоело валять дурака, и она на минуту задумалась.

— Я сегодня ему зла пожелала… когда шла на пустошь… а зря… если я желаю злого всерьез… ночью… то обязательно сбудется… это темная власть, и за это мне еще придется расплачиваться… ему будет плохо… и мне будет плохо… — она помрачнела и немного ссутулилась, испортил я все-таки ей настроение, — да ну его, этого майора… я хочу под одеяло… давай уберем все это, — она невесело усмехнулась, — а то здесь для нас не осталось места.

Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко, и Лены не было. На подушке ее, во вмятине от головы, лежало оранжево-красное яблоко, на черенке с двумя листьями.

13

Разбудили меня стуком в дверь, чтобы вручить повестку, обыкновенную милицейскую повестку: «Гражданин … предлагаю явиться … к … часам … по делу …». Многоточия заполнены не были, зато наискось шла размашистая надпись: «Постарайтесь зайти до обеда», придавая приглашению несколько домашний оттенок; получилась как бы визитная карточка, хотя и не лишенная зловещего смысла.

Умышленно или нет, но времени для размышлений он мне не дал, и уже это настораживало. Домыслы Одуванчика — чушь, это во-первых… все должно иметь разумное объяснение… а если все-таки… нет, нет, чепуха… Другая ниточка — майор Крестовский… почему он опасен?., не считаю же я его кошачьим агентом?., а может, наоборот, майор как-то использует кошек? Играет на суевериях… он ведь здесь окружен неким мистическим ореолом…

Последняя мысль мне показалась спасительной, ибо давала моральное право, не веря выдумкам Одуванчика, не доверять и майору и хитрить с ним.

Он встретил меня радушно и сразу перешел к делу:

— Ваш учитель в больнице, говорят, выживет. Пока без сознания. Сильный шок и потеря крови. Если протянет ноги, меня ждет в управлении неприятнейший разговор.

Перед ним стояли два стола: один огромный и совершенно пустой и другой, поменьше и сбоку, на котором покоились в безупречном порядке, как в музейной витрине, разнообразные трубки, штук двадцать, не меньше. Он усадил меня за стол с трубками, что, несомненно, было благоприятным признаком. То и дело он поднимал со стола одну из трубок, чистил ее щеточкой и осторожно укладывал на прежнее место.

— Объясните, пожалуйста, как вы оказались в его мотоцикле?

— Он показал мне труп дога, я его долго разыскивал.

— А, вот оно что. Красивый был пес… А что вам понадобилось на пустоши?

— Мне ничего. Он просил меня подождать в мотоцикле, но мне почудилось что-то неладное, и я пошел за ним.

— А он для чего отправился к статуе?

— Толком не знаю. Что-то проверить, его собственные научные изыскания.

— Ха-ха, вот потеха! Это чучело еще что-то исследует! А что же именно?

— Не знаю.

Мой ответ его огорчил. Он умолк и бархатной тряпочкой долго полировал очередную трубку.

— Ох, профессор! — Он сокрушенно покачал головой. — Да это же уголовщина! Вот наделали дел!

— Каких таких «дел», майор?

— Потревожили ни в чем не повинных животных, пинали ногами, из-за вас мы троих задавили, а покалечили сколько! — мне стало казаться, что он издевается.

— Да у вас же не заповедник! И они человека чуть не убили!

— Он сам к ним полез!

— Не знаю, не знаю, майор… признать уголовщиной ЭТО мог бы лишь суд, где судьей сидела бы кошка и на скамье присяжных — тоже кошки.

Он посмотрел на меня исподлобья, как бы ожидая дальнейших пояснений.

— Хорошо… А вооруженный налет на памятник архитектуры? Столичный ученый, как террорист какой-нибудь, разъезжает туда-сюда с бомбой?

— Не видел никакой бомбы!

Он помедлил, потом, наклонившись, пошарил у себя под ногами и выставил передо мной Одуванчиков ящик.

— Сделано, в общем, грамотно, — ворковал он над ящиком, снимая бережно крышку, будто там был старинный фарфор, — химик все-таки… и часики имелись… если вот эти проволочки соприкоснутся, — он небрежно поиграл какими-то проводами, — мои трубки уже больше никто не набьет табаком.

Словно вдруг испугавшись реальности такой перспективы, он протянул к себе трубку с черным резным чубуком и принялся ее набивать.

— Одного я понять не могу: как она не взорвалась в мотоцикле? В электричестве он ни черта не смыслит, вот уж ваше слепое счастье… Кстати, я поздравляю пана профессора! Вы катались верхом на собственной смерти — это не всем сходит с рук! Вы бы въехали на тот свет в недурной компании! — Что-то в трубке ему не понравилось, он вытряс табак в пепельницу, прочистил мундштук щеточкой и стал набивать снова. — Поймите меня правильно: я не собираюсь начать против вас уголовное дело, да и не мог бы. Я хочу вас предостеречь… Люди науки в житейских делах легкомысленны… Вы связались с подозрительной личностью, мало того, что он вас чуть не угробил, он хотел еще взорвать памятник. Разве это способ исследования?

— Здесь какая-то путаница, — заупрямился я, — не мог он его взрывать. Не сумасшедший же он!

— Само собой, сумасшедший, — майор благодушно попыхивал, раскуривая трубку, — не сомневайтесь… и лучше с ним не водитесь!

Оба его стола, и трубки, и злополучный ящик утонули в пластах дыма. Я вытащил сигареты, и он любезно поднес мне спичку.

— Я боюсь вот чего, — он глядел на меня недоверчиво, — вам везде теперь будет мерещиться разветвленный кошачий заговор, это бывает с приезжими. Вы попробуете устроить шум, вас, конечно, поднимут на смех, но скандал есть скандал, а провинция есть провинция, и моей репутации — увы, конец! И спрашивается, из-за чего — из-за того, что в маленьком городе жители слишком сильно любят своих кошек!

Ах, вот в чем дело!.. Пришла моя очередь задавать вопросы:

— Я тоже так думал. Но вчерашнее — как вы его объясните? Почему они все взбесились? Да и где это видано, чтобы они нападали на человека, и еще стаей, как волки?

Он достал из стола бумажку с цифрами, будто заранее написанный ответ на мои вопросы.

— За три года, последние три, ваш учитель в различных аптеках района купил девятьсот с лишним пузырьков валерьянки, то есть почти двадцать литров. Это не человек, а губка, пропитанная валерьянкой!

Я вспомнил дрожащие руки, мензурку и голос: «…я так взволнован!»

— Так чего же вы хотите от кошек? Обмажьтесь вареньем и ложитесь спать в муравейник! Одно и то же!

— Ну, а зачем они забрались на памятник? Помните, сколько их было?

— Дошкольный вопрос, профессор. Если кошка хочет удрать, что делает кошка? Кошка лезет на дерево… или на что попало.

— Но откуда их столько? Для чего они там собираются? И почему именно вчера — ведь не каждую ночь они там торчат?

— О, это уже история!.. Там стояла пристань рыболовецкой артели, там же рыбу сортировали, разделывали, солили. Тогда-то и развелись кошки, они поедали отходы и плодились в страшных количествах. Потом санитарный инспектор прикрыл это дело. А они, по привычке, что ли, все равно там болтаются… берег плоский, вровень с водой — в отлив разная живность копошится по — лужам — вот и еда… Что еще, почему вчера? Полнолуние! Морские черви выползают на берег, отменная добыча для кошек. Да что я вам толкую, вы про морскую фауну всё лучше меня знаете!

Ответы его словно были разложены перед ним на столе, как деньги у расторопной кассирши, и он не глядя выбрасывал мне нужный набор монеток. Я же чувствовал себя простаком, которого дурачат на ярмарке, а он все не может понять, как это так получается.

— Если вся загвоздка в валериановых каплях, то зачем пан майор так подробно фотографировал? Все подряд и без передышки? Уверяю, вы выглядели вполне серьезным.

— Помилуйте, пан профессор, как мне не быть серьезным — я же на работе! А снимки — на случай придирок… начальство. — Он усмехнулся и направил под стол густую струю дыма. — И еще, я фотограф-любитель, разве вам не насплетничали?.. Затмение снимал год назад в телескоп — так, поверите ли, взяли журналы… цветной снимок, могу показать.

Я не мог придумать новых вопросов, разговор как будто заканчивался.

— У меня к вам просьба, профессор. Вы-то поиграли в индейцев, и делу конец. А мне придется отчитываться… замять невозможно, необычное дело, все равно станет известно. Будут спрашивать разные глупости — почему не давали предупредительных выстрелов, почему при проведении операции отказались от использования взрывпакетов, и все такое… как у вас на ученых советах, — трубка его догорела, он ее выколотил и теперь чистил ершиком. — Опишите подробно все, что вы вчера видели! Про собаку не надо, только на пустоши. Машинка в соседней комнате, пишите, пожалуйста, в трех экземплярах. И главное, перед подписью — все ваши чины, все ученые звания, не забудьте… Провинция есть провинция!

14

После событий того дикого дня и сумасшедшей ночи следующие несколько дней рисуются мне до сих пор неясно. Я чувствовал, вот-вот должно что-то случиться, и даже жил в определенном ожидании этого «чего-то», как в шахматах ждут хода противника, но не давал себе труда хорошенько подумать, какой это будет ход. Из состояния бестолковой расслабленности жизнь меня вывела резким и довольно жестоким толчком.

То, ради чего я застрял в городе — письмо с докладом о мрачной судьбе Антония и его мраморной гробнице — написано пока не было. Мне казалось, оно обязательно свяжется с дальнейшей моей судьбой, и хотелось писать его, имея в мыслях какую-нибудь ясность. О главной же причине промедления я тогда не желал дать себе отчета: письмо означало точку, жирную точку, замыкающую главу, и руки отказывались ее ставить. Письмо написалось вскоре, само собой, как только выезд из города стал невозможен.

Припоминаю, что самым отчетливым чувством тех дней было раздражение против Крестовского. Мало того, что он вызвал меня в участок и допросил, как карманного вора, теперь он установил за мной бесцеремонную слежку. Он встречался по десять раз в день, иногда в совсем неподходящих местах; стоило мне отправиться гулять в степь, тотчас мимо пылил, как деловитый жук, «газик» с желтыми дверцами. У него еще хватало нахальства при каждой встрече изображать радостную удивленность и махать из машины рукой. Я измышлял разнообразные способы отделаться от него, но все мои уловки не имели успеха. Только раз удалось улизнуть от него надолго, и тогда же со мной произошел сквернейший случай. Кажется, это было на пятый день после той ночи.

Я завтракал на бульваре в столовой и со скукой смотрел на столь надоевший зеленый «газик», в лучах солнца искрящийся каплями утренней обильной росы. Трижды в день я сюда заявлялся принимать пищу, кстати, довольно скверную, главным образом, чтобы досадить Крестовскому: вот, мол, ваш поднадзорный.

Дверь отделения хлопнула и выпустила шофера, который лениво поплелся к машине, выражая, однако, лицом спешку и озабоченность. Мотор, как на грех, не завелся, и бедняге пришлось начать в нем копаться. Тут же вышел Крестовский, спешивший уже неподдельно, на ходу он застегивал пуговицы мундира, другой рукой шарил в полевой сумке и отпускал в адрес шофера отрывистые, видимо нелестные, замечания. Я впервые видел его по-настоящему раздраженным, что доставило мне некоторое удовлетворение; если бы, конечно, я знал, отчего он торопится, то вряд ли стал бы злорадствовать.

К полудню в городе только об этом и говорили: на берегу двое парней с нефтяной вышки изнасиловали и убили молодую курортницу. Такие дела, признанные нормальными на окраинах больших городов, здесь пока не случались, и следственно, происшествие будет поставлено в минус районным властям — оттого-то майор и нервничал.

Народ возбужден был до крайности, не столько самим фактом, сколько сопутствующими обстоятельствами. Легкомысленная девица, не зная того сама, возродила небезызвестный культ древности — она загорала целыми днями в пустынном месте и ни в чем не отказывала забредавшим туда мужчинам, находя интерес в гадательном характере такого контакта с сильным полом. В подобных условиях факт изнасилования становился совершенно абсурдным, и все-таки в разговорах речь шла именно об изнасиловании.

Я никогда не думал, что в сонном заштатном городишке можно в одно утро взбудоражить поголовно все население. Даже у самых благонравных девиц, шептавшихся за калитками среди мальв и подсолнухов сквозь гримаски брезгливости, в глазах теплился загадочный огонек. Мужчины, улыбаясь откровенно и сально, перебрасывались короткими фразами и возбужденными смешками и по-особому фамильярно заговаривали на улице с незнакомыми женщинами. Больше всех суетились старухи — они парами или по трое, на крылечках, у дверей магазинов, просто на мостовой, вслух, не снижая голоса, с горящими любопытством глазами, смаковали детали, не смущаясь никакими подробностями. Сформировалось ходячее мнение — парней не судить, отпустить, да и все; а вот если бы девица осталась жива — ее расстрелять; заодно осуждалась вся молодежь, водка, женские брюки и местные власти; предлагалось также запретить загорать и купаться вне городского пляжа и в необычное время.

Над пыльными улицами, над съежившейся от зноя листвой, над раскаленными черепичными крышами витал дух недоброго и мрачного соблазна, словно злая комета, промчавшись в небе, подчинила весь город разом своему влиянию. Мы будто попали в поле гигантского страшного магнита, наделенного властью взращивать зародыши зла; мне мерещилось, я чувствую, как в моем собственном сознании оживают, до сих пор неведомые, злокачественные клетки, пробуждаются ростки скверноты.

Меня потянуло к морю. Бессознательно выбрал я тот же путь, по которому шел в самую первую ночь, ставшую сейчас такой далекой и сказочной. Да, тогда шагалось легко, а теперь я старался, как мог, изобразить бодрую походку и все время с нее сбивался.

Я подошел к воде, присел и погрузил ладони в пену прибоя, как в ту первую ночь. Мне казалось, я действую не по собственным импульсам, а расслабившись, выполняю чужую, неизвестную мне, но не враждебную волю, вернувшую меня к исходной точке круга, чтобы напомнить мне о чем-то, чтобы я пережил еще раз ушедший, казалось бы, в прошлое кусочек жизни.

И я, человек из той ночи, не чувствовал зноя, не видел слепящих бликов на волнах, а ощущал лишь прохладу воды, оставляющей песок на ладонях, смывающей тут же его и приносящей снова. Другой же, сегодняшний я, хладнокровный и рассуждающий, ясно видел сверху, как с воздушного шара, голубую воду, играющую легкими волнами, жемчужно-серый, тяжелый и влажный песок, кружевную кайму из пены, трепещущую от ветра и волн, и человека, склонившегося над этой границей между двумя мирами. И тот, кто смотрел сверху, знал все, что дальше случится с тем, который сидел внизу. Это странное ощущение раздвоения не покидало меня весь день, по крайней мере, до того момента, когда я перестал ощущать что бы то ни было.

Человек внизу поднялся и пошел вдоль берега, к маяку, виднеющемуся короткой белой царапиной на серо-голубом фарфоре горизонта, а тот, другой, наверху, размышлял об этом холодно и насмешливо. С отъезда Наталии я упрямо избегал пустоши, мне казалось, она что-то хранит от пасторали тех дней, аромат или музыку, и было страшно неосторожным вторжением разрушить хрупкость воспоминаний. Ночь лиловых бешеных кошек уничтожила все, и теперь тот, сверху, спрашивал, вежливо улыбаясь: мой наивный друг, зачем себя мучить напрасно, неужели ты думаешь, хоть что-нибудь там осталось?

Черный силуэт сфинкса вырос над плоским берегом, и я привычно расположился курить на теплом шершавом камне его постамента. Несколько кошек носились, догоняя друг друга и наклоняясь на поворотах, как мотоциклисты на треке; сверху были видны округлые петли узоров, что они рисовали на буроватой траве.

Ах, мой умный друг, конечно, осталось… осталась нежность и, увы, горечь… каким давним стало все это… и каким недоступным…

А впрочем, не пора ли проснуться?.. Что за гипноз?.. Во-первых, письмо, поскорее… и больше здесь не торчать… ехать, ехать в Москву… найду, человек не иголка… там и Юлий поможет… и главное, сегодня же отправить письмо…

Я стал лихорадочно шарить в карманах: хотя бы клочок бумаги — но, как назло, ничего не нашел.

— Дяденька, дай закурить! — произнес голос с глухими неуклюжими интонациями, похожими на непонятный акцент.

Галлюцинация, подумалось мне, — память по собственной прихоти воспроизвела фразу, слышанную раньше на улице. Но у самых моих глаз возникла рука, мускулистая, грязная, протянутая в ожидающем и требовательном жесте. Я взял со ступени открытую пачку, протянул ему и поднял глаза. Парней было трое, все в замызганных клетчатых ковбойках; двое особого интереса не представляли, а вот на третьего, что стоял поодаль, стоило посмотреть. Массивный и глыбоподобный, он на голову возвышался над своими приятелями. Его толстые, с мускулатурой мясника, руки, не сужаясь в запястьях, прямо переходили в кисти. Страннее всего был взгляд — без сомнения, зоркий, но отрешенный, как у наркомана; на плоском лице блуждала неопределенная улыбка. Он вовсе не походил на идиота, но в уме своем, видимо, был настолько незаинтересован, что воспринимал его почти как физиологически ненужный придаток; подобно звукам в пустом запертом зале, в нем бродили какие-то мысли, порождая удивившую меня отвлеченную улыбку.

Первый из парней, запустив пальцы в мои сигареты, вытащил чуть не полпачки и со смущенно-наглым смешком взглянул на меня, как бы спрашивая разрешения. Вместо ответа я спрятал пачку в карман, и все трое, повернувшись без слов, направились вразвалку к дороге.

Не желая еще раз встречаться с ними, я выждал, пока они удалились, и пошел к городу не по дороге, а вдоль полосы прибоя по мокрому плотному песку. И снова, как с птичьего полета, я видел прихотливый узор вскипающей пены и цепочку моих следов, смываемых волнами.

Вскоре я приметил опять моих знакомцев. Они сидели на пыльной обочине и пили водку из горлышка, передавая друг другу бутылку. В центре важно восседал глыбообразный, и они втроем напоминали заседание некоего подозрительного трибунала.

Когда я поравнялся с ними, крайний слева стал показывать на меня пальцем с каким-то глупым кудахтающим смехом. По-видимому, их рассмешило, что я иду по песку, когда рядом проходит дорога, как, впрочем, и я не понимал, почему они пьют теплую водку, сидя в известковой пыли, если рядом есть трава и каменные плиты у моря.

Неожиданно левый, перестав кудахтать, поднял небольшой камень и бросил в меня — камень просвистел мимо и плюхнулся в воду. Парень же тотчас запустил еще один голыш, который попал мне в ногу; после этого метнул камень и правый, а за ним и глыбообразный.

Особой злобы в них видно не было, и я не сразу сообразил, что вот так, развлекаясь, они преспокойно могут меня прикончить. Я круто свернул и побежал к ним: ведь не смогут же они убить, ни с того, ни с сего, стоящего перед ними человека! Могут и убить — откомментировал мой двойник, наблюдавший всю сцену сверху и, как ни странно, продолжающий существовать. К сожалению, попав на сухой рыхлый песок, быстро бежать я не мог.

Они, очевидно, поняли тоже, что, если я окажусь перед ними вплотную, они просто не будут знать, что со мной делать, — град камней участился, и камни стали крупнее. Я, как мог, защищал лицо, но скула и подбородок были уже разбиты; боли я, как будто, не чувствовал, во всяком случае, не помню ее, и ощущал только толчки от ударов.

До них оставалось еще шагов десять, и тут глыбообразный встал во весь рост с большим булыжником в руках: они считали, правила игры уже установлены, я должен идти вдоль берега, а они будут кидать камни, и теперь он показывал, какое наказание мне грозит за грубое нарушение правил.

Из-за булыжника я слегка зазевался и получил тяжелый удар повыше уха, и еще один, в щеку; я думал, что продолжаю бежать, но неожиданно оказалось — сижу на песке, и он подо мной кружится и качается.

С трудом остановив вращение песка, я нашел взглядом противников — правый кидаться перестал, левый же, наоборот, действовал с максимальной скоростью: один камень еще не успевал долететь, а он уже бросал следующий, и я вяло пытался от них отмахиваться. Глыбообразный стоял с булыжником и с недоумением смотрел на него, словно он к нему в руки свалился с неба. Внезапно он повернулся к левому и с маху обрушил камень на его голову.

Я звука не слышал, но удар почему-то отдался во мне болезненной судорогой. Парень стал оседать, потемнел, сплющился и расплылся в огромное черное пятно, застлавшее мне глаза.

15

Пришел я в сознание дома, в собственной постели. Рядом сидела Амалия Фердинандовна в кружевном белом переднике. Мне это показалось смешным, я вообразил ее хозяйкой кондитерской, и стало еще смешнее.

Увидев, что я очнулся, да еще улыбаюсь, она просияла от радости. Она что-то хотела сказать, но передник так занимал меня, что я ее перебил:

— А зачем вам передник с кружевами, Амалия Фердинандовна?

— Вы должны закрыть рот и молчать, вам нельзя разговаривать, так приказал доктор. Лучше я буду что-нибудь говорить, а вы будете слушать. Вы ужасно меня напугали: целую ночь без памяти! У вас был даже бред, я дрожала от страха. А передник вместо халата, чтобы вы знали, что вы настоящий больной и должны меня слушаться.

Она уплыла в кухню и вернулась с чашкой бульона. Есть самому она мне не позволила — так приказал доктор — и стала кормить с ложки.

Меня продержали в кровати еще три дня. Дважды в день из больницы приходила сестра делать уколы, а в остальное время Амалия Фердинандовна кормила меня бульонами, поила чаем с пахучими травами и развлекала своей болтовней.

— Утром, когда вы спали, приходили разбойники, те самые, что хотели вас убить. Представьте, майор Владислав посоветовал им идти к вам извиняться, чтобы их не посадили в тюрьму! Я испугалась, но поставила их на место. Я сказала: вам полагается находиться на каторге, а профессору вредно видеть ваши ужасные лица! Лучше отправляйтесь в церковь и поставьте свечку за здоровье профессора! Но им даже это нельзя, майор Владислав запретил им выезжать из города.

Она могла говорить часами без передышки, да в общем-то так и делала, когда убедилась, что я более или менее оправился. Это было бы невыносимо, если бы не детская чистота ее восприятия и еще, пожалуй, мелодичный поставленный голос. Вникать в ее речь все время я, конечно, не мог, она этого и не требовала, но изредка я прислушивался, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного.

В тот день, когда кончилось мое заточение, она отлучилась с утра на час или больше, а я сидел под виноградом на садовой скамейке (так приказал доктор) и радовался тому, что небо безоблачное, голубое и безразличное, что тени виноградных побегов легкие и прохладные, и на улице нет прохожих, и не нужно ни с кем разговаривать. Я удивлялся тому, что не тянуло выходить за калитку и даже не тянуло курить.

Явилась Амалия Фердинандовна с видом торжественным и с какой-то бумажкой в руках. Бумажка эта вызвала у меня невнятное раздражение, как возможный источник беспокойства. Секунду еще я надеялся, что бумажка случайная и ко мне касательства не имеет, — но нет, она несла ее бережно, мне напоказ, перед своей пышной грудью.

— Теперь я могу вам сказать! Я так мучилась эти дни, но все боялась вас волновать: Леночка больна, она больше недели в больнице. Вирусный грипп, говорит доктор, но делает такое лицо, что становится страшно! А майор Владислав не велел к ней пускать, ей даже не с кем поговорить, — и почему он распоряжается, он же не главный врач! Я думаю, за этим скрываются чувства, он ведь раньше за ней ухаживал. У него ничего не понять, майор Владислав, он таинственный, как граф Монтекристо. И все-таки я добилась, я уговорила его, ради вас! — Она протянула мне слегка уже смятый листок.

Записка была лаконичной: «Пропустить в палату номер двенадцать», и подпись, для чтения невозможная, но знакомая всему городу, похожая на ряд узелков, завязанных на проволоке.

Я повертел бумажку в руках — на обороте обнаружилось послание для меня: «Если достаточно хорошо себя чувствуете, после больницы зайдите ко мне».

Не пойти я теперь не мог, но собирался медленно и неохотно, с ощущением, что все это специально подстроено, чтобы не дать мне покоя и испакостить настроение.

Но, оказалось, майор и больница — еще не всё. Когда я шел мимо почты, на крыльцо выбежала девушка, та самая, что столько раз безразлично возвращала мне паспорт. Сейчас она млела от любезности:

— Что же вы не заходите! Загляните на минуточку!

Если бы мне вручили письмо от марсианина, оно, наверное, не так бы меня ошарашило. Розоватый изящный конверт, яркая марка в углу и лиловые строчки адреса — казалось, письмо пришло из чудесного недоступного мира, где все весело, красиво и беззаботно.

Я брел по бульвару и дивился своей бесчувственности. Еще две недели назад я принял бы это письмо, как сказочную драгоценность, как источник безмерного счастья, а теперь — оно лишь слегка взволновало, и я хорошо понимал, что волнение это в основном дань прошлому, память о тогдашнем моем состоянии. Думать об этом было как-то невесело, и я вдруг взглянул на розовый конверт с неприязнью — что они, сговорились, что ли, причинять мне сегодня беспокойство? Как нелепо все получилось… та ночь, ночь лиловых кошек, что-то съела, что-то отрезала… каким давним прошлым все это стало…

Нашлась наконец скамейка, затененная ветвями акаций, и я разорвал конверт.

«Милый, вот я и в Москве. Заходила к тетке, думала, от тебя будет весточка. Почему-то я беспокоюсь, у тебя все в порядке? У меня тут по горло дел, недели на две, а то и больше. Постараюсь с ними расправиться поживее, а потом приеду к тебе, если захочешь. А знаешь, я по тебе соскучилась. Напиши о твоих делах. Конверт не выбрасывай, на нем мой новый адрес. Целую и жду вестей. Н.»

От письма веяло уютом, оно всколыхнуло то, что казалось забытым. Поехать в Москву?.. Немного оправиться и поехать… а если это ей неудобно… впрочем, есть телеграф…

Я перечитал письмо еще раз и сунул в карман — там зашелестела записка Крестовского. Экий проныра… теперь-то он чего хочет?., даже любопытно… и главное, зачем ему нужно, чтобы я посетил больницу?.. да, действительно любопытно…

За слепыми белыми стеклами больничных окон было прохладно и пусто. Серый линолеум пола, белые радиаторы отопления, масляная краска стен и липкие ленты от мух около электрических лампочек — все дышало той специфической больничной тоской, которой я научился бояться еще в детстве, и сейчас ее чувствовал особенно остро, как человек, пролежавший несколько дней в постели и потому в чем-то подвластный этой стерилизующей мысли и желания атмосфере.

Дежурная долго изучала записку и, обработав меня настороженным, словно дезинфицирующим взглядом, передала дежурной по этажу, маленькой остроносой женщине неопределенного возраста. Та позволила мне, в знак особой любезности, остаться в обычной обуви, и пока я подбирал халат, по собственному почину снабжала меня разнообразными сведениями, видимо надеясь в обмен получить что-нибудь в пищу своему любопытству.

В двенадцатую палату, единственную одиночную палату больницы, попадали лишь привилегированные больные; как правило, она пустовала. Лену перевели туда три дня назад по требованию майора Крестовского, что могло означать либо заботу о ней, либо ее изоляцию. Скорее последнее, ибо я — первый, кому разрешено посещение. Осматривает Лену сам главный врач, утром и вечером. Диагноз — вирусный грипп, температура под сорок, состояние тяжелое.

Направляясь в тупик унылого коридора и рассчитывая увидеть внутри тоже нечто унылое, я по пути собирался с силами, чтобы, войдя, придать лицу правдоподобно-бодрое выражение. Но никаких специальных усилий от меня не потребовалось.

За дверью, едва я перешагнул порог, открылся совсем другой мир, как бывает в театре, когда поднимается занавес. Стараясь понять, в чем дело, я огляделся — металлическая кровать, голые стены, столик ночной сиделки — все как обычно, лишь на окне, сверх обязательной марлевой занавески, висели цветастые шторы. И все-таки дверь с номером двенадцать вела не в больничную палату, а в женскую спальню.

В моей памяти до сих пор сохранилось ощущение красного цвета, темно-красных глубоких тонов, на самом же деле там имелась лишь одна красная вещь — покрывающее Лену клетчатое одеяло.

Опущенные ресницы прикрывали ее глаза, и черные волосы раскинулись на подушке. Она спала, ее губы чуть шевелились, будто что-то шептали, — слегка приоткрытые, чувственные, вишнево-красные губы, рядом с красным одеялом они казались ярче его.

Это был гипноз, наваждение — я забыл, что она больная, и притом тяжело больная, и не видел узкой железной койки — передо мной раскинулась прекрасная женщина, задремавшая в своей спальне в ожидании любовника. И попав во власть этого чувственного наваждения, я уже ревновал ее к воображаемому любовнику и не мог оторвать взгляда от ее губ, хотя в них таилось что-то мучительное, что-то страшное, напоминающее пробуждение от сна к дурной реальности — я напрягал память, стараясь найти источник гнетущего впечатления.

Я вспомнил: «Это семейное, у бабушки были такие губы до самой смерти». Реальность вернулась, я видел снова голые стены и уродливую кровать, окрашенную белой краской, и было жаль исчезнувшего видения.

Я решил ее не тревожить и тихонько уйти, но она открыла глаза:

— Почему ты стоишь, как чужой? Подойди же ко мне! — Ее голос, слабый, сонный, чуть хрипловатый, но зовущий и ласковый, вернул наваждение, я ей повиновался, как повинуются гипнотизеру. На миг прилив радости заслонил все — она ожидала именно меня, эти волосы, эти губы ждали меня с нетерпением, и на свете не было женщины желаннее, чем она.

Но в закоулках сознания, как на далеком экране, светилось предупреждение — не поддаваться гипнозу, не терять разума.

Я сел рядом с ней, наклонился и хотел поцеловать ее осторожно, но куда там — ее губы впились в мои, и я чувствовал ее жар, не понимая уже, что это просто температура, и задыхался, и тонул в ее поцелуе, готовый в нем раствориться полностью и желая, чтобы это никогда не кончалось.

Боль и соленый вкус на губах вернули мне крупицу ума. Я перевел дыхание и попробовал отстраниться, но она меня не отпускала.

Смущение и тревога захлестнули меня — и не из-за нелепой вспышки чувственности, можно сказать, под взглядом смерти — нет, меня поразила сама ее страсть, как подчиняющая сила, подобная парализующему полю электрических рыб. В детстве я с испугом читал о вакханках, раздиравших мужчин на клочья руками, и не в злобе, а просто от страсти. Самым страшным казалось, что находились мужчины, которые сами бросались в толпу испачканных кровью вакханок, чтобы быть разорванными, — и вот сейчас я понял, как можно прийти к этому.

Ее силы иссякли, она откинулась, прикрыла глаза и стала шептать, быстро и сбивчиво:

— Я ждала тебя долго, долго… знала, он тебя не пускает, этот Крестовский… он мне мстит, ненавидит… теперь я с ним справлюсь… я моей силы не знала, я его… его на куски разорвут…

С минуту она отдыхала, и я чувствовал приближение еще одной волны страсти, как нового порыва ветра после затишья.

Она высвободила из-под одеяла руку — это удалось ей с трудом, — и на ее руку страшно было смотреть: тонкая, она, казалось, должна просвечивать, суставы побелели и выпирали наружу, и чудесный цвет кожи сменила восковая желтизна.

— Отчего ты так странно смотришь? Поцелуй меня!.. Она не войдет, не бойся.

Я тихо поцеловал ее в лоб, и гладил по голове, надеясь, что она успокоится, но ее возбуждение нарастало. Она с неожиданной силой потянула мою руку под одеяло и положила ладонью себе на грудь.

Мне удалось не вскрикнуть и не выдернуть руку. Ладонь моя ощутила лишь выступающие ребра и лихорадочное биение сердца, которое трепыхалось, будто прямо в руке. Еще месяц назад я видел ее на городском пляже, и когда она куда-нибудь шла — а купальники ее были предельно открытые, состоящие в основном из тесемочек, — мужские головы, как ромашки за солнцем, поворачивались за ней, и многие из них, надо думать, томились от желания потрогать ее упругую грудь, почти целиком выставленную для всеобщего обозрения. А сейчас под моими пальцами выступали только лезвия ребер.

Ее взгляд, нетерпеливый и ждущий, и полуоткрытые губы снова звали меня, но теперь от этого становилось жутко — отчетливо, как только что сказанные, я слышал ее слова: «…такие губы до самой смерти… и даже в день похорон» — казалось, сама смерть приглашает меня в объятия.

Она расстегнула пуговицу моей рубашки и, просунув под нее руку, гладила меня сухой горячей ладонью. Я же ежился от ее прикосновений, мне мерещилось, в этой руке уже нет жизни и ласкает меня мертвец.

Я почувствовал вдруг к ней ненависть, первобытную дремучую ненависть, отзвук древнего страха живых перед мертвыми, и, прекрасно зная биологическую природу этого чувства, тем не менее справился с ним не сразу.

Пора уходить, думал я, не решаясь убрать ее руку, но тут явилась дежурная и пропела с фальшивободрыми нотками:

— Температурку измерим, укольчик сделаем!

Лена бросила на нее взгляд, который человеку впечатлительному испортил бы не одну ночь, в ее глазах, сверх сухого температурного блеска, возникло сияние, нервное и гипнотически-властное, не покидавшее ее до самого моего ухода.

Я поднялся, и Лена, цепко держа мои пальцы, шептала что-то, из чего я мог разобрать лишь несколько слов:

— Плохо придется, плохо… увижу сама… на куски разорвут… ты не бойся… тебя спасу, не бойся… — У нее, по-видимому, начинался бред.

Когда я поцеловал ее в лоб, она пыталась удержать мою руку и говорить еще, но сестра с градусником ловко меня оттеснила.

16

Крестовский встретил меня на крыльце отделения и провел в кабинет, не в служебный, в домашний. По его деловитой резкости я понял — у него ко мне разговор, и, наверное, важный, и он почему-то спешит; и хотя я порядком был выбит из колеи визитом в больницу, все же не решился просить об отсрочке.

В кабинете он жестом пригласил меня к письменному столу и сел сам.

— У вас не болит голова?.. Странно… — Он достал из ящика пачку анальгина и сунул себе в рот таблетку, немного подумал, встал и принес из столовой начатую бутылку коньяка. Налив себе и мне, он, болезненно морщась, проглотил наконец таблетку и запил ее коньяком.

— Как вы нашли больную? — Он вытащил из кармана кителя записную книжку и теперь ее перелистывал, ища нужную страницу, — оттого вопрос прозвучал безразлично, как бы из вежливости, но я усвоил уже, что он ничего зря не спрашивает.

— Ужасно, — признался я откровенно, — никак в себя не приду.

Он это понял по-своему и, оторвавшись от записной книжки, налил рюмки снова.

— Вам диагноз известен? Якобы вирусный грипп… только они сами не знают… Ага, вот оно… — Он вырвал страничку из книжки и протянул мне; видимо, это у него от юридического факультета — манера подкреплять слова в разговоре записочками с какими-нибудь сведениями; значит, действительно, беседа серьезная.

Записка мне показалась совершенно загадочной — нацарапанный знакомым проволочным почерком список из шести фамилий: Совин, стало быть Одуванчик, сам Крестовский, моя фамилия и еще три незнакомые — две мужских и одна женская. У каждой из них, исключая мою и Крестовского, стояли карандашные птички.

— Кто такая Юсупова?

Поглядев на меня с крайним недоумением, он спрятал книжку в карман.

— Вот, вот… люди науки… связался с женщиной и даже фамилию узнать не удосужился!

— Вы-то, конечно, спросили бы сперва документы! — я съязвил механически, по привычному ходу мыслей, и тотчас пожалел об этом: слишком уж нервозно он выглядел и от реплики моей отмахнулся невеселой усмешкой.

— Здесь шесть человек, все, кто были тогда на пустоши. Учитель в больнице, и от ран его вылечили — так он еще и заболел. Представьте, та же болезнь: вроде бы грипп, но не поддается лечению, не действуют ни инъекции, ничего. Правда, он сам выкарабкивается, пошел на поправку — то ли живучий, то ли просто везет человеку… Юсупову вы видели, у нее практически никаких шансов… Мой шофер, рядовой, — слег через неделю. Я его — в окружной госпиталь, потом диагноз запрашивал — само собой, вирусный грипп, состояние тяжелое… И наконец, сержант. Отпросился на пару дней, к родственникам, свадьба там, что ли, и вот его нет и нет — тоже заболел, в госпиталь переправили. Диагноз — вирусный грипп… Остаются еще двое — вы да я… У меня вот второй день голова болит, у них тоже болела… Я отправил доклад по начальству и еще — шифровку в Москву, есть у меня там знакомые в одном специальном отделе. Среагировали, требуют в область, срочно, сегодня же. Выпросил час на разговор с вами…

Он замолчал, собираясь с мыслями для дальнейшего, по-видимому, сложного для него разговора, а я ощутил такое же неприятное сосущее чувство, как в начале беседы с Одуванчиком, той, самой первой, в подземном баре, но теперь я знал точно, что это за чувство — предощущение вторжения в жизнь чего-то беспокойного и нелепого. Он сидел, немного ссутулившись, и я стал над его головой смотреть в окно; над каштанами небо сделалось прозрачным, и голоса с улицы доносились уже по-вечернему — отдельные негромкие фразы, словно сами по себе, без людей, плывущие вдоль бульвара.

Не желая демонстрировать майору мою невежливость, я заставил себя вернуться мыслями в комнату. По углам сплетался пятнами сумрак, но Крестовский не зажигал света, и от этого стало как будто спокойнее.

Наконец он был готов продолжать:

— Ваш учитель умом не блещет, и псих к тому же, — но нюх у него есть, кое-что он учуял. И ничего не понял. Кошки-де к власти тянутся, того и гляди, установят кошачью диктатуру… псих… Взял верный след и по нему — в обратную сторону. Я смотрел все его записи. А верный след, вот он: да, могут оказывать определенное влияние на людей, действительно. Эти самые белые кошки, пушистые… А как пользуются? Лишь бы жить в учреждениях или дома, у кого им положено… ну об этом потом… Я сержанту, ночному дежурному, говорю: не пускать! Понимать не обязан, а пускать не пускай, это приказ! И что же, прихожу утром, в приемной — кошка. Негодяй, как смел? Не могу знать, товарищ майор, — сам трясется — смотрела она, смотрела, и вроде бы мне кто приказал… Оставляю еще на ночь: пустишь — на губу сразу! А утром, само собой, сидит кошка, облизывается. Понимаете — ведь они могли бы здесь форменный рай построить… кошачий — так нет ничего такого! Едят где что, есть и бездомные, шелудивые, тощие, не лучше обычных кошек живут. Есть и такие, конечно, что как сыр в масле… кому как повезет. Но тут главное что — куда-нибудь сунуть нос им важнее хорошей жизни! Какой вывод?

Последний вопрос прозвучал резко и громко, как-то по-солдафонски, и я на миг испытал былую неприязнь к майору.

Не дожидаясь ответа, он заговорил снова:

— Вот еще случай. У меня в отделении две кошки, разумеется, белые. Я кормить запретил и слежу — отощали они, запаршивели. Вижу раз, сержант что-то за спину прячет, подхожу — колбаса. Почему приказ нарушаете? Виноват, товарищ майор, исправлюсь! Ну, говорю, ладно, если хочешь, бери домой и корми сколько влезет. Он их взял, и там, натурально, дочь и жена вокруг пляшут… понимаете, в общем, какой им там санаторий устроили… И что же? Через два дня оттуда сбежали, обе сразу, и здесь опять голодают. Получается видите что — у каждой кошки вроде бы свое рабочее место, каждой киске — свой пост! И дисциплина — моим бы такую! И чего я с ними только не делал! Одну из этих двоих, у другой на глазах, задушил… И вторая, вы думаете, сбежала? И усами не повела, в двух шагах сидела и на меня таращилась. Через несколько дней у нее новая напарница появилась… А любопытны!.. В отделении любой разговор — кошки уже тут как тут. А если собрание или приказ перед строем, в общем, когда много людей собирается, — тут их не выживешь, хоть удави. За каждым словом следят. Читать не читают, оставляю приказ на столе — ноль внимания, а когда объявляешь его, готовы на потолке висеть, я на хвост каблуком наступил, и то не ушла. Так на кой же черт им все это? Я проверить решил, понимают ли они хоть, что подслушивают? Благодарность двоим объявляю — мужество при задержании и прочее… тут же кошки, я будто не замечаю, дал все выслушать. А через два часа снова выстроил, и опять тот же самый приказ… вот тогда-то слушок и пошел, что я сдвинулся… так опять те же кошки. Отставить, кошек убрать, говорю… через три минуты уже на заборе, сидят, слушают… я одну моим стеком — терпит, вторую — все равно сидят… Заманил сюда в отпуск знакомого, эксперт по биотокам… детекторы лжи, знаете?., и всякое такое… делал записи. И уж если кошка липнет ко мне подслушивать, эти самые биотоки, осциллограммы конечно, точненько повторяют мои. Получается натуральная запись, будто магнитофон… И какой же вывод?

В этот раз он задал вопрос тихо и вкрадчиво и опять ответа не получил.

— А вывод простой и единственный: наши кошечки на кого-то работают! Кому-то хочется знать, как мы живем, и очень подробно.

Вот они, эти слова… наконец-то… легче все-таки, когда диагноз понятный… как они тут все… прав был Юлий, что-то есть в здешнем воздухе этакое… уж майор-то, крепкий мужик, с дисциплиной, службист… да, что-то такое в воздухе… может, и я уже… только не замечаю… ведь никто сам не замечает.

Он смотрел на меня терпеливо и, пожалуй, даже участливо.

— Это все интересно… с кошками, — начал я осторожно, — и весьма интересно… но, по-моему, вы уж слишком…

— А что, собственно, вас смущает? Чем магнитофон лучше кошки? Если уметь ее расшифровывать, эту самую кошечку? Для хранения информации годится любая вещь, даже вот эта рюмка… а как считывать, уже вопрос техники. — Как бы в подтверждение своих слов он налил в рюмки коньяк.

Справа от себя он выдернул ящик стола и одну за другой выложил несколько пухлых нумерованных папок.

— Вы потом полистайте. Вот здесь «материалы» Совина, само собой копии, а в остальных — документы. Почти все оформлено юридически, как показания… вроде вашего.

— Итак, — повторил он с нажимом, — наши кошечки на кого-то работают… На кого же?

Он упорно ждал моего ответа, и наступило безнадежное молчание. Я решил отшутиться:

— Не на уругвайскую ли разведку? Или на марсианскую?

— Вы почти угадали… но здесь не все просто… Вы, наверное, знаете, для подслушивания кошек используют, но пока до крайности примитивно. Вживляют под кожу миниатюрные передатчики — вот и все. А тут высший класс: записывающий аппарат — весь кошачий мозг. Я специалистов запрашивал — говорят, не бывает. Ни в Америке, ни в Японии, нигде. Не бывает, и еще долго не будет!

Он уставился на меня напряженно, и глаза его напоминали матовые серые линзы.

— Понимаете, — он понизил голос, — за нами следят, а кто — можно только гадать. Неизвестно кто и неизвестно откуда — но следят, и очень тщательно!

Я снова принялся смотреть в окно над его головой, небо стало уже черно-синим, и деревьев не было видно, словно дом окружала пустота, и со всех сторон, и сверху, и снизу, — только бесконечная пустота.

— Можете, конечно, считать меня сумасшедшим, если вам так удобнее. Но за этими кошачьими шашнями все равно нужно присматривать.

Он говорил еще что-то, я же старался придать моему лицу осмысленное выражение. К счастью, его подгоняло время, и он вылил в рюмки все, что оставалось в бутылке:

— Пью за ваше здоровье!

Листок из записной книжки все еще лежал на виду, и тост мне показался несколько зловещим.

Он выложил на стол два ключа и сложенный лист бумаги:

— Ключи и поручение вам следить за моей квартирой. Заверено у нотариуса.

Обойдя стол вокруг, он энергично пожал мне руку и вышел. Через секунду хлопнула наружная дверь и лязгнула дверца машины.

Я озирался с недоумением — один в пустом доме. Странное наследство… неуютно, и словно тут кто-то прячется…

Я обошел все комнаты — две внизу и две на втором этаже, зажигая свет всюду, включая все лампы подряд, и светильники под потолком, и бра, и настольные лампы, и все они загорались исправно. В этой яркой иллюминации везде открывались идеальная чистота и порядок. Повинуясь все тому же бессознательному импульсу, включать все без разбора, я нажал клавишу радиоприемника, оттуда сквозь свист донесся мужской глуховатый голос, произносящий слова на незнакомом шепелявом языке, с той механической интонацией, с какой читают длинный перечень чисел, потом голос стал тише и на него наложился пронзительный писк морзянки. Я нажал клавишу снова, и все умолкло.

Я вернулся к столу, где лежало мое сомнительное наследство — папки и связка ключей, — и взял машинально сигарету из пачки, полной, но уже распечатанной, безликой любезностью заранее приготовленной для меня. Я попал на корабль, в открытом море, исправный, покинутый внезапно командой… Мария Целеста… вот так завещание… мне вручили штурвал и судовые журналы, и я уже чувствовал нечто вроде ответственности, и от этого внутри неприятно и беспокойно посасывало… корабль, населенный призраками… нет, просто пустой.

Я поднялся наверх, на балкон, откуда короткая лесенка вела на пологую, почти плоскую крышу. Узкие крутые ступеньки — капитанский мостик…

Под навесом в маленькой рубке я тронул очередную кнопку, и настольная лампа тускло, еле заметно, осветила листы чистой бумаги и заточенный карандаш; рядом бледно мерцал и лоснился кольцами латунный ствол телескопа.

Вот он, зловещий символ — символ власти и пугало для всего города, старый маленький телескоп, очевидно учебный, он сейчас был направлен низко, почти горизонтально. Странная, странная эстафета…

Слабенькая, и закрытая к тому же бумагой, лампа кое-как освещала лишь середину трубы и маленькие штурвалы, начало ее и конец терялись в темноте, и мне пришлось искать окуляр на ощупь.

Против ожиданий, поле зрения оказалось не совсем темным, оно излучало едва уловимый свет, то ли зеленоватый, то ли слегка лиловатый. Покрутив кремольеры настройки, я добился прояснения рисунка — круглое поле заполнилось игрой все того же неопределенного света, орнаментом танцующих линий, скользящих, как волны, наискось, сверху в левую сторону.

Ну конечно, конец июля… теплая ночь, и светится море — я глядел в телескоп на прибойную полосу.

Медный штурвал справа вращался легко и бесшумно, он приятно холодил пальцы, и я вертел его просто так, без цели — узор из пляшущих волн плавно скользил вбок. Перекрестие волосков угломера, черных прямых линий, словно обшаривало разводы беззаботно играющих волн, и я впервые подумал, что крест из черных, идеально прямых тонких линий — очень злой рисунок. Мне стало казаться, что там, далеко, куда попадает этот, беспощадный и точный, прицел врезанных в стекло волосков, там разрушается что-то, и в миры, о существовании которых я даже не подозреваю, вторгается чуждое и страшное для них влияние, и я подобен ребенку, играющему кнопками адской машины.

Чувство это усиливалось, и — самое непонятное, дикое — в полном сознании творимого зла, я не мог себя побороть и, завороженный плавным движением любопытного круглого глаза моего телескопа, его волшебным полетом в зеленоватом мерцающем мире, все вертел и вертел бесшумный медный штурвал.

В свечение круга, слева, стало вплывать пятно, черное и непроницаемое; занимая все больше места, оно подползало ближе и ближе к центру, не избегая перекрестия волосков, но даже будто стремясь к нему. Из непонятной угрюмой кляксы внезапно пятно обратилось в изящно обрисованный, хотя и тяжелый, силуэт. Я нисколько не удивился — как во сне, это само собой разумелось — над перекрестием плавало, чуть вздрагивая, маленькое изображение кошачьего сфинкса. Отсюда казалось — он обладает невероятной, пугающей тяжестью. Постамента не было видно, он растворился в фосфорической жидкой среде, и сфинкс висел в пространстве, словно самостоятельная планета.

Не в силах остановиться в новом для меня и неприятном азарте, будто движимый жаждой приобретательства, я ухватился левой рукой за другой штурвал и вращал их оба теперь наугад.

Сфинкс безразлично и медленно уплыл вниз и направо, и весь круг заполнился глубокой прозрачной чернотой, стершей даже жесткие волоски креста, — я пустился в плавание по ночному небу.

Тогда я совсем забыл, что представляет собой телескоп, от него осталось лишь круглое окно в бесконечность, — казалось, оно вмещает меня целиком и по-настоящему уносит с Земли, в глубину ночи, освобождает от здешней моей оболочки.

Перед моим иллюминатором проплывали тихие светляки звезд, и я чувствовал облегчение от того, что все они так далеки и светятся там только для своей вселенной, и мой любопытный взгляд для них ничего не значит.

У верха прозрачного круга в черноту неба вплелись нити голубого мерцания, они становились все ярче, и я стал скорее крутить штурвалы, стремясь к их источнику.

На краю показался и теперь пересекал поле зрения яркий голубой шарик. Я хорошо понимал, что это всего лишь точка, что видеть шарик — чистая моя выдумка, и все-таки достоверно видел его шарообразную форму. В его свете снова стали видны прямые нити, прочерченные на стекле телескопа. Шарик пересекал экран наискось, по дуге, обходя точку скрещения волосков, и прежний нездоровый азарт подбивал меня поймать его перекрестием. Вращая штурвалы в разные стороны, я заставил его подойти к центру, но он плясал вокруг этой точки, оказываясь правее, или ниже, где угодно, но только не в ней. Действуя штурвалами более осторожно, я добился наконец своего — пойманный шарик висел неподвижно точно на перекрестии, разрезанный волосками на четыре равные части. Тотчас я ощутил укол, несильный, но все же болезненный, и, невольно отпрянув от телескопа, стал тереть глаз. Что это?., предупреждение?., просто случайность?..

Тут же я почувствовал чей-то пристальный взгляд, направленный мне в затылок. Я резко оглянулся и, конечно, ничего не увидел. А чужой взгляд ощущался настойчиво, почти как физическое давление. Может быть, с улицы?.. Глаз все еще покалывало, я погасил настольную лампу и стал вглядываться вниз, в черноту теней под каштанами.

Человек на пустой крыше, во тьме, да еще зажмурив один глаз, пытается что-то высматривать… если кто-то за мной наблюдает, до чего же ему смешно…

— Кому ты нужен, — сказал я себе шепотом, — на тебя глядят только звезды.

Да, глядят только звезды… заезженная, потерявшая смысл фраза… а вот майору кажется, что и вправду глядят… неужели безумие заразно?..

Я снова склонился к трубе — голубой шарик выглядел более тусклым и плавал в стороне от угломерных линий. Что это за звезда? Я глянул поверх телескопа, она выделялась голубизной и яркостью, но ни в одно из знакомых созвездий не попадала.

Запрокинув голову, я смотрел вверх. Мне казалось, я вижу впервые звездное небо, впервые вижу так много звезд — нет, это не свод, не купол со светлячками, это пространство, и я видел отчетливо: одни звезды ближе, другие дальше, они сплошь заполняют бесконечный объем, движутся в разные стороны, и за каждым созвездием видны все новые рои светящихся точек. И я — не наблюдатель со стороны, я в самой гуще этой толчеи света. Такая чудесная картина, а нам в ней мерещится слежка… и я ведь тоже причастен… повторяю себе «это нервы», а на дне сознания копошится «а вдруг»… мы, наверное, все нездоровы…

Голова у меня кружилась, и стало ломить шею. Мне пришло на ум, что смотрю я неправильно, что смотреть, стоя, вверх — ничего не увидишь, и, если хочешь влиться в звездное небо, нужно лечь на спину. Не раздумывая, я сделал это, ощутив с удовольствием давление выступов черепицы, и прохладу ее, и глухое побрякивание.

Да, безумие заразно… поговорить бы с нормальным человеком… только кто он и где, этот нормальный человек… Наталия, вот она нормальная… а впрочем… «В детстве я верила, на звездах живут ангелы»… Ха, да ведь это почти то же самое… просто детский вариант… сидит на звезде ангел, грозит пальцем, а под крылом — розги… за недозволенные мысли… а у нее ведь и взрослая закорючка осталась… «я боюсь, когда так говорят… пройдут по небу лиловые трещины, зигзагами, как по ветхой ткани»… у каждого есть закоулок, где гнездится это «а вдруг»… вдруг и сейчас мои мысли где-то фиксируются… и однажды чудовищный следователь с мерцающими глазами-блюдцами, с тысячью звездных глаз на студенистом теле предъявит мне эту запись?..

— Не будь идиотом, — я хотел сказать это вслух, обычным голосом, но получилось опять шепотом, — там ничего нет!

Звезды стали еще ближе, они начинались над самой крышей и уводили вдаль, в бесконечность. Кто придумал, что там пустота?.. Какое нелепое слово… Они спускались сюда, к верхушкам деревьев, и мне стало казаться, я неудержимо падаю в это бездонное скопление светил. Я инстинктивно схватился руками за черепицу.

Как, однако, шалят нервы… в этом доме дурное поле, еще не открытое физикой… подслушивающее, подглядывающее, угнетающее… жилище колдуна или алхимика… ничего себе, майор милиции… чернокнижие, средневековье какое-то…

Голова кружилась по-прежнему, и звезды двигались все быстрее. Я осторожно встал, испытывая все еще страх, что меня оторвет от Земли и засосет наполненное светом пространство.

В доме, внизу, меня наконец оставило ощущение постороннего взгляда, и все показалось уже привычным и даже, на свой лад, уютным. Перед тем как уйти, я прошелся по комнатам, погасил все лампы и запер на задвижку окно.

Часть третья

17

На следующий день вся наша жизнь была изменена одним-единственным словом, проникшим в границы города на рассвете и к полудню произнесенным уже не раз каждым, умеющим говорить. Коряво написанное на тетрадном листке, в половине шестого утра оно закрывало окошко автобусной станции, затем опустошило рынок, вымело начисто от людей пляжи, и, когда я вышел из дома, власть этого звучного слова — карантин — стала повсюду непререкаемой.

Все четыре дороги, ведущие к нам извне, перегородили пары стоящих нос к носу тупорылых военных машин, словно играющих в «гляделки» бессмысленными мощными фарами и разъезжающихся только изредка, чтобы пропускать такие же желто-коричневые грузовики — отныне единственную нашу связь с внешним миром.

В тени гигантских радиаторов бездельничали солдаты. То ли случайно, то ли по специальному замыслу начальства, на каждом посту находилось ровно столько человек, чтобы составить партию в домино — по два шофера и по два автоматчика, и они, будто жрецы, служа культу неизвестного божества, не прекращали игру ни на минуту. Когда я приходил смотреть на этот непрерывно справляемый обряд, они на меня не обращали внимания, и мне иногда казалось, что вся история с карантином подстроена могущественным и злым духом по имени «домино», возжелавшим окружить и захватить город, чтобы все жители, разбившись на четверки, славили стуком костей самозваное божество.

В порту тоже появились солдаты, и черные кости их домино глухо стучали по горячим от солнца шершавым доскам деревянного пирса. Это занятие, целиком поглощая четырех солдат, оставляло свободным пятого, лишнего, и он, дожидаясь очереди, стоя наблюдал за игрой, с автоматом на животе, либо прохаживался по песчаному пляжу вдоль рядов рассохшихся лодок, малопригодных с виду для бегства от власти слова «карантин».

Подобно старшему жрецу, следящему за порядком в храме, дважды в день приезжал проверять, насколько исправно солдаты играют в домино, лейтенант, их начальник, — его желто-коричневый «газик», снующий теперь по городу, как бы возместил исчезновение такого же «газика» Крестовского. Вскоре, однако, выяснилось, что лейтенант представлял лишь среднее звено служителей культа карантина и домино, и мы увидели главного жреца.

Перед въездом его коричневые грузовики на южном шоссе раздвинулись в стороны заранее, и черная «Волга», не сбавляя хода, пролетела между их пыльными фарами, пропылила по улицам города и проследовала к пограничной заставе, находящейся на окраине.

Он почти не появлялся на улицах, иногда разъезжал по окрестностям и несколько раз посетил кошачью пустошь. Я видел его раза два в ресторане — сухой, неопределенного возраста, но скорее всего, за пятьдесят, с пергаментным лицом, с потухшими серыми глазами и редкими, расчесанными на пробор, седыми волосами, он носил серебряное пенсне и полковничий мундир с узкими серебряными погонами. Его личная свита состояла из трех штатских, а гвардия — из нескольких солдат и сержанта, ездивших иногда за ним в защитного цвета фургоне с ребристым металлическим кузовом и, по указаниям штатских, бравших пробы воды, грунта, а впоследствии и ловивших кошек. От простых смертных его отгораживала вежливая сухая улыбка, которая и служила единственным ответом на все попытки местных начальников вступить с ним в беседу.

На территории заставы полковник со своими штатскими устроил бактериологическую лабораторию, и, несмотря на полную изоляцию и строгое соблюдение секретности, сквозь стены ее, неизвестно как, вскоре проникли в город и стали в нем властвовать, оттеснив слово «карантин», новые, таинственные и страшные слова: культура шестьсот шестнадцать дробь два. Слова эти употреблялись практически в любом разговоре, и они сами собой упростились до сокращенного «культура дробь два» и даже до совсем уж свойски-фамильярного «дробь два». Речь шла о необычайно зловредном вирусе, уже однажды выведенном в лабораториях, но в живой природе до сих пор не встречавшемся.

В общественной жизни города наступил полный паралич. На службу ходили, но можно было бы и не ходить, ибо никто ни с кого и никакой работы не спрашивал. Улицы опустели, рынок тоже, но в ресторане и в винном баре обороты увеличились. Некоторая часть населения ударилась в отчаянную панику — боялись здороваться за руку, соблюдали при разговоре кем-то придуманную безопасную дистанцию в полтора метра, и даже в знойные дни на улице встречались люди в кожаных черных перчатках. Большинство же ограничилось тем, что перестало ходить на пляж, где купаться все равно запрещалось, и вечерами сидело дома, как бы исполняя этим свой гражданский долг; на многих лицах появилось выражение значительности и даже торжественности. Молодежь увидела в карантине просто повод к загулу; по ночам, почти до утра, в занавешенных виноградом двориках шло пьянство, по улицам разгуливали в обнимку компании по нескольку человек и пели песни, а днем где угодно, на тротуарах, около уличных ларьков и даже на ступеньках учреждений, попадались целующиеся парочки.

Всем владельцам кошек вменялось в обязанность предъявить своих животных для обследования — это оглашалось по радио, в местной газете и в специальных афишках на столбах и заборах.

Первые дни у дверей приемного пункта толпилась небольшая очередь; кошек, в основном, приносили женщины, как более дисциплинированная часть населения.

Доставленная кошка помещалась в специальный ящик, с дырками для дыхания, одновременно в регистрационную книгу вносились имя и адрес владельца, кличка и пол животного, после чего номер записи с помощью бирки присваивался ящику.

Считалось, что при благоприятных анализах кошку вернут хозяину, но я о таких случаях не слыхал — кошки просто бесследно исчезали. Да никто и не пытался наводить справки: вскоре после объявления карантина и распространения слухов о связи вируса с кошками ненависть к кошачьей породе достигла значительного накала.

За первую неделю после публикации таким вот, официальным путем удалось изъять у населения несколько сотен кошек, а затем их поступление прекратилось, хотя в городе поголовье кошек составляло по меньшей мере несколько тысяч.

Большая же часть населения решила проблему иначе, безусловно, не сговариваясь, но с поразительным единодушием. В первое же утро на улицах города обнаружилось более двухсот убитых кошек, и эта цифра почти не снижалась в течение пятнадцати-двадцати дней. Характер действий был везде одинаков. Трупы животных оказывались всегда посередине улицы, никогда на обочине, в близости к фонарям, причем исключительно на асфальтированных улицах. Орудие убийства, полено или кирпич, редко забрасывалось в канаву, а в большинстве случаев, как вещь, потенциально заразная, прилагалось к трупу. Иногда акция совершалась непосредственно в таре, в которой была доставлена кошка, в мешке или корзине.

Система поддержания порядка оказалась здесь достаточно гибкой и нашла возможным вступить в неофициальное соглашение с населением. В силу этого неписаного, но непререкаемого договора, объезд города и собирание трупов кошек производились раз в сутки, около шести утра, и опять же только по асфальтированным улицам. Во все время карантина это соглашение соблюдалось неукоснительно, то есть ни одной кошки в неположенном месте или в неправильное время не обнаружилось.

Я несколько раз наблюдал процедуру убирания мертвой кошки — она повторялась в неизменном виде, с тщательным соблюдением мелочей, словно разработанный до тонкостей важный обряд, и в ее методичности крылось нечто мерзостно-завораживающее.

На рассвете, каждое утро, военная грузовая машина продвигалась по улицам с малой скоростью, громко рыча и собирая необычный свой урожай. У очередного объекта она тормозила, на высокую подножку вылезал из машины сержант с папиросой в зубах и, держась левой рукой за дверцу, осматривал сверху труп кошки, затем по его указаниям шофер разворачивался и подъезжал к кошке задним ходом, сержант же в течение всей операции оставался на подножке. Любопытно, что проще всего было бы проехать над кошкой, но они никогда этого не делали, то ли из суеверия, то ли в силу инструкции. Далее два солдата сгружали из кузова на асфальт контейнер с раствором извести и большими щипцами, наподобие каминных, погружали в раствор труп животного; щипцы основательно окунались в раствор для дезинфекции и укладывались в машину, вслед за ними грузили на место контейнер. После этого уже сверху, из сосуда, напоминающего большой огнетушитель, асфальт поливали белой пахучей жидкостью, сержант перебирался в кабину, грузовик разворачивался и, натужно урча мотором, направлялся дальше.

Белая жидкость, будучи, видимо, каким-то абсолютным средством, отличалась невероятной едкостью: по высыхании ее на асфальте оставалось серебристое пятно, сохранявшее причудливую форму первоначальной кляксы; оно сияло на солнце радужными разводами, как нефтяная пленка на воде, и не смывалось уже ни дождями, ни поливальными машинами.

Разляпистые серебристые пятна, как своеобразные плоские памятники, скоро испещрили все основные улицы города и кое-где сливались в сплошные, сложной конфигурации, серебристые площадки, наводящие на мысли о братских могилах. Я стал в своих маршрутах избегать асфальтированных улиц.

Амалия Фердинандовна, обнаружив афишку на столбе у ворот, одна из первых отнесла свою Кати по указанному адресу. При сборах не обошлось без слез, потому что кошка, почуяв неладное, долго не давалась ей в руки, а потом не хотела садиться в корзинку и орала так, будто рядом стоял уже контейнер с известкой.

Я посоветовал ей устроить для Кати карантин на дому в чулане, но она отклонила мою идею с завидной твердостью:

— Я все утро об этом думала, но я не могу так поступить. Кати ничем не больна, и она через три дня будет опять дома. Я уверена в этом!

Но, конечно, через три дня о судьбе Кати ей сказать ничего не могли, кроме регистрационного номера кошки. Вооруженная этим трехзначным числом, она отправилась на заставу, начальник которой, на ее счастье, входил в число собутыльников ее мужа. Она пробилась к полковнику, и того подкупила ее неколебимая вера в существование порядка внутри возглавляемой им системы. Тяжелые колеса вирусно-карантинного механизма пришли в движение, и к вечеру Кати, лишившись возможности пожертвовать жизнью ради науки, в невероятных количествах уплетала любимую ею вареную рыбу.

Имея справку о благонадежности своей кошки, Амалия Фердинандовна все же старалась держать ее дома. Но Кати время от времени удавалось улизнуть в сад, и в одно прекрасное утро ее труп лежал за калиткой рядом с куском кирпича.

Амалия Фердинандовна похоронила Кати в том же тенистом уголке сада, где покоилась Китти, и на время была полностью деморализована. Она похудела и осунулась, но от этого выглядела моложе, и выражение лица стало еще более детским. Она забывала готовить себе пищу, и я иногда просил ее напоить меня чаем, чтобы за компанию со мной она хоть немного ела. Заходя к ней, я почти всякий раз заставал ее в углу перед иконами, словно она хотела от потемневших ликов получить ответы на мучившие ее вопросы.

— Это грешно, так думать, — сказала она однажды, — но мне кажется, в нашем городе много злых людей. Вы видели, как страшно они убивают кошек? Я смотрю на прохожих и вижу недобрые лица, и у них, наверное, недобрые мысли. Это совсем неправильно, так не должно быть — ведь если нам посылаются неприятности, то для того, чтобы мы что-то поняли и стали добрее, чтобы все стали лучше! А получается наоборот, и я не могу понять, зачем это.

— Как, — поразился я, — неужели в том, что творится, вы хотите видеть какой-нибудь смысл?

— Конечно, — она в свою очередь удивилась моему недоумению, — Бог ничего не делает зря! — Словно вспомнив о важном деле, она подошла к иконам и зажгла свечку. — Только я ничего не могу понять, и мне трудно. Все, что я могу, это молиться за них, чтобы они не были злыми.

После этого разговора я стал внимательнее присматриваться к лицам незнакомых людей и научился улавливать в них некую специфическую карантинную угрюмость. И пожалуй, ее мысль — помолиться, чтобы они стали добрее, — была не так уж плоха.

Однако ее молитвы вряд ли доходили по назначению, потому что недоверчивая угрюмость все глубже въедалась в лица. Да она и сама понимала, что от ее молитв мало проку, и пыталась придумать что-нибудь более действенное. Вместе с другими дамами она организовала в местной столовой бесплатное питание для людей, из-за карантина лишившихся заработка. Но власти нашли в этом начинании буржуазную идеологию и наложили на него вето, а взамен, по соседству с кошачьим приемником, открыли бюро по трудоустройству лиц, оказавшихся временно без работы. За две недели бюро не привлекло ни одного посетителя и само собою закрылось.

Тогда она поместила в газете объявление о бесплатных уроках музыки. Мне этот ход показался чересчур смелым — что она станет делать, если желающие музицировать повалят толпой? Но публике сейчас было не до музыки, и лишь трое мамаш привели к ней детей, причем двое из них после первого же урока бесследно исчезли.

Все же одна ученица у нее осталась — тощенькая белобрысая девочка в поношенной школьной форме, она приходила почти каждый день и исправно играла гаммы. Заметно с этих пор оживившись, Амалия Фердинандовна и сама начала играть, и от того, что из соседнего дома снова разносились звуки рояля, наша улица стала казаться немного веселее.

18

В один и тот же день с распространением по городу зловещего имени вируса получила свободу его первая жертва — из больницы выписали Одуванчика. И следующие два дня сделались днями его полного и безоблачного триумфа. Два дня он раскатывал в черной «Волге», и все могли видеть за приспущенным стеклом его бледное озабоченное лицо. Его даже возили в главное святилище карантина — в лабораторию на заставе, и он запросто беседовал с серебрянопогонным полковником, с человеком, который с заминкой и вяло протянул руку первому секретарю райкома, ограничился кивком для второго, а от редактора отделался своей короткой бесцветной улыбкой. И Одуванчика не просто возили — нет, именно с его появлением связалось оживление деятельности черной «Волги» и носившейся всюду за ней, гремящей железным кузовом машины-лаборатории. Это он показывал полковнику одному ему, Одуванчику, ведомые места на побережье, и, советуясь с ним, Одуванчиком, штатские втыкали в землю колышки с оранжевыми флажками, под которыми после брались пробы грунта. И наконец, по его, Одуванчика, указаниям солдаты из ребристого гремучего кузова, вооружась лопатами и специальными сетками, топча сапогами пыль захолустных дворов, ловили своих первых грызунов и ставших уже крайне редкой дичью кошек.

Да, Одуванчик внезапно превратился в важную персону, и поговорить с ним почиталось за честь, он же отвечал на вопросы уклончиво и многозначительно. Он имел теперь постоянно занятой вид, наряжался в сапоги и галифе, на суконном пиджаке висели две старые военные медали, и левая рука покоилась на черной перевязи.

В последующие три дня, хотя Одуванчик сидел уже дома, к нему несколько раз заезжали, и престиж его продолжал расти.

Но все на свете кончается, и потребность карантинного бога в советах Одуванчика исчерпалась. Сотни металлических баночек наполнились пробами грунта, в клетки насажали нужное количество кошек, мышей и сусликов, и жрецы карантина удалились на заставу в свои кельи. Их больше никто не видел, и то, что они продолжают существовать и функционировать, подтверждалось лишь одним косвенным и неярким свидетельством: раз в сутки, в двенадцать дня, пустая черная «Волга» останавливалась у магазина, шофер покупал две бутылки армянского коньяка и тотчас уезжал назад на заставу.

Одуванчик же оказался не у дел, интерес к нему городской общественности начал спадать. И тогда он предпринял нелепейшую рекламную акцию, окончательно укрепившую меня в мысли, что он ненормальный, и принесшую ему тем не менее, по фантастическому стечению обстоятельств, новую славу.

В те дни, опасаясь, что, используя свои ученые степени, я оттесню его с главной роли консультанта при блюстителях карантина, Одуванчик старательно меня избегал, и, хотя я довольно много слонялся по улицам, он ухитрился за целую неделю встретить меня всего два раза. Он при этом страшно спешил и, удирая, скороговоркой бормотал на ходу, что нам нужно с ним побеседовать в ближайшее время, как только он станет чуть посвободнее. Поэтому я немало удивился, когда однажды утром, увидев меня на улице, он не свернул, как обычно, в сторону, а подошел поздороваться и долго тряс мою руку:

— Слава Богу, хоть вас встретил… всё дела… мы тут решили… кое-какие меры… если хотите, на пустоши… через час.

Ничего более внятного он не сообщил, но я все же отправился на кошачью пустошь. К началу церемонии я опоздал и тихонько присоединился к небольшой стайке зрителей.

Представление развернулось у подножия сфинкса, на том самом месте, где месяц назад мы при свете фар грузили в машину изодранного кошками Одуванчика. Сейчас он стоял, подбоченясь, при медалях и в галифе, и в позе его уже появилась некая начальственная небрежность. Перед ним выстроились шеренгой около тридцати юношей, школьники старших классов; сквозь привычное для учащихся выражение официально-показной серьезности на их лицах проглядывало недоумение. Одуванчик лишь наблюдал, а руководил построением молодой учитель физкультуры в тренировочном костюме; отдавая Одуванчику рапорт, он замешкался, не зная, как его в данном случае следует именовать, и выбрал неопределенное «товарищ начальник», что, однако, того вполне удовлетворило.

Одуванчик важно кивнул, и учитель, повернувшись на каблуках, не то пропел, не то прокричал:

— Пе-ервая па-ара… на пост… марш!

От шеренги отделились двое крайних и в ногу промаршировали к сфинксу.

— Кру-у-гом! — пропел учитель.

Они повернулись и щелкнули каблуками.

— Сми-и-иррно!

По обе стороны передних лап сфинкса стояли теперь навытяжку человеческие фигурки, и внезапно он приобрел неописуемую монументальность: несмотря на оббитую голову, в изваянии появилось нечто величественное, восточно-монархическое.

Я думал, дурацкая церемония на этом и кончится, но оказалось — нет. Одуванчику подали сверток, и он оттуда извлек старый заржавленный автомат, из тех, что хранятся в школьных музеях как партизанские реликвии с просверленной для безопасности казенной частью ствола.

Одуванчик шагнул вперед и надел ремешок автомата одному из часовых на голову, тот при этом неловко вытянул шею и осторожно ею вращал, пока ремешок не занял приемлемое положение. Последовала немая сцена, и за ней — команда разойтись.

Что означало все это — почетный ли караул, фактическую охрану или символический арест сфинкса, — никто ясно не представлял, да и Одуванчик, наверное, тоже; как бы там ни было, в течение следующих двух дней, от восхода и до заката, каждые четыре часа, происходила исправная смена караульных.

Забаве этой положили конец исследования жрецов карантина. Непостижимыми человеческому уму путями сквозь стены лаборатории, через колючую проволоку ограды заставы в город просачивались кое-какие сведения; таинственная «культура шестьсот шестнадцать дробь два» обрастала подробностями. Самая неприятная из них состояла в том, что никаких реальных средств борьбы с этим вирусом не имелось, а потому никакое лечение невозможно; в случае эпидемии предсказывалась смертность более пятидесяти процентов, то есть выходило, эта болезнь хуже чумы. Погибал вирус при температуре выше ста градусов, и кипятить его бесполезно, храниться же, например в земле, он способен сколько угодно, так что его можно хоть на звезды в ракете посылать, и с ним ничего не случится. Для животных он безопасен, хотя среди них распространяется легко, и теоретически возможно его использование в качестве биологического оружия. Казалось бы, в городе должна бушевать ужасная эпидемия, и никто не мог объяснить, почему ее нет.

Так вот, оказалось, что в земле на кошачьей пустоши полно этого злополучного «дробь два», и еще раньше, чем лейтенант велел Одуванчику с его добровольцами оттуда убраться, все школьники сидели уже по домам, и мамаши их не отпускали от себя ни на шаг.

Сфинкс пребывал снова в полном одиночестве, и покой его не нарушали никакие звуки, кроме шелеста чахлых трав да плеска и шуршания волн на морском песке.

И ровно через день сфинкс стал жертвой покушения, для общества оставшегося неразгаданным, — предположение, что это дело рук Одуванчика, отпадало сразу, ибо преступник обладал невероятной физической силой и действовал с маниакальной, словно мстительной злобностью. Орудовал он скорее всего тяжелой кувалдой: лапы, хвост, голова и правое плечо были отбиты полностью, в разных местах туловища зияли выбоины. Собственно, сфинкс существовать перестал — от него сохранился бесформенный и безобразный обломок темного камня. Часть плит постамента была выворочена и разбита.

На публику это событие почему-то подействовало удручающе — в нем видели дурное предзнаменование. Одуванчик имел скорбный вид и на все расспросы в ответ говорил одно и то же: нет, он не злорадствует, но оставить изваяние без охраны — безусловно, преступная халатность.

После этого лейтенант приставил на всякий случай к останкам сфинкса персонального часового; зная, что земля вокруг постамента заразная, тот, маясь бездельем, уныло ходил взад-вперед по пыльной дороге. Авторитет Одуванчика в городе с этих пор окончательно упрочился.

Следующая неделя принесла мне неожиданную встречу. Я вышел утром из дома, и на улице меня ждал человек. Какую-то долю секунды я не мог вспомнить, откуда я его знаю; на меня нахлынуло ощущение неприятного, дурного, и узнавать его не хотелось. Он был выше меня, с мощным торсом и массивною головой, посаженной прямо на плечи, — я преодолел, наконец, защитную реакцию памяти: передо мною стоял главный из трех, из тех трех парней, что пытались на пустоши закидать меня камнями. Сейчас он имел ошалелый, неуверенный вид, и взгляд его казался воспаленным. Он протянул мне свою огромную пятерню с явным намерением обменяться рукопожатием.

После того происшествия Крестовский не стал доводить дело до судебных инстанций, разумеется, с моего согласия. Приятель его, пострадавший больше меня — трещина в черепе и сотрясение мозга, — тоже отказался от претензий. К тому же за этого, глыбообразного, просили соседи: он жил вдвоем с матерью, от старости уже совершенно беспомощной, за которой как-то присматривал, и вообще, человеком плохим он не считался. Так что зла я к нему не имел, но и приятности, естественно, не испытывал, и подать руку замешкался.

— Вы… это… не обижайтесь… — На лицо его медленно выползла неосмысленная улыбка, поразившая меня еще при первом, если можно так выразиться, знакомстве. — Потому что место… там место плохое… я в больницу иду…

Овладев собой, я протянул ему руку — ладонь его оказалась горячей и неприятно сухой.

— Давно это с вами?

— Четыре дня… все от той статуи… мне сознаться надо… это я статую поуродовал…

И так же, как в момент встречи не хотелось его узнавать, сейчас мое сознание отказывалось принимать смысл его слов, и все-таки их достоверность не вызывала сомнений. Достаточно было взглянуть на его руки, чтобы понять: да, это сделал он, и никто другой не мог этого сделать.

— А… зачем?

— Ни за чем… так… место плохое… я ее ломом…

Он неловко переминался с ноги на ногу и смотрел на меня просительно, будто ожидая помощи или какого-то обещания, я же не мог понять, чего он от меня хочет.

— Так вы… скажите, кому надо… я подумал, надо сознаться… а то не вылечат… — Он, прощаясь, протянул руку, и я подал свою уже без заминки. — И вы тоже… не обижайтесь…

Впоследствии я узнал, что так или иначе его наивный замысел оправдался. Жертв вируса «дробь два» насчитывалось немного — человек шестнадцать или семнадцать, но из своих когтей он выпустил только двоих: Одуванчика и этого парня.

19

Приближался конец августа, мой отпуск окончился, и я не без удовольствия написал в свой институт о карантине и о том, что, может, это надолго, — пусть их, придумывают, как узаконить мое житье здесь.

Из Москвы пришли письма, от Юлия и Наталии. Каждое из них, по отдельности, не содержало ничего странного, но вместе они меня поразили. Я даже сличил штампы — оба писали почти в один день, но виделись они вряд ли: Наталия уже знала о карантине, Юлий же о нем не слыхал.

Юлий писал довольно пространно, о всякой всячине, о начавшихся на студии съемках, о том, какой дрянной получается фильм. Мне же самыми интересными показались последние фразы, написанные им небрежно и, видимо, совсем не задумываясь:

«Можете смеяться, сколько хотите, обижаться не буду, но я жалею, что тогда уехал. Помню, было душно, дышалось тяжело, казалось, все, и мы в том числе, заросло мхом, но вот парадокс: меня тянет в это нечищеное паршивое кошачье захолустье. Тот месяц вспоминается, как удачный, почти счастливый. Я с удовольствием работал, а здесь не могу преодолеть отвращения к пишущей машинке. Так что, возможно, скоро увидимся».

В письме Наталии, чуть не дословно, повторялась та же мысль:

«Милый, это ужасно, но я скучаю все больше, и по тебе, и по нашему тихому кошачьему городу. От него у меня до сих пор ощущение тяжести и загадки — будто мне предлагалось понять что-то важное, а я не смогла и сбежала. Кажется, я готова все бросить и ехать к тебе, пробиваться через этот злополучный карантин».

Странно было читать эти письма из далекого несуществующего мира. Я пытался представить, как ходила бы здесь Наталия по пустынным и пыльным, не тревожимым ни людьми, ни колесами, улицам, как она проходила бы мимо закрытых, затаившихся окон, как оглядывали бы ее редкие прохожие с тайным вопросом, не несет ли она уже в себе смерть, — и у меня ничего не получалось. Она мне вспоминалась воплощением легкости, и я не мог вообразить ее в скорлупе из отчужденности, настороженности и суеверного страха, которую в день объявления карантина, как обязательную форму одежды, надели все в городе, и я вместе со всеми.

Потеряв постепенно счет дням и неделям, я иногда вычислял, а иногда у кого-нибудь спрашивал, какое сегодня число.

Положение в городе стабилизировалось, но напряженно и непонятно, словно враждующие скрытые силы, управляющие течением жизни, заключили временное мирное соглашение. Новых заболеваний не отмечалось. В больнице у всех жителей, по кварталам и улицам, брали кровь на анализ — ни у кого вирус не обнаруживался. Его не находили ни в крови домашних животных, ни у мышей и сусликов, ни в пробах воды и грунта. Вирус «шестьсот шестнадцать дробь два» отступился от города.

Но каждый помнил, что всего в километре к западу от крайних домов, на пустоши, оранжевые флажки огораживают большой участок все еще заразной земли. И посредине пустоши над побуревшей травой возвышается статуя сфинкса. Изуродованный, с отбитыми лапами — почти бесформенная глыба черного камня, — он по-прежнему владел пустошью, и теперь уже не один, а целых четыре солдата с автоматами ночью и днем охраняли неприкосновенность его территории.

Оптимисты из населения говорили, что не сегодня, так завтра бурые грузовики на всех четырех дорогах заведут свои страшно рычащие двигатели, засветят мощные фары, сдвинутся с места и уедут туда, где существовали раньше. Мирные жители проснутся свободными, а карантинные власти на пустоши будут сами сводить счеты со сфинксом и вирусом.

Но оказалось, еще не все обряды совершены в храме карантинного бога и не все жертвы принесены на алтарь хищного вируса.

Жрецы карантина медлили. Скрывшись опять на заставе, они ждали чего-то. Вскоре просочился слух, что ждут не чего-то, а кого-то, очень важного человека. А потом стало известно и кого именно ждут: приехать должен был знаменитый специалист по вирусам, член-корреспондент Академии наук и обладатель множества научных званий и дипломов Валентин Валентинович Бекетов.

Но зачем приезжать светилу вирусологии сейчас, когда все уже практически кончено, — перед этим вопросом пасовали даже самые ловкие на выдумки люди. Ожидалось его явление с нетерпением, любопытством и суеверной надеждой, что одним своим словом, своими познаниями и вообще силой научных чар он мгновенно снимет заклятие с города — и начнется новая прекрасная жизнь, людям останется одна лишь забота: как можно скорее изгнать из памяти все это карантинное наваждение.

Так что для города день его приезда был днем немаловажным. Ровно в восемь утра шлагбаум пограничной заставы медленно повернулся и уставился в небо указующим полосатым перстом, словно напутствуя или благословляя проплывшую под ним черную «Волгу», и она пронесла напоказ всему городу неподвижную фигуру полковника, столь безжизненную, что казалось, он отправил в аэропорт вместо себя свою восковую копию, нарядив ее в серебряное пенсне и серебряные погоны.

Городом в тот день правило любопытство. Черный автомобиль прочертил невидимую, но вполне осязаемую линию, разрезающую город надвое, и к вечеру эта линия напоминала муравьиную дорогу — вдоль нее непрерывно сновали люди, одни имели деловой вид и здесь оказались как бы случайно, другие откровенно слонялись. За всю историю карантина на улицах еще не бывало столько народу.

Но вот наступил вечер, вероятный час возвращения полковника миновал, публике ожидание надоело и она начала разбредаться, а черный автомобиль все не появлялся.

Они приехали поздно, уже в темноте. Я сидел в ресторане и видел сквозь прозрачную стену, как на площадь бесшумно и медленно выплыла черная «Волга», и вслед за ней сразу еще один автомобиль — я не мог не узнать его — милицейский «газик» майора Крестовского. Они пересекли площадь и не поехали прямо, к заставе, а повернули вдруг на бульвар, надо думать, к дому майора.

Проникновение в город Крестовского было первым свидетельством всемогущества приехавшего специалиста — до сих пор ни один человек, ни из светских, ни из военных чинов, в город попасть не смог. Полковник пользовался данной ему вирусом властью непререкаемо и неумолимо, и майор оказался единственным исключением.

Вот что случилось в тот день. По дороге в аэропорт в полковничьем автомобиле — опять же, впервые за все время карантина — что-то испортилось. Два часа провозился солдат с мотором, два часа мерил полковник мелкими прямыми шагами горячий асфальт около своей «Волги», и не было ни попутных, ни встречных автомобилей, которые он, полковник, мог бы реквизировать своей властью. Шоссе было мертво, и город — исключен из жизни страны.

И получилось так, что в это самое время таинственные дела майора, рыскавшего в поисках способа проникнуть внутрь города, привели его в аэропорт. Вирусолог, никем не встреченный, погулял с полчаса у багажного павильона и затем обратился за справками и советом именно к майору Крестовскому, поскольку майор, несомненно, выглядел интеллигентнее любого другого человека в милицейской форме. Понятно, Крестовский не упустил подвернувшегося случая.

Мы с ним встретились на другой день, и встретились хорошо, почти по-приятельски. Он заехал за мной на своем «газике» — что само по себе означало уже некоторую торжественность — и пригласил к себе домой, не то к позднему завтраку, не то к раннему обеду.

Полковник уже сидел за столом, а вирусолог только что встал. Он появился в махровом халате и походил на хлебосольного помещика, который встречает наехавших нежданно гостей. К его холеной бородке и зеленому халату я мысленно примерял длинную турецкую трубку и борзых около кресла.

Он подошел к окну и высунул руку наружу, проверяя температуру воздуха, а затем удалился и вышел к столу одетый уже по погоде, в легкий полотняный костюм.

Если полковник был старшим жрецом карантина, то вирусолог — по меньшей мере первосвященником, и своим поведением полковник старательно подчеркивал это соотношение: он буквально млел перед Бекетовым, с особой ласковой обходительностью подливал ему в рюмку коньяк и всячески за ним ухаживал. Это выглядело так же странно и неожиданно, как если бы его черная «Волга» вдруг поднялась, словно пудель, на задние лапы и умильно завиляла хвостом.

Великий бактериолог принимал благодушно эти знаки внимания, говорил мало, а когда к нему обращались, слушал очень внимательно и благожелательно улыбался. Танец пылинок в лучах солнца вокруг его головы казался мне приветственной пляской всех бактерий и вирусов в честь своего повелителя.

Полковник порывался все время завести разговор о вирусных проблемах, но бактериолог их отклонил с завидным тактом и ловкостью:

— Отложим это до вечера… да ведь я читал ваш отчет… превосходный отчет, по-моему… почти готовая публикация.

Польщенный полковник умолк, и Крестовский тут же навел разговор на кошек и кошачьего сфинкса.

Бекетов слушал, и лицо его выражало совершенно детское любопытство:

— До чего интересно… — Он произнес это с такими же интонациями, как Наталия в первый вечер, тогда в ресторане.

Как давно это было… пожалуй, Наталии с ним удалось бы легко разговаривать… да, вот сейчас, за этим столом, я мог бы ее представить…

Впервые за долгое время я чувствовал себя легко и свободно: карантин отступил вдруг на задний план, как пустая докучная мелочь.

Повесть о подвигах Одуванчика вирусолог выслушал с умилением:

— Какой человек!.. Это же просто подарок… счастье, что бывают такие люди… До чего же мы скучно живем, все дела, дела… Остаться бы тут да засесть писать детектив. Сюжет-то каков!

Отсмеявшись, он грустно вздохнул:

— Эх, господа военные! Какой был город! Что вы с ним сделали…

Крестовский неопределенно хмыкнул, а полковник бесшумно засмеялся — оба решили принять эту реплику за шутку.

Мы поехали к сфинксу, и Бекетов смотрел именно сфинкса, и только сфинкса, с увлечением примерял к выбоинам отбитые куски камня и выспрашивал у меня, есть ли в Крыму черный базальт. Колья с флажками и часовых он, казалось, вообще не заметил — наверное, таких часовых, кольев и карантинов он на своем веку перевидел столько, что имел ко всему этому надежный иммунитет.

Потом он подошел к берегу, критически оглядел песок с выброшенными волнами водорослями и сказал в пространство, не то советуясь с нами, не то размышляя вслух:

— Пожалуй, здесь будет плохо…

Полковник стоял с довольно дурацким видом, и Крестовский не без ехидства ему объяснил, что бактериолог хочет купаться.

Я предложил поехать к меловым скалам, и Бекетов выразил этой идее свое одобрение, а полковник посмотрел на меня взглядом человека, читающего на стене неприятное объявление.

У заградительного поста солдаты, бросив игру в домино, вытянулись перед полковником, и сержант ему несколько лениво, но вполне исправно отрапортовал.

Крестовский хотел их просто объехать по целине, но полковник, как жрец карантина, не мог допустить в своем храме такого кощунства, и мы парились в нашем «газике», пока солдаты, торопясь напоказ и усердствуя, а на самом деле не спеша совершенно, заводили двигатели. Наконец они зарычали, и грузовики, как два дрессированных чудища, попятились в стороны, открывая нам путь.

По узкой полоске галечного пляжа мы подкатили к подножию меловых скал и, оставив машину, искали удобное для купания место. Свет солнца, попав в ловушку меж зеркалами моря и меловых стен, до боли слепил глаза. Белые глыбы, словно только сейчас откатившись от скал, циклопическими ступенями уходили в синюю глубину воды и просвечивали сквозь ее толщу тающими пятнами.

Для полковника этот день был, наверное, пыткой. Спотыкаясь и скользя на камнях, он брел вместе с нами, но купаться не стал — то ли не умел плавать, то ли это противоречило его понятиям о субординации. И пока мы плескались в воде и качались на волнах прибоя, он, в пенсне и мундире, сидел на глыбе мела, прямо, как суслик над норкой, и смотрел в землю.

Крестовский — случайно якобы — прихватил канистру сухого вина, мы потягивали его, лежа в плавках на теплых камнях, и полковник тогда позволил себе расстегнуть на мундире две верхние пуговицы.

Мы вернулись в город к закату, и Бекетов попросил нас вместе с ним отужинать. За столом он завел оживленную беседу о живописи и прочитал нам целую лекцию о некоем математическом алгоритме, с помощью которого, в принципе, можно предсказать все, до последнего мазка, живописные работы Пикассо. Все попытки полковника и майора перевести разговор на вирус он ловко пресекал, и те недоуменно переглядывались, но старались не выдавать своей растерянности.

За чаем, помешивая в стакане ложечкой, вирусолог спросил довольно рассеянно:

— Как вы думаете, полковник, ваш шофер не откажется отвезти меня к самолету? Через час этак?

— Он солдат, — любезно улыбнулся полковник. Отойдя к телефону, он вызвал заставу и тихим голосом отдавал распоряжения.

— Ну что же, придется заняться делами. — Бекетов положил перед собой тонкую папку и перебирал в ней исписанные листы. С его лица сползло благодушие, и он приобрел чуть скучающий деловой вид, неуловимыми средствами дав внезапно почувствовать разделяющую нас дистанцию. Он сидел боком к столу, положив ногу на ногу, и нервно покачивал носком ботинка.

— Ваш доклад, — он взглянул на полковника, — и особенно ваш, — он кивнул Крестовскому, — вызвали в некоторых инстанциях повышенный, я бы сказал, нездоровый интерес. Как видите, мне пришлось прилететь сюда, хотя заключение комиссии было уже готово. Вот оно, коротко. — Он выбрал в папке один из листков. — Первое. Учитывая необходимость для активизации данной культуры исключительного совпадения ряда химических, физических и биологических условий, комиссия считает возникновение новых очагов маловероятным. Второе. Возможность использования данной культуры для диверсионных актов исключена. И, разумеется, третье: все ваши действия, предпринятые в связи с данным карантином, комиссия считает правильными.

Последние слова он произнес с особой механической жесткостью, и я подумал — сколько же он видел по-настоящему страшных вещей и таких карантинов, где автоматчики в домино не играли.

— Все, что вы рассказали, весьма интересно. Я готов согласиться с вашим прелестным учителем, — он коротко засмеялся, — что кошки способны править городом… или даже страной. Но то, что этим вирусом управлять не может никто, — вот это я вам гарантирую. Скорее, вирус сам научится управлять вами! Вероятность диверсии — ноль… Увы, друзья мои, великий Джеймс Бонд не посещал ваш тихий город!

— А то, что переносчики вируса именно кошки, — с нарочитым безразличием поинтересовался Крестовский, — вы считаете чистой случайностью?

— Случайностью? Случайностей не бывает в природе! У нее есть повелитель — Великий Хозяин равновесия, и он зря ничего не делает. Хозяин равновесия вездесущ и вечен! Он не плазма в море и не облако в небе — он совокупность законов, но он совершенно реален, ибо обладает волей и имеет капризы. И, к сожалению, современной науке он недоступен.

— Я подобные мнения всегда считал суеверием, — осторожно прошелестел полковник.

— Суеверием? — пожал плечами Бекетов. — Да нет, просто научная корректность… Суеверие значит — пустая, ложная вера. Так что противник суевериям — вера. А наука им не друг и не враг… Она даже способна их порождать, — на лице его расплылась блаженная улыбка, — как мы с вами имели возможность наблюдать!

С улицы донесся скрип тормозов, и Бекетов застегнул свой портфель. Прощаясь, он превратился опять в либерального благодушного барина.

20

Снова наступило затишье. Город как вымер, по улицам никто не ходил, карантинные власти скрылись опять на заставе и никаких вестей населению не подавали. Было тепло и безветренно. Море ночами уже не светилось; неподвижное, черное, сонное, оно словно копило силы для предстоящих осенних штормов.

Но неподвижность эта длилась недолго. На третий день поздно вечером, когда месяц повис над степью, в обычные шорохи крымской ночи вторглись новые звуки: ритмичное тихое ворчание, будто все цикады окрестностей, неизвестным образом сговорившись, исполняли в такт свои песни. Звук постепенно усиливался. Вскоре он превратился в мощный спокойный рокот, исходящий, казалось, отовсюду, со всех сторон горизонта, а к полуночи воздух, земля и море сотрясались непрерывным многоголосым рычанием. С юга к городу приближалась, повторяя изгибы дороги, вереница огней — белых, желтых, голубоватых, разной яркости и оттенков. У окраины этот огненный змей свернул с дороги и, не вползая в город, стал его медленно огибать, направляясь к морю, к кошачьей пустоши.

Они принялись за дело, не дожидаясь рассвета. Когда я пришел на пустошь, работа шла полным ходом. То, что творилось там, оглушало. Подобно фантастическим животным, тяжело и медлительно двигались в разные стороны огромные машины, земля под ногами вибрировала, уши раздирало грохотом, лязгом металла, рычанием мощных моторов, свистом и воем реактивных двигателей. Белые снопы света выхватывали из темноты людей, части машин и кучи рыхлой земли.

Медленно поворачивались колеса кургузых грузовиков, на открытых платформах которых ревели и бесновались темные злые машины, очертаниями напоминающие медуз, — отработавшие свой век на самолетах реактивные двигатели. Они изрыгали бледно-лиловые струи огня, лижущие землю овальными пятнами, на которых сначала яркими искрами вспыхивали остатки травы, и сразу чернела земля, а затем начинала постепенно бледнеть и светиться жарким вишневым цветом, гаснувшим понемногу, когда раскаленные струи уползали дальше. Желтые большие бульдозеры — я и не думал, что они бывают таких размеров, — сдирали слой оплавленной прокаленной земли, сгребая ее в кучи, которые дополнительно обжигали другие огненные машины.

То, что они делали, было, видимо, хорошо продумано и на свой лад естественно, но из-за разноцветных слепящих фар и адского шума казалось жутким, а в том, что происходило все это ночью, у теплого тихого моря, мерещилось нечто бесовское.

Зрителей не прогоняли, но с условием, чтобы они оставались на дороге и не проникали за линию оранжевых флажков. Любознательных набралось не так уж много, всего человек двести, но здесь я видел практически всех, кого знал в городе. Разговоры в толпе не возникали, все вели себя так, будто никто и ни с кем не был знаком, и с преувеличенным вниманием наблюдали за эволюциями механических чудищ, точно они должны были сию минуту выкопать из земли что-то необычайное.

Я оказался тоже под гипнозом этого зрелища. Не хотелось никого узнавать, не хотелось, чтобы меня узнавали. Я просто стоял и смотрел, совершенно бездумно, как под темным небом плясали оранжевые и голубые лучи, то уходя параллельно в степь к горизонту, то скрещиваясь над морем и высвечивая белыми точками мечущихся птиц.

Сколько я так простоял, не знаю, может быть, полчаса, а может, и не один час; осталось ощущение взвешенности во времени и пространстве, и единственное, что запомнилось, — домой я вернулся еще в темноте.

Не раздеваясь, как если бы вскоре предстояло идти по срочным делам, я завалился в постель, но мелькающие перед глазами огни не давали уснуть. Чтобы от них избавиться, я взбивал подушку и зарывался в нее лицом, но слепящие фары, голубые и белые, находили мои глаза и глядели отовсюду.

Отвернувшись к стене, я наконец уснул, и тут же меня стал изводить навязчивый сон. Серая старуха в похожей на хлопья пепла одежде, наклонясь над моей постелью, со старческим любопытством рассматривала мою шею, почему-то именно шею. Это сон, просто плохой сон, это совсем не страшно — убеждал я себя и пытался усилием мысли прогнать видение. Мне иногда удавалось заставить ее отодвинуться, но я не выдерживал напряжения, и она снова склонялась ко мне. Я чувствовал, сил моих скоро не хватит, чтобы держать ее на расстоянии, и страх, липкий и серый, подползал из-за подушки. Проклятая старуха, говорил я ей, где же я видел такую гадость и почему запомнил? Старуха, старуха, мерзкая старуха! Она не обижалась, ей даже нравилось, что я начал с ней говорить. Не надо, не надо было с ней разговаривать… Старуха подступила ближе и протянула руку к моему плечу. Я закричал, вернее, хотел закричать, но подушка стала живой и упругой и закрыла мне рот. Проснуться, скорее проснуться — приказывал я себе, изо всех сил отпихивая подушку.

Меня трясли за плечо, и хриплый негромкий голос говорил непонятные фразы, состоящие из комбинаций всего трех слов:

— Срочно… прибыть… полковник…

Мне удалось спустить ноги на пол и надеть башмаки. Было совсем светло, и в сонном мозгу бродила тоскливая мысль, что раз уже день, значит будят меня законно, и я обязан не злиться и попытаться понять, чего от меня хотят.

Рядом стоял солдат со знакомым как будто лицом и, смущенный моей невменяемостью, переминался с ноги на ногу, ожидая ответа или каких-то действий с моей стороны. Видимо, требовалось пойти с ним куда-то, и лишь только я встал, он направился к двери.

Облака затянули небо, дул ветер и стало прохладно. Рядом с домом стояла полковничья «Волга» — как же я не узнал спросонья шофера полковника — и внутри сидел кто-то, любезно распахнувший для меня дверцу.

Это был Одуванчик, и, как только мотор начал тарахтеть, он заговорил своим свистящим шепотом:

— Безобразие! Какая самонадеянность! Начал земляные работы и не позвал геолога! Или просто кого-нибудь грамотного — меня или вас! Преступнейшая халатность!

— Да объясните же, в чем дело? Почему спешка?

— Сейчас увидите, сейчас все увидите! Легкомыслие, преступное легкомыслие, если не злой умысел! Наверняка даже, их рук дело! — Его губы почти касались моего уха.

Старуха, старуха проклятая — засвербило назойливо в мыслях, а Одуванчик притискивался ко мне все сильнее. Я грубо оттолкнул его локтем, а он, чему-то радуясь, захихикал:

— С ними покончено, думаете? Это самая мелочь, те, что с хвостами! — Он у себя за спиной помахал рукой, изображая кошачий хвост, и, оскалившись в идиотской улыбке, придвинулся снова вплотную. С ужасом и каким-то грязным удовольствием я почувствовал, что сейчас заеду ему по физиономии.

— Главных вы не увидите! За столом сидеть с вами будут, из вашей рюмки пить станут, а вы не увидите! Изо рта сигарету вытащат… — Скрючив пальцы кошачьей лапой, он потянулся к моей сигарете, и вдруг, вместо его руки, я увидел лапу с когтями, отвратительно достоверную.

Мерзость, ах мерзость! Я замахнулся и, как мне казалось, с отчаянной силой ударил Одуванчика. Но меня отбросило в сторону, я попал кулаком в спинку сиденья и получил мягкий, но сильный удар по голове.

Переехав канаву, машина затормозила. Я мигом пришел в себя и лихорадочно обдумывал, как объясниться с Одуванчиком. Он же растирал ушибленную лысину и шептал мне, по-прежнему ухмыляясь:

— Чуть не убил, проходимец! Это он специально, можете мне поверить!.. Что же ты, — он ткнул в спину солдата, — полковника-то аккуратнее возишь?

Не удостоив его ответом, шофер открыл дверцу и сплюнул на землю.

Все машины стояли, являя собой зримый образ неожиданной тишины, зевак почти не осталось, а солдаты из оцепления разбрелись на кучки по два-три человека и лениво курили у дороги.

Полковник вяло пожал мне руку и пригласил жестом на пустошь. Вместе с нами перешагнул запретную для публики линию и Одуванчик, причем полковник смерил его своим бесцветным взглядом, но ничего не сказал и далее обращался только ко мне:

— Вы океанолог, профессор, а всякий океанолог немножко геолог… посмотрите, что у нас получилось.

Он повел меня к дальнему концу пустоши, и по дороге я мог оглядеться. Еще вчера здесь была степь, а сейчас это место походило на строительную площадку, словно кому-то вздумалось рыть нелепый, невероятных размеров котлован. Повсюду возвышались валы прокаленной мертвой красно-бурой земли. Ночью машины, начав работу по краю пустоши, постепенно сжимая круги, приближались к центру, но теперь они бездействовали, хотя вокруг сфинкса оставался еще довольно обширный остров нетронутой почвы.

Полковник остановился. Рядом, шагах в двадцати, набегали на берег пенные гребешки волн, и море вдруг показалось таким прекрасным и таким недоступным, что отчаянно захотелось сейчас же бежать со всех ног, бежать от полковника, от куч обожженной земли, от пахнущих соляркой машин, куда-нибудь в пустынное место и просто сидеть на песке, и смотреть, как волны в шипящей пене приносят зеленые темные водоросли и пустые створки устриц.

— Вы смотрите не туда, профессор, — мягко вернул меня полковник к действительности.

Бульдозер, один из тех, что снимали второй слой грунта, стоял накренившись и осев в землю не менее чем на полтора метра.

— Вытащить его — пустяки. Но Лаврентий Сысоевич, — он повернулся к Одуванчику, как бы только сейчас заметив его присутствие, — утверждает, что могут встретиться такие пустоты, в которые наши машины будут проваливаться целиком.

— Карст! — многозначительно произнес Одуванчик.

Полковник в ответ лишь улыбнулся пергаментной улыбкой, от которой его лицо, казалось, должно шелестеть. Он ждал ответа, меня же развеселила выдумка Одуванчика. Все же мне удалось изобразить на лице серьезность и объяснить полковнику, почему здесь не приходится ожидать подземных гротов.

— Благодарю вас! Я так и думал, что Лаврентий Сысоевич преувеличивает. — Он одарил Одуванчика сдержанным, но достаточно неприятным взглядом и, вынув из кармана платок, помахал им в воздухе.

Площадка вновь ожила. Степь огласилась ревом механических чудовищ, и они начали ползать по кругу в заведенном порядке, как паровозики игрушечной железной дороги, увеличенной в сотни раз чьей-то больной фантазией.

Провалившийся бульдозер тоже начал рычать и дергаться вперед-назад в своей яме, будто зверь, попавший в ловушку. Но его мощные гусеницы крошили хрупкий ракушечник, и он лишь углублял западню.

Я вдруг ясно представил, словно сам был тому свидетелем, как несчастный Антоний метался и прыгал в мраморном шурфе, до края которого он почти мог достать передними лапами, как он царапал когтями сияющие белизной стены и лаял на беспощадное солнце, когда его раскаленный диск вступал в голубой квадрат неба, видимый со дна шурфа.

Мне с трудом удалось отогнать этот кошмарный сон, почему-то привидевшийся среди белого дня. К яме тем временем подогнали другой бульдозер, и он вызволил провалившуюся машину.

Остальные машины продолжали ходить кругами, сужая их и сужая, и сфинкс был теперь окружен совсем небольшим клочком целины.

Полковник ушел, и Одуванчик семенил вслед за ним, я же удалился из огороженной зоны и присоединился к кучке зрителей. Уйти домой у меня не хватило духу — нездоровое, самому себе противное, но непреодолимое любопытство, сродни любопытству, которое гонит людей на публичные казни, подмывало остаться и посмотреть, как будут сносить остатки сфинкса. Мне казалось, разрушение сфинкса будет не просто механическим актом, а важным для всех символом, чем-то вроде эпилога всей этой истории. Но, конечно, того, что случилось на самом деле, я не мог угадать.

Когда вокруг сфинкса, вплоть до самого постамента, были сняты два слоя земли, все машины отогнали в сторону, и остался только один бульдозер, предназначенный вступить в единоборство со сфинксом. Все, что происходило дальше, вспоминается мне в замедленном темпе, будто я видел кино, снятое ускоренной съемкой.

Едва бульдозерист взялся за рычаги и стал выравнивать машину, приноравливаясь к постаменту сфинкса, перед самым ножом бульдозера, между ним и постаментом, возникла человеческая фигурка — пигмей между двумя гигантами. Это был Одуванчик, он махал руками, словно пытаясь прогнать бульдозер от сфинкса.

Солдат в кабине бульдозера, не понимая, что происходит, остановился в ожидании дальнейших приказаний, то есть действовал совершенно естественно. Но, чисто зрительно, совершилось чудо: крохотная фигурка остановила исполина.

К месту происшествия подошел полковник. Одуванчик ему что-то горячо объяснял, не покидая, однако, позиции между машиной и сфинксом, но полковник покачал головой и отошел к зрителям, чтобы не присутствовать при неизбежной некрасивой сцене.

Два солдата принялись оттаскивать Одуванчика, он же бешено сопротивлялся и, очевидно, истошно орал, потому что даже сквозь рокот мощного двигателя доносился его визгливый голос.

Когда Одуванчика удалили на внушительное расстояние, бульдозер зашевелился. Он уперся ножом в постамент, и мотор его взревел громче. Сфинкс покачнулся, но устоял, и, сколько бульдозерист ни прибавлял газу, изваяние оставалось неподвижным, а гусеницы трактора пробуксовывали, и только по вибрации почвы мы чувствовали, с какой страшной силой он давит на постамент.

После неудачи первой атаки бульдозер отъехал на несколько метров и стоял на месте, как бы собираясь с силами. Отдохнув с полминуты, он снова бросился на сфинкса.

В первый миг я не понял, что произошло. Почему-то удар бульдозера о постамент я почувствовал на себе, как толчок по ногам, и увидел, как изваяние и постамент медленно приподнимаются над землей, а потом уже ощутил боль в ушах и грохот взрыва.

Наступила полная тишина. Я подумал, что оглушен, — нет, отчетливо слышался плеск прибоя.

Постамент и сфинкс исчезли, а бульдозер стоял, покосившись, мотор у него заглох.

По счастливой случайности бульдозерист атаковал сфинкса со стороны зрителей, иначе бы нам не поздоровилось от обломков камней. Взрыв случился перед ножом бульдозера — его покорежило, но литая масса металла приняла на себя основную силу взрыва, и машина осталась целой. Бульдозерист отделался несколькими царапинами от осколков лобового стекла и легкой контузией.

На месте сфинкса возникла воронка. Она сразу наполнилась водой, и из нее бил небольшой фонтан.

Солдаты, спеша и мешая друг другу, прилаживали к поврежденному бульдозеру трос, чтобы оттащить его в сторону.

Вода быстро разливалась по котловану. Становясь мутно-серой, она пузырилась, раздавалось шипение, везде вздымались маленькие фонтанчики, в воздухе повис едкий запах.

— Смотрите! Смотрите, что вы наделали! Радуйтесь! — вопил Одуванчик с перекошенным от злости лицом, с выпученными глазами, показывая пальцем на полковника. — Вы заразите все море! Весь Крым! Всех! Всех!

Публика явно прислушивалась к бесноватым речам Одуванчика, и полковник не мог оставить их без ответа.

— Вам, Лаврентий Сысоевич, как учителю химии, нужно знать, что обожженный известняк называется негашеной известью. А сейчас происходит процесс гашения: окончательная и полная дезинфекция! — произнес полковник слегка раздраженно, обращаясь не столько к Одуванчику, сколько к толпе, и направился к своей «Волге».

Зрители стали расходиться. Только несколько человек оставались до тех пор, пока не наполнился котлован и на месте пустоши не образовалось мелководное озеро с мутной водой.

Погода портилась. По небу неслись низкие тяжелые тучи, у берега слышалось пение ветра, море покрылось сплошь белыми гребнями, и волны уже иногда перехлестывали через узкую полоску суши между морем и пустошью.

Ночью шторм разошелся по-настоящему. Когда наутро, надев плащ, я пошел к пустоши, вернее к тому месту, где раньше была пустошь, перемычку уже размыло, и над бывшими владениями кошачьего сфинкса раскинулся новый морской залив.

21

С культурой «шестьсот шестнадцать дробь два» было покончено, и не будь полковник так дьявольски педантичен, он открыл бы город немедленно. Но куда там! Жителям объявили, что карантин снимут лишь после проведения контрольных анализов. Ребристый кузов машины-лаборатории непрерывно мелькал в разных концах города и в степи, и казалось, эта машина может существовать одновременно в нескольких разных местах.

Отношение к сфинксу стало суеверным. Конец его воспринимали трагически (хотя, собственно, какая разница — быть взорванным или снесенным бульдозером) и даже почти как сознательное самоубийство изваяния. Говорили — не стоило его трогать, какой там вирус на камне, и недаром Лаврентий Сысоевич пытался его защитить, а он-то всегда знает, чего нельзя делать, да и как же иначе, раз он учитель. И коль скоро кончина сфинкса окрасилась суеверием, чисто практический вопрос — откуда взялась взрывчатка — никого уже не волновал.

Крестовского занимал, напротив, исключительно этот вопрос, по крайней мере, так мне тогда представлялось. Он с энергией взялся за расследование.

Конечно, от него после взрыва все ждали решительных действий, но той прыти, которую он проявил, никто предсказать не мог. Ни много ни мало, он взял да и обыскал дом Одуванчика и его кабинет в школе. И проделал это не кое-как, а в точности по букве закона, с понятыми и ордером на обыск. В городе такого не видывали, а Одуванчик, к тому же, за время карантина снискал всеобщее уважение, так что прокурор поначалу никак не подписывал ордер, но сдался, не умея противостоять напористости майора.

Я был приглашен в понятые, о чем получил заранее уведомление на официальном бланке.

В назначенный час, подходя к Одуванчикову жилищу, я нагнал редактора.

— Кого я вижу… — сказал он уныло и протянул мне руку, — ай-ай-ай, это что же такое творится… прямо-таки уголовщина.

Крестовского еще не было, и мы ждали его на улице.

— Вот ведь какой человек, — растерянно причитал редактор, — совался всюду, вынюхивал, вот и допрыгался… Я вам даже вот что скажу. — Изогнув по спирали свой каучуковый торс, он склонился ко мне. — Из-за него все случилось, из-за него! Не лез бы куда не надо, никакого и карантина бы не было!

— Ну уж, сейчас вы чепуху выдумываете! — Я разозлился, ибо и сам подсознательно верил в эту нелепицу.

— Кошки ему мешали, войну с ними затеял — где же такое видано? Они, может, к нам от Господа Бога приставлены!

Он отстранился и ласково меня оглядел.

— Это я пошутил, — он покивал головой, как игрушечный ослик, — Бога нет…

Обыск в доме Одуванчика не дал ничего. Сержант и ефрейтор работали молча и с поразительной ловкостью. Все, к чему они прикасались, просматривалось мгновенно и укладывалось на место в прежнем порядке. Я недоумевал, когда Крестовский успел их так выдрессировать — ведь обыск был событием исключительным, — и даже спросил у майора об этом, но он неопределенно пожал плечами:

— Входит в профессиональную подготовку…

Одуванчик воспринял вторжение спокойно и взглянул на ордер лишь мельком. Правда, со мной и с редактором он разговаривал нормально, а с майором — по-шутовскому предупредительно, и в открытую намекал, что тот повредился в уме. Когда мы от скуки начали пить коньяк, обнаружившийся в полевой сумке Крестовского, по его предложению Одуванчик присоединился к нам и принес рюмки, причем в свою каждый раз подливал валерьянку.

Обыск в школе происходил иначе, вовсе не по-домашнему. Майор сразу взял другой, официальный тон и, задавая вопросы, вел протокол, а потом дал его подписать Одуванчику.

Для начала Одуванчик отказался отпереть школу, утверждая, что для обыска в учреждении требуется санкция директора. В ответ Крестовский спросил, знаком ли Одуванчик с директорской подписью, — оказалось, она уже имелась в углу ордера.

В химическом кабинете майор нашел все, что искал. Прежде всего была изъята еще одна бомба, то есть точно такой же ящик, на каком я однажды катался в Одуванчиковом мотоцикле.

Потом майор стал допытываться, чего и по скольку Одуванчик клал во взрывчатку, и, прежде чем тот сообразил, что к чему, приставил сержанта взвешивать остатки химикалиев из пакетов и банок. Тут Одуванчик начал спорить, кричать и брызгать слюной — выходило, что истратил он всяких веществ не меньше чем на три бомбы, — но протокол все-таки подписал. Пакеты и банки на всякий случай были арестованы.

А в конце обыска разыгралась безобразная сцена, которую я не берусь точно воспроизвести. Одуванчик пытался наброситься на майора и так бесновался, что сержанту пришлось показать ему наручники, после чего он, сгорбившись, уселся в углу, смотрел на нас бессмысленно выпученными глазами и не отвечал ни на какие вопросы. Взбесился он из-за того, что майор заодно с банками прихватил и все его папки с заметками о кошачьих делах. Ордер Крестовский составил предусмотрительно, там значилось: «Взрывные устройства, материалы и средства для их изготовления, а также материалы, проливающие свет на мотивы преступления». В качестве последних и были изъяты архивы Одуванчика.

В заключение Одуванчику, как подследственному лицу, майор вручил предписание о невыезде, в условиях карантина чисто символическое. Одуванчик сначала отшвырнул его от себя, а затем взял и расписался на корешке, добавив к подписи загадочную фразу: «Повестку получил с удовольствием и буду жаловаться».

Когда сержант и ефрейтор, нагруженные добычей, направились к автомобилю, Крестовский подошел к Одуванчику:

— Лаврентий Сысоевич, у меня к вам частный вопрос, не для протокола.

Глаза Одуванчика, казалось, остекленели, и было неясно, слышит ли он что-нибудь.

— Если вопрос вам покажется странным, можете не отвечать… это уж как захотите. Скажите, пожалуйста, в течение последних двух месяцев вам часто снились… кошки?

— Эк он его, — прошептал редактор, — психолог!

Одуванчик продолжал сидеть, съежившись, и я думал, ответа не будет, но внезапно он всхлипнул:

— Издеваетесь?! Не имеете права! — и, вскочив на ноги, заорал сиплым детским голосом: — Вон! Вон! Убирайтесь вон!

Редактор спешил, и майор приказал сперва отвезти его, а после уже доставить в отделение вещи, изъятые у Одуванчика. Насколько я знал майора, это значило — он хочет со мной говорить.

Машина уехала, но он медлил начать разговор, что-то обдумывая, и вообще, по виду, чувствовал себя неуверенно. Я решил, что он удручен скандалом во время обыска, но нет, оказалось, его мысли заняты совершенно другим:

— Вот вам загадка, профессор: почему именно Совин начал копаться в делах этих кошек? Сколько людей в городе, почти десять тысяч, — только один школьный учитель… тут уж можете мне поверить — действительно, только один. Умом не блещет, знаете сами. Отчего бы это — жил, жил человек, как все, и вдруг, ни с того, ни с сего, прозрел… отчего бы это?

— Ну а вы?

— Я другое дело. Приехал со стороны, свежий взгляд, значит. Кошек с детства терпеть не могу, а тут, смотрю — заповедник. Думаю, дай, для начала хотя бы, в отделении истреблю. Не выходит. Ищу причину — вот так и додумался… А вот Совин — ему-то как пришло в голову?

— Он шизофреник и, по-моему, близок к сумасшедшему дому — вот и пришло в голову.

Он не обиделся и даже как будто не заметил резкости замечания.

— Вот, вот… и я думал так же… но сейчас меня мучает… очень мучает мысль… а вдруг они сами его надоумили?.. Все, что нужно, изучено… сеанс наблюдения кончен… пора заметать следы… и на эту роль приглашают учителя химии, не всякий ведь смастерит бомбу… а когда он все сделает, его упрячут в психушку… Чистая работа!

— Хорошо, а куда девать вас, например?

— Может быть, я у них лицо непредусмотренное. А может, и меня они надоумили, и на меня уже что-нибудь готово… и на вас тоже. Вдруг они просто для развлечения из нас комедию устраивают? Играют в нас, вроде как в шахматы?

Бред… начинается бред… остановить его надо…

— Если вы это всерьез, плохи ваши дела!

— Ха, да вы рассердились! Это хорошо… только вы зря намекаете, мозги у меня в порядке… а что всякая дрянь мерещится, это другое дело… сны дурацкие снятся, никогда раньше не было… Поверите ли, такая мерзость: только спать ляжешь — тут же три рыла, не то свиные, не то кошачьи, одни рожи, без туловища, или хуже того — одни глаза, как блюдца, сквозь одеяло просвечивают… качаются надо мной, ждут… а в ухо кто-то бормочет: встать, суд идет… трибунал, трибунал… До чего становится пакостно: поднимаюсь, стакан коньяка и снотворное…

Для чего это он… чтобы и мне то же самое… надо, чтобы он замолчал… безумие заразно… заразно… есть у него свой вирус…

— Это нервы, усталость и нервы, — перебил я его, — внушите себе наконец, что все это ваша выдумка, химия вашего мозга!

— Спасибо, что объяснили, с учеными не пропадешь… я и сам знаю, что нервы, что же еще, как не нервы… да хитрость-то вот в чем: я ведь думаю, что встаю за снотворным, или открыть форточку, или еще что… но встаю все-таки — значит, своего добиваются… снова ложусь, засыпаю… а у них там дело идет… шелестят бумаги… кого-то допрашивают…

— Замолчите, вы сумасшедший! Там ничего нет! Понимаете?! Там ничего нет!

— Не нужно кричать на всю улицу, пан профессор. — Его лицо замкнулось в спокойной и жесткой улыбке. — Вот вы и попались! Слово «там» признаете, значит?.. Это уже полдела, а дальше пустяк — рано ли, поздно, что-нибудь «там» увидите, не сомневайтесь.

Ну и улыбочка… сдержанная, а сколько жестокости… где-то уже я эту улыбочку видел… вспомнить бы…

— Пить нужно меньше, — сказал я зло, — а не то и черта с рогами увидите!

Что же я… это ведь хамство, так разговаривать… словно кто за язык потянул…

— Извините, майор, я нечаянно… у меня тоже нервы…

— Вот, вот, нервы… я же не спорю… — пробормотал он, глядя на что-то у меня за спиной.

Я невольно обернулся назад — улица была пуста.

Он постоял еще с полминуты, словно бы в нерешительности, и пошел прочь, а я подумал — как же ему будет скучно, когда карантин снимут и вся история с кошками забудется.

22

Ветер исчез, и тучи, которые он гнал с моря, повисли цепью над городом. Солнце, пытаясь их растопить, обжигало землю бесцветными лучами, и небо закрылось белым горячим туманом, словно там, наверху, лопнул гигантский паровой котел. Воздух, густой и липкий, приклеивал к коже одежду, и я поминутно отдирал от шеи воротник рубашки.

Каблуки вдавливались в мягкий асфальт, каждый шаг стоил усилий. Сколько следов на асфальте… пустой город — и так много следов… и следы все странные, как от стада коз… вот след острого женского каблука… вот следы подковок… плоские, как лепешки, следы… следы, раздвоенные копытом…

Интересно, у меня какие следы… вот они, тянутся позади — узкие неровные вмятины… как нелепо они выглядят… неуклюжие, идут елочкой… следы большой глупой птицы…

А вот и совсем странный след… страшный какой-то… как глубоко вдавлен, раздвоен… будто чугунный человек шел на больших козьих копытах…

— Да ты и вправду похож на дурацкую сутулую птицу — вылитый марабу! — неожиданно сказал я себе почти вслух, отчетливо слыша собственный насмешливый голос. Слова не всплывали из глубины сознания, а возникали сразу, как по чьей-то подсказке, словно печатались на ленте телетайпа.

Недобрая наблюдательность этих слов, этого моего другого «я», больно меня царапнула. Не очень-то хорошо я к себе отношусь… насмешливо… зло… беспощадно… за что бы это…

— Как ты глуп! Это же большая удача, видеть в себе смешное!

Попробуй-ка возрази… тут же станешь еще смешнее… удача, конечно, удача… только тоскливо от нее, от этой удачи…

Возвращаться домой не хотелось. Не хотелось входить в калитку, не хотелось открывать дверь. Что-то враждебное затаилось в доме… я все время воображал, что живу в нем один… а на самом деле здесь еще столько всякого…

— Мой бедный друг, ты стал суеверен! А недавно других попрекал, хорошо ли это? Смотри, не свихнись! Возьми себя в руки, вспомни хотя бы, кто ты такой! Специалист с именем — тебе ли равняться с деревенским милиционером?

Я нашел в столе папку с неоконченной моею статьей — вот уж месяц, как надо бы ее отослать, — и мой умный двойник одобрил это:

— Вот именно, займись делом! Чушь мерещится от безделья. Ты же грамотный человек — все законы этого мира давно изучены.

Да… законы этого мира… а законы не этого мира…

— Ты осел! Там ничего нет! Ты серый осел, с хвостом и с длинными ушами!

Я листал рукопись и с трудом, как чужой, разбирал собственный почерк. Странно выглядели слова и формулы, будто было написано это не полгода назад, а бог весть когда, и писавшего давно уже нет.

Мертвечиной несет от этого… как чей-то архив… нет, сегодня это в голову не полезет… и вообще, целый вечер мне не высидеть в доме… как в батисфере, за стенкой бредовые чудища шевелят клешнями… нехороший сегодня день… тонкая-тонкая оболочка отделяет от ужасного… вот-вот порвется, не выдержит… когда началось это… с отъезда Юлия… нет, то пустяки… с ночи лиловых кошек, вот… это от Лены, она меня заразила… вирус зла, вирус безумия…

При одном воспоминании о той ночи я почувствовал неприятный озноб. Да, Лена… ей-то сейчас ничего не мерещится… полуживая, в больнице, ей не до этого… а ведь выживет, надо думать… натура кошачья, живучая… кочевничья кровь… а в нервах зараза… от этого-то не лечат…

В саду под деревьями тени растворили траву и кусты, превратили их в зыбкую серую массу и начали выползать на дорожки, поедая желтизну песка. Нет, целый вечер я здесь не высижу… пусть это нервы, пусть я сумасшедший, но я не могу здесь сидеть…

— А кто тебя заставляет? Твое право, твое несомненное право, пойти в ресторан ужинать!

Да, ты умен, мой двойник… так я и сделаю…

— Можешь даже включить свет заранее, и никто тебя не осудит: ты совсем не обязан потом спотыкаться и искать дверь на ощупь. И нервы тут ни при чем, речь идет об удобстве.

Спасибо, мой умный друг… Я послушно нажал кнопку настольной лампы.

В ресторане спокойно. Это он… это я хорошо придумал… тихо, свет приглушен… пусто… и в воздухе чисто… нет этого… растворенного в нем…

— Теперь видишь, что нервы — штука несложная, — сыто разглагольствовало мое разумное «я», — рюмка водки плюс хорошая пища, и с фантазией кончено.

Действительно, стало легко… неужто так просто… ничего не мерещится, потому что ничего нет… да я и всегда знал, что нет… а странно, почти жаль, что нет… что нет ничего такого… да, жаль… пусто как-то без этого…

— Все-таки ты безнадежно глуп! Как тебе удается столько лет притворяться умным? Тебе жаль твоего кошмара, твоего тихого помешательства? Что же, пора домой, а там поглядим.

Нет, нет, это я так… не хочу, не хочу ничего подобного…

— То-то! И хватит бездельничать: тебе на днях уезжать, собери вещи!

Да, да, верно… это разумно… я и так собирался, да все ленился…

Вот мои вещи: в шкафу, на столе, на стульях… и на вешалке, и в прихожей… почему их так много… я приехал сюда с одним чемоданом… и уехать надо с одним чемоданом… чтобы ничего лишнего…

Я начал с книг и бумаг на столе. Они, точно не желая мне подчиняться, никак не складывались в ровную стопку и расползались у меня под рукой.

Как я, однако, неловок…

Пачка вдруг наклонилась, книги заскользили вбок, рассыпались и с глухим стуком легли на пол.

— Ты рассеян и неуклюж. И опять похож на большую глупую птицу. Э, да ты снова к чему-то прислушиваешься?

Мне действительно померещился чужой взгляд, и я пожалел, что бросил входную дверь распахнутой.

— Не оглядывайся! Не давай себе распускаться! Лучше открой буфет и выпей чего-нибудь крепкого.

Что ж… это мысль…

Горлышко звякнуло о стакан… почему бутылка такая скользкая…

Я попробовал придержать ее левой рукой, не выпуская стакана, но он, вдруг оживший, выскользнул из пальцев и с тоскливым звоном разбился, обрызгав мои брюки настойкой зверобоя. Неловко дернув рукой, я сшиб с полки еще два стакана.

— Ты неподражаем! Да не делай теперь глупую рожу, сумей хотя бы над собой посмеяться. Ну улыбнись же ты, идиот!

Стекло буфета отразило жалкое подобие улыбки.

Закрыть, закрыть дверь… сквозь нее вползает, вливается в комнату чужое, страшное… копошатся в мозгу мутные злые видения… ползут из закоулков сознания… и непонятные тягучие звуки… да… звуки…

Я прислушался повнимательнее — за стенкой в пустой комнате скрипнул пол, потом еще и еще.

Это уже чепуха… никуда не годится… это… это…

— Слуховая галлюцинация, — получил я мгновенно подсказку.

За стенкой раздавался тихий звон бьющегося стекла. Звон… скрип пола… будто там кто-то ходит, повторяет мои движения… снова скрип… брр, как неприятно…

— Не будь дикарем. Каждый звук имеет свою механическую причину и точное уравнение. Ты это знаешь лучше других. Меняется влажность — доски коробятся и скрипят.

Звон повторился… и скрип… тихие шаги…

— Галлюцинация — неужели не ясно? Пойди сам проверь, что там пусто! Ключ на столе в прихожей!

Действительно, вот он ключ… откуда он знает… откуда я знаю, где ключ…

— Пойди убедись, что там пусто! Не то будешь всю ночь чепуху придумывать. Да стакан можешь взять с собой, ты хозяин здесь, пойми наконец!

Хозяин… неизвестно, кто здесь хозяин… хотя, стакан не помешает…

В саду одиноко стрекотала цикада. Хороший… понятный звук.

Мои окна ярко светились. Узкий луч пробивался под шторой и выхватывал ветку акации, стручки мерцали восковой желтизной. Я пытался заставить зрение отделить черноту деревьев от черноты неба, но видел только белесые округлые линии.

Пульсируют белесые пятна… как мигающие глаза… висящие в воздухе, выпученные, напряженно мигающие глаза… как много у темноты глаз… глядят, глядят отовсюду, пронизывают пространство… невидимые руки-щупальца тянут со всех сторон.

Крыльцо… с отъезда Юлия сюда не входили.

Ключ громко лязгнул в замке, и сверху вспорхнула бесшумная тень.

— Дурень, это ночная птица!

Темный страх втолкнул меня в дверь. Птица… конечно, птица.

Ключ повернулся… щелчок… зачем это я…

Я лихорадочно шарил рукой вдоль косяка. Должен же быть выключатель… только гладкая стенка… нужно зажечь спичку…

— Спичку! Ха! Ты рассеян сверх меры. Спички остались там.

Я повернул ключ влево. Не отпирается… неужто заело… вправо и резко влево… снова нет… ах ты, дьявол… это же ловушка…

— Не распускайся! Сядь, пусть привыкнут глаза к темноте.

Огненные точки плавали в воздухе. Как плавно они двигаются… будто фонарики рыб… глубоко под водой… кругом плавают рыбы… несут огоньки на усах-стебельках, на плавниках, на спинах… рыбий карнавал… подводный праздник…

Иногда огоньки останавливались, и мне виделось, они садятся на стол, стулья, стены… огоньки отдыхают… или мне что-то показывают, а я не понимаю.

— У тебя развинтились нервы. Это все в твоей сетчатке, и только в ней. Возбуждаются колбочки, или просто нейроны, и нигде ничего не плавает!

Нейроны… колбочки… тоска какая… завыть впору.

Огоньки закружились, поплыли вниз… собрались вместе… осветилось пятно… там что-то готовится… страшное… все страшное собирается… отовсюду… из моря, из воздуха… убежать бы… страх подползает…

— Хлебни, дурак, из стакана! Авось поумнеешь немного.

Крепкая настойка обожгла глотку, резкая боль ударила в переносицу, в виски, в солнечное сплетение. Спазма, как проволокой, сдавила горло. Меня начал трясти сильный кашель, я задыхался, ничего не соображая, дергался в конвульсиях, и каждая клетка во мне испытывала боль. Как противно трясет… никогда, никогда это не кончится…

Потом боль внезапно исчезла, и судороги приобрели правильный ритм, и пришла удивительная легкость. Я успел подумать, что, наверное, именно так начинаются припадки у эпилептиков.

Черный пустой мир… нет ни верха, ни низа… нет границ… плаваю в мертвом пустом пространстве… темные глыбы, конусы населяют пустоту… меня нет, я тоже глыба… мертвое в мертвом… конус тоски, той тоски, что раньше была моей тоской… все конусы что-то мое бывшее… не вспомнить, не вспомнить… знаю только страх… глыбу страха… моего бывшего страха… я должен пробраться в нее… превратиться в нее… преодолеть расстояние… не умею совсем шевелиться… нечем шевелиться… только мыслью, усилием мысли… из глыбы тоски в конус страха, совсем рядом, нет сил доползти к нему… вот он, ужас… серый и черный… кричать, кричать, научиться кричать!..

Где я… как странно, я на полу… сполз с дивана на пол… колени у подбородка… не могу шевельнуться… не беда, не беда… главное, кончилось это… не остался там, в пустоте… как хорошо, что не там… почему мокро… это настойка… опрокинутый стакан под рукой… и не пошевелиться… ничего… ничего… так лежать хорошо…

— Постыдись! Валяться, скорчившись, в луже! Как ты жалок! Вставай!

Не могу… не хочу вставать… так лежать хорошо… где светлячки… собрались в квадрат… нет, в кружок… маленькая арена… кукольный цирк… кто же выйдет на сцену… вот он, вот… маленький серый ослик… ослик танцует… кивает головой и танцует… почему не смешно… в цирке… почему так тоскливо… ослик, тоскливый ослик…

— Сам ты ослик! Тоскливый ослик! Посмотри, это просто крыса. Острый нос, и хвост, и усы. Это ты — клоун в цирке для крыс! Это ты ослик!

Ослик танцует… он очень важный, ослик… ослик танцует в цирке… почему не смешно… нужно, чтобы смешно… тоска какая…

— Говорят же тебе, крыса! Посмотри на ее усы. Посмотри, как волочится хвост, он вдвое длиннее ее. Это крыса, крыса!

Это крыса, крыса… танцует крыса… почему крыса танцует… почему танцует крыса… тоскливо, ох, как тоскливо…

— У крысы четыре лапы, вот она и танцует! Ты же не крысовед. Есть на свете крысологи-крысоведы, будь уверен, об этих танцах не одна книга написана!

Крыса танцует… крыса-ослик танцует… тоска, какая тоска… никогда, никогда не кончится это… всегда будет это… какая тоска…

Тук-тук-тук… это что же… крыса хвостом… ослик копытом… вот опять… тук-тук-тук… еще громче… тук-тук-тук… зачем стучит крыса…

— Теперь ему звуки мерещатся! Да хватит валяться в луже! Вставай, твои глупые мускулы в полном порядке!

Сейчас… сейчас… действительно, руки слушаются… ноги тоже…

Я встал на колено. Качает… немного качает… пустяк…

— Наконец-то! Теперь смотри: где твои крысы? Где ослики? Под тобой пустой пол! Где светляки? Полюбуйся: самый обычный лунный квадрат!

Странно… луна… было так темно…

— Луна, как и солнце, имеет время восхода. Для тебя это новость? Плюс облачность.

Плюс облачность… квадрат на полу это минус облачность… снова стучат… тук-тук-тук… совсем рядом… тук-тук-тук…

Лунный квадрат потемнел… это облачность… плюс облачность…

Я поднял глаза к окну — темная волна страха смяла мое сознание. Ужас… серый и черный… я точка на конусе ужаса… немой кристалл в глыбе страха… кричать, кричать, научиться кричать!..

Черный силуэт заслонил окно, над плечами торчит что-то жуткое — крылья летучей мыши, страшная белая маска расплющилась на стекле.

Судорожно, отчаянно я швырнул в окно стакан. Мой крик, звон стекла и женский визг слились в один режущий ухо отвратительный звук, подобие злобного хохота. Силуэт за окном исчез.

Наружу, скорее наружу!..

Дверь сама распахнулась, я вылетел в сад.

— Вот она! Догадался, кто? Бежит спасаться к своим иконам!

Страх перелился в злобу, и я, сам не зная зачем, гнался за ней через кусты и клумбы, движимый звериным инстинктом преследования.

— Догони, догони ее! Пусть пробежится, толстуха! Нечего по ночам шнырять! Смотри, сейчас упадет!

Споткнувшись о край клумбы, она растянулась на песчаной дорожке. В мутном свете луны я видел, как она дергается под своим черным плащом.

— Истерика! Ничего страшного. А ты не стой, как болван, помоги даме встать! Да не забудь извиниться.

Она поднялась с трудом и, хотя я ее поддерживал, чуть не упала снова. Из порезанной щеки текла кровь, другую щеку и нос облепил влажный песок. Она продолжала всхлипывать.

Я повел ее за калитку, и только у собственного крыльца она обрела способность говорить, иногда умолкая, чтобы глотать слезы.

— Извините меня, я, наверное, очень глупая! Иначе бы я заранее подумала, что могу вас испугать. Я так долго стучалась в ваш дом! Это ужасно с моей стороны, но я решила, что вам нужно знать, — тут она опять часто завсхлипывала, — сегодня она… Леночка… умерла…

От меня… от меня ей что нужно… я должен что-то сказать… не знаю, что ей сказать… она всхлипывать будет вечно… как тоскливо… тоска, тоска… где же ты, мое умное я… мой умный двойник, подскажи, что делать…

Меня вдруг пошатнуло. Противная резь в горле… и почему так холодно… очень холодно…

Я схватился за стойку крыльца, и Амалия Фердинандовна поняла, что со мной что-то неладно.

— Извините меня, извините, — беспомощно твердила она и даже перестала вытирать слезы и всхлипывать, — вам нельзя ночевать в вашем доме, вы останетесь у меня! — она взяла меня за руку, и я покорно пошел за ней.

23

Скверная была ночь. Что-то темное, злое залило город. Затопило улицы ядовитыми волнами, вползло во все окна и заглядывало в спящие лица мутными глазами страха, пока не схлынуло на рассвете. Кого-то, наверное, задушило не в шутку, мягкими когтями-присосками вынуло из постели, унесло бесшумно с собой. Что нам до них за дело… пусть мертвые хоронят своих мертвецов…

Экие мысли смешные… чепуха, а забавно… и главное, легко и спокойно… ветер с моря, и солнце, и прохладное утро… асфальт твердый, надежный, под ногой не проваливается… отпечатки застыли, как в глине следы динозавров… да они и есть динозавры… монстры…

И чего это я вчера… я же в отличной форме… как-никак, почти три месяца на побережье… пора, пора ехать… хватит смотреть на монстров… два дня осталось терпеть, разглядывать этот аквариум… ха, надо посмотреть на майора… тоже не последний из монстров…

Как хорошо, что ветер… шелестят стручками акации… в конце улицы искрится блестками море… вот оно, отделение милиции… сколько следов… да тут топталось целое стадо… и глубокая черная лунка… след одноногого… след чугунного человека… выпить, небось, заходил… недурной у майора приятель…

А теперь осторожно: живой динозавр… милый друг, не забудь, ты в зоопарке… кормить и дразнить животных запрещено.

Он сидел за столом, перед ним лежали, подпирая Одуванчиков ящик, толстые папки — материалы по делу о кошачьей преступности. Смешно — все обвиняемые, пять или шесть тысяч кошек, уже уничтожены, а обвинительный акт все еще не готов.

До чего он выглядит дрянно… угрюм и небрит… к тому же пьян, как свинья… видно, что псих… возможно, опасен… не забудь, ты в зоопарке… к решетке вплотную не подходить…

Медленно, подозрительно, он навел на меня глаза.

— Вы чему ухмыляетесь?

— Разве? Нечаянно… — Я кивнул на его стол. — Обвинение опоздало, обвиняемых уже истребили.

— Гм… вы уверены?

О чем это он… неужели эта история еще не кончена…

Мое спокойствие вмиг улетучилось. Где-то вспыхнул сигнал опасности.

Я подошел к окну, пытаясь сосредоточиться. Неспокойно здесь, в его кабинете… и не понять… не найти источника беспокойства… а красный сигнал горит… нужно вспомнить… вспомнить какую-то мысль… или забытое ощущение… вспомнить какую-то мелочь… неприятную мелочь… и сейчас почему-то важную…

— Вам известно о смерти Юсуповой? — брякнул я неожиданно для себя.

Он зажег сигарету и курил торопливо, будто ему на это были отведены считанные секунды.

— Вы забыли уже, пан профессор, что я знаю все, что случается в городе? Даже кто у кого ночует…

Хам… дрянь какая…

Он пересек комнату и остановился у двери, ведущей в маленькую каморку, нечто вроде чулана или кладовки при кабинете.

Он отсутствовал месяц и ничем не болел — «дробь два» не тронул его — и все же выглядел как после болезни: лицо похудело, кожа под глазами натянулась и стала желтой, в жестах потерялась уверенность. И еще появились вот эти непроизвольные остановки в движениях, когда он на миг застывал, словно к чему-то прислушиваясь. От него исходили импульсы беспричинной тоски, они усиливали мое беспокойство, и я снова и снова делал попытки найти его источник, но память упрямо отказывалась извлекать из своих глубин неприятные воспоминания.

— Не знаю, как выжила, — он взялся за ручку двери, — но все-таки выжила.

Он приоткрыл дверь, и из черной щели выскользнула белая кошка. Она обошла кабинет вдоль стен, к чему-то принюхиваясь, покружила у письменного стола, потом вспрыгнула на него и стала обнюхивать папки.

Крестовский тоже вернулся к столу и бесцеремонно, за хвост, оттащил кошку от папок; ее когти при этом с отвратительным звуком царапали полировку стола.

— Этот предмет помните? Пока вещь безвредная, — он придвинул к себе творение Одуванчика, затем извлек из стола и показал мне электрическую батарею, — а сейчас это будет бомба, и готовая к взрыву. — Батарея со щелчком поместилась в своем гнезде. — Пан профессор, сделайте одолжение, не ухмыляйтесь так гнусно… я нечаянно могу замкнуть провода.

Еще пугает, скотина… черт знает на что он способен… пьяный псих… осторожно, мой друг, осторожно: дразнить зверей запрещается.

Крестовский откинулся в кресле. Кошка потянулась, выгнула спину и сделала шаг к ящику. Она уставилась на майора круглыми внимательными глазами — несколько секунд они рассматривали друг друга, и со стороны казалось, что между ними идеальное понимание.

Кошка первая нарушила паузу: она поставила лапы на ящик. Майор отпихнул ее локтем в сторону, но она обогнула баррикаду из папок и вышла к ящику с другой стороны. Тогда он скинул ее на пол.

Кошка вполне непринужденно уселась у его стула, как садятся у ног хозяев все порядочные домашние звери, ожидая подачки.

— Вы готовитесь выступать с нею в цирке?

Он смерил меня тяжелым взглядом. Да, он сегодня опасен…

— Наша кошечка хочет взорвать меня и мой письменный стол! — Крестовский покосился на кошку, словно приглашая ее в свидетели. — Но зачем это ей? Она же не знает, что все равно угодит в контейнер с известкой! Что ей нужно? А вот что: исполнить приказ, уничтожить меня, все документы и себя самое. Это не последнее дело, восстановление равновесия, как говорит наш великий ученый… по-простому, концы в воду: что хотели, разнюхали, и всех — в расход. Статуя уничтожена, все кошки тоже, остается убрать меня, эти папки и последнюю кошку… вас, видимо, тоже… Они думают, игра уже сыграна.

А ведь он не шутит… веселенькая история… теперь он готов нас взорвать, чтобы убедиться в своей правоте… прекратить, немедленно прекратить… для начала заговорить зубы… не давать ему теребить эти чертовы провода…

— Рассудите, майор, трезво: да была ли игра вообще? От ящика все еще разит валерьянкой, даже я это чувствую, хоть я не кошка. А если игра и была, она действительно сыграна, раз кошек уже перебили. Что вы хотите вытянуть из несчастного животного? Надеетесь, она сознается в чем-нибудь? Бросьте-ка вы все это!

— Ученые советуют… Ха! Надо подумать… раз ученые нам советуют… надо бросить… отпустить последнюю киску на волю… виноват, в контейнер с известкой… — Он оперся локтем на костлявое колено и, склонившись к кошке, смотрел на нее почти ласково. — А что если киска сейчас возьмет и расскажет… объяснит, как все было… кис-кис-кис, а?

Будто в ответ на его слова, кошка прыгнула снова на стол, и, едва она сделала шаг в сторону ящика, майор схватил ее за заднюю лапу. Кошка тянулась к ящику, а скорее всего — просто пыталась освободиться и отчаянно скребла когтями, Крестовский же ее удерживал, и задняя лапа все вытягивалась, и стала нереально длинна, так что смотреть на это было противно до тошноты, и я уже хотел просить его прекратить эту сцену, но кошка неожиданно извернулась и вцепилась ему в запястье. Он с размаха швырнул ее на пол и стал разглядывать руку, а кошка, оправившись от толчка, приготовилась прыгнуть.

На миг я почувствовал страх, что она убьет нас, и хотел крикнуть майору, что батарея все еще в ящике, но он сам помнил об этом: быстрым, почти неуловимым движением, точным ударом каблука он приплюснул кошку к полу и выругался.

Кошка не заорала и не двинулась с места, а только, потеряв форму, обмякла, как эластичная емкость с водой.

Крестовский медленно наклонился к кошке, и мне показалось, что он тоже сейчас осядет на пол гигантской амебой… сбросит хитиновый панцирь и станет самим собой, чем-то жидким со щупальцами.

Меня мутило. Словно холодная присоска шарит в груди… почему он так злобно смотрит… глаза студенистые… права была Лена… он, как моллюск, внутри жидкий…

— Да перестанете вы наконец ухмыляться?! — Майор резко выпрямился.

Присоска переместилась и шевелилась теперь в горле. Я инстинктивно зажал рот руками… отпустило немного…

— Не ухмыляюсь… меня тошнит… извините…

Сейчас бросится… сейчас он на меня бросится… нет сил убежать… нет сил защищаться…

Он взял меня за плечи и куда-то повел. Как сквозь сон, я слышал его голос: ничего… ничего… все в порядке…

Белый кафель… уборная… кран… белый кафель… тоска…

— Ничего… ничего, все в порядке… интеллигенция… нервы плохие.

Он укладывал меня на диван и подсовывал под голову что-то мягкое. Потом я услышал лязганье оконных задвижек и скрип петель.

В висках стучать перестало… хорошо… лежать хорошо… хорошо, что диван качается… куда-то плывет…

Кто здесь… не шумите… не будите, пожалуйста… спать нельзя… это Лена придумала… спать нельзя, когда они рядом…

— Почему ты стоишь, как чужой… подойди же ко мне…

Какой голос… зовущий, чувственный… сейчас… открою сейчас глаза… почему ты в купальнике… ну да, мы на пляже… не дразни меня твоими губами… твой лифчик, узкая тряпочка… да сними же его скорее…

Я коснулся ладонью ее груди и ощутил, что мы вместе куда-то падаем. Темно… ничего не вижу… сейчас… сейчас, открою глаза…

Прохладно, светло… я лежу на диване… поздравляю тебя, милый друг: эротические сны снятся… только этого тебе не хватало… вот, опять…

— Почему ты стоишь, как чужой? Подойди же ко мне!

Невозможно… кошмар…

Я заставил себя сесть. Чуть кружится голова… пустяки… нужно бы подойти к окну…

Облокотившись о шершавый нагретый подоконник, я ошалел от солнца и от беззлобности всего окружающего. Деревья… вороньи гнезда… ворона чистит клюв… и главное, ветер… шевелит листья… холодит кожу… приносит запах морской воды… как хочется к морю… вдыхать, вдыхать его запах… все дело в запахе… в нем спасение… выпрыгнуть бы из окна и бежать… не ходить в кабинет майора… пусть мертвые хоронят своих мертвецов…

Я наконец вспомнил то, что пытался вспомнить там, в кабинете. Так вот что меня беспокоило — запах, тот самый болотный запах… мраморный шурф, мотоцикл Одуванчика, ночь лиловых кошек… растворенная в воздухе смерть… Этот запах теперь пропитывал кабинет майора, нагонял тоску и внушал чувство опасности.

Когда я отворил дверь, он, в расстегнутом кителе, смазывал разодранную руку йодом и, словно завороженный, следил, как кошка, волоча перебитые задние лапы, переползает с кучи папок на ящик.

— У меня к вам просьба, майор.

Он поднял глаза и смотрел на меня с безразличным недоумением, будто видел впервые.

— Разрядите, пожалуйста, бомбу и пристрелите кошку.

— Ученые нам советуют… — затянул он гнусаво.

Кошка тем временем перебралась на ящик и барахталась рядом с оголенными проводами.

Майор выпрямился в кресле, отогнул провода в разные стороны, вынул из гнезда батарею и спрятал в стол. Затем, немного подумав, смахнул со стола кошку, как случайный ненужный предмет, — с глухим мягким стуком она шлепнулась на пол.

— Не беспокойтесь, профессор, — сказал он своим обычным голосом, — с головой у меня все в порядке.

Позже я пробовал вычислить, сколько еще времени он просидел в кабинете, — получалось часа два или три. Когда Глухой треск разнесся над городом, я понял, что ждал этого звука, потому что сразу подумал о майоре.

Пролетела ворона, за ней другая, потом еще и еще. Темными стрелами спешили они над домами и, поднимаясь по кругу, собрались в зачернившую небо стаю. И долго кружили над улицами кричащими овалами и восьмерками, пока вожаки не сели отдохнуть на деревья.

24

Перед снятием карантина полковник преподнес населению своеобразный мрачноватый подарок: родственникам умерших от вируса было позволено похоронить их на городском кладбище. Еще недавно об этом не могло быть и речи: трупы считались заразными, и ждали знаменитого патологоанатома, который их собирался исследовать. Но медицина внезапно потеряла интерес к вирусу, и жертвы его, пролежав разные сроки в холодильнике морга, в течение дня, одна за другой, тихо и скромно, в сопровождении только близких, переместились на кладбище.

Подарив горожанам свободу и пятнадцать замороженных трупов, полковник укатил в своей «Волге», а лейтенант остался руководить эвакуацией солдат.

Первым, кто въехал в город, был новый майор милиции, присланный на смену Крестовскому. Следствие по поводу взрыва он провел быстро и весьма формально. Флегматично выслушав мой рассказ о последних часах перед взрывом, он спросил, известно ли мне, откуда взялась бомба, и я сказал, что не имею никакого понятия. Он вел протокол сам и, когда я ответил на все вопросы, долго еще водил авторучкой по листу бумаги.

— Я о кошке не стал указывать, в управлении не понравится, — объяснил он тихим бесцветным голосом, — напишем так: «в присутствии свидетеля обращался небрежно со взрывным устройством».

Он протянул мне исписанную бумагу, и я поразился, что его почерк тоже похож на ряд узелков, завязанных на проволоке, — прямо семейное сходство. Я подписал протокол и откланялся.

Из всех покойников не имели в городе родственников лишь двое: Крестовский и Лена. Амалия Фердинандовна возглавила нечто вроде комиссии по устройству их похорон, в которую вошел и Одуванчик, благодаря исключительной своей активности.

Похороны пришлись на первое сентября, и участвовал в них весь город. Стараниями Одуванчика были сняты с занятий школьники, и они целыми классами, строем, под присмотром учителей шли в похоронной процессии, в белых рубашках и красных галстуках, с цветами, как полагалось, принесенными к первому дню учебы.

Выглядела толпа празднично — все оделись по-выходному, многие мужчины при галстуках, и часть навеселе. Да, этот день, пожалуй, был для них праздником, и хоронили они не майора милиции и барменшу из ресторана — хоронили собственный страх, вирус и карантин, хоронили сфинкса и кошек, хоронили все это минувшее, тяжелое и пропащее, лето.

Медленно тянется процессия по мягкому от жары асфальту.

Медленно поворачиваются колеса кургузого грузовика, и храпит мощный двигатель.

Вдавливаются в асфальт каблуки, странные следы остаются за нами… круглые, как лепешки… трехпалые птичьи… когтистые собачьи следы… раздвоенные копыта… не человечья толпа, а стадо диковинных животных… от меня тоже следы, неуклюжие, птичьи… я большая глупая птица…

Чепуха, милый друг, пустая фантазия. Всякий след заплывает, и особенно на асфальте. Даже след кирпича превратится в подобие лапы. Можешь проверить в сторонке, только смотри, чтобы тебя не приняли за сумасшедшего…

На открытой платформе два гроба. Гроб майора закрыт.

— Это еще как знать, кто там лежит, в гробу-то этом, — бормочет мне в ухо тощий небритый старик, из угла его рта капает на рубашку слюна, — не такой это начальник милиции, он еще себя покажет.

Да, майор Владислав, он таинственный…

Где же, однако, следы… мерещилось, это от солнца… слишком яркое солнце, слишком сильно печет… здесь только одни каблуки… вот каблуки мужские, вот женские… — можно снять размер отпечатка, вычислить рост и вес человека… и нет ни копыт, ни лап… а где же чугунный… чугунный человек на козьих копытах… если большая толпа, то хотя бы по теории вероятностей — должен же быть в ней один чугунный… покажись же ты, чугунный…

Черные волосы Лены вьются по белому платью, и лицо ее не кажется бледным. В разных концах толпы одно и то же слово повторяют старухи: невеста… невеста… Голова ее запрокинута и ресницы опущены, будто она подставляет лицо ветру. Чуть приоткрыты вишнево-красные губы.

Низкий, слегка хрипловатый голос: это у нас семейное… такие губы до самой смерти… и даже в день похорон…

Когда процессия доползла до кладбища, водоворот толпы столкнул меня с Амалией Фердинандовной. Она двигается по-рыбьи бестолково и плавно. И по-рыбьи горестно поджаты губы. Перебирает невидимыми плавниками… есть у нее, наверное, жабры… вместо воздуха прозрачная жидкость… вот почему трудно дышать… вот почему душно…

На ее щеках две дорожки от слез. Она вытирает глаза и зачем-то еще улыбается:

— Извините меня, я нечаянно! Это так само собой получается, если я плачу, то обязательно улыбаюсь. Я боялась похорон в детстве, и мама учила, что бояться стыдно и нельзя улыбаться. Леночка такая красивая и выглядит как живая! Мне страшно, что она не совсем умерла, а ее закопают в землю. Я знаю, так думать грех, Бог накажет меня за это. — Она на секунду замешкалась со своим платком, и по щекам ее потекли ручейки. — Извините меня, извините! — В потоке людей она уплыла в кладбищенские ворота.

Нелепое существо… загребает руками воздух, как рыба плавниками… а может, и не воздух… вместо воздуха жидкость, горячая прозрачная жидкость…

Опять чепуху сочиняешь. Смотри лучше вниз под ноги, а то нос разобьешь!

Смотрю, смотрю вниз… под ногами красная почва, под ногами много следов… козьи, птичьи, собачьи, медвежьи… ага, вот они, вот следы чугунного человека… глубокие черные лунки… одна… две… и там, за воротами, тоже…

Стоп, я сошел с ума… идти по таким следам… зачем мне этот чугунный… лучше уйти отсюда… уйти подобру-поздорову.

Толпа всколыхнулась и втащила меня в ворота.

Гробы уже плыли к могилам, рядом с ними мелькала лысина Одуванчика.

Казалось бы, в этот день ему лучше бы вести себя тихо — так нет, он из кожи лез, чтобы быть на виду, и добился в этом успеха.

По дороге на кладбище он, то забегая вперед, то отставая к хвосту колонны и используя школьников как посыльных, заставлял часть публики убыстрять шаги и собираться в тесные группы, а других, наоборот, идти медленнее. Невзирая на бессмысленность его приказаний, они выполнялись, и еще до вступления на кладбище Одуванчик, по сути, единолично заправлял церемониалом, полностью оттеснив и председателя райсовета, и партийных секретарей, которые, в общем, и не хотели официально руководить похоронами, но время от времени пытались командовать исключительно по привычке.

Места, где кому стоять у могил, распределял Одуванчик, и выступающих объявлял тоже он, выкрикивая имена высоким отчаянным голосом, иногда срываясь на хрип.

Ораторы выступали один за другим, и с какого-то момента я перестал их слышать, словно им кто-то выключил звук, как надоевшему телевизору, чтобы они не тревожили мертвых своими выкриками.

Взамен криков проступило обычно неслышимое. Звуки толпы — шепоты, вздохи, всхлипывания, отдельные негромкие фразы — стали слышны отчетливо, приобрели особую значимость.

Каждый звук не случаен… у каждого есть объем, есть своя форма… звуки-кубы… звуки-шары… воздух их не уносит вдаль, и они громоздятся кругом… невидимо, плотно заполняют пространство… растет, растет все выше невидимая постройка из звуков… поднимается к самому небу… все глубже уходит под землю… осторожней дыши… бесшумней… как громко шелестит ткань… не шевелись… затаись…

Закрытый гроб Крестовского гипнотизирует зрителей. Сотни глаз глядят на него неотрывно, ждут: вдруг зашевелится крышка… у каждого есть это «вдруг»… а вдруг и вправду в гробу пусто… и майор тут, в толпе, где-нибудь в задних рядах, и граненый его подбородок что-то высматривает, выщупывает… вон стоит у решетки ворот… неподвижный, чугунный… продавливает под собой землю…

Плывут лиловые пятна, и прячется в них чугунный… пятна, это от солнца… слишком яркое солнце… где же чугунный… исчез…

Это глупости, сам ты чугунный. Подними-ка правую ногу. Видишь: круглый глубокий след. След большого ослиного копыта. Ты и есть чугунный. Ты чугунный осел.

Нет, нет, я не чугунный… во мне течет кровь… вот, бьется пульс… меня можно ранить, убить… разве можно убить чугунного…

Много ты понимаешь, комок протоплазмы! Кровь! Нашел чем гордиться. Это химия, только химия. А есть кое-что поважнее.

Потом подходил редактор. Странно: такой неуклюжий и так легко идет сквозь толпу… как рыба меж водорослей… может быть, он скользкий, как рыба… намазан какой-нибудь слизью…

Он печально колышет лицом:

— Ай-ай-ай, какой темный народ! Вот что значит провинция. Вы слышите, что они говорят? Будто майор не умер и сейчас их всех проверяет. А что проверять-то — и сами не знают… Никому ведь худого не сделал, а как боятся, после смерти и то боятся… Ай-ай-ай!

Заключительную речь Одуванчик взял на себя и тут уж бесновался вовсю, орал истошным голосом, тряс над головой кулаком, и в паузах между выкриками раздавалось бряканье его медалей.

Содержание его речи передать невозможно, ибо она была совершенно безумной. Выходило, что он, Одуванчик, вместе с покойным майором, два соратника, два героя, раскрыли чей-то коварный заговор, и враги убили майора. И это одна только видимость, что враги уничтожены, — их еще много, они везде, их полно даже здесь, на кладбище, и им нужно мстить.

А почему бы и нет… кошки сжили со света врага своего, и хоронят его, и радуются… как похож на кота новый майор, на кота флегматичного, хитрого… холеный и чистенький, и как будто все-таки липкий, словно он не водой умывается, а вылизывает себя по-кошачьи… и другие тоже как вылизанные… и как они радуются, даже у гроба не могут скрыть удовольствия… кошки, кошки, прав Одуванчик, отовсюду глядят кошачьи глаза и топорщатся кошачьи усы…

Ветер утих окончательно, солнце палит, и в воздухе влажно. Струйки горячего воздуха рисуют над нами изогнутые стволы. Текучие, красноватые, они уходят наверх, переплетаются и слегка покачиваются, как водоросли от подводных течений. А выше скользят, медленно перебирая гигантскими щупальцами, студенистые призрачные медузы, иногда они делаются невидимы и потом проступают снова на фарфоровой голубизне неба слабым тисненым рисунком, солнце тускло отблескивает на их куполах.

Одуванчик не унимался, я ждал, что его остановят, но городские власти молча переминались с ноги на ногу, а новый майор делал вид, что все это его не касается, и только его маленькие глазки любопытно и, пожалуй, несколько плотоядно косились на Одуванчика. Тот же к концу речи осатанел совершенно и, несмотря на ее бессвязность, ухитрился насколько-то наэлектризовать толпу. Его шея и лысина стали морковного цвета, и я боялся, что завтра будут еще одни похороны.

— Мы клянемся, — выпучивая глаза, орал Одуванчик, — за тебя отомстить! — Он поднял кулак, и группа школьников, наученная им, видимо, заранее, дружно гаркнула:

— Клянемся!

— Клянемся… клянемся… — нестройно прокатилось в толпе.

Секретарь райкома сделал шаг к Одуванчику и беспомощно остановился.

— Спи спокойно, дорогой товарищ! — взвыл тот из последних сил и, тяжело перегнувшись через живот, наклонился и бросил в могилу ком земли.

Солдаты, вытянув вверх карабины, дали залп, и добровольцы из публики начали засыпать могилы.

Одуванчик стоял и, бормоча что-то, продолжал трясти кулаком.

Народ стал расходиться. Спешат… натыкаются на ограды могил… как бараны, толкают друг друга… улыбаются, блеют… по-козлиному брыкают задами… косолапо топчут песок… оставляют следы кошачьих лап… и среди них чугунный… с ними блеет, с ними толкается, с ними топчет песок…

Смотрят с надгробий надписи… золоченые буквы, имена и чины… фотографии в черных рамках… рельефы из мрамора… черный памятник за оградой… чугунное литое лицо… здравствуй, чугунный… улыбается одними губами… ну и улыбка… спокойная, а сколько жестокости… мое лицо, моя улыбка… не очень-то хорошо я к себе отношусь… убежать бы… нет сил… страшно… тоскливо… сделайте одолжение, не ухмыляйтесь так гнусно…

Ты боишься себя самого. Это предельно глупо. Ты большая глупая птица.

Голос… меня зовут, меня ищут… кто-то идет, это тоже чугунный… поздно, уже поздно бежать… какая тоска… он рядом…

— Идемте домой, будет дождь.

Юлий… откуда он здесь… галлюцинация… нет, это чугунный… это шутит чугунный…

Хватит валять дурака. Приведи себя быстро в порядок. Перед тобой Юлий, живой и здоровый Юлий.

— Будет дождь, — повторил он с мягкой настойчивостью, — смотрите, какая туча… Дома вас ждет сюрприз.

Приходи скорее в себя. Слышишь, как с тобой разговаривают? Как с больным или сумасшедшим.

Что я могу поделать… сюрприз… понимаю, сюрприз… я, наверное, должен обрадоваться… обязательно удивиться… забыл… забыл, как это делается…

В нашем доме все окна и двери настежь открыты, на столе в саду чайные чашки… сразу видно, приехали люди… здоровые нормальные люди… за акацией — тихий смех… я знаю, это Наталия…

— Я приехала тебя увезти, чтобы ты здесь не остался навеки! — На лице ее сияет улыбка, а в глазах недоумение и тревога. Говорит она оживленно и быстро, чтобы не дать мне ляпнуть какую-нибудь нелепицу.

— И сбежим мы с тобой завтра же, а не то нагрянут господа скульпторы, и начнется светская жизнь. Ох уж эти господа скульпторы! Я нашла им кучу заказов: городу нужны памятники. Но, по-моему, для начала они должны сделать памятник мне!

Юлий ошибся: дождя не было, и мы пили чай под деревьями. К вечеру туча обошла полукругом город и легла черным брюхом на горизонт, приплюснув багровый закат и поглотив заходящее солнце. Город остался во влажном и неподвижном воздухе.

Я старался не подавать вида, что меня пугает этот застой. Недобрая темнота… подслушивает, подглядывает… как много у темноты глаз… как много у нее щупалец…

Наталия смотрела задумчиво и внимательно, как я перед сном запирал наружную дверь и задвижки на окнах, но спрашивать ничего не стала.

Она была утомленной и скоро заснула. Ее тревожили неспокойные сны, она что-то шептала и вздрагивала.

Сам же я спать не мог. За окнами что-то плавало, ползало по крыше, по стенам — невесомое, невидимое и невидящее, но я знал — реальное, жуткое.

Тонкая оболочка отделяет меня от ужасного… я в батисфере… снаружи скользкие чудища шевелят клешнями и щупальцами, обшаривают окна и двери, хотят вползти внутрь… слепые, безглазые, они ищут щели на ощупь… шарят, шарят по стеклам…

За окнами пусто. Все это тебе лишь мерещится. Нервы. Химические процессы в твоем мозгу, и ничего более.

Химические процессы… оказывается, они очень страшные, эти процессы… ходит чугунный по городу, ходит по темным улицам, вдавливает копыта в асфальт… свалится, не звякнув, дверная цепочка… без лязга, сам, повернется засов… отворится без скрипа дверь… и глянет чугунный мерцающими глазами… поползет деловито по полу и стенам безглазая нечисть… потянет ко мне клешни, присоски, щупальца… унесет бесшумно с собой…

Это все — химические процессы, химические процессы в мозгу, — повторял я как заклинание, но это не помогало, и я лежал, затаившись под одеялом, пока перед рассветом по стеклам не захлюпали капли дождя и страх не исчез.

Я попробовал разбудить Наталию, но она, глянув с сонным испугом, зарылась лицом в подушку.

Спать все равно не хотелось, и было тоскливо. Вот сбылись все мечты — военные машины завели свои рычащие двигатели, засветили мощные фары и уехали туда, где существовали раньше. Сбылась и моя мечта: вот рядом со мной Наталия, и она здесь ради меня, и мы вместе уедем отсюда. И это тоже всего лишь химические процессы в мозгу.

Наступило серое утро. Холодный ветер раскачивал ветки деревьев, и все время моросил дождь.

Я собирал по дому и укладывал свои вещи, и Наталия мне помогала. Потом мы пошли к Юлию, чтобы с ним попрощаться. Он сидел перед печкой на стуле и помешивал кочергой ворох горящей бумаги.

— Жгу свои рукописи, — пояснил он с любезной улыбкой, — как Николай Васильевич Гоголь… Скучно на этом свете, господа.

Он решил ехать с нами, и это не показалось мне странным.

Автобуса не было, но Юлий нашел для нас частный автомобиль.

За окошками плыла мокрая степь, и о днище машины тарахтела щебенка. Иногда в поле зрения вплывали дома. И заборы, и беленые стены сверху донизу были увешаны золотистыми табачными листьями, и казалось, в этих домах должны обитать люди, тоже одетые в гирлянды табачных листьев.

Путь прошел незаметно, и к поезду мы успели за полчаса до отхода. А дальше уж так получилось, что вместе мы добрались лишь до Москвы; там у каждого вдруг нашлось неотложное дело, и мы, все трое, разъехались в разные стороны. Но это уже к кошачьей истории отношения не имеет.

ПОВЕЛИТЕЛЬ ТЕНЕЙ

повесть

Тень — темное отражение на чем-либо, отбрасываемое предметом, освещенным с противоположной стороны.

Толковый словарь

На рассвете меня будят вороны, что живут над крышей мансарды в старых печных трубах. Они каркают тягуче и важно, как будто рассвет — их семейный праздник, и этим многозначительным карканьем они поздравляют друг друга.

К их торжественности невольно приобщаюсь и я и, открыв окно, смотрю, как солнце вступает в город. Сначала оно окрашивает в свои цвета шпили, купола и самые высокие крыши. Потом, перескакивая с трубы на трубу, лучи отмечают знаками солнечных пятен все новые дома, словно их пересчитывая и проверяя, не пропало ли что-нибудь за ночь. И в какой-то момент, всегда неожиданный, красноватый горячий блеск заливает все крыши разом, и солнце, вполне овладев верхним ярусом города, начинает опускаться в сумеречные провалы улиц.

В это самое время мне пора выходить из дома — ровно в девять я должен сидеть на работе, разложив на столе бумаги, и держать в руке авторучку. Но по пути я об этом не думаю и стараюсь даже не помнить.

Улицы еще прячут внизу сонные остатки тумана, а верхние этажи уже поглотило солнце, их окна бросают через дорогу светлые пятна, плавающие на стенах затемненных домов. Те же на освещенную сторону отбрасывают плотные тени — тени труб, тени крыш, балконов, решеток, башен; они рисуются угловато на стенах, перекашиваясь и ломаясь зигзагами на карнизах. Получается еще один город, город причудливых силуэтов, он вдоль улиц тянется квартал за кварталом, и порою мне кажется, что живет этот город теней своею собственной жизнью, не зависимой от города каменного.

О возможной самостоятельности в поведении теней я не думал всерьез, пока не познакомился с Сашкой. В тот день по пути на работу я рассматривал на угловом доме тени балконов. Они были резные, все в завитушках, и на верхнем из них тень девушки поливала тени цветов из кофейника. Вот тогда-то и подошел ко мне Сашка и, наверное, долго ждал, чтобы я взглянул на него.

Ему было лет тридцать. Бросались в глаза отвисшие поля шляпы, грива длинных темных волос и ботинки, совершенно лишенные формы и цвета. Он смотрел на меня спокойно и грустно, и мне показалось невероятным, что в одном человеке может быть так много грусти.

— Хочешь скажу, о чем ты думаешь? — спросил он голосом тихим и ровным, не менее грустным, чем взгляд, и обращаясь ко мне на «ты», несмотря на очевидную разницу в возрасте. Мне стало тоскливо и очень неловко, казалось, я вот-вот утону в этом безбрежном море печали и никогда больше не смогу смеяться и радоваться.

— Ты думаешь, какой прекрасный перед тобой человек и как тебе хочется угостить его кружкой пива! — На его лице появилась робкая улыбка, и я почувствовал огромное облегчение и благодарность к нему за это. Кажется, я даже вслух рассмеялся.

Когда мы покончили с пивом, он представился:

— Меня зовут Сашкой.

Я неточно понял его и, прощаясь, назвал Сашей.

— Не Саша, а Сашка, — поправил он с мягкой непреклонностью.

Проводив меня до самой службы, он объявил, что готов гулять со мной хоть каждое утро, что ему на работу к одиннадцати и что двух часов, с девяти до одиннадцати, ему будет как раз хватать для занятий «своим делом».

Как потом выяснилось, он работал в магазине старой мебели, точнее, не в магазине, а около магазина. Его компаньон, молчаливый небритый увалень, владел транспортным средством — двухколесной тележкой, а Сашкин вклад в дело состоял в умении разговаривать и в грустном обаянии, привлекавшем клиентов.

Я встречал его часто, всегда случайно, но с неизменной регулярностью. Он робко и приветливо улыбался, мы гуляли и пили пиво. Он разделял мое пристрастие к «тому городу», городу теней, но его интерес к теням был более цепким, с оттенком непонятного профессионализма; он словно изучал их, обращая пристальное внимание на детали.

Однажды он подвел меня к тумбе, оклеенной театральными афишами. На ней пологим горбом рисовалась тень садовой решетки.

— Посмотри! — Он показал на портрет какой-то болгарской певицы, обрамленный тенью кольца; над ним возвышалась острая тень пики. Я невольно взглянул на решетку: и кольцо, и пика были на месте.

— Забавно… — протянул я уклончиво.

В Сашкиных глазах отразилось некоторое недоумение. Он подошел к решетке и, будто учитель, объясняющий у классной доски, постучал пальцем по кованому завитку внутри кольца. Действительно, тени у этого завитка явно не было — там, где ей полагалось находиться, лоснилась на солнце синяя типографская краска.

Эта мелочь приятно меня поразила. Все мы знаем с детства, что тень обязана повторять свой оригинал до мельчайших подробностей, не допуская никаких отклонений, и от этого мир теней что-то терял. А сейчас случилось хоть и маленькое, но все-таки чудо.

Видимо, Сашка знал еще кое-что о подобных вещах; однако я его не расспрашивал, ожидая, пока он не захочет сам что-нибудь рассказать.

Повод вскоре нашелся. Есть удивительное место возле Садовой — двор не двор, что-то вроде небольшого пустыря. Вокруг него вырос лес высоких серых домов, обступив его сплошь, а внутри, как поляна, осталось свободное место. Вели туда две или три подворотни с канала, и было приятно и неожиданно, войдя в обычные городские ворота, оказаться не в узком колодце-дворе, а почти на открытом месте, среди тополей, диковато растущих кустов и скамеек, расставленных без всякой заметной системы. Под деревьями приютились два каменных нелепых сарая, построенных весьма основательно, а посредине этого странного места красовался земляной холм, на котором рос древний и кряжистый тополь.

На скамейках, с раннего времени, грелись на солнце старушки, но всегда находилась где-нибудь и пустая скамья, чтобы присесть на минуту и выкурить сигарету. Особенно хорошо здесь в июне, когда цветут тополя. Белый пух собирается в большие сугробы, и если сесть на скамейку и удержать хоть немного перекатываемого ветром пуха, то очень скоро ноги оказываются внутри мягкого белого вороха — каждый клочок его трепещет и готов оторваться, лететь по ветру и плясать над землей.

Вот здесь-то веселым солнечным утром я и застал Сашку за работой. Он тянул рулетку вдоль кирпичной стенки сарая, шагая, словно в морской пене, по щиколотку в волнах шелковистого пуха, и белые хлопья трепыхались на желтой ленте рулетки, и на полях Сашкиной шляпы, и в волосах, придавая его облику нечто карнавальное. Несколько старушек, в таком же карнавальном убранстве, обступили его полукругом и терпеливо следили за каждым его движением.

Я пытался увидеть, что он там измеряет, и вскоре понял: на стенку сарая падали тени двух рядом стоящих домов, и этот чудной человек, в восемь утра, мерил их тени, и даже не тени, а ширину дырки — просвета между тенями!

Окончив измерение, он записал что-то в блокноте. Одна из старушек осторожно сделала шаг внутрь полукруга и, утвердив свою клюку в пуховом сугробе и прочно оперевшись на нее, обратилась к Сашке:

— Скажи, милый, выселять-то нас осенью будут?

— Не будут вас выселять, не бойтесь, — попытался успокоить ее Сашка, свертывая рулетку.

— А чего же бояться, ты только скажи когда? — Она подалась вперед и устремила на Сашку настойчиво-вопросительный взгляд.

— Не боимся мы! Пуганые мы, пуганые! — оживилась внезапно другая старушка.

Сашка стал беспомощно оглядываться и, заметив меня, поспешно направился в мою сторону. Старушки проводили его тусклыми покорными взглядами, покивали медленно головами и начали расползаться по своим делам.

— Невежественные люди, — вздохнул Сашка.

На следующее утро он появился с видом торжественным и деловитым, с пачкой каких-то картонок в руках.

— Если ты не спешишь, я тебе кое-что покажу.

Разумеется, я не спешил. Он усадил меня на скамейку и разложил на ней лист газеты, тщательно разгладив складки от сгибов. Затем взял одну из картонок, с вырезом в виде ромба, и приблизил ее к газете. На нее легла тень картонки с солнечным пятном посредине, по форме того же ромба. Но как только Сашка поднял картонку повыше, ромб на тени расплылся и превратился в правильный аккуратный овал.

Далее последовала еще серия опытов, все на картонках с дырками. Крест, помещенный в отверстие, превращался в темное пятнышко, спираль исчезала вовсе, а три небольших надреза в круге делали из него треугольник.

Игра эта мне сначала понравилась, но вскоре стала скучноватой.

— Это все пустяки, игрушки, — пояснил Сашка небрежно и, отложив в сторону пачку картонок, оставил только одну из них, видимо самую главную. Вырез в ней был большой, прямоугольный, с зубцами и надрезами по углам.

— Вырез занимает ровно половину длины, — объявил Сашка совершенно профессорским голосом, — можешь проверить. — Он положил на газету линейку с миллиметрами.

Я ожидал от этой картонки чего-нибудь замечательного, однако тень у нее оказалась самая заурядная, то есть такая же прямоугольная и уродливая, как и сама картонка. Мне показалось, что фокус просто не удался, но Сашка настойчиво предлагал линейку:

— Измеряй!

Мы измерили тень в длину выреза — получилось, что из-за Сашкиных зубчиков вырез занимал чуть больше места, чем ему полагалось.

Я загрустил немного от этого странного чахлого чуда, заметить которое можно лишь с помощью миллиметровой линейки, и недоумевал, почему Сашка занят им столь серьезно.

— Неужели не понимаешь? — В его голосе я впервые услышал укоризненные нотки. — Ведь если научиться управлять тенями, знаешь как много можно сделать?

Что значит «управлять тенями» и зачем это нужно — было совсем неясно, но Сашку огорчать не хотелось, и я постарался изобразить на лице понимание.

С этого дня Сашка довольно часто показывал мне новые картонки. Судя по тому, с каким упорством он отвоевывал миллиметры у тени, работал он над своим изобретением с изрядным напряжением. Если учесть, что мне демонстрировались только лучшие образцы, он, надо думать, переводил картон в невообразимых количествах.

Иногда он начинал толковать об особых пропорциях, критических числах, дифракции и интерференции, но у меня эти слова вызывали в памяти лишь давнее, почти забытое ощущение полумрака и прохладной скуки школьного физического кабинета, тусклый блеск стеклянных дисков в шкафах и гортанный голос учительницы.

Как бы то ни было, Сашка все лето упрямо продолжал свои изыскания и к осени добился ощутимых успехов. Однажды он принес очередную картонку — а они, честно сказать, успели порядком уже надоесть — с хитроумно изрезанным краем, изрезанным, разумеется, по каким-то точным его расчетам.

Мы сидели в скверике на скамейке, и, когда Сашка подставил свое творение лучам солнца, на песок у нас под ногами легла тень картонки, и тень эта явственно распалась на два отдельных квадратика. Я взял ее в руки, это была прямоугольная плотная картонка, совершенно целая, если не считать одной длинной кромки, ощетинившейся кривыми зубцами. А тень ее, на что бы она ни ложилась — на колени, руки, на лист газеты, — неизменно распадалась на две отдельные половинки, разделенные солнечной полосою не менее чем в палец шириной. Это было вполне осязаемое чудо, и, хотя я не стал рассыпаться в комплиментах, Сашка понял, что я наконец уверовал.

Манеры его теперь значительно изменились: в нем появилась энергия и уверенность преобразователя. Он постоянно рассуждал вслух и строил разнообразные проекты. Стоило нам зайти в какой-нибудь двор, как Сашка окидывал его оценивающим взглядом.

— Этому дому больше ста лет, представляешь? Значит, сто лет на эту землю, — он притопывал возбужденно ногой, — не попадало солнце! Сто лет! А мы его сюда впустим! — Он обводил рукой безнадежный серый колодец двора. — Видишь, какие детишки бледные? Пожалуйста, сорванцы, будете скоро играть на солнце! Белье сохнет? Вот вам солнце, хозяйки, сушите ваше белье!.. А вон девушка на подоконнике! Пожалуйста, барышня, загорайте на солнце!.. И всего-то дела — несколько выступов на крыше!

Я представил вдруг город, все дома которого изуродованы чудовищной зубчатой бахромой. Но Сашка перехватил эту мысль и посмотрел на меня ласково, как смотрят родители на любимого придурковатого ребенка:

— Испугался? Про зубцы на домах думаешь?.. Да, ты их и не заметишь! В музее связи не был? Сходи, там приемник Попова — так целый стол занимает, а теперь, погляди, транзисторы — в карман помещаются… И зубцы тоже спрячутся, не волнуйся!

Осень принесла и другое немаловажное событие — у Сашки, кроме меня, появился еще поклонник, вернее поклонница.

Мы куда-то брели по каналу. Мне всегда казалось, против доводов здравого смысла, что сюда, в это каменное ущелье, солнце заглядывает реже, чем в другие углы города. Но в то утро косые, еще прохладные лучи позолотили серые плиты набережной, и горбатые мостики, и пыльный асфальт, и огромные бетонные блоки, сложенные штабелями у берега. Солнце беспощадно высвечивало белесые мутные разводы в воде канала, ржавые потеки на стенах, кучу ящиков и покрытые синеватой пленкой лужи рассола на задворках рыбного магазина.

В этом ярком свете и позолоте было что-то неловкое, и хотелось поскорее уйти отсюда. Но Сашка остановил меня: впереди на мосту, где канал поворачивал влево, его взгляд привлекло яркое желтое пятно.

Добредя до моста, мы на нем обнаружили весьма юную барышню, облокотившуюся на перила и сосредоточенно глядящую вниз. В дополнение к сиянию желтого платья у нее были вьющиеся светлые волосы — ни дать ни взять ангелочек спустился на грешную землю, чтобы порадовать взоры ее обитателей.

Мы остановились рядом, желая понять, что она там рассматривает, она же не обратила на нас ни малейшего внимания. Внизу был гранитный спуск к воде, совершенно пустой, и горбатая тень моста ложилась на его ступени — кроме нее, там разглядывать было нечего. Мы с Сашкой переглянулись, но не поверили сначала своей догадке.

За нашими спинами послышался стук каблуков, и по ступеням лестницы зашагала тень женщины в шляпке; дойдя до воды, она продолжила путь по каменной облицовке берега и скрылась под мостом. Судя по движению склоненной головы, обладательница желтого платья, как и мы, проводила тень глазами — стало ясно: мы нашли родственную душу.

Она уже явно заметила нас, своих коллег и конкурентов, но недовольства не проявила.

Чтобы укрепить наш молчаливый союз, мы пропустили под мост еще одну тень — бородатого мужчину с тростью и большим тяжелым портфелем, и только тогда Сашка рискнул завести разговор.

— Извините… но дело в том… нам интересно, что вы тоже любите тени… — Это было невероятно: Сашка, за свои тридцать лет повидавший многое и обладавший немалым опытом уличного нахальства, сейчас, обращаясь к ребенку, отчаянно конфузился.

Она обернулась, изобразив на лице вежливую удивленность, тут же, однако, сменившуюся вдумчивым выражением.

— А мне что… не жалко, смотрите, пожалуйста. — Ей передалась, видимо, часть Сашкиного смущения; она отвернулась, чтобы проследить за очередной тенью.

Время близилось к девяти, и я осторожно спросил:

— А ты не опоздаешь в школу?

— Опоздаю. — Она заглянула в последний раз за перила и с неохотой от них отстранилась.

Теперь пришла очередь нашим теням проделать знакомый путь: к воде по ступеням лестницы, потом по гранитной стене над водой и дальше, под мост, в темноту.

Они вместе, ангелочек и Сашка, выглядели довольно нелепо — нарядный ребенок и взрослый городской оборванец, но их тени обнаружили удивительное, прямо-таки семейное родство. Там, в мире теней, прошла по стене беспечная пара: романтическая барышня и изящно-нескладный юноша с длинными волосами, в широкополой пасторской шляпе.

Мы проводили ее до дверей школы, и тут она вдруг замялась, словно ожидая от нас чего-то.

— Вы забыли спросить, как меня зовут.

Действительно, это вышло неловко, но Сашка спас положение:

— Понимаешь, все дело в моем имени, к нему нужно привыкнуть. Меня зовут Сашкой…

— Сашей? — переспросила она в недоумении.

— В том-то и дело, что не Сашей, а Сашкой!

Ее недоумение усилилось, и она внимательно оглядела Сашку; внезапно ее лицо прояснилось, и на нем расцвела довольная улыбка, будто она получила подарок.

— Поняла… Сашкой…

Но тотчас, вспомнив о времени, она сделалась деловитой.

— А меня зовут Жанной. — Она изобразила нечто вроде книксена и исчезла в дверях.

В этот день я измучился на работе. Пока я писал на бланках цифры, складывал их, проверял и снова складывал, перед глазами навязчиво возникало видение желтого платья у чугунной литой решетки и уходящие под мост тени. Давно уже усвоив, что цифры замечают все и ничего не прощают и даже наделены своей особой мстительностью, я усердно их отгонял, эти видения, но они опять возвращались.

Следующим утром я вышел из дома позже обычного и ни Сашки, ни Жанны не встретил, зато через день наткнулся на них, едва выбравшись на улицу. Они шли мне навстречу, держась за руки, и вид у них был совершенно счастливый.

Что в Сашке так цепко и безоговорочно привлекло Жанну, до сих пор не очень понятно, — вероятно, то, что он был разительно непохож на всех, кого она знала или о ком слышала. Во всяком случае, его изыскания и проекты она ни в грош не ставила. Когда он первый раз показал ей свои штуки с картонками, она не увидела в них не только что чуда, но даже сколь-нибудь занятного фокуса. Для нее само собой разумелось, что тень и предмет — разные вещи. И даже его лучший номер — картонка с распадающейся на части тенью — не имел успеха.

— Наверняка это кто-нибудь уже изобрел, — безапелляционно заявила она.

Сашка возмутился до крайности:

— Уже изобрел! Ха! А почему тогда строят такое? — Он кивнул на прямоугольный фасад дома, в тени которого ютились обглоданные деревья.

— Значит, это никому не нужно!

— Ты рассуждаешь по-детски, — надулся Сашка, — не так все просто, как тебе кажется.

Не стоило ему упрекать ее этим «по-детски», потому что месть была вполне взрослой.

— Главное, это ужасно скучно, — она весьма натурально зевнула, — а вот вчера от меня убежала тень…

— Ты выдумываешь! — перебил Сашка. — Про это есть сказка.

— Знаю сказку… А моя тень убежала поправде и была на балу, где все были тени, и всю ночь танцевала с тенью принца. Принц был в камзоле, и с кружевами, и в шляпе с пером!

— А он не был еще и на лошади? Кто же ходит на бал в шляпе? Шляпу оставляют в прихожей!

— Это у людей так, — терпеливо объяснил ребенок, — а у теней все иначе.

Сашка обиженно замолчал и закурил сигарету.

Подобные ссоры случались нечасто, но всегда по определенному поводу. Стоило Сашке увлечься очередным проектом переустройства города, как ангелочек, уставив мечтательный взгляд в небо, заводила свое:

— А вчера от меня убежала тень…

Она просто ревновала его к искромсанным картонкам и к существовавшему только в его воображении будущему городу укрощенных теней. А он ее — и, собственно, не ее, а ее тень — к тени принца, не снимавшего на балу шляпу, или еще к чему-нибудь подобному.

Все же Сашка заметно оттаял от своей деловитости и обрел на какое-то время способность бескорыстно любоваться утренним городом, хотя и не мог отрешиться полностью от привычки сопоставлять тени и их источники. Жанна же безраздельно переселялась в теневой город, иногда она о нас забывала, глаза ее расширялись от удивления, и губы возбужденно о чем-то шептали: в мире теней ей открывалось нечто Сашке и мне недоступное. Она то и дело находила своих принцев, рыцарей и прекрасных дам среди теней людей, в сонной поспешности направляющихся на работу.

— Смотрите, смотрите! — поминутно тянула она кого-нибудь из нас за руку. Но, глянув на то, от чего она приходила в восторг, мы видели лишь сутулую тень прохожего, торопливо бегущую по желтой стене.

Только раз — уж не знаю, что это было за наваждение — мы увидели то же, что и она. Когда в очередной раз она дернула меня за рукав, показывая наверх, мы разглядели в сплетении теней труб, проводов и телевизионных антенн идущего по проволоке канатоходца. Ошибки не было — там шел настоящий канатоходец из уличного цирка, с шестом и в гимнастическом костюме. Он двигался не спеша, легко и осторожно ступая, балансируя шестом, и проволока под ним слегка прогибалась; вскоре он исчез в тени высокой крыши.

— А внизу, внизу какая толпа! — не унималась Жанна.

Но внизу мы уже ничего не заметили, кроме нескольких теней на стенке, ожидающих у перекрестка, пока им не позволит пройти тень светофора.

Сашка, верный своим принципам, принялся оглядывать крыши, отыскивая канатоходца, но ничего не нашел — и выглядел довольно растерянно.

Мы встречались втроем почти каждый день, никогда заранее не сговариваясь и не назначая специального места, но тем не менее обязательно встречались. Несмотря на мелкие разногласия, мы жили в своем собственном мире, защищенном от спешки и посягательств извне. Не знаю, откуда бралось это чувство абсолютной защищенности, но, так или иначе, тот год был счастливым.

Наше прелестное существование продолжалось всю зиму и разрушилось только в начале лета. Пришло разрушение в образе красивой женщины, поджидавшей меня на улице после работы. Она улыбнулась мне, словно доброму приятелю, и шагнула навстречу.

— Я мама Жанны, можно мне поговорить с вами? — Она и говорила, и двигалась легко и упруго, и это впечатление упругости распространилось как-то и на ее одежду, и на лицо, и даже на взгляд, доверчивый и внимательный к собеседнику. И все же, непонятным образом, от нее возникало ощущение настороженности. Слишком много, пожалуй, тщательности было вложено в ее костюм и в приятную легкость общения, словно некий чудесный портной вместе с сиреневым жакетом сшил для нее и эту беззаботную улыбку.

— Мне давно уже хотелось познакомиться с вами, да все не было случая. — Она взяла меня под руку, и прохожие посматривали на нас одобрительно, — должно быть, мы выглядели очень благополучной парой, солидный стареющий гражданин и красивая, хорошо одетая женщина.

— Но теперь я… немного беспокоюсь за Жанну. — Она слегка запнулась, и от этого потерялась частица ее внешней беззаботности. Так иногда падает лепесток свежего с виду цветка, и цветок остается свежим, но уже есть в нем пустое место, которое ничем не заполнится.

— Эта игра с тенями, она недетская, я боюсь ее… и красота эта, — она махнула рукой в переулок, упирающийся в узкий мостик, — тоже не для детей. Жанна стала меняться… тени, тени… я боюсь этого города. — Лепестки ее беззаботности опадали один за другим.

— И еще ваш ужасный Сашка… да, да, ужасный… он из этого города, из камня и теней… и, вы не поймете, я боюсь его, он сам — тень.

— О! — не выдержал я.

— Я же говорила, что не поймете, оттого что вы мужчина, — засмеялась она, и мне на миг показалось, но только на миг, что все лепестки вернулись на место.

— Мой ребенок говорит ужасные вещи, — голос ее стал жалобным, — все Сашка и Сашка… Это надо же, такое выискать! От него бы нормальный ребенок бежал без оглядки, а она с ним на «ты». Почему? — Она обиженно всхлипнула. — Из целого города выискала… именно ЭТО! Почему? — В ее глазах появились слезы, требуя от меня ответа на это настойчивое «почему».

Мы завернули в первую попавшуюся подворотню, и, по странному совпадению, за ней оказался тот самый двор-пустырь, двор-поляна, где прошлой весной я встретил Сашку с рулеткой.

Как и год назад, тополиный пух неслышно плыл над землей, и старушки в черном сидели по своим скамейкам, украшенные трепещущими белыми хлопьями.

— Давайте присядем, — попросила она. Ее глаза не были накрашены, и она смело орудовала носовым платком.

Старушки на нас даже не взглянули: женщина с платочком у глаз и мужчина, ее утешающий, — банальный пустяк для большого города.

— Это все не так страшно, — теперь она говорила спокойней и медленней, — беда в самой Жанне, а может, в моем отце. Он всю жизнь рисовал и носил рисунки на выставки, их там у него не брали, но он все равно носил. Без конца рисовал одно и то же, портил и рвал рисунки и бесился, что его не хотят понять. Это было ужасно… Я всегда была счастлива, что Жанну к этому не тянуло. А сейчас она начала рисовать и, как дед, рвет рисунки!

— Но может быть…

— Нет, нет! Если бы вы видели — это выражение лица, его ни с чем не спутаешь! Я вижу, она хочет чего-то, чего вообще нет, и знает, что этого нет, и потому сердится. Это ужасно! — Она остановилась, чтобы перевести дыхание. — А теперь посмотрите, что она рисует.

Она достала из сумочки скрученные в трубку листики. Они не слушались и все время сворачивались, но нам удалось кое-как их расправить у нее на коленях.

Все рисунки были темными силуэтами, силуэтами города теней. Листки заполняли призрачные, казавшиеся живыми тени домов, и старинные автомобили с большими смешными колесами, молодые люди в котелках и с усиками, и женщины в шляпках с лентами, в длинных, до земли, платьях, и деревья со странными цветами в ветвях.

— Если хотите, возьмите что-нибудь, — предложила она, — Жанне будет приятно.

Я выбрал рисунок, где в нижней части листа по проволоке шел канатоходец, а наверху, на карнизе, сидели в ряд и как будто смотрели вниз вороны и еще какие-то диковинные птицы.

Мне-то рисунки понравились, но я слишком мало в этом смыслил.

— Вы не хотите показать их понимающим людям?

— Уже показывала, — она вдруг смутилась, — говорят, ничего особенного, многие дети так рисуют.

— Ну вот, — она поднялась со скамейки, — стоит немного поплакаться, и становится легче, — ее улыбка стала опять беззаботной, — завтра мы улетаем в Крым, к бабушке. И наверное, мы… вообще там останемся. Я боюсь этого города, а там… там тени короткие, их почти не видно. Не осуждайте меня, что я так всего боюсь… дочь — это очень сложно.

На улице, уже прощаясь, она протянула мне карточку:

— Наш будущий адрес, не потеряйте.

Наутро Жанна, в нарядном оранжевом платье, пришла попрощаться. Она чмокнула каждого из нас в щеку и убежала, а у меня не хватило духа открыть Сашке истину.

Но на следующее утро я все-таки решился.

— Наивная ограниченная женщина! — заявил Сашка; он всегда начинал выражаться напыщенно, когда не мог скрыть обиду. — Она думает, можно убежать от собственной тени!

Сашка вернулся к своим картонкам, а меня услали в командировку в тихий маленький город с резными деревянными крылечками, с тополями и липами.

Я сидел в светлой комнате за таким же канцелярским столом, как у себя на работе, и, приучившись не замечать воробьиного гвалта за раскрытым окном, проверял бесконечные столбики чисел на привычных зеленоватых бланках, уже начавших желтеть. На счетах в стуке костяшек на секунду вновь оживали цифры, пять лет назад означавшие чьи-то зарплаты, налоги и алименты, а теперь уже ничего не значившие и имевшие смысл лишь для двоих — для меня, искавшего в них ошибки, и для человека, который мог эти ошибки сделать. Он, уступивший сейчас мне свой стол, сутулый до горбатости старый бухгалтер, по субботам и воскресеньям давал мне свою лодку, чтобы я мог кататься по ленивой зеленой реке и удить рыбу, словно я приехал не инспектировать его, а в гости. Я отсчитывал время по этим субботам и воскресеньям, и они скоро так примелькались, что отведенный мне срок прошел бездумно и незаметно.

Домой я уезжал с удовольствием и, ложась в поезде спать, размышлял, как пойду гулять утром и где лучше искать Сашку.

Город встретил меня, несмотря на раннее время, духотою и жарким солнцем. Сашку я обнаружил у пивного ларька, причем он явно был в центре внимания: между ним и очередью происходило какое-то объяснение. Не желая мешать, я тихонько пристроился в хвосте.

— Покажи, Сашенька! — просил высокий багроволицый мужчина, умильно улыбаясь и протягивая Сашке только что полученную от продавщицы кружку с белым султаном пены.

— Я тебе не Сашенька! — отвечал тот, против обыкновения, раздраженно.

— Покажи, Сашка! Покажи! — раздалось несколько голосов сразу.

Сашка хмуро кивнул и взял кружку. Он отошел к стене и, глядя вдаль, вытянул руку с кружкой, застыв неподвижно, как памятник. Тень его, с кружкой в руке и важно откинутой головой, выделялась темным пятном на грязно-голубой штукатурке.

Все кругом замолчали, и даже продавщица перестала греметь кружками и, опершись рукою на кран, выжидательно смотрела на Сашку.

Он же, выдержав приличную паузу, быстро и как-то странно переставил пальцы, держащие кружку. И ее тень на стене, вместе с колеблющимся султаном пены, явственно отделилась от Сашкиной руки и торжественно воспарила рядом с ней в воздухе.

Позволив всем насладиться зрелищем, Сашка как ни в чем не бывало выпил свое пиво. Публика не скупилась на одобрительные возгласы:

— Надо же!.. Артист!..

— Вот и я, — объяснил багроволицый хлопотливо и радостно, — и я тоже сперва не поверил!.. А вот видишь…

Ко мне доверительно наклонился старичок в поношенном морском кителе:

— В Академии наук… большой человек был… а вот сгубила.

— Кто сгубила? — не понял я.

— Кто, кто… нашего брата водка губит.

Сашка явно был в дурном настроении. Думая, что ему неприятна внезапная и специфическая популярность, я постарался скорей увести его от ларька, но его нервозность не проходила.

Оказалось, летом, оставшись один, Сашка решил, что пора обнародовать свое изобретение. Он хотел научить архитекторов разбивать тени.

Начал он на удивление толково. Он нашел корреспондента молодежной газеты, который счел эту историю заманчивой и набросал даже заметку под названием «Повелитель теней». В управлении архитектуры их приняли благосклонно и отправили в проектный институт. Но там захотели узнать, что скажут специалисты по оптике, и пришлось идти в оптический институт. Те же сказали, что это известный оптический эффект, хотя они и не против, чтобы им пользовались.

— Понимаешь, — уныло объяснил Сашка, — они там столько всего наоткрывали, что у них уже ум за разум зашел, им что ни покажи — не удивятся: «эффект», да и все… А эти тоже — им обязательно инструкцию подавай, и чтоб подпись была профессорская.

Понятно, желающих сочинять инструкцию к «эффекту» среди оптиков не нашлось. Дело зашло в тупик, встреча «за круглым столом» в редакции ничего не изменила, и корреспондент отступился от Сашки.

Но сейчас Сашка не выглядел побежденным. Похоже, у него в запасе была еще какая-то выдумка, он туманно намекал, что «еще им докажет». Он очень переменился, стал нервно-сосредоточен и об «играйте на солнце, детишки» больше не вспоминал: ему было необходимо «им доказать».

Он, как видно, действительно что-то затеял, потому что стал появляться реже, а потом на несколько дней и вовсе исчез. А когда я его наконец увидел, вид у него был до крайности озабоченный, он куда-то спешил.

— Приходи сюда завтра пораньше, — пригласил он меня таинственно.

Я завел будильник, опасаясь проспать, и к шести был в условленном месте. Сашка был уже здесь, усталый, с разорванным рукавом, но бодрый и как будто взволнованный.

Город еще не проснулся, автомобилей не было, и шаги редких прохожих звонким эхом отдавались в пустых влажных улицах. Небо стало уже голубым и солнечным, а здесь внизу сохранялись серебристые прохладные сумерки.

Сашка ждал меня у подъезда большущего дома кубических очертаний. Против него, через улицу, стоял двухэтажный старинный дом, бледно-оранжевый, с круглым чердачным окном и с колоннами по краям балкона. Наверное, он когда-то был окружен садом, тихий особняк за городом, неподалеку от морского берега. Потом сюда пришел город, и с тех пор, как напротив вырос бетонный гигант, этот дом больше ни разу не видел солнца: тень куба была столь обширна, что особняк во всякое время суток оставался в ее пределах.

Именно это место и выбрал Сашка, чтобы продемонстрировать, на что способно его изобретение. Отведя меня от дома, он молча показал вверх.

Да, там было на что посмотреть! По краю крыши выстроились диковинные зубцы, словно на спине у дракона. Я не мог не узнать их — это были зубцы с Сашкиных картонок, фантастически выросшие в размерах.

— Фанера, — коротко пояснил он.

Как он ухитрился все это соорудить ночью один — уму непостижимо. Потому-то у него и был бодро-усталый вид, вид человека, хорошо сделавшего нелегкую и важную работу. И конечно, он волновался, как всякий исследователь перед началом решающего эксперимента.

Солнце перевалило через конек крыши гиганта, и все зубцы были уже освещены. Их тени проходили сейчас поверх оранжевого дома и падали на землю где-то за ним, так что пока мы ничего не видели. Оставалось ждать.

Оранжевый дом по-прежнему оставался в тени, но вскоре на его крыше возникло слабое красноватое свечение, оно становилось все более ярким и начало ползти вниз, на фасад дома.

А через четверть часа вся средняя часть особняка была залита солнечным светом, рисовавшим на фасаде фигуру в виде клина, сужавшегося немного книзу. Этот солнечный клин занимал большую часть дома, только два окна с одной стороны оставались в тени.

На Сашку было приятно смотреть. И хотя он, дымя сигаретой, поглядывал на оранжевое сияние особняка небрежно, будто все так и должно быть и нет тут ничего особенного, я видел абсолютно счастливого человека.

Теперь оставалось самое интересное — как все это воспримут другие. Первым вышедшим из подъезда был пожилой мужчина с расстроенным, усталым лицом. Зябко кутаясь в плащ и глядя перед собой в землю, не заметив ни нас, ни солнечной бреши в тени дома, он удалился неуверенной походкой.

— У него какое-то горе, ему не до этого, — заметил Сашка грустным голосом, с которым вовсе не вязалась его радостная улыбка.

Следующим был молодой человек в очках, студенческого вида. Он шумно скатился с последнего марша лестницы и вылетел из подъезда с такой скоростью, что мы с Сашкой еле успели убраться с его пути.

Далее появилась женщина с хозяйственной сумкой, а за ней — еще две. Все они одинаково спешили, у всех были похожие сумки, и все одинаково безучастно смотрели вперед, не поворачивая головы ни вправо, ни влево. Можно было подумать, что это — такой фокус: трижды подряд из парадной выходит одна и та же женщина.

Затем люди пошли сплошным потоком, и теперь уже все ужасно спешили, и ни один из них не взглянул даже краешком глаза на дом, впервые за много лет купавшийся в солнечном свете.

— Они не смотрят ни на что, — огорчился Сашка, — нужно обратить их внимание.

Но как это сделать, было непонятно. Они вылетали из подъезда поспешно, как пчелы из улья, и заговорить с ними о тени их дома было так же сложно, как затеять с летящей пчелой разговор о ландшафте.

Тем не менее удобный случай вскоре подвернулся. По лестнице спустился мужчина, седоватый, с орлиным профилем и с большим желтым портфелем. Он никуда не бежал и стал чинно прогуливаться перед домом, поглядывая иногда на часы.

— Доброе утро! — обратился к нему Сашка с приветливейшей улыбкой.

— Здравствуйте, — после некоторой паузы вяло ответил тот.

— Вы не видите здесь ничего необычного? — Сашка показал на оранжевый дом жестом радушного приглашения.

— Вам что, делать нечего? — На лице незнакомца сквозь вялость неожиданно проступило злобное выражение. Он брезгливо оглядел экзотический Сашкин костюм. — Занялись бы чем-нибудь лучше!

Тут к тротуару подкатила легковая машина, и он исчез за услужливо откинутой водителем дверцей.

— Я теряю квалификацию: не признал большого начальника, стыд-то какой! — весело откомментировал Сашка, но его улыбка была уже далеко не такой радостной, как час назад.

Поток выходящих заметно поредел, и я начал терять надежду. Но вдруг появились две девушки, одна возбужденно шептала подруге на ухо, а та кусала яблоко и хихикала.

— Доброе утро, барышни, — галантно поклонился им Сашка. Те остановились, глядя на него, как мне показалось, одобрительно.

— Вам не кажется, что этот дом освещен необычно? — приступил он к делу.

— Это слишком старо, — фыркнула жевавшая яблоко.

— В такую-то рань и с такими глупостями! — укорила Сашку вторая, однако довольно ласковым голосом.

Они снова двинулись и ловко обогнули Сашку, но через несколько шагов оглянулись.

— Приходите завтра в это же время! Или еще пораньше, — пригласила его первая.

— И придумайте что-нибудь поновее, — пропела вторая.

Они тут же забыли про нас и стали переходить улицу, выбивая по мостовой каблучками дробный аллюр.

Люди из подъезда выходить перестали, наступило затишье. На Сашкино чудо никто так и не обратил внимания, но он не казался обескураженным.

— Я предвидел это, — пояснил он с некоторым апломбом, — и послал кое-кому приглашения.

И действительно, не успели мы выкурить по сигарете, как подкатил милицейский патрульный «газик»; он с рычанием развернулся перед подъездом и замер, но мотора не заглушил. За ним те же маневры, только бесшумно, проделал черный лимузин с занавесками на окнах.

Лишь теперь я понял Сашкин замысел: чтобы привлечь внимание к своей идее, он решил с ее помощью устроить общественный беспорядок и отдаться в руки закона.

Из патрульного «газика» вылезли четыре милиционера и стали недоуменно оглядываться.

Черный же лимузин оказался настоящей сюрпризной коробочкой, но сначала из него выскочил всего лишь один юркий старичок в серой велюровой шляпе; вздергивая козлиной бородкой, он тоже начал осматриваться.

Сашка смотрел на все это с радушной и отчасти смущенной улыбкой, словно встречающий гостей юбиляр. Расчет его оправдался: на другой стороне улицы уже собралась маленькая стайка зрителей.

Старичок быстро оценил обстановку. Оглядевши огромный куб дома и солнечный клин посредине его необъятной тени, он обернулся к лимузину и поманил кого-то пальцем.

На его призыв дверца открылась и выпустила высокую девицу в очках, с фотоаппаратом на шее. Старичок ей показал, что снимать, и она щелкала фотоаппаратом. Шофер лимузина тем временем опустил боковое стекло и принялся грызть семечки, ловко сплевывая кожуру через узкую щель.

А Сашка все продолжал благожелательно улыбаться, и милиционеры стали к нему приглядываться, почуяв, что он не случайный зритель. Дело явно шло к объяснению между ними, но тут произошло неожиданное.

Ветер, время от времени поднимавший в воздух охапки листьев и ронявший их тотчас на землю, внезапно окреп, зашумел и закрутил листья смерчами. Раскачались деревья, солнечный клин на оранжевом доме тоже закачался от ветра, и это было непонятно и страшно. Клин изогнулся вправо, стал бледней, а затем исчез, рассыпавшись на мерцающие треугольники, и они тоже раскачивались в такт порывам ветра.

Сашка первым сообразил, что случилось: запрокинув голову, он смотрел, как ветер терзает его детище. Фанерный дракон проснулся, и зубцы его спины шевелились.

Вычислив, по-видимому, где случилась поломка, Сашка бегом бросился в парадную. За ним сорвался с места один из милиционеров, но рупор с крыши милицейской машины произнес хрипловатым голосом:

— Подожди, Толмачев, не надо.

Толмачев вернулся на место, а Сашка вскоре появился на крыше — фигурка пигмея на спине у дракона. Он быстро спускался к краю и, дойдя до него, стал пробираться вдоль фанерных зубцов. Около одного из них он опустился на колени и стал прилаживать оторванный лист к восточному желобу. Видно было, как ржавое железо ходит у него под руками. Все молча смотрели вверх, и стало слышно, как в рупоре что-то потрескивает.

Мы не заметили, как снова налетел ветер, а только увидели, что зубцы наверху сильно раскачиваются.

Лист, с которым возился Сашка, внезапно отделился от крыши, взмыл к верхушкам деревьев и, вертясь все быстрей и быстрей, стал падать. Я невольно проследил за его полетом и поднял голову, лишь услышав визгливый скрежет железа.

Желоб не выдержал. Сашка барахтался, уцепившись руками за ржавую железную полосу, и большая часть его туловища свисала вниз. Наконец ему удалось достигнуть какого-то равновесия, и он перестал шевелиться.

Я не успел и подумать, что же теперь делать, как раздался лязг автомобильных дверец. Тут-то черный лимузин себя показал — он словно взорвался, как лопается переспелый стручок гороха. Все его дверцы открылись, из них вылетели четыре человека, двое в беретах и двое в шляпах, и побежали к дому. Еще на бегу они начали разворачивать что-то большое и серое, оказавшееся брезентом. Они растянули полотнище за углы, а подбежавшие милиционеры ухватились за него посредине краев. Все это было проделано так лихо, что напоминало выступление казачьего танцевального ансамбля.

— Прыгай! — рявкнул оглушающе рупор.

Сашка разжал руки. Падал он страшно медленно, я никогда не думал, что что-то тяжелое может так медленно падать, так бесшумно и плавно плыть вниз. Тем восьмерым, наверное, тоже казалось, что он падает очень медленно, они натянули брезент так, что костяшки их пальцев совсем побелели.

Когда Сашка коснулся брезента, все они резко дернулись, а Сашка подлетел вверх и снова упал. Тогда они опустили брезент на землю.

Все происходило по-прежнему бесшумно. Возле Сашки возник стриженный бобриком человек с кожаной сумкой, он потрогал у него виски, какое-то место около уха и пульс на руке, вынул из сумки шприц и сделал Сашке укол в руку пониже плеча, прямо сквозь ткань рубашки. Пока он орудовал шприцем, девица наклонилась над Сашкой и дважды щелкнула аппаратом.

Я подошел вплотную, и они меня не прогнали. Так мне и запомнилось Сашкино бумажно-белое лицо, в мертвом свете фотовспышки, со струйкой крови из угла рта. Его погрузили в патрульный «газик» и увезли.

Старичок с девицей опять занялись тенью дома. Треугольники там исчезли, их сменили косые полосы, они изгибались, теснили друг друга и выпрямлялись снова. Девица щелкала кадр за кадром, она забыла выключить вспышку, и странно было видеть голубое мигание электрической молнии, такой бесполезной и жалкой в солнечный день.

Один из тех, в беретах, подошел ко мне и записал мое имя и адрес, даже не спросив документов. Они уехали, уступив поле деятельности только что появившейся пожарной машине. Когда я вечером шел с работы, на крыше дома никаких следов Сашкиных сооружений уже не было.

Спустя два дня меня вызвали в районное отделение милиции. За широченным столом, отражаясь в его пустой полированной поверхности, сидел маленький человечек с высоким сморщенным лбом. Поглядевши в повестку, он устремил взор в потолок, вычисляя в уме, по какому я делу.

— Вам известно, что ваш приятель тунеядец? — Он перевел глаза на меня и сморщил лоб еще более.

— Он не тунеядец! — Я постарался вложить в ответ как можно больше солидности.

— Значит, известно… — сказал он спокойно, и лоб его на мгновение разгладился, — он сейчас в лечебнице, нервы, — он постучал пальцем себе в висок, — через пару дней выйдет. Он должен устроиться на работу, и на первый раз мы поможем. Скажите, где ему лучше работать?

Вопрос был нелегкий. В голове у меня целый день вертелась нелепая фраза, и я решил принять ее за наитие свыше:

— Он был бы хорошим садовником.

— Садовником?.. — Лоб его сморщился до невозможности. — Гм… наверное, тоже диплом нужен… Вот рабочим по саду, я думаю, можно. — Он снял телефонную трубку и набрал номер. Переговорив с кем-то вполголоса, он глянул на меня удивленно, словно недоумевая, почему я до сих пор не исчез, и коротко бросил:

— Вы свободны. — Он потянулся было опять к телефону, но, задумавшись на секунду, привстал на своем высоком стульчике и протянул через стол руку: — Благодарю вас!

Наше рукопожатие торжественно отразилось в зеркальной полировке стола.

Я с нетерпением ждал появления Сашки, не зная, одобрит ли он мою идею. Он отнесся к ней благосклонно:

— Ты это ловко сообразил, я бы вряд ли додумался.

Сашку определили в большой парк около стадиона. Он хорошо управлялся с кустами и деревьями и, несмотря на отсутствие каких бы то ни было дипломов и аттестатов, скоро был возведен в чин садовника и получил в заведование обширный, изрядно запущенный угол парка, даже с действующим пивным ларьком.

Я люблю бывать у него и, пока он складывает в свою сторожку лопаты и грабли, смотреть, как замысловатые тени кустов разбегаются по красным песчаным дорожкам.

От Жанны какое-то время приходили редкие письма, потом они прекратились. Ее рисунок я подарил Сашке, и он повесил его на дощатой стене в сторожке, — сидят на карнизе странные черные птицы и смотрят вниз, на человеческую фигурку, идущую по канату над площадью.

УСПЕХ ИГРЫ

цикл рассказов

Игра

В Петербурге зимой бывает, что с вечера, еще в сумерки, стихнет ветер и пойдет снег, и вот уж покрыты им и трамвайные рельсы, и светофоры, и брошенные на улицах автомобили, и всякие железные трубы, наваленные зачем-то у подворотен; он же все сыплет и сыплет — а потом вдруг небо очистится и ударит мороз, и тогда на короткое время старому городу вспоминается юность. Это час, когда город тешит себя миражами, морочит прохожих призраками и выпускает на волю оборотней. В этот час благоразумные люди занавешивают шторами окна и запирают двери на крюк, а меня неудержимо тянет наружу.

Вот приметы этого часа: безветрие, желтый туман и морозная дымка. Серый камень затаился под инеем и мерцает желтыми искрами, и над трубами примерз лунный серп. Туман гасит глаза домов, а мороз съедает все звуки. Лишь скрип собственных каблуков по снегу повторяет без устали: берегись… берегись… берегись…

Я давно уж брожу по городу, не встречая знакомых улиц, и забыл, где мой дом, и нет у меня имени — я готов к встрече с призраками.

Вымерзло кругом все живое. Нет прохожих и нет звуков. Только рядом, из переулка, тихий электрический треск.

Из-за дома выныривает трамвай и бесшумно плывет ко мне.

Странно, здесь же не было рельсов… впрочем, что мне за дело…

Неприятнее вот что: он похож на большую акулу. Серебрится мерзлая кожа, светится желтым бок, над спинным плавником полыхают лиловые искры. А внутри — пассажиры, добыча: рыба их переваривает.

Тормозит акула, охотится, не сыта еще, значит, съест сейчас и меня. Убежать бы от нее в подворотню — да как-то неловко. Стою и делаю вид, что все это меня не касается.

Говорят, они сначала переворачиваются: едят спиной вниз. Эта — нет. Тормозит, открывает пасть, ждет.

Я вхожу и сажусь.

Хлопает дверью акула, плывет сквозь темные улицы, сыплет искры, молотит хвостом.

Пассажиры у мерзлых стекол горбятся, моргают глазами. Усыпляет их акула, укачивает, переваривает добычу. Растворяются в желтом тумане подневольные сонные лица.

Хоть бы кто-нибудь взглянул на меня — неужели и я растворяюсь?

Нет, уверен, что нет. И твердо решаю: никогда, никогда, что бы со мной ни случилось, сколько лет бы мне ни исполнилось, никогда у меня не будет такого покорного лица и такого вялого взгляда.

Опять остановка, и снова открывается зубастая пасть. Еще один тусклый взгляд, еще унылая тень.

Ты ослеп, наверное, мальчик? Или начал уже растворяться? Погляди на нее еще раз.

Да, я ослеп! Разве можно так ошибаться? Не унылая и не тень!

Входит девушка — нет, входит ангел, видение из блаженного сна.

Совершается чудо: она садится напротив, лицом ко мне.

Но нельзя же так на нее глазеть, это может ее обидеть. Я пытаюсь отвести глаза в сторону, но они не желают слушаться. Паутинка досады омрачает ее лицо. Умоляю, прости мне невольное нахальство.

Очень глупо я, наверное, выгляжу — настолько, что она улыбается. Так легко, чуть заметно, и это счастье, помилование. Как же она добра.

И трамвай-акула добреет — начинает выпускать пленников, и они по одному разбегаются. На меня нападает страх — скоро ведь и она выйдет.

Как же быть? Который час, девушка? Или — разрешите вас проводить? Такие интересные и совсем одни?.. Разве можно к ангелу — с пошлостями.

Мы уже на окраине где-то, может и за городом. Две старушки, одинаково сгорбленные, направляются к выходу, и акула их выплевывает в сугроб.

Мы вдвоем. Она смотрит приветливо, но и с жалостью и все так же легко улыбается. Да нет, я сошел с ума. Она смотрит мимо меня, улыбается собственным мыслям.

Вот он, страшный момент. Она поднимается. Пойти вслед за ней? Разве можно преследовать ангела?

Она подходит ко мне. Останавливается. Глаза смотрят грустно и ласково.

— Нам пора выходить.

Прорезь бритвой в сознании, на мгновение — неспокойно и больно. Почему так уверенно, без тени смущения, обращается ко мне, незнакомому? Тон почти деловой, бесстыдный, будто она на работе. Так, наверное, говорят проститутки. (О, дурак, да ты разве их видел?) Чушь. Она совершенно неопытна, уж настолько-то я понимаю. Может, это ее врожденное или, хуже того, — тайное свойство всех женщин?

Тропинка. Снег скрипит под ногами, и снег в небе заметает луну.

Сзади — страшное.

— Не надо оглядываться. — Она берет меня под руку, робко и вместе с тем по-хозяйски.

Я не слушаюсь, не могу удержаться — оглядываюсь. Акула взбесилась. Бросается дико вперед, летит к повороту. Бьет хвостом, взмывает над рельсами — и падает под откос в темноту. Искры, вспышка — и темнота.

— Не оглядывайся больше, пожалуйста! — Она крепче на меня опирается, и сквозь варежку, сквозь рукав, ощущаю чудо прикосновения. Распускаются цветы на снегу, и луна сыплет с неба на нас не снежинки, а серебряные цветы.

Но водитель… ведь там был водитель!.. — подозрительность и страх просыпаются в моем сердце.

— Я не знаю, не могу объяснить… не умею словами… ты потом сам поймешь, — на лице ее лунный свет и покой, — это нам все мерещится… ну как в кино… поверь мне сейчас, пожалуйста.

Как она беззащитна в смущении — нежность режет мне сердце. И опять — цветы на снегу да впереди, близко, желтеют теплые окна.

— Нам нужно скорее идти, мы опаздываем. — Она отгибает рукав, глядит на часы, и снежинки садятся на нежную кожу. Я сдуваю их, снимаю губами, и она улыбается покойно и добро, будто это — детская шалость, а я шалею от счастья.

Вот и дом.

Полутьма и громкое тиканье, и желтые пятна блуждают над чем-то ярким. На него нестерпимо смотреть. Укол боли и страха. Электрический шок. Я попал внутрь больших часов и теперь стану их колесом, шестеренкой с зубцами, желтым пятном, буду вертеться и тикать среди других пятен. Шарахаюсь к двери, в лицо из щели — мороз. Меня ласково берут за руки. Страх уходит.

— Не пугайся… здесь живут мои родственники.

Улыбаются желтые пятна, мне кивают, здороваются. Над столом на цепях лампа, бахрома из зеленого бисера. А под ней то самое, страшное, яркое и пугающее — режет глаз, снова больно и страшно. Но сквозь боль — какое оно красивое.

— Не пугайся, это Игра. Ее дедушка привез из Германии.

Это очень похоже на карту, но не карта… О, ужас: оно настоящее! Это просто Земля. Как, оказывается, ее вид опасен для глаз — приходится щуриться. Но зато как красиво, какие яркие реки, бирюзовые и голубые, какая звонкая зелень полей, и все мелкое, будто глядишь с самолета.

Я смотрю, от яркости слепну, моргаю. Все ждут от меня чего-то. Тяжелая пауза.

— Как она называется?

— Никак… просто Spiel, Игра.

Слева — тощий мужчина, высокий и лысый, птичий клюв вместо носа. Целится длинным кием в серого уродца на карте, продвигает его через мост, и мост тут же рушится в реку, нарисованный мост в акварельную реку. Отдает биллиардный кий мне.

— Юноша, нашей Игре не хватает горячей крови. Вы счастливчик, — он косит глазом правее меня, и она опускает взгляд, — вы счастливчик, и вы — король, ваша фигура в углу.

Вот так король… ха-ха, это же просто матрешка…

— Смелее, ваш ход, счастливчик!

— Я не знаю правил Игры.

— Оттого-то вы и король, те, кто знает правила, — пешки. Ваши правила — ваше чутье.

За моей фигурой река, дальше серые полосы, и еще что-то темное, скучное, но зато чуть поодаль — зелень, может быть, лес, может — поле, зелень звонкая, яркая, меня тянет неудержимо туда.

Карта вдруг исчезает, я вижу цветы и травы и вдыхаю их аромат, на пологом пригорке тень облака тихо плывет по траве. Мы вдвоем и держимся за руки, она смотрит на облако вверх, заслоняясь от солнца ладошкой, ветер треплет легкое платье.

Я тянусь к матрешке кием, и она превращается вдруг в шестирукое клыкастое чудище, и в каждой из рук — по кривому стальному мечу.

Мы опять на лугу. Не могу удержаться — касаюсь смуглой кожи плеча губами, но она чего-то пугается и резко отстраняется от меня.

— Любезнейшая племянница, — ржаво скрипит клювоносый, — потрудитесь помнить о правилах!

Я хочу одного: сейчас же вернуться туда, на луг.

Толкаю кием свое чудище, оно прыгает резко вперед, но до зелени добраться не может, застревает, давит серые пятна и размахивает мечами.

Темнота, грохот, свист, запах гари. Под ногами качается пол.

— Что же, для начала неплохо, — довольно ворчит клювоносый, — вот что значит горячая юная кровь!

Черные точки и черточки суетятся муравьями на карте, моя же фигура проползает немного вдоль серых полос и становится снова матрешкой, с плоским бабьим лицом и в цветастом платке.

Сухая старушка с поджатыми жадно губами трясет пепельным узлом на затылке, и в печальных совиных глазах ее — слезы.

— Мерзавец… он меня разорил.

— Что поделаешь, тетушка, — хихикает кто-то, — Игра есть Игра.

Рядом тем временем мальчик, в пиджачке и клетчатом галстуке, исподлобья косясь на старушку, что-то тянет с карты к себе.

А со мной — непонятное: трудно дышать и еле стою на ногах.

— Прекрасно, на сегодня достаточно, — командует клювоносый, — любезнейшая племянница, вы законный трофей короля. Ах, король, какой вы счастливчик!

Яркий свет, длинный стол накрыт к ужину, скатерть слепит глаза. Перед каждым прибором багровый бокал. Нас сажают на почетное место.

Все жуют молча, тишина, только хруст челюстей.

Однорукий старик, пухлый, с детским румянцем, первый тянется за вином:

— Чего же мы ждем? За удачу! За успех Игры!

— Вы правы, любезный родственник, — поднимается клювоносый, и старик, как нашкодивший школьник, отставляет бокал.

— Мы пьем за прелестную пару, за бурлящую юную кровь, — клювоносый чокается со мной и племянницей, — и конечно, любезный родич, мы пьем за успех Игры! — чокается со стариком.

— За успех… за успех Игры… — шелестят над бокалами губы.

А старуха совиным взглядом смотрит злобно и горестно и бормочет что-то другое, проливает на стол вино. Чувствую: сзади, над шеей, нависли костлявые пальцы, надо бы оглянуться — и не хватает сил.

Я устал. Опираюсь на стол, слипаются веки. Но мне спать не дают, тянут за руку.

Открываю глаза с усилием. Белый призрачный свет, пустой стол, все ушли, осталась одна племянница, она тянет меня за рукав.

— Тебе нужно поспать, идем.

Взгляд неласковый, смотрит в сторону. Разеваю, как рыба, рот, язык еле ворочается:

— Чем я… тебя… рассердил…

Отводит глаза, берет за руку, ведет за собой, как ребенка.

— Осторожно, порог. Не споткнись.

Спотыкаюсь. Она наготове: поддерживает и не дает упасть.

Еще долго идем. Полутьма. Натыкаюсь на что-то и на этот раз падаю. Падаю приятно, на мягкое. Это кровать.

Не хочу отпускать ее руку, боюсь, что уйдет. Она поправляет подушку и садится рядом со мной. Я пытаюсь приподнять веки, но она накрывает глаза мне ладонью:

— Спи, не стесняйся. Игра отнимает все силы. Дядюшка толкует не зря о юной горячей крови.

Вижу близко ее глаза и в них вижу жалость. Хочу спросить: почему? Но на это уже нет сил…

Просыпаюсь от радости: ощущаю тепло ее пальцев губами. Голос строгий, но в нем слышу улыбку:

— Поднимайся, давно уже день! Ты проспишь все на свете, в том числе и меня.

— Тебя — ни за что. — Прижимаюсь к ее ладони щекой. А в памяти спряталась тень, копошится где-то соринка. — На что ты вчера рассердилась?

Взгляд веселый, но губы упрямо поджаты.

— Не скажу.

Я тяну ее за руку, она же со смехом старается не упасть на меня. Кажется, я догадался.

— Слушай: я сделал что-то не так, а ты не хочешь сказать из-за каких-то правил?

Отводит глаза.

Обнимаю за плечи и пытаюсь заглянуть ей в лицо — отворачивается, смеется, смотрит вверх или в сторону, и никак не поймать ее взгляд. Внезапно она наклоняется, быстро, как будто клюнув, целует меня и убегает прочь. Издалека, из-за двери, радостный голос:

— Вставай!

Мы на улице. Солнце и снег. Разноцветно сияют сосульки. Бродим по пустырям, по дворам, перепрыгиваем канавы, даже лезем через забор поглазеть на старую церковь. О чем-то важном молчим, болтаем — о пустяках и чему-то все время смеемся, знакомимся с бродячими кошками, лижем сосульки — одним словом, вдвоем принимаем во владение город и во всякую мелочь вникаем вместе, не разнимая рук. Даже пульс у нас и тот одинаков, это мы проверяли вполне серьезно.

Нам навстречу — гигантская серая глыба, бетон и стекло: кино. Входим в фойе. По воздуху летают большие рыбы, акулы из прозрачного пластика, в брюхе у каждой — сиденья, и в обнимку катаются парочки. Акулы взмывают, пикируют, делают мертвые петли, и девицы от страха визжат, а парни хохочут.

Я присматриваюсь к акулам. Что-то в них мне не нравится. Вроде бы — просто игрушки, наподобие больших воздушных шаров, и люди выходят из брюха довольные и невредимые. Но есть в них коварная акулья повадка, что-то от настоящей, живой и опасной акулы, и я продолжаю присматриваться. Вот одна из них отбилась от стаи, как мне кажется исподтишка, и кружит под потолком, пишет восьмерки между колоннами из бетона, а потом воровато плывет в дальний и темный угол, туда, где ее не видит старушка в сером халате — акулья надсмотрщица. Вижу — парочка в брюхе акулы становится все бледнее, стирается окраска одежды, и оба становятся вдруг прозрачными: акула переварила добычу. Лениво и сыто она возвращается и ложится как ни в чем не бывало у стойки буфета на пол, и еще разевает пасть, будто люди только что вышли. Подходит старушка со шваброй, подметает в полиэтиленовом брюхе и выбрасывает, ворча, две шапки:

— До чего народ непутевый… выпимши приходят с утра.

Наша очередь, и я не знаю, что делать. Объявить, что она только что съела двоих пассажиров? Не поверят, поднимут на смех…

Я оглядываю придирчиво пасть и пальцами пробую зубы:

— Нам не нравится эта, зубы плохо наточены… Пожалуйста, дайте другую.

И акулья надсмотрщица, вместо того чтоб ругаться, молчит, ухмыляется странно и ведет нас к другой, такой же лоснящейся твари. Нажимает у основания челюсти железный рычаг, и пасть открывается.

Ну и тварь нам досталась — носится, будто сошла с ума, тычется в стены и по-хамски толкает товарок. В брюхе тесно настолько, что можно сидеть, лишь держа друг друга в объятиях, — видно, в этом и есть смысл забавы. Мы не визжим, однако без причины смеемся и начинаем неожиданно целоваться. Я совсем уже забыл свои страхи, но внезапно ее щеки бледнеют, меркнут глаза, и губы теряют цвет. Я ее прижимаю к себе, но лицо растворяется в воздухе, и волосы, и одежда, и вот уже мои руки обнимают бессмысленно пустоту.

Я мечусь по кабине в бешенстве, что-то кричу, молочу кулаками, ногами в упругую кожу акулы, я готов ее рвать зубами в первобытной звериной злобе, но натянутая синтетическая пленка совершенно неуязвима. Проклятая тварь — должно же быть, наконец, у нее что-то, что можно было бы поломать! Под сиденьем нащупываю какие-то провода и рву их с остервенением. Акула перестает извиваться и застывает на месте, переворачивается вверх брюхом, плавно опускается на пол и опадает, как сдувшийся шарик.

Копошусь в полиэтиленовых складках, стараюсь из-под них выбраться, рядом копошится кто-то еще. Неужели это она? Я боюсь уже верить своим ощущениям, но мы сталкиваемся нос к носу. Она шепчет сердито и быстро:

— Что ты наделал? Нам может за это влететь!

Выбираемся на свободу.

— Подожди меня здесь, попробуем отделаться штрафом. — Она достает кошелек и скрывается в двери с табличкой «Администратор».

Я присаживаюсь на ограду бассейна, где плавают золотые рыбки, хочу отдышаться.

Приходит акулья надсмотрщица — то-то крику будет сейчас! Но старушка глядит равнодушно, берет дохлую акулу за челюсть и оттаскивает к стене.

За спиной заливистый свист. Вскакиваю от неожиданности — передо мной полукругом публика, показывают на меня и хохочут. А из бассейна лезет осьминог в зеленой фуражке, вращает глазами-блюдцами и дует в милицейский свисток.

С потолка хрипит радио: работник безопасности, срочно к аттракциону «Поймай браконьера»!

Глазами ищу, куда спрятаться. Наконец-то — вот и она.

— Идем-ка скорее отсюда, пока ты еще чего-нибудь не натворил.

На улице вечер, темно. Сворачиваем в глухой переулок, выжидаем — нас не преследуют. Ее разбирает смех, и она нисколько не сердится. Поправляет мне шарф:

— Ты дикарь, с тобой нужно жить на необитаемом острове.

Приближается время Игры. Снова желтый туман, снова громкое тиканье, будто кто-то проворный в пустом тазу отбивает палкой секунды. Вокруг карты, в тумане, плавают желтые пятна. Их пять: клювоносый, однорукий старик, перекормленный мальчик, старуха-сова и еще молодой человек в черном, присыпанном пылью костюме — он не родственник, приживал. Ему кий не дают, но зато он в огромную лупу высматривает что-то на карте и доносит потом клювоносому на ухо.

Определенно: Игра неприятна. С виду все безобидно — подумаешь, старички развлекаются, — но внутри комариный голосишко зудит: внимание, опасность, опасность! Начинает мерещиться: а вдруг эта забава под абажуром из бисера отзывается кому-то и где-то настоящий бедой?

Кий не беру и голосом изображаю важность:

— Ход пропускаю.

Заминка, и хмурый ответ:

— Ваше право, счастливчик.

У старухи забота — с ее фигурой беда. Летучий мышонок с серыми ослиными ушками, он лежит на боку, и красотка ему под стать, с горбом и вислой губой, закапывает его в песок и еще успевает лупить перепончатым крылом по ушам. Старуха передвигает своего любимца кием, бормоча что-то ласковое, — и вот уже все изменилось: обе химеры дружно засыпают песком одно из серых пятен, оттуда разбегаются крохотные черные мураши, но химеры сгребают их Лапками, возвращают назад и закапывают окончательно.

Клювоносый развлекается по-другому: его фигуры сбивают в толпы подвижные точки и смешных механических насекомых и гоняют их без конца с места на место.

А меня манит зелень — и вот я на том же лугу, где под солнцем танцуют цветы и бабочки. Мы опять с ней вдвоем, я ее обнимаю за талию, ощущаю нагретую солнцем ткань и под ней гибкое тело.

Между тем кий по кругу снова приходит ко мне. Решаю: раз матрешка выделывает нечто мне непонятное, но явно недоброе — загоню-ка ее в пустыню, пусть образумится. Взглядом выбираю подходящее место и — кое-что я уже усвоил — пытаюсь вызвать в воображении эту пустыню, песок и колючки и, главное — захотеть туда.

Но — тщетно. Хочется на пологую вершину холма, и мы вдвоем постигаем одно из чудес того мира: не нужно ни идти, ни бежать, достаточно только подумать — и вот мы без всяких усилий плывем над травой вверх по склону. Внизу, жемчужно блестя, река рисует двойную излучину и светится изумруд — остров в виде подковы.

Мой ход. Осторожно кием задвигаю матрешку в пустыню. Она же, увы, повторяя мои собственные желания, вожделеет к зеленым лугам, и лесам, и к горам со снеговыми вершинами. От обиды и злости начинает крутиться на месте, приобретает шаровидную форму и клубком темных шерстяных ниток катится к центру стола, давя по пути что-то живое и оставляя на карте парные следы гусениц, как игрушечный танк или трактор. Перед тем как остановиться, клубок особенно тщательно давит бегущих мурашек и сметает деревья на реке у двойной излучины, а затем сносит остров, напоминающий сверху подкову. Устает клубок, вертится медленнее и становится снова матрешкой со скуластым плоским лицом.

Все фигуры на карте приходят в движение. Игроки же до крайности возбуждены — переглядываются, подмигивают. Клювоносый от удовольствия щелкает языком, а старуха с глазами совы даже слегка припрыгивает. Их, как видно, приводит в восторг, что король, то есть моя матрешка, оказалась у центра стола, у подножия горной страны, с плоскогорьями, покрытыми снегом, и зубчатыми ледяными вершинами. Лихорадочно, словно боясь опоздать, все гонят свои фигуры тоже к этим горам. Перекормленный мальчик не может дотянуться кием до центра, но его фигура — серый бесенок — необычайно пронырлива и, добравшись к горам раньше других, взбирается на плоскогорье.

Клювоносый ее отодвигает назад:

— Осади, не лезь вперед старших! — Он кий прислоняет к стене. — На сегодня довольно, родичи. Я вас поздравляю: мы на грани великих событий.

Застывают, стекленеют фигуры, тускнеют на карте краски, и она похожа теперь на макет из школьного кабинета.

Снова ужин, слепящий свет, и жующие в молчании челюсти, и на белизне скатерти бокалы с багровым вином.

— За успех… за успех Игры!

Я боюсь их, боюсь этого тоста, комариный голос зудит: опасно, опасно!

— Что такое: успех Игры?

Меня будто только сейчас заметили.

— Ах, король! Ах, счастливчик! Успех Игры… Это просто, так просто… Это когда в центре Мира, в белых горах, сойдутся король и четверо серых химер!

Вот так штука — четыре химеры и я…

Вижу звезды на фиолетовом небе, и луну, и желтое солнце. Снег, сухой и сыпучий, искрится лиловым, и внизу, под ногами, горы до горизонта. Здесь ни птица, ни зверь не живет, здесь смерзается даже ветер, становясь тяжелым и твердым, и каждый его порыв — как удар ледяной кувалды. Мне что, я король, я матрешка. Я деревянный и круглый, выточен на токарном станке, выкрашен масляной краской, и корона к моей голове прибита гвоздями. Вижу — лезут химеры вверх, карабкаются по склону, скользят когтями по льду и метут снег ушами. Здесь нечем дышать, здесь так пусто, что трескаются и камни, но химеры неутомимы, месят снег тонкими лапками, падают и поднимаются снова. Приближаются неотвратимо, доберутся они до меня, то-то будет им торжество, а мне ужас. Страх вползает в деревянное сердце, наполняет его — вот-вот треснет. Что случится, не знаю. Жуткое. Что — не знаю. Оттого так и страшно. А спрятаться некуда. Был бы костер — в него. Ведь легко сгореть деревянному, вспыхнуть, треснуть, рассыпаться искрами — и химеры останутся с носом. Как же быть, они совсем близко. Помогите, спасите! Вижу серые уши, красные пасти и собачьи круглые глазки. Ну сейчас я вас обману! Аккуратно ложусь на бок и качусь вниз по склону — я круглый, я сделан на токарном станке! Качусь все быстрее, и страх отпускает. Обманул, обманул, укатился! Долго буду катиться, прилечу вниз со свистом и гулом, прокачусь по селениям с треском, все разрушу, все разломаю и сам разлечусь в щепки.

Что-то мягкое меня останавливает. Рыхлый снег, не качусь дальше. Кто-то тянет меня, кто-то дергает. Осыпается снег с лица, с нарисованных плоских глаз — и от страха ссыхается деревянное сердце. Две химеры меня катят, как бочку, катят вверх по крутому склону, спотыкаются, тужатся, напрягают когтистые лапы. Я им нужен там, наверху. Что они со мной будут делать? Вязкий страх залепляет глаза. Я пытаюсь кричать — не могу: ведь мой рот нарисован. Деревянная ярость раздирает меня — задушу химер, разорву, но куда там: и руки, и пальцы мои нарисованы краской. И от ужаса мутнеют глаза, выступают из них деревянные слезы-опилки, и скриплю по сыпучему снегу крашеным боком.

Отрываю с усилием нарисованную руку от тела, протираю глаза от опилок. Серый зимний рассвет. Надо мной почему-то нет звезд, вместо них потолок, тусклый отблеск стекла абажура. Я в постели, раздет, под одеялом. Жар стыда и обиды заливает лицо — отвели, как ребенка, в кроватку, уложили, раздели, как маленького. Ну какой из меня мужчина, если мной играют, как в куклы. От стыда я хочу провалиться сквозь пол или вовсе исчезнуть, стать ниткой в подушке, пылинкой на лампе, пятном на обоях.

Она рядом. Одета, лежит на одеяле. В серых сумерках чуть видно лицо. Осторожно беру ее за руку — открывает глаза. В них отсвет покоя и далекого мира, не доступного мне. Смотрит мимо меня, ей, наверное, снились полдень, лес, ручей и стрекозы. Меня же не замечает — миг, другой, целую вечность, и это обидно. Ну пожалуйста, взгляни на меня!

Миг за мигом, целую вечность, смотрит мимо, но в глазах засветилось лукавство.

— Почему ты меня не ласкаешь? Я больше не нравлюсь тебе?

Я целую ее, еще и еще, она, подставляя лицо, закрывает глаза, как котенок на солнце. Нравишься, конечно же нравишься, только это не то слово, и нет вообще таких слов, чтобы это назвать! Я пугаюсь собственной жадности, вернее — боюсь испугать ее, но сдержаться не в силах, и ласки становятся все ненасытнее, в них хочется задохнуться, раствориться, совсем пропасть.

— Подожди, — говорит она неожиданно рассудительно, — я замерзла, мне нужно сначала согреться. — Она садится в постели и преспокойно принимается раздеваться.

Это действует на меня, как ушат холодной воды, хотя я только что ненавидел ее одежду и пытался сам что-то расстегивать. Но сейчас неприятно, что она это делает так деловито. Неужели все это правда, что я читал в книжках о распутных девицах? К счастью, я замечаю, что она раздевается не так уж спокойно, ее руки слегка дрожат, и как же я ей благодарен за это!

Она юркает под одеяло, и действительно очень замерзла: ее бьет мелкая дрожь. Я пытаюсь ее согреть, отдать ей свое тепло, прижимаю ее к себе, не боясь уже сделать больно, мы переплетаемся руками и ногами, всем, что у нас есть, и нам скоро становится жарко, мы один в другом растворяемся, теряем свой прежний облик и превращаемся в огненный шар. И нет уж ни слов, ни мыслей, а только ощущение счастья, что теперь вместо двух — мы одно и останемся навсегда одним пылающим шаром.

Оттого мы удивлены и напуганы, когда в конце концов распадаемся снова на двух людей. Она не хочет с этим мириться, гладит мне щеку ладонью и тычется носом в висок, но мы оба уже знаем: я это я, а она — она.

Что-то странное сквозит в ее взгляде. Колет страх, вернее, воспоминание о страхе. Снова вижу, как четыре химеры катят в гору по снегу меня — разрисованную матрешку с плоским монгольским лицом. Уже близко вершина, и там будет мне ужас, а им торжество.

— Почему ты смотришь на меня с жалостью? И вчера, и сейчас?

Отводит глаза:

— Не знаю. Это с детства у меня спрашивали, я почти на всех так смотрю, то есть с жалостью. А сейчас я к тому же боюсь за тебя.

— Я тоже боюсь, за тебя, за себя, хотя толком не знаю чего. Не считай меня сумасшедшим, я всерьез боюсь этой вашей Игры, мне кажется, что вот-вот случится что-то скверное, страшное.

— Я и сама так думаю, — кивает она головой.

— Тебе это только кажется или ты что-то знаешь?

— Почти ничего. И толком никто ничего не знает, ведь тот самый Успех, за который они пьют каждый вечер, ни разу еще не случился. А теперь у них появилась надежда — ты пришелся по вкусу Игре, именно это меня и пугает.

— Что же может со мной случиться?

— Если бы кто-нибудь знал… Они говорят, Игра — очень древняя, и о ней у дядюшки есть старинные книги. А вчера за столом, когда ты заснул, они перестали стесняться и бабушка спросила у дяди, когда будет Успех Игры, обязательно ли король, то есть ты, должен погибнуть. Ты ей, видишь ли, симпатичен, и она жалеет тебя. Остальные стали кричать, что Игра есть Игра, а потом замолчали, ожидая, что скажет дядюшка. Он же только пожал плечами — так написано, мол, в старых книгах, а старые книги не лгут… Вот и все, что я знаю.

— Я для этого им и понадобился?

— Да, для этого.

— Значит, ты меня заманила в ловушку? — Я хотел, чтобы вышла шутка, но получился упрек.

— Я могу тебе дать полный отчет обо всех моих действиях. — Она решительно отодвигается и садится, обхватив ноги руками. От вида ее коленей у меня кружится голова.

— Нет уж, пожалуйста выслушай, — она отстраняет мою руку ладонью, — я вообще об Игре мало знаю, но знаю точно, что Игру не терплю, а они от нее сходят с ума… так вот, недавно фигурки на карте вдруг перестали двигаться, и они долго ругались, обвиняя друг друга в отсутствии темперамента. Тогда дядюшка напялил очки и стал в важную позу: «В старых книгах написано: чтобы спасти корабль, погибнуть должен невинный»… он любит многозначительно выражаться. И они сказали тогда, чтобы я привела с улицы человека, любого, какой мне понравится. Я думала, это шутка — они часто дурачатся, и иногда очень странно… а они говорят: иди. Я тогда разозлилась и решила привести им какого-нибудь пьяного хама — и даже одного присмотрела, но заговорить не решилась. Стала злиться еще сильнее, и тут ты подвернулся в трамвае… так смешно смотрел на меня… извини, ты мне понравился… подожди, — она снова отводит от себя мою руку, — теперь ты не считай меня сумасшедшей, но я знаю: как Игра оживляется, так на свете происходят несчастья… да послушай и сам. — Она тянется к столику, нажимает на транзисторе клавишу. Свист и треск, и сквозь них голоса: «Продолжаются военные действия… число убитых и раненых… наводнение, ураган… число жертв неизвестно…»

— Неужели ты думаешь — так, впрямую? Ты это что, серьезно? Сейчас ведь время такое, играй хоть в лото, хоть в шашки. — Мне становится вдруг смешно.

— Ну ты и хорош! — Ее голос сердитый и ласковый. — Если речь о тебе, ты боишься предчувствий, а когда о других — чепуха? — Она выключает транзистор. — Нет уж, давай придумывать, что со всем этим делать!

Далее мы вдвоем составляем заговор против Игры. Он рождается в промежутках между объятиями, и оттого это скороспелое дитя нашей любви несколько легкомысленно.

Сначала она предлагает мне попросту скрыться из дома. Я решительно против: во-первых, расстаться с ней даже на час — немыслимо, во-вторых, не хочу перед ней выставляться трусом, и, наконец, в-третьих, не можем же мы человечество бросить на произвол судьбы.

Я выдвигаю мужественный и простой вариант: перед началом Игры выкинуть за окошко фигуры и разломать окаянную карту. Теперь не согласна она:

— Бабушку тотчас хватит удар, и это будет убийство, а остальные убьют тебя. И еще, я хочу тебе кое-что рассказать. Я Игру невзлюбила сразу, как она появилась в доме. И однажды взяла кий и смахнула фигурки на пол. Что тут было! Карта стала ходить ходуном, а фигурки носились по полу. Все набросились на меня: бабушка таскала за волосы и вырвала бант, а двоюродный братец вцепился ногтями в лицо… потом долго был шрам вот здесь. — Она откидывает волосы около уха, и я покрываю его поцелуями, в ужасе оттого, что здесь когда-то был шрам.

— А потом оказалось, в тот день всюду были землетрясения. Дядюшка напялил очки и стал совершенно филин, целый день ходил очень довольный… Вот тогда-то я и свихнулась, то есть поверила, что от Игры в мире что-то случается… Как бы там ни было, шутить с ней не следует.

— Хорошо бы понять, как движутся эти фигурки…

— Немецкий фокус какой-то, средневековый к тому же, — пожимает она плечами, — Kunststuck.

В конце концов мы решаем подорвать Игру изнутри. Я должен во время игры на все реагировать вяло, ничего не хотеть, и тогда все само собой распадется.

После этого мы об Игре больше не разговариваем. Но мне иногда вспоминается — где-то в горах сейчас четыре химеры катят по леднику матрешку в короне, прибитой гвоздями. А что как докатят? Будет им торжество, а нам ужас.

Когда нас приходят звать, я внушаю себе полное равнодушие. Но увы, Игру не обманешь: только я подхожу к столу, как матрешка-король начинает трястись и подпрыгивать. Старуха и клювоносый смотрят на нас и многозначительно переглядываются, их руки дрожат, и в глазах — лихорадка.

И со мной творится что-то неладное. Меня тянет к карте, к горам, озерам и зелени, хочется окунуться туда как можно скорее, и с желанием этим не справиться. Последние крохи разума смутно подсказывают: опомнись, это самое худшее, если ты попадешь в рабство к Игре!

Старуха передает мне кий, и я его жадно хватаю. Стремления мои необъятны: я рвусь и к белым горам в центре мира, и к островам в океане, и к тенистым лесам.

Тотчас мы — на вершине холма. Солнце клонится к вечеру, жарко, где-то рядом жужжит пчела. Даже сквозь башмаки я чувствую, какая мягкая трава под ногами.

Мы переплели наши руки и радуемся, что не знаем, какие пальцы ее и какие мои. Я ласкаю ее шею и плечи, завитки волос на затылке. Так податливы ее яркие губы, так нежны и ласковы руки, что мне кажется — я сойду с ума, не выдержу ни этого счастья, ни чудесной ее красоты.

Я хочу заглянуть ей в глаза, погрузиться в их теплую глубь, но она отводит взгляд в сторону, смотрит куда-то вдаль. Там, далеко внизу, голубая река блестит чешуйками солнца, на ней двойная излучина, и небольшая отмель с торчащими из воды голыми скелетами деревьев обозначает место, где был остров в виде подковы.

Теперь и во мне холод, словно где-то внутри загорелась белым морозным пламенем крохотная ледяная свеча. Мы встречаемся наконец глазами — в ее взгляде тоска и жалость. Ледяная свеча полыхает, я понимаю внезапно, чего она хочет, чего она ждет от меня.

Я ее изо всех сил отталкиваю, она падает на траву и летит вниз, катится по крутому склону. Меркнет свет, в небе серые молнии, треск, свист, улюлюканье.

Мой король, матрешка-чудовище, падает с карты на пол. Карта трескается, разваливается, старуха визжит, а остальные в бешенстве кричат и ревут непонятное. Все четыре химеры превращаются в воробьев и начинают метаться по комнате, а моя матрешка в платочке обретает вдруг цепкие лапки, взбегает по обоям на шкаф и становится белкой-летягой с кровавой ощеренной пастью. Бросается вниз со шкафа, выбивает в окне стекло, и вслед за ней вылетают в дыру, в морозную ночь, воробьи.

А семейство совершенно взбесилось. Однорукий старик срывает со стены ржавую саблю, приживал — тупую рапиру, перекормленный мальчик целится в меня из рогатки, и старуха тычет под ребра ствол кремниевого пистолета. Племянница прижалась ко мне и готова со мной погибнуть.

Всей баталией руководит клювоносый. Он становится в фехтовальную позу и делает кием выпад.

— Любезнейшая племянница, — обращается он галантно, — просим сделать вас шаг в сторону, мы нечаянно вас можем задеть.

Она бледна и серьезна, качает головой отрицательно и прижимается крепче ко мне.

— Бунт в семье! — ревет клювоносый. — Прекрасно, устроим школу!

Все бросают оружие и садятся за обломки стола, как за парты. Клювоносый на клюв водружает очки и расхаживает, весьма профессионально размахивая кием-указкой.

— Сначала урок арифметики. Если к одному негодяю прибавить еще одного, сколько всего негодяев?

Однорукий старик тянет руку:

— Их будет трое, учитель. Потому что теперь их два плюс тот, что имелся вначале.

— Превосходно, родич, пятерка! А теперь урок рукоделия. Если в классе завелось три мерзавца, что мы делаем на большой переменке?

Однорукий тянет руку опять.

— Потрясающе, родич: вы станете скоро отличником, — клювоносый склоняет голову и оттопыривает себе ухо указкой, — мы вас внимательно слушаем.

— Трибунал! — рявкает старик.

— Трибунал… трибунал… — шелестят остальные.

Клювоносый их лупит указкой по пальцам:

— Не подсказывай! Не подсказывай!

И однорукому:

— Отлично, садитесь.

Мигом троих судей облачают в черные мантии и пыльные старые шляпы, и они очень важно занимают три стула: однорукий старик, клювоносый и перекормленный мальчик. Мне приносят телефонную книгу, я ее отодвигаю рукой, и все хором поют:

— Правду, одну только правду, ничего, кроме правды…

Клювоносый кивает мальчику:

— Ваше слово, господин прокурор.

Мальчик лопается от важности:

— Обвинение требует их отдать на съедение акулам. Пусть покушают рыбки мяса.

Клювоносый:

— Садись, пятерка… Ознакомьте обвиняемых с приговором.

Однорукий несет мне бумажку, и на ней — столбцы иероглифов.

— Почему приговор по-китайски? — возмущается вполне серьезно племянница. — Мы его не подпишем.

— Подписать приговор, — добродушно бубнит клювоносый, — ваше право, и только. Не хотите — не надо.

Старуха-сова хочет что-то сказать.

— Ваша честь, раз преступники осуждены как преступники, я требую аннулирования Игры с их участием!

— Иск отклоняется. Игра пересмотру не подлежит.

Она трясется от злости:

— А, вот оно что! Значит, ты их сообщник? Ты — главный преступник! Так умри же, предатель! — Она громко всхлипывает, выступает вперед по-дуэльному, становится боком, поднимает с трудом пистолет и спускает курок.

Вспышка, грохот, белесый дым — и затем тишина.

Клубы дыма расходятся. Клювоносый сидит в своем кресле и в зубах держит пулю.

— Карга, — скрипит он сквозь зубы, плюется пулей в старуху и продолжает елейным тоном: — А теперь, любезная тетушка, именем закона приказываю привести приговор в исполнение.

Старуха приносит веник и метет перед нами пол, потом к нам от двери раскатывает дорожку и приносит наши пальто. Надевает пальто на племянницу, я же пытаюсь свое отобрать и одеться самостоятельно, но старуха чертовски ловка, и после недолгой возни ей удается напялить пальто на меня. Открывает дверь, низко кланяется:

— Будьте любезны. Если что не так, уж вы извините…

Прямо от двери — мостки, сколоченные из грязных досок, под ногами гнутся, скрипят. Входим куда-то, загорается свет. Ха, да это просто трамвай, тот самый трамвай-акула. Мне становится весело: ну и шутки у этой семейки! Трогается с места акула, бьет хвостом, над спинным плавником лиловые искры.

— Не оглядывайся, — шепот над ухом.

— Почему?

Нет ответа.

— Отзовись! Отзовись же!

Молчание.

Оборачиваюсь — ее нет. Кругом пусто.

Я мгновенно теряю человеческий облик. Колочу кулаками в стекла, пытаюсь ломать сиденья, кричу непонятное что-то и бросаюсь вперед, к водителю.

— Что вы сделали с ней? Я убью вас, убью, понимаете?! — Я хватаю его за плечи и стаскиваю со стула. Он, нахохлившийся, замерзший, смотрит на меня печально и сонно, не пытаясь даже сопротивляться, только вялым движением поворачивает рычаг.

Остановка, открываются двери, и в лицо бьет морозный ветер.

Оставляю в покое водителя, шагаю с подножки на снег, и сразу — нет ни трамвая, ни рельсов, только желтый туман и морозная дымка.

Я не знаю, где нахожусь и как идти к дому, и не помню своего имени — бреду наугад и слушаю, как скрипят каблуки по снегу:

— Берегись… берегись… берегись…

Живописцы

Говорят ученые люди — из тех, которым известно, откуда жизнь на Земле, — что первая птица появилась из океана. Миллионов пятьсот лет назад в морях кишели зубастые ящерицы, они в воде и плодились, и поедали друг друга. И уж горе было тому, у кого или пасть поуже, или зубы чуть покороче. Вот тогда-то одна из ящериц, пока ее не успели сожрать, под водой отрастила крылья и взлетела однажды над морем — на куцых куриных крыльях и со змеиным хвостом. На пустынной земле первоптица снесла свое первояйцо и кудахтала над ним неумело.

Петербург, Петроград, Петроомут — он похож на большой котел, врытый по уши в землю. В нем глина и болотная жижа, на них — мостовые, а сверху — дома. Здесь когда-то чухонские черти для смеха купали в болоте своих местных ведьм, но потом пришел царь Петр с потешными полками и в одну ночь у чертей выиграл в кости болото. Заплакали черти, да с горя обратились в ящериц, рыб, во всякую ползучую нечисть и нырнули в желтую воду. А царь Петр настлал мостовые и давай пировать. Тем же, кто слышал, как черти под городом стонут и проклинают царя, обрубали для внушения уши.

И до сих пор в осенние безлунные ночи, когда на Маркизовой луже песок ухает и причмокивает, слышно, как под землей копошатся и плачут черти. А иной раз бывает вот что: ни с того ни с сего на улице вздуется асфальт пузырем, и выползет из трещины рыба — со змеиным хвостом и человечьими пальцами. Повращает глазами-блюдцами, нет ли рядом городовых, да как хватит оземь хвостом — и вот уже на асфальте не рыба лежит, человек, будто шел, да упал, споткнувшись. Встанет, отряхнется от пыли и идет себе вдоль гипсовых зданий, на белые колонны любуется. И теперь не узнать его, разве что удивится кто-нибудь прельстительному болотному взгляду да перепонкам на пальцах.

Так что в городе нашем немудрено встретить людей рыбоподобных либо с повадкой рептилий, а иные скрывают плащами хвост змеиный да серые крылья. Еще Петр приказал когда-то тех людей ловить, запечатывать в стеклянные банки и выставлять в кунсткамере, для развития наук в Государстве Российском.

И с тех пор, до сего дня, заводятся в городе время от времени оборотни, и городовые, как прежде, их ловят.

— Кто таков? Документы! — А машина с крестом уже стоит наготове, за рулем — усач в голубой фуражке.

Что тут скажешь? «Аз есмь бес болотный»? — мигом запечатают в банку. И плутуют черти, выдумывают себе имена и занятия да морочат городовых видением паспортов чудесных, в сафьяне и с двуглавым Лениным на обложке. Эх, усач, тебе бы перекреститься — и сажай рептилию в банку, неси на показ начальству. Да куда там, ведь нынче усачей креститься не учат, оттого невозбранно гуляют по городу оборотни.

Было время, когда у нас слыхом не слыхали о живописцах. Про живопись еще знали: были коллекции кой у кого, из старорежимных, а у одного академика был даже чайник, нарисованный Марком Шагалом. Но живой живописец — такого мы не видали. А потом они вдруг стали являться один за другим, продавать простым смертным картины задешево и устраивать выставки, причинявшие усачам беспокойство.

Первый же из живописцев, от которого они все расплодились, был человеком престранным. Имел чудовищную фамилию — Птерикс, и произносил ее постоянно с запинкой, будто с трудом вспоминая. Плохо сходился с людьми, жил бирюком и особливо остерегался женщин. Взгляд имел наглый, болотный, но опущенный чаще к земле, и, казалось, все время прислушивался к чему-то происходящему внизу, под ногами.

Поначалу Птерикс бедствовал, обитался на чердаке и панически боялся городовых. Как-то раз он устроил у себя на чердаке выставку в надежде, что какой-нибудь дурень что-нибудь купит. Забил в стену гвозди, развесил полотна, смотрят с них друг на друга ластоногие люди да люди-моллюски и мерцают зеленоватыми искрами. Ходит публика, но мало в том проку, сразу видно: людишки пустые, зеваки, покупать ничего и не думают.

И вот тут-то — может, на небе, а может быть, под асфальтом — кто-то сжалился над живописцем: входит розовый старичок, однорукий, в хорошо пошитом костюме, с сытой важностью на лице. Брюхом толст, а от брюха конусоподобно сужается вверх к лысой макушке и вниз, к башмачкам с каблуками. Ну ни дать ни взять рыба-карась: стоит на хвосте, губастый рот разевает, рассуждает о красках. А рядом, навытяжку, молодой человек — слушает.

Так столкнулся Птерикс со своим первым поклонником. И если, любезный читатель, вы однажды свихнетесь, раздобудете краски и начнете их размазывать по холсту, то пошли вам Бог такого поклонника. Ибо розовый старичок, осмелься спросить его кто-нибудь, кто таков, мог бы ответить:

— Я — начинка для атомной бомбы!

Да и сам он похож на бомбу. И начальник его, академик, у которого чайник Шагала, иногда ради шутки скажет:

— Ты, Иван Харитоныч, наша самая мощная бомба. В трудную для государства минуту мы тебя сбросим куда-нибудь! Жаль, хвостовика не хватает! — и потреплет слегка по лысине.

Начальнику что — у него птичий клюв вместо носа и лицо лошадиное, порода видна, — такие родятся с директорской печатью на лбу. А такие, как Иван Харитоныч, у кого нос помидором, — все трудами да послушанием.

— Будет сделано, — отвечает, — прикажите, и хвостовик отрастим!

Эх, Иван Харитонов сын, промолчать бы тебе, не угодничать. Быть тебе академиком-бомбой, и будет у тебя хвостовик.

А пока что Начинка-для-атомной-бомбы закупил чуть не два десятка Птериксовых полотен, приспособил их дома на стены, любуется.

На беду, жена в кабинет заглянула. Видит, срам поселился в квартире: здесь мужик с неприличным предметом заместо носа, там большая летучая мышь голую бабу лапает, и не только что эти картинки, но весь кабинет мутной зеленью светится, ровно аквариум. А семейные фотографии, где она еще молодая учительница, а Иван Харитоныч с двумя руками, — посерели и съежились.

Наконец к ней вернулся дар речи:

— Тьфу! Не дело ты, Харитоныч, затеял, ох плохо кончишь! Это ж нечисть всамделишная, не шутки!

— Это есть авангард, — надулся Иван Харитоныч, — движение в живописи и зрелый художник большой взрывчатой силы!

Она же отошла к стене и принюхивается:

— А по-моему, пахнет серой.

Рассердился он окончательно:

— Ты уж дуростью не хвались, если не понимаешь в искусстве!

— Много ты зато понимаешь! Смотри, вырастут у тебя ослиные уши.

С той поры пошли в гору дела живописца. Появились у него покупатели, в том числе и люди в чинах, и один среди них такой, что уже лучше мне о нем не писать, а вам не читать.

Чердак уж забыт, мастерская вместо него огромная, мебелью черной уставлена, резными шкафами и стульями с высокими спинками, со стен корчат рожи зубастые сушеные рыбины, на полках шкафов черепа то ли песьи, то ли козлиные, алхимические склянки да медные ступы.

При такой мастерской немыслимо не иметь учеников живописцу. Размножается взгляд болотный и манера прислушиваться к чему-то происходящему внизу, под асфальтом. Расползаются на полотнах люди-моллюски по городу, проникают в дома фосфорическим серым свечением. Волны древней памяти бесьей расходятся кругами, играют.

Пилы-челюсти, крючья-зубы. Хорошо быть большим и страшным, раздвигать упругую воду, гладким боком ощущать скорость. Хорошо нестись с разинутой пастью и не глядя глотать все живое, чувствовать, как оно копошится в желудке, а потом вдруг затихает.

Голубое яйцо первоптицы — вон оно парит в небе планетой, и ему поклонились звезды. Страшны смутные бесьи видения. Жутко, тесно в желудке акулы. Смерть в безмолвии, в темноте, и до первого крика ужаса еще миллионы лет.

На пустынной земле яйцо, из воды к нему тянутся щупальца. А что как утащат в воду? Спасайся, катись яйцо: будет им торжество, тебе ужас!

Катится по земле яйцо, раздувается — больше дерева, больше холма. Кланяйтесь! Кланяйтесь! Кланяйтесь!

Вырастают в размерах и щупальца, полосами тумана вытягиваются, настигают яйцо присосками — будет им торжество, яйцу ужас. Но дробится бесья хитрость на части, поселяется тут же в щупальца: и в преследователе она, и в преследуемом, и в яйце, и в присосках, что бы ни было — не прогадает.

До чего же хитра бесья выдумка — серой писанный патент на живучесть: каждый раз, когда в чье-то горло впиваются чьи-то зубы, размножается бес, как амеба, делением пополам.

Умер старый дракон на утесе, иссушило солнце серую кожу, разметал по свету ветер чешуйки. Иногда и до нашего Севера их доносят азиатские ветры. Залетит чешуйка в окно — и на рукав ненароком, не успеешь стряхнуть — прилипнет. И вот уж человек повторяет:

— Что мы здесь… ерунда… у Востока надо учиться… Дао, дао… Тибет, Гималаи…

Если же сядет на холст чешуйка — превращается тут же в серое драконье яйцо. Сдуй, художник, поскорее чешуйку! Не жди, чтоб змееныш вылупился! Погляди за окошко на небо, на зеленые кроны деревьев!

Сдуй — подумаешь — сдуй! Сам сдувай, когда будет охота! Есть советы поинтересней. Различай девять сходств дракона: глаза демона, оленьи рога и голова верблюда, брюхо морской змеи, шея змеи пустынной и чешуя, как у рыбы, когти сокола, лапы тигра и уши быка. Передай извивы при плавании. Щетину и гриву пиши сильной и острой кистью, сделай так, будто они растут прямо из плоти. Рисовать дракона легко с открытой пастью и трудно — с закрытой. Помни, что рисовать кошку с открытой пастью, а тигра с закрытой — две трудности.

Кисть! Впрочем, кисть устарела. Из тюбика прямо на холст выдавливается валиком краска — и сплетаются причудливо нити финской болотной зелени с желтизной китайской пустыни.

А дракон уже здесь, в мастерской, развалился, свернулся кольцами, хорошо дракону, удобно, здесь он у себя дома.

Дым клубится багровый и серый, будто над жерлом вулкана, и мелькают когтистые лапы. Перед холстом живописец: кисть в руке и водка в стакане.

— Что, как называется? Неужели сама не видишь? Четвертое измерение!

И поют почитатели хором:

— Он вышел в четвертое измерение!

Но девица не унимается:

— Где же? Я не вижу ничего, кроме дыма.

— Что же ты такая никчемная? — кто-то сжалился над глупышкой. — Видишь матовые темноватые пятна? Это вход! И смотри, осторожней: не то — раз, и ты в Бермудском треугольнике!

— А по-моему, пятна — оттого что холст плохо проклеен.

Ну уж, знаете, это слишком! Ты с суконным рылом не суйся: здесь — четвертое измерение!

Размножаются яйца дракона на холсте и бумаге, акварелью и маслом, мастихином и кистью, кистью сильной и слабой, тупою и острой. Кланяйтесь! Кланяйтесь! Кланяйтесь!

И приходит поклониться Яйцу и Иван сын Харитонов, Начинка-для-атомной-бомбы, и начальник его, у которого чайник Шагала, и даже персона, чье имя нам с вами нельзя называть. Да, впрочем, имена и не важны: имя им — легион!

Что касается Ивана Харитоныча, то знакомство с Птериксом принесло ему тоже успех, как и самому живописцу. Стал он ходить по выставкам, покупать, рассуждать, а кое-кого и учить, как надо писать. Приобрел он немалый апломб, и в лице его уже появилось лошадиное нечто (а для Академии это первое дело), — и вот результат: на первых же выборах прошел он в действительные. Да и как же иначе: ведь ежели у него тоже коллекция живописи, чем теперь он хуже начальника?

Живописцы его приглашали охотно: хоть и скуп был и любил торговаться, но зато покупал полотна по нескольку сразу. Говорили о нем разные слухи — будто денег у него три миллиона, будто дом, куда он заходит, сразу же оцепляет охрана, а у кого он купит картину, того милиция никогда не тронет.

А начинку для атомной бомбы он варит в новолуние ночью; если же оно выпадет накануне Иванова дня, получается водородная бомба — оттого водородные бомбы можно делать не каждый год.

В новолуние еще с вечера в институте ученики академика выходят на плоскую крышу и внимательно смотрят на лунный серп. Только месяц исчезнет с неба, они дуют в фарфоровые свистульки, и те запоют, застонут на разные голоса. В тот же миг Иван Харитоныч в подвале начинает сыпать совочком в котел обогащенный уран.

Тут в окрестных домах жители запирают двери и окна, гасят лампочки и прячутся под одеяла. А старушки перед иконами зажигают тонкие свечки:

— Спаси нас грешных, Господь! Нынче бесы опять бонбу варют!

Ученики же с крыши спешат в подвал института и, согнувшись, вязанками носят по лестницам чурочки канадской сосны (их привозят из Америки самолетом). У котла они быстро колют чурочки на щепки топориками, подают их Иван Харитонычу, и тот разводит огонь. Потому он и академик, что умеет ловчее всех разжигать чурочки под котлом.

Полыхает коптящее пламя, булькает начинка в котле, а Иван Харитоныч бормочет монотонные заклинания и, в порядке одному ему ведомом, бросает в котел листик папоротника, лапку жабы, клочок газеты и еще кое-что, что является государственной тайной. Пот течет по его лицу, на монгольские скулы ложатся багровые отсветы.

— Золо, минэвэ, сама токкивани буканка! Си сазанаси сэвэ хоктовани, амба хоктовани!

Ученики же раскачиваются, приплясывают и хлещут друг друга хлыстиками, которые накануне дают им в секретном отделе.

Раскрывается над Иван Харитонычем плоская крыша, задирает он голову вверх и сначала тихонько, а затем все громче и громче распевает гортанным голосом степные тоскливые песни. Видит — звезды танцуют в небе, в черноту его стартуют ракеты, превращаются в акул с плавниками, и танцуют акулы со звездами, а потом по одной их глотают.

Хорошо быть великой акулой, хорошо нестись со скоростью света и глотать колючие звезды. Копошатся они сначала в желудке, а потом затихают. Хорошо быть небесным охотником и гнаться за великой акулой, никогда не устанет акула, никогда не отстанет охотник.

Так поет Иван Харитоныч до рассвета свои дикие песни, и пляшут ученики до упаду. После же, когда отоспится, им за это дают ордена и присваивают ученые степени.

А теперь мы с вами, читатель, подходим к торжественному моменту. Живописец Птерикс, уже известный в Европе, и сын Харитонов Иван, Лучшая-в-мире-начинка-для-атомной-бомбы, приближаются к вершине успеха, каждый своей дорожкой, но, возможно, их колесницы делались в одной мастерской.

Союз Марса и Аполлона. Улыбаетесь, нелепая композиция, мол, немыслим такой союз? Соглашаюсь, с одной лишь поправкой: немыслим без участия третьего. Догадайтесь сами — кого?

Фейерверков и пушек не было. Вместо них — тихий и скромный щелчок фотографического затвора. Но зато фотоснимок каков!

Слева — любимец Марса. В пиджаке, полосатый галстук, уголочек платочка в кармане. Поворот головы — три четверти, гладко выбрит, надут, как в президиуме на партийном собрании, в руке золотой портсигар.

Справа — баловень муз. Блуза художника, взгляд, как обычно, опущен, на лице показное старание, вдохновение и умная пакость. Священнодействует на палитре с красками.

Посредине на мольберте портрет. Красный бархат камзола, повсюду золотое шитье, и густо напудрены букли, на столе — треуголка. Но лицо, что с лицом?

Оно багрово, раздуто и похоже не на лицо, а на что-то совсем неприличное.

Выползает краска из тюбика, жирно и вкусно лоснится, завораживает, извивается сладострастно.

Красивый кадмий пусть оглушает, пусть его будет много, чтоб пугать подчиненных и топтать их ногами, а противников душить насмерть. А на шею и щеки — краплак, в знак обжорства. Золотистую охру — на брюхо: ведь любишь, сытно поевши, на боку поваляться. Желтый кадмий — на кончики пальцев да в шитье на камзоле, и стесняться тут нечего: коль набита деньгами мошна, нет резона скрывать, что их любишь. Фон напишем жженою костью, в черноте ее поселим мы демонов, чтобы стерегли твою душу, пока не настанет время запечатывать ее в склянку. Видишь, обозначена склянка тонкими мазками белил?

Не досталась портрету одна только краска, пожалел ее живописец: изумрудная зелень, цвет вод подземных, цвет тины болотной, цвет волны древнего моря. Это не для других, для себя.

А Иван Харитоныч болтает, рассуждает о направлениях в живописи.

— Не откажите в любезности, — поднимает глаза художник, — не шевелить нижней челюстью, нарушается совершенство линии. — И тихонько бормочет: — Писать умного с открытым ртом, а дурака с закрытым — две трудности.

Эх ты, рыба-карась с треуголкой, ты и вправду похож на бомбу, треуголка — твой хвостовик. Вот тебе ультрамарин за ушами, чтоб виднее была твоя глупость! Будет, будет тебе портрет! Затаилась на холсте треуголка черным бархатным телом моллюска, но однажды она по стене, на бесшумных присосках, ночью, сползет и ляжет на грудь и перламутровым клювом остановит ожиревшее сердце.

Треуголки, шпаги, камзолы колючками царапают память, копошатся в ней черными пауками страха. Плохо чувствовать себя дичью, страшно чуять за спиною погоню.

Задыхается, нет сил бежать. Позади приближается топот и слышно чье-то сопение. Спотыкается, падает. Тяжелый удар по спине.

Странны, смутны бесьи видения. Кругом плавают рыбы диковинные, все в камзолах, при шпагах, и стоят на хвостах. Выше всех рыба-царь, осетр в треуголке. Взбудоражен, напуган, аж руки трясутся, — нешто можно так нестись на царя! Лицо вытянулось наискось бешенством, голос хриплый, глухой:

— Кто таков?

Молчание. Поднимается болотный взгляд медленно.

— Живописец.

Повторяется старый фокус: бесья хитрость расщепляется надвое, и вот уже под треуголкой в рачьих глазах полыхает зеленый огонь.

Словно в море осетра бросили — как, оказывается, пересохли жабры! Как вольготно, прохладно, как весело! Хорошо быть большим и страшным, раздвигать упругую воду, гладким боком ощущать скорость!

А лицо все еще перекошено. Бешенство — словно намордник, хоть сдирай по-собачьи лапами. Караси с бердышами, будочники, топорщат усы, радуются: будет оборотню казнь лютая, а им торжество! Вы бы замерли, караси, затаились бы и усы не топорщили, миновал бы вас, может, глаз царский.

— Батогами обоих. Нещадно. — Тяжелая пауза! Чувствует, недосказано что-то. Вот и бешенство улетучилось, но все же для порядка: — Отрубить одну руку. Каждому.

Увели карасей. Отпустило.

— Подойди, живописец. — В глазах зелень, на лице ласковость.

Берет за руку, гладкие пальцы разглядывает.

— Перепоночки, — говорит с умилением, — перепоночки. — Обнимает, целует в губы.

А Иван Харитоныч болтает — «экспрессивный гиперболизм», говорит; «синтетический супрематизм», говорит; много разных слов говорит.

Помолчал бы ты, Начинка-для-атомной-бомбы, не дразни болотного оборотня, будут тебе неприятности.

На мгновение лицо перекошено, и ложатся на него зеленые отсветы, играет мутная злоба, кругами расходится, сочится с кончика кисти. И уж кисть к холсту не притрагивается, а кусает его по-паучьи, клюет по-вороньи и по-змеиному жалит.

Разошлись по воде круги, успокоилась ряска зеленая, на болоте снова прохлада и тишь. Опускается взгляд к земле, прячет кисть ядовитые зубы, и раздвоенный язык отдыхает.

Дело сделано: получай свой портрет, Начинка!

Шевелит карась плавниками и плывет вокруг мольберта, выражая лицом неповторимость секунды.

Глянул — челюсть отвисла. Кадмий красный на лице — пятнами.

— Это как же!.. Это что же такое!.. Уши-то, уши о… — осекся.

— Какая странная реакция на искусство, — произносит участливо живописец и тихонько ворчит под нос: — Писать тыкву с ушами и осла без ушей — две трудности.

— Это как же… голубчик… уши надо написать заново… чтоб поменьше и покруглее…

— Удивительная реакция… Я давно уж заметил: все великие ученые мстительны. У вас просто крупные уши, посмотрите, наконец, в зеркало. А с позиций гиперреализма, они, наоборот, маловаты… да вы сами только что говорили…

Глянул в зеркало Иван Харитоныч — и там тоже ослиные уши. Ужас, ужас!

— Нет, голубчик, нельзя, нельзя… я вам денег не заплачу.

— Это будет приятно: мое лучшее полотно останется у меня… Разве в крайней нужде продам кому-нибудь… Удивительно, что при вашей эрудиции вы не оценили его новизны. Забывая на мгновение скромность, я назвал бы это супрематическим реализмом.

Вздохнул Иван Харитоныч, повторил про себя название для дальнейшего употребления и примирился с супрематическим реализмом. Да что там ослиные уши, говорят, даже у градоначальника клюв, как у филина, и ничего — начальствует.

Беспокойство, однако, осталось, и у первого же из учеников, посетившего его на дому, спросил Иван Харитоныч:

— Да вот, кстати, портрет… тебе не кажется… гм… трактовка ушей необычной?

— Это полотно — веха в живописи, — тараторит ученик без запинки, — а уши — в рамках гиперреализма это нормально!

— Учишь вас, учишь, все без толку, — ласково ворчит Иван Харитоныч, — гиперреализм устарел, пора знать реализм супрематический. Впрочем, ты молодец, пора тебе подумать о диссертации.

И никто из видавших портрет не признался, какие он видит уши. Ибо хорошо знали в институте, что с Иван Харитонычем шутки плохи.

Только раз, во время ночного радения, выпучилась пузырями начинка.

— Пфф! — сказала. — Ослиные уши! — рассмеялись пузыри и полопались.

А потом в подземелье, в бетонных шкафах, перекатывались атомные бомбы на полках и, толкая друг друга, хихикали:

— А вы слышали? Слышали новость? У нашего папочки отрос хвостовик!

Давно это было. Верный древней привычке, упорхнул из болота Птерикс.

Жив еще Начинка-для-атомной-бомбы. Спит ночами под бесценным своим портретом, и из черных глубин супрематического реализма слушают демоны, хорошо ли дышит Иван Харитоныч.

А в весенние белые ночи, на рассвете, ни с того ни с сего вдруг откроется люк на Невском проспекте и вылезет из него осьминог в треуголке. Повращает глазами-блюдцами и спешит прочь скорее. Из другого же люка за ним — со свистками — два осьминога в фуражках.

Шлепают они по асфальту, поднимаются на присосках по стенам, плюхаются через ограды в клумбы, ныряют в люки и опять вылезают наружу. Никогда не устанет осьминог в треуголке, никогда не отстанут осьминоги в фуражках.

Археологи

Молодой император У Ито много времени уделял древностям. Как же так? Жил себе молодой человек в самое что ни есть допотопное время и уже — увлекался древностями! На Руси о таком читать даже как-то обидно.

Петербург был дитя скороспелое, нынче звали бы его вундеркиндом. Поднялся он в своей колыбельке на белых ножках колонн, глянул вниз, в холодную быструю воду, и сказал, увидав отражение:

— Ах, как я молод!

А потом протянул ручонку и говорит:

— Хочу древностей.

Умилился царь-нянька до слез:

— Ай-ай, красавчик! Быть тебе третьим Римом! — и пишет указ: отовсюду свозить древности.

Вот уж скоро тому триста лет, состарился город, сморщился, перепачкался заводской копотью, паутиною проводов затянулся — а нет-нет да и шамкнет беззубой челюстью:

— А ведь я… это… как его… молод… и все еще люблю древности…

И стекаются к нам до сих пор всякие старинные вещи, и от каждой тянется ниточка в земли чужие, диковинные, и во времена давние, для простого человека немыслимые. Возьмите любой музей — там этих нитей столько, что они уже сплелись в паутину, и ловит она, паутина, не мух, но души людские.

Не мертва паутина, поют ее нити, играют, и те, кто попался в нее, повинуются ее голосам.

От зеркал пустоты, из черных пространств, из тьмы спящей и тьмы играющей, чьи волны для сильных — забава, а слабым — погибель, я, сильнейший из сильных, из отважных отважный, крепкой нитью протянутый сквозь семь нижних миров, опоясавший их и скрепляющий, я, сгибающий острие моей воли лишь по зову великой Игры, путями ее иду к вам. К вам иду, мои родичи, давно меня ждущие, к вам иду, мои дети, давно без меня сиротеющие, начинаю нелегкий путь.

Играет, поет паутина, заманивает добычу.

Вот по залу идет девушка, деловито идет, не глядя, плавно огибает витрины, — видно, что здесь, в музее, не случайный она посетитель.

Неожиданно останавливается и глядит выжидательно на витрину у стенки, словно шорох оттуда послышался, затем медленно и рассеянно, как бы силясь что-то припомнить, подходит к витрине.

А поблизости, у окна, молодой человек с блокнотом, обернувшись на звук шагов, начинает глазеть на девушку. Вдруг спохватывается, это же неприлично, и пытается отвернуться, но глаза его не желают слушаться и по-прежнему глядят на нее.

Она чувствует его взгляд, пожимает зябко плечами и склоняется над витриной, что-то рассматривает.

Что ты горбишься, девушка, над холодным твердым стеклом? Распрямись, улыбнись ему, пусть увидит, что ты привлекательна, что груди твои упруги, а бедра выпуклы, пусть подойдет и возьмет тебя за руку!

Она хмурится: что за глупости нынче лезут мне в голову…

Не глазей так на женщину, мальчик — что павлин, перед тобой будет важничать. Хватай ее, держи крепче и неси скорей куда хочешь — сначала она будет кусаться, а потом обнимет тебя!

Улыбается тихо юноша: вот была бы потеха… трудно даже представить…

Скользит карандаш по бумаге, рисует ее профиль в блокноте… я давно, давно ее знаю… как сделать, чтоб она узнала меня… что она там рассматривает… что-то зеленое, странное… а ведь есть какая-то нить между нею, этой штукой и мной, треугольник… интересно, она это чувствует?..

Скользит карандаш по бумаге, рисует мягкие волосы.

— Как не стыдно, без спросу? Покажите сейчас же! — Взгляд сердитый, но голос добрый. — О, да вы недурно рисуете… это точно я, — снова хмурится, — но все равно, без спросу рисовать — безобразие! — Ей становится самой вдруг смешно, и она с трудом подавляет улыбку.

— Я давно-давно тебя знаю, мы бродили в зеленой стране, неужели не помнишь: солнце, мягкая трава под ногами, и танцуют цветы и бабочки?

— Вы, наверное, ненормальный?

— На тебе было легкое платье с рисунком из резных листьев, ты вот так заслонялась от солнца ладошкой…

— Я действительно так иногда заслоняюсь… и у меня есть такое платье… но вы все равно чепуху говорите.

— А потом мы плыли по темной воде… это был пароход…

— Послушайте, я ученая дама, точнее, учусь на нее — мне совсем не к лицу слушать глупости!

— От форштевня бежала вода… мы с тобой стояли рядом…

— Умоляю тебя, перестань, а то я заплачу.

— Хорошо, хорошо, перестал… Расскажи мне об этой штуке, на которую ты смотришь.

— Неужели тебе интересно? — Она молчит нерешительно и опять зябко пожимает плечами. — Вещь довольно банальная. Наконечник трехгранный, бронзовый, эта форма бытует на всей территории скифского мира. Ему больше двух тысяч лет… насаживался на тростниковое древко… Что еще?.. Из раскопок моего дядюшки, он великий ученый.

О чем ты болтаешь, женщина? Разве слышала ты хоть раз, как жужжит над степью стрела, разве видела, как упавшая лошадь бьет копытами в судорогах? Улыбнись же, не удручай мужчину серьезностью твоего лица!

Она улыбается:

— Вот что, нарисуй мне какую-нибудь из тех вещей… ну хоть этот же наконечник… только так нарисуй, чтобы был не хуже, а лучше, чем настоящий, чтоб хотелось взять его в руки и насадить на древко!

Скользит карандаш, рисует хищное острие стрелы, и грани, и пятна патины, и зазубринку на черешке.

Она наклоняется, смотрит, и он ощущает щекой мягкость ее волос.

— Превосходно, дядя будет доволен… Ну что же, я беру тебя в рабство.

— Что? Что?!

— На полгода беру тебя в рабство, что тут странного? Добровольно сдаешься?

Совсем распустилась женщина! Нужно оттаскать ее за косы, а потом проучить плетью!

Нет у меня плетки… а у нее нет кос.

— Да, сдаюсь.

Вот и попалась добыча, приклеилась паутина накрепко, играют ее нити, поют.

Скорей же ко мне, помощники, скорей ко мне, мои сильные, скорей же, отважные, быстрые. Ты, с иссохшими пальцами, как черви мясные скрученными, ты, со щекою выгнутою, ты, у которого ржавый лоб, взоры молниеносные, — равные мои, сюда, сюда!

Зал с высокими окнами, резные потемневшие двери, в рамах — мутные зеркала. На старинных часах — двенадцать: не качается маятник, время застыло, — может, в полдень, а может, в полночь.

Круглый стол с массивными ножками и желтые пятна: лица. Что-то злое повисло в воздухе, то ли ссорятся, то ли спорят.

— Дядюшка, вот художник, о котором я говорила.

Роговые очки с птичьим клювом кивают:

— Юноша, вам везет: вы можете сразу приняться за дело! Раздобудьте, пожалуйста, тушь для художника.

Выползают на лист бумаги черные головастики да паучки с рогами.

— Вот эти значки — для курганов, а эти — для грунтовых могил. И старайтесь, чтоб вышло красиво: эта карта пойдет заказчику!

А рядом старуха, с усами и в мужском пиджаке, стучит в пол суковатой палкой:

— Вы опять отвлеклись! Я требую, чтобы мой могильник отдали мне! Я его начинала копать, и вы знаете это!

— Мы не можем из-за таких пустяков перебрасывать ваш отряд.

— Это мой, мой могильник! Это был, — в совиных глазах появляются крупные слезы, — это был свадебный подарок моего мужа!

— К свадьбе надо дарить бриллианты, а не старые могилы с костями, — ворчит клювоносый, — не то вместо детей родятся зверушки.

— Что? Что вы сказали? — всхлипывает старуха и опять стучит в пол клюкой.

— Я сказал, — клювоносый встает, — что мы, как никто, чтим заслуги покойного. — Он выдерживает приличную паузу. — Он был великий ученый и прекрасной души человек. — Снова пауза, клювоносый садится. — Но ведь есть интересы общей игры. Мы обязаны также уважать интересы заказчика.

— Можно мне? — поднимается молодой человек с лицом перекормленного ребенка. — А что если я уступлю эти двадцать могил, а взамен возьму три кургана, те, что больше всего мешают заказчику, вы же, — он умильно колышет щеками в сторону клювоносого, — начнете могильник у берега.

Теперь злится однорукий старик, причитает, бормочет, клювоносый его успокаивает, а старуха от возбуждения колотит набалдашником трости по шелковой обивке стены.

Пыльный смерч пробегает по шелку, разрываются серебристые лилии, черное тело трещины с электрическим треском ползет к потолку. Разворачивается, разматывается темная паутинная нить, уплывает наружу в туман, повисает над серой водой, над мелкими застывшими волнами.

Скоро, скоро смешаю кости для моей отважной игры. Сорок лун я беру сорок раз, и так повторю сорок раз, и для каждой луны крепких помощников — выбираю, ищу, призываю!

Головастики и паучки располагаются все шире по карте, курганы большие и малые, разных эпох и племен. Стоят, ждут курганы в степи далеко на востоке, так далеко, что сейчас там не наши вечерние сумерки, а рассветное слепящее солнце. Пусто, поет ветер и треплет листья полыни, над сусличьей норкой сидит лисица с поднятой лапой, да редко-редко вдали покажется крохотный всадник и медленно уплывет к горизонту, к пологим лиловым горам. Резкие тени ложатся на траву от высоких камней, вкопанных по углам кургана, от камней с человечьей осанкой — стерегли они исправно покойников от врагов две тысячи лет. Скоро кончится ваша служба, сами ляжете в землю на отдых, некого будет стеречь: просятся мертвецы наружу.

Скоро стану я бессильным, беспомощным. Соберите меня из воздуха, из огня, земли и воды, пронесите меня, беспомощного, к источникам моего могущества, к моим родичам, к дедам и внукам!

— Дорогие коллеги, — встает клювоносый, — теперь мы встретимся в поле. Мне остается всем пожелать успеха!

Все аплодируют в шутку, а молодой человек, будто присыпанный пылью, проворно тащит бутылку шампанского. Пробка летит в потолок и падает с глухим стуком на пол, шелестит в стаканах шампанское, и шелестят губы:

— За успех! За удачный сезон!

Главное чудище, перестань вредить, лежа усмирись, сидя вздремни! Ты клыки заострил, ты движешь хвостом, ты спину выгнул, раздул живот, ты в шального юёр превращаешься — лежа усмирись, сидя усни!

— Скажи, не страшно выкапывать из земли покойников?

— Ох, ты опять с глупостями, — она берет его под руку, — давай лучше поговорим о делах.

— Ну а все-таки, неужели не страшно? Не мстят после загробные духи?

— Я тебе говорила, я — ученая дама, в числе прочего сдала этнографию. А когда поднаготную бесов, демонов и богов зубришь к экзамену — какие там духи!

— А мне было не по себе, когда вы делили могилы. Может, вам только кажется, что вы делите их, а на самом деле они, покойники, делят вас?

— Ха, да с тобой не соскучишься! Это в экспедиции ценность. Какие покойники, что ты… Это кости, истлевшие и давно перемешанные грабителями. Половины иной раз не хватает, целый костяк — удача. Успокойся, они никому ничего сделать не могут!

— Откуда ты знаешь, что они могут, а чего не могут? Может, они разыграли вас в кости или же в шахматы.

— Недурная идея. — Ей становится весело. — Мой дядюшка был королем… наверное, королем черных…

— А старуха-сова — ладья, однорукий старик — тоже. С толстыми щеками — он слон, а со ржавчиной на лице — пешка…

— И надеюсь, не проходная…

— Кто же тогда мы с тобой?

— Как кто? Я королева… лучше белая. А ты мой раб!

— Не бывает такой фигуры!

Она улыбается и косится лукаво:

— Откуда ты знаешь, какие шахматы… у мертвых?

Уходят они по набережной, по тяжелым гранитным плиткам, без причины смеются чему-то, натыкаются на прохожего, и тот, сторонясь, ворчит:

— Ну конечно, влюбленные… и не лень в такую погоду.

Они делают вид, что не расслышали реплики, взявшись за руки, идут дальше.

А черная паутина играет, но не слышат они ее песен, и на какое-то время образуется брешь в паутине.

Что ж, влюбленность делам не помеха, если дела делать вместе. Итак, на восток, в Азию, навстречу восходу солнца! Стартует самолет с громом, оставляет за собой шлейф черного дыма, ревут реактивные двигатели, поют однообразную песню.

Вы, безликие силы буйные, вы, стихии беснующиеся, вы, мошки, тонко жужжащие, и все твари летучие, вы, змеи, черной кожей лоснящиеся, и все твари ползучие, вы, черви безглазые, под землей копошащиеся, вы, птицы, крыльями машущие, вы, звери, в лесах ревущие, вы, люди, землю возделывающие и землю собой удобряющие, — от вас призываю помощников, прикрепляю к моей нити узлами крепкими!

Вот она, Великая степь! Здесь от гор и до гор ветры пролетают свистящими табунами, и нет им нигде помехи-препятствия. Простор поперек неведомый — сияющая широкая страна, протяжение вдоль неведомое — необъятная вдаль земля!

Забелели у курганов палатки, зафырчали автомобили, загорелись костры под котлами, и в древние песни степи вплетаются новые голоса.

Вы, кости пожелтевшие, хрупкие, в прохладной земле тлеющие, вы, горшки, от древней копоти черные, вы, кинжалы бронзовые, позеленевшие, вы, гладкие топоры каменные, — просыпайтесь, долгий сон ваш кончится, жизнь теперь обретете новую, важными, знаменитыми станете! Даже вы, черепки малые, ногами в землю затоптанные, презренные при жизни, ничтожные, — скоро и вы возвеличитесь, на важное лежание ляжете, во дворце на место почетное, и придут вам поклониться люди разных стран и племен!

Играет, дрожит паутина — скоро будет ей прибыль великая, новые нити тянутся, завяжутся новые узелки.

Поздно вечером, когда черное небо принялось разглядывать степь голубыми глазами звезд и от свечек засветились палатки, как большие китайские фонари, вызывает к себе клювоносый племянницу:

— С завтрашнего дня, любезная родственница, ты начальник раскопа. Можешь выбрать любой курган из первых восьми номеров. Да ты уж присмотрела, наверное? Ваш ход, юная леди, делайте вашу игру!

Она готова вспыхнуть от радости, но старается не показывать вида, сохраняет деловой тон:

— Если вы не возражаете, дядюшка, я скажу вам за завтраком.

Встала в рань несусветную, серую и по мягкой холодной траве выходит из лагеря. Серебрятся курганы росой, затаили они в себе время немыслимое, и чудится ей — не она, ее выбирают: как невеста на смотринах смущается.

— Вы, подземные духи древние, темных недр курганов хозяева, хоть я знаю, что нет вас, духи, хоть не верю я в вас, невидимых, помогите мне, духи, пожалуйста, покажите богатый курган, не дайте увидеть могилу разграбленную, никчемную, не введите меня в заблуждение, ибо это мой первый раскоп!

Показался из норки сурок, рыжим столбиком встал и громко стрекочет, ругается, — видно, недоволен вторжением.

— Здравствуйте, господин сурок! Извините за беспокойство, но придется вам рыть новую норку!

Ей становится радостно, весело: что я, глупая, мучаюсь, вот же он, мой курган!

Поднимается солнце выше, горячим, жгучим становится, вгрызаются в землю лопаты, и черные раны раскопов рассекают зелень степи.

Дни за днями идут, слой за слоем снимается насыпь кургана, и вот уже нет насыпи, начинается путь в глубину.

Все чернее становятся согнутые спины рабочих, пот течет по выступающим скулам, пылью щелочки-глаза забиваются.

Каждый день по утрам клювоносый объезжает раскопки. В белых брюках и белой тенниске, с черным пуделем на руках, он заходит в раскоп, обходя брезгливо рыхлую землю. Если что не так делается, клювоносый бросает пуделя и становится на колени, ему подают лопату, либо кисть, либо нож, и он, в назидание подчиненным, мигом наводит красоту и порядок. А потом поднимает пуделя:

— Ах, Пит, как ты испачкался! — и к машине, торопит шофера: — В лагерь, мой друг, поскорее, мне необходимо переодеться!

У племянницы все похваливает:

— Что же, дня через два можно будет вскрывать могилу, и дай Бог вам удачи. Как я вам завидую, родственница: первый в жизни курган! Сколько надежд, сколько удивительных ощущений!

Иногда в чертежи заглянет:

— Гм… недурно, недурно, юноша… но главный экзамен еще впереди… хм… принимать его будут покойники.

Она же все чаще и чаще — пятно ли в земле обнаружится, черепок или косточка — останавливает рабочих с лопатами и берется за нож и кисть. А в глазах блеск азартный, будто в крупной игре выигрывает, хотя под ножом темнеет всего черепок закопченный.

Что поделаешь: ведь археолог кладоискателю младший брат.

Наши двое пока неразлучны, и ему поминутно достаются от нее поручения:

— Натяни-ка вот здесь шнур. А потом нарисуй те камни. Принеси фотоаппараты. Кстати, перед сном не забудь намотать пленку в кассеты. Это что, последняя сигарета? Так о чем же ты думал утром, сбегай попроси у кого-нибудь!

Иногда ему кажется, что и впрямь он попал в рабство. И он был бы, наверное, счастлив, если бы удалось почаще бывать с ней вдвоем.

Иной раз осторожно предложит:

— Давай погуляем немного, посмотри, какой тихий закат.

— Не могу, дневник запустила, ох и влетит мне от дядюшки!

— А потом?

— Потом! Потом спать… если хватит сил дойти до палатки.

Она теперь на раскопе от рассвета и до темноты, и с тех пор, как из земли показались каменные массивные плиты, покрывающие могилу, блеск азарта в ее глазах, что раньше вспыхивал на секунды, горит напряженно и ровно.

Все, что тормозит раскопки хоть на мгновение, ее раздражает.

— Ты с ума сошел: в такую жару — целоваться! И не забудь, под нами могила, покойники могут обидеться. — Она оттягивает тесемку купальника и раскопочной кистью стряхивает с плеча пыль.

— Не понимаю, как женщина, покрытая слоем глины, может вызывать какие-то чувства. Лучше давай-ка взглянем, какие из этих плит попадают в разрез.

— Об одном жалею, — ворчит он обиженно, — что я не покойник и нет у меня могилы: это, видно, единственный путь к твоему сердцу.

— Ну вот, он готов уже ссориться. Тогда давай говорить серьезно, — она садится на борт раскопа, — когда мы сюда ехали, разве я обещала целоваться с тобой каждый день или сделаться твоей любовницей? Нет, не обещала… Это может произойти, но не вымогай у меня этого… и, главное, не употребляй при мне слова «любовь», у меня от него начинается резь в животе… к твоему сведению, я была уже замужем и имею жизненный опыт.

— Хорошо, приму к сведению, — говорит он вяло, лишь бы сказать что-нибудь.

Фу, какая глупая фраза… конечно, она права… для чего ей тупица… и сейчас молчу, как болван… а что я могу ей сказать…

— Нет, ты невозможен! Я уже полчаса подставляю ему губы для поцелуя, а он, как святой Антоний, разглядывает песок!

Он целует ее несколько церемонно, ощущая свою неуклюжесть. Она все же очень добра… если терпит его такого… и сейчас ведь опять ляпнет глупость… словно кто за язык тянет…

— А куда же делся твой муж?

— Ты… ты просто чудо, — от смеха она задыхается, — еще пара таких выходов, и я влюблюсь в тебя без ума! — Внезапно смех затихает.

Приблизив глаза к его лицу, она его внимательно рассматривает, будто видит впервые, ощупывает, как слепая, пальцами. И, словно проверяя ощущения пальцев, прикасается несколько раз губами. Затем отстраняется:

— Дай мне руку, помоги встать… что-то я притомилась сегодня.

Встает, и с коротким смешком:

— Ах да, я тебе не ответила… Я вдова, мой муж умер, — она опирается на его руку, — а сейчас пойдем все-таки посмотрим те камни.

И опять он, как заведенный, измеряет и чертит камни, тянет через раскоп рулетку, перекладывает складной метр и опять измеряет и чертит. Она же ножом и кистью вычищает из щелей землю и смахивает какие-то только ей видимые пылинки, хотя розоватые плиты сфотографированы уже не раз и грани их важно лоснятся на солнце.

Лежат плиты прочно, уверенно, на века были положены, с заклятиями и плачем, и не верится, что можно решиться сдвинуть их с места.

— Молодец, — она смотрит готовый чертеж, и в глазах ее сосредоточенный блеск, — завтра будем вскрывать!

К торжественному моменту прикатил клювоносый. С пуделем на руках, осторожно, чтобы не испачкать белые брюки, поднимается на рыхлую кучу отвала. Собачонка юлит и повизгивает.

— Нет, Пит, на землю нельзя, для приличной собаки здесь грязновато.

Без стеснения, по-мужски, разглядывает племянницу. Недурна, недурна… ведь была таким журавленком… а сейчас все как надо… муж ее, говорят, был человек распущенный… так что с этим тихоней ей, наверное, скучновато…

И старуха не поленилась приехать, ковыляет с клюкой от машины, как всегда в пиджаке покойного мужа.

Оперлась на клюку, смотрит горестно. Это мой, мой курган, окаянные… подавиться бы вам этой могилой… да ведь эта семейка ничем не подавится… пирамиду Хеопса и то проглотили бы… а девчонка бесстыжая, в каком купальнике разгуливает… все прелести напоказ, мальчонка-то слюни пускает…

Все готово. Зарычал трактор, натянулся железный трос, и плита не в одну тонну весом, что исправно охраняла покойника больше двух тысяч лет, поползла по наклонным бревнам прочь от могилы.

А что под плитой — сухая земля да отверстие норки. Выскочил наружу сурок — беда, катастрофа, рушатся своды жилища!

Что же вы, господин сурок? Вам же сказано было: нужно рыть новую норку.

Мечется в раскопе зверек, деться некуда: кругом люди.

Не стерпело тут пуделиное сердце, забился в руках у хозяина, извернулся и — прыг на землю.

Сурок в панике мчится: собака страшней человека. Выбрал юношу с планшетом в руках — и шасть у него между ног. Пудель — вслед, да не тут-то было: почему, сам не зная, сдвинул юноша ногу с места, ткнулся пудель в тяжелый ботинок и застрял на секунду. А сурок уже за отвалом, юркнул в какую-то дырку. Для порядка порыл пудель лапами землю и вернулся с жалобным визгом к хозяину.

Тот берет его на руки и отряхивает ему лапки от пыли:

— Успокойся, не плачь, Пит. Я тебе обещаю: ты однажды поймаешь этого грызуна.

Старуха же все бормочет: подавиться бы вам, подавиться. Достает из кармана плоскую фляжку, наливает в колпачок зелья.

— Извините, я не расслышал, — поворачивается к ней клювоносый.

— Что же, батюшка, у тебя с ушами? За успех, говорю, за успех. Как-никак, первая могила сезона. — Наливает клювоносому тоже.

Всех обходит стаканчик по кругу, и старуха в конце, словно бы по забывчивости, наливает себе опять.

Вот и кончилась церемония вскрытия, потоптались еще гости в раскопе и разъехались, ибо каждого ждут свои дела и свои могилы.

На кургане остались двое. Она поспешно, будто за ней кто гонится, снимает ножом, слой за слоем, землю в могиле, он же сидит на борту и что-то дорисовывает в чертежах. Она поглядывает на него недовольно:

— Слушай, хватит копаться! Доделаешь после, в палатке. А сейчас помоги лучше мне.

Он покорно откладывает планшет и берется за нож.

Дело к вечеру. От курганных камней протянулись длинные тени. От прохлады она ежится, он приносит ей кофточку, помогает надеть.

— Спасибо. — Она торопливо и неправильно застегивает пуговки, а сама косится через плечо за спину.

— Что с тобой? — Он, как маленькой, расстегивает ей пуговицы и застегивает снова как следует.

— Не знаю, беспокойно чего-то… может, зря мы сегодня вскрывали могилу… — смешок, — да ты меньше слушай, что я болтаю… вот пройдем этот слой, и домой, спать.

Солнце уже багровое, сплющилось на горизонте, а на другом краю неба проступил бледно-серый круг полной луны.

Уж пора бы идти, но она продолжает упорно работать. Нож ее режет землю по прежнему быстро и точно, но ему кажется, что в глазах ее блеск азарта уступил место лихорадочному мерцанию страха. Иногда она что-то неразборчивое бормочет. Один раз он расслышал:

— Зря мы, зря его выпустили… — но не решился спросить, что это означает.

Да ему тоже не по себе: гул в ушах, будто зовут его чьи-то невнятные голоса, незнакомая ранее тяжесть гнет позвоночник к земле.

Может быть, перегрелся на солнце, а может — старухино зелье…

— Хватит, пора идти. — Он решительно кладет нож.

— Давно пора, — говорит она вяло, — я боюсь.

— Чего? — выпрямляется он в неожиданном раздражении.

— Посмотри, — прижимается к нему, говорит шепотом, — посмотри, какая луна.

Небо уже совсем потемнело, луна похожа на белый фарфоровый диск, каждая травинка в степи покрыты белой глазурью.

Он берет ее за руку, ведет из раскопа наружу. На фарфоровую траву ложатся их длинные черные тени.

— Ты с ума сошел, — она резко садится на землю, — слишком яркие тени, он увидит нас. — Прячет в полах его куртки лицо и тянет его вниз. От неожиданности чуть не упав на нее, он садится рядом.

Она совсем не в себе.

— Спрячь меня, спрячь! — Она пытается втиснуться под его куртку, расплющиться, целует в губы настойчиво, требовательно, обвивает тесно руками. Он ощущает ладонью ее горячую грудь, просовывает руку под лифчик, с треском лопается тесемка, оба валятся на траву, и теперь ни один не знает, кто чью терзает одежду. Его жадность не имеет предела, он приникает губами к ее шее, плечу, груди — ей бьет в лицо лунный свет.

Ее тело внезапно под ним каменеет, и она отталкивает его.

— Отойди! Он видит нас, видит!

Он пытается ее обнять, успокоить, но она вырывается с каким-то прямо звериным бешенством, катается по земле, закрывает лицо руками.

Да разве в степи можно спрятаться от луны… Он быстро и зло приводит свою одежду в порядок.

Она затихает, лежа ничком, уткнувши лицо в ладони.

Он приносит ей кофточку:

— Одевайся!

Она садится. Плечи и грудь расцарапаны, губы трясутся — сейчас будет опять истерика. Непонятно, как ее урезонить.

— Перестань, ты же образованный человек! Что тебе полнолуние?

— Мне плевать на луну! — И шепотом, быстро: — Он, он смотрит оттуда! Когда он болел, я ухаживала, сидела ночами рядом и молилась, чтобы он умер. Он меня очень мучил.

— Ну кому ты могла молиться? Ведь сама говорила, ни во что такое не веришь.

— Не знаю, кому молилась. Знаю только, он умер и преследует меня до сих пор. Не лови меня на словах. Да, да, конечно, ни во что такое не верю. Это просто был нервный припадок, — в ее голосе появляются виноватые нотки, — да от этого мне не легче… и тебя извожу зря… — Она торопливо собирает какие-то мелочи в полевую сумку.

А ему снова слышатся невнятные далекие голоса, они куда-то зовут, и к нему приходит вдруг ощущение, что это гораздо важнее, чем ее расцарапанная колючками грудь. Нужно, чтобы она ушла…

— Я готова, идем. Возьми эту сумку.

Из невнятного многоголосого гула выплывает вполне ясная мысль. Ты имеешь право обидеться., ты просто должен сейчас на нее обидеться…

— Извини, я с тобой не пойду… мне нужно побыть одному… до лагеря триста метров гладкой степи…

Она смотрит на него изумленно: неужели раб взбунтовался?

— Ну конечно, я сама доберусь, — говорит она очень спокойно и уходит прочь, превращаясь в белую фарфоровую фигурку.

Он садится на борт раскопа. Слова странные, непонятные возникают в сознании. Скрючатся лапы… вырастет горб… распахнитесь, серые крылья…

Пригибает к земле страшная тяжесть, он пытается ей противиться. Но сгибаются руки, сутулится позвоночник, тяжесть валит его на землю, вдавливает в нее.

Незаметным, серым ты станешь… быстроногим, отважным станешь…

У могилы какое-то шевеление… ничего не видно в тени… поглядеть бы поближе.

Он садится легко, как во сне. А, да это сурок… как смешно стоит, столбиком… лапки скрестил на груди… важно, по-человечески кланяется, а лицо пресерьезное, уморительное.

— Здравствуйте, господин сурок!

— Здравствуйте, — отвечает сурок степенно и чуть обиженно, — меня принято называть «господин хранитель костей господина покойника». Вы можете называть меня просто «господин хранитель». Очевидно, вы — господин гонец господина покойника?

Вот так штука… господин гонец господина покойника…

— Вы, наверное, шутите, господин сурок… виноват, господин хранитель?

А сурок вдруг заметался:

— Скорее! Сюда, сюда! — Машет лапами в ужасе. — Ну скорее же, господин гонец!

Заразительна паника, да и сам со спины что-то страшное чует — срывается с места.

Черной пастью разверзлась внизу пещера, и сверху легла черная тень.

Он бросается в темноту кувырком.

Мягкий толчок.

Тишина.

— Господин гонец! От имени господина покойника выражаю вам неудовольствие. Непростительный промах в начале игры: невнимательность, расхлябанность, риск. Хуже того, ведь лисица могла схватить и меня! Благородный marmota major в лапах вульгарнейшей vulpes-vulpes! Ужас, господин гонец! Ужас!

— Где мы, господин хранитель? Почему такое гулкое эхо?

— Идеальные своды, господин гонец, — сурок заметно смягчился, — совершеннейшие в мире своды! Мы находимся в грудной клетке господина покойника.

— Как темно, господин хранитель! Нельзя ли какой-нибудь свет?

— Свет? Вы смешите меня, господин гонец! Хе-хе-хе! Свет! Во-первых, он не нужен, во-вторых, вреден и, в-третьих, не существует. Я позволю себе процитировать один старый трактат. Извините, я выйду в библиотеку…

Пауза. Где-то внизу возня и шуршание. Тихо. Опять возня.

— Вот, господин гонец, слушайте… Сколь ошибочно мнение, будто свет — вещество, источаемое солнцем, огнем и нагретым металлом, будто свет существует сам по себе и способен заполнить пространство подобно воде или ветру. Посвященные знают: свет — всего лишь отсутствие тьмы. Темнота, а не свет дает форму предметам. Темнота состоит из тончайших нитей, и, когда она устает поддерживать порядок мира, ее нити сворачиваются в клубки, и невежды тогда говорят, что стало светло… Извините, господин гонец, здесь так написано… В это время начинается разрушение формы вещей. Оттого мы при свете всегда наблюдаем тление и распад, всякое же восстановление и зачатие совершается в темноте… Какая глубина, господин гонец, вы чувствуете?.. Древность!.. Ах, господин гонец, садитесь, простите мою рассеянность… смелее, не бойтесь… вы сидите на третьем ребре господина покойника… выступ — это костная мозоль… увы… плохо сросшийся перелом… господин покойник вел подвижную жизнь. Я закончил уже полное описание первых пяти ребер господина покойника. Ах, простите, я все болтаю… я не вправе вас долго задерживать. Вот ваш груз, господин гонец.

Что-то круглое и довольно мягкое… на ощупь шершавое… клубок шерстяных ниток…

— Господин гонец! От имени господина покойника я вам желаю успеха.

— Спасибо, господин хранитель костей господина покойника!

Прощай, прощай же, сурок, хранитель старых костей!

— Успеха, успеха, успеха! — стрекочет сурок вслед.

Хватит, хватит сурочьей тьмы! Фарфоровая луна в небе, фарфоровая земля под ногами, и звенящая лес-трава.

Кем был раньше — не знаю, чем-то мучался, чего-то хотел — не помню. Звенят осколки травинок, летит луна впереди над степью.

Крепким помощником будешь мне, проворным, отважным будешь! Посажу твоих дедов за сытый стол, до отвала накормлю твоих внуков!

Скрючатся лапы — скрючились, хищные, когтистые, быстрые. Вырастет горб — вырос, серый, твердый, врагов отпугивающий!

Позади, за спиною, — звон. Многолапый звон, многоногий. Быстрей, все быстрей бежит — а тяжелый звон приближается.

Страшно чувствовать себя дичью, жутко чуять за спиной погоню. Задыхается, нет сил крикнуть — а они все догоняют; нет сил больше ломать травинки — а они все настигают. Разливается душной волной страх над белой степью.

Вспомнить, что-то важное вспомнить…

Крылья, серые крылья… Распахнитесь же, крылья, — распахнулись, шершавые, перепончатые.

Взмывают крылья над степью, и ложится тень птеродактиля на фарфоровые морды волков, и они прижимают уши.

Широки и упруги крылья. Хорошо скользить серой тенью над белым фарфором земли, бежит впереди луна, освещает путь в черном небе, и поет в перепонках ветер.

Зачем я, могучий и сильный, на долгое лежание лег? Опоясаю средний мир прочной нитью с узлами крепкими! Туман — напевы мои, снег и дождь — вопли мои, мгла густая — песни мои!

Мерно машут серые крылья, когти держат черный клубок. Вертится клубок, шевелится, теплым, горячим становится, раскаляется понемногу.

От луны же тянутся волосы, фарфоровые белые нити. Дай мне, дай твою черную нить, я вплету ее в мои косы. Будет мне торжество, звездам ужас!

Раскалилась черная ноша, не стерпела когтистая лапа. На, луна, получай добычу!

Ты каталась бы, луна, по небу, летела бы над белою степью, не играла бы с черною нитью!

Побежали по луне черные трещинки, скользит она вниз, к земле, разбивается с хрупким звоном, взлетают осколки в небо, и каждый звенит: я луна. Гаснет белый фарфор, на востоке и западе тьма, на юге и севере тьма.

Хорошо бы упасть — некуда.

Хорошо бы разбиться — негде.

Крикнуть — нечем и некому.

Я ничто, я нигде.

Что осталось? Не знаю. Что-то осталось. Я — это я. И еще — воля стать.

Просыпается. Пробуждается медленно воля быть.

Поднимает веки с трудом — что-то серо-коричневое. А глаза ищут белый фарфор.

Закрывает глаза, открывает — и снова не то. Снова полог палатки.

На щеке что-то теплое, мягкое — гладит рука. Что-то теплое около уха — губы. Что-то шепчут, не понимаю… не буди меня, не буди, возврати мне мир светящегося фарфора…

Она же не отпускает добычу, будит его, целует, шепчет на ухо и снова целует.

— Просыпайся… я больше не буду тебя изводить… просыпайся, пожалуйста… буду ласковой и покорной… ты меня напугал… такой долгий страшный обморок… они все говорят: перегрелся на солнце… а я знаю, это старуха тебя отравила… и еще виновата я, но я больше не буду так…

Нет, не обморок это, девушка, — был твой милый в путешествии важном, в далекой стране, там, где травы звенят, где деревья гремят, где земля ревет, где болота поросли осокой стеклянною.

Он садится и глядит удивленно, будто видит ее в первый раз. Она же берет его за руку, деловито считает пульс, прикладывается губами ко лбу.

— По-моему, ты в порядке… — смотрит в глаза, — слушай, я не хочу больше тебя изводить. Переселишься сегодня в мою палатку, пусть родственнички судачат, как вздумается… — Кладет палец на его губы: — А сейчас мне пора. Когда сможешь, приходи на раскоп.

На раскопе идет все по-прежнему: сделай это, сбегай туда. Из земли уже показался скелет, гладкий череп оскалил зубы, она расчищает ключицы, работает кистью и скальпелем. Ее руки танцуют, в глазах радостное сияние, и смотрит на желтые кости прямо-таки с нежностью.

Он сидит на борту раскопа — танец рук ее завораживает.

— Как ловко у тебя все получается, кажется, кости сами стряхивают с себя землю! А губы твои шевелятся, о чем ты с ним разговариваешь?

— Я пою ему песню, и он мне тоже. Слушай: она кладет мои кости в мягкую рыхлую землю, она гладит их мягкой кистью, закрывает их теплой землей. Прорасту из земли, как семя, шумящим деревом стану. Хорошо работает девушка, за обильный, богатый стол посажу ее предков.

— Непонятная песня, — качает он головой, — почему закрывает, а не откапывает, почему не потомков, а предков?

— Так складнее, не придирайся к словам. А вот про тебя: он будет меня рисовать на голубой хрустящей бумаге. Не рисуй меня кое-как, рисуй меня тщательно, до отвала накормлю твоих внуков.

— Как блестят у тебя глаза, — он садится с ней рядом на корточки, — разве можно так возбуждаться из-за старых костей?

Ее руки продолжают свое непрерывное движение, освобождая от земли ребра скелета. Ей приходится нагибаться все ниже, и в косых лучах солнца на ее напряженной спине рельефно выделяется каждый мускул и каждый позвонок. Он непроизвольно кладет руку на ее загорелую до лилового поясницу.

— Какая разница, из-за чего возбуждаться — из-за костей или… из-за кожи…

— Ну знаешь… — Он с силой, почти грубо, привлекает ее к себе.

— Перестань, он рассердится, — в голосе ее беспокойство, — а впрочем, — она делает вид, что прислушивается, — он говорит: целуйтесь дети, резвитесь, пусть умножатся ваши внуки, — целует его в губы и со смехом отстраняется.

— Почему нам нужно его разрешение? — обижается он как бы в шутку. — Разрешение косоглазого пастуха, гонявшего невесть когда овец в пыльной степи?

— Ну какой же он косоглазый! Посмотри, какой лоб, лицевые кости — чистый европеоид! И наверное, хорош был собой: зубы даже сейчас жемчужные… А тебе он говорит вот что: что ты знаешь обо мне, не обученный антропологии мальчик? Десять пеших и десять конных — двадцать воинов мне под силу, а тебя каждый из них задушил бы одной рукой. Что ты знаешь о моих землях? О моей стране?.. Серебристые тополя и лиственницы повырастали вместе, и не было имени и числа другим прекрасным деревьям! Степные полынь и ковыль повырастали вместе, и не было в тучной траве пустого места — пространства! Ревут в лесах, ища пищи, силой страшные звери, шестидесяти родов жаворонки поют и забавляются в небе, семидесяти мастей антилопы идут, пасясь, друг за другом! Вот какова моя страна, мальчик!

А скальпель и кисть танцуют, обнажаются желтые кости, не стыдятся своей наготы, подсыхают, темнеют на солнце.

Вдруг под кистью — изумрудная зелень: наконечник стрелы, покрытая зеленью бронза.

Прожужжала стрела над степью, пропела и нашла свою цель — щель в доспехах, ямку между ключицами, основание шеи, седьмой позвонок. И вот уже конь без всадника запрокинул голову, ржет и уносится к горизонту.

Господин сурок, вы уже описали это? Да, да, господин хранитель, господин покойник вел подвижную жизнь! Не простой пастух лежит в этой могиле, сильный дух обитал в этом черепе, мощная воля светилась в его глазницах.

— Смотри, что творится! Еще бронза, да какая, кинжал! Нет, ты не понимаешь, что это значит, — посмотри перекрестие: крылья бабочки. Все пишут, и даже дядюшка, что это четвертый век, а здесь несомненно пятый! — Она ласково гладит желтые кости ладонью. — И за что мне такая удача? Может, ты мне приносишь счастье? — Косится на него, хмурится: — В чем дело? Почему у нас постная физиономия?

— Не по себе мне от всего этого… — не пытаясь скрыть раздражения, он встает и отходит в сторону, — от всей этой загробной лирики… что-то в этом больное, уродливое… неужели сама не чувствуешь?

— А, вот в чем дело… — она тоже встает, разминает затекшую поясницу, — ты просто ревнуешь меня к костяку, и напрасно, — смешок, — ибо можешь получить то, что ему недоступно!.. Хотя… — она снова как бы прислушивается, — может быть, в чем-то ты прав… он тоже мной недоволен.

Перестань болтать глупости, женщина, как ты смеешь дразнить мужчину. Повернись, покажи себя, пусть заметит он твои груди, живот и бедра, пусть целует и ласкает тебя.

Она делает шаг к нему, смеется возбужденно и нервно, и на миг в его мыслях мелькает: это развратный смех.

Чего же ты медлишь, мальчик? Сорви с нее эти тесемки, повали ее на горячую землю, искусай ее губы до крови, и пусть она под тобой стонет и извивается.

Она делает еще шаг, пальцы ее разжимаются, кисть и скальпель падают на песок. Ей в лицо бьет заходящее солнце, зрачки затуманены, губы красны и округлы.

Он берет ее за руку, и она еле слышно просит:

— Уведи меня из могилы, я боюсь его все-таки…

Ночь приходит, темнеет небо, закрывается черной тканью. Вновь колдует луна над землею, восстанавливает мир из фарфора, разрушенный солнцем за день.

Мчится черная тень по глазури, звон фарфора поднимается к небу.

В лапах черный клубок.

Сколько дней так лечу — не знаю, сколько лет мчусь в небе — не помню…

Вот уж смешаны кости великой игры, вот уж брошены на гладкую землю! Скоро будет мне выигрыш важный — утрою мое могущество! Кто сверху придет — вверх отправлю, снизу явится — вниз низвергну, будет мне торжество, врагам ужас!

Строит горы луна на пути, поднимаются они все выше и выше, мерцают плоскогорья и пики, протыкают белизной небо. Здесь ни птица, ни зверь не живет, здесь так пусто, что нечем дышать, — только гладкий холодный фарфор громоздится уступ за уступом.

Скользят по фарфору лапы, катят вверх черный клубок. Растет клубок, разбухает, огромным, тяжелым становится.

А луна распустила волосы: дай мне, дай твою черную нить, я вплету ее в мои белые косы!

Срывается черный клубок, захлестывает луну петлями нити, не выдерживают, подгибаются лапы, катится вниз клубок, и луна вслед за ним, гаснет белый фарфор с тихим звоном.

Дни сменяются днями, и раскопки идут в заведенном порядке. Исчезают холмы курганов, новые могилы вскрываются. Но первая пока остается гордостью экспедиции. Костяк уж расчищен полностью, красуется, как в витрине музея, со всеми своими вещами: боевой молоток — клевец, лук с налучьем, стрелы, кинжалы. Не простой человек — богатырь, сильный воин.

Приезжал на раскопки ЗАКАЗЧИК: вереница автомобилей, в них дородные люди, несмотря на жару — в темных пиджаках и при галстуках, кое за кем — люди помоложе, потоньше, с кожаными папками в руках, держатся на полшага сзади. Дородные пожимают клювоносому руку, с улыбочкой кивают племяннице, остальных не замечают. Скелетам тоже кивают.

Да что там заказчик — скоро явится гость посерьезней, знаменитый антрополог, японец. Будто с выгодными предложениями насчет костного материала.

В честь приезда японца клювоносый велел племяннице надеть что-нибудь кроме купальника, сам поехал в аэропорт.

Гостя сразу повез по раскопкам. Все дивятся иностранному воспитанию: чуть увидит кого японец, будь то шофер, повариха, — бежит навстречу вприсядку, вежливо шипит, улыбается, долго трясет руку. Скелеты ему страшно понравились, особенно у племянницы, — что-то радостное лопочет, похлопывает кости маленькой ладошкой.

За шампанским, в обед, пошел разговор о делах. Господин Дзабацу готов, получая из России скелеты, сообщать в течение месяца все о болезнях покойников, группу крови, давление, цвет глаз и волос, и даже тембр голоса.

Клювоносый решает немного приврать:

— Эти данные мы и так получаем.

Лицо японца расплывается в счастливой улыбке:

— Что касается остального, весьма возможно, но тембр голоса — уникальное достижение лаборатории Дзабацу.

— Тембр голоса нам не важен, — бросает клювоносый небрежно.

— Хорошо, — кивает японец, — но сейчас мы можем и больше. Реконструкция по губчатым тканям спектра эмоций покойника, это вам интересно? — Японец самодовольно хихикает. — Вы будете получать, хи-хи, полный слепок души покойника… разумеется, на магнитной ленте.

Все в восторге:

— Блестяще! Это большое открытие! Это новый подход к истории! Браво, Дзабацу!

Наливают шампанское, следует тост за успехи науки.

Однорукий старик даже пытается аплодировать — ладошкой и пустым рукавом.

— Это то, что нам нужно, — важно говорит клювоносый, — мы согласны подписать договор.

Далее идет торг, какие костяки едут в Токио, а какие остаются в России, — ведь своих антропологов совсем уж обижать тоже нельзя. Костяк из раскопа племянницы идет вне конкуренции, его господин Дзабацу увезет завтра с собой.

Старуха сидит в углу, молчит, глядит исподлобья и все время себе в шампанское подливает зелье из фляжки. Подавиться бы вам… подавиться…

Поднимается: пора уезжать. На прощанье ковыляет к японцу:

— Ну что, много наторговал мертвых? — Хрипло смеется. — Почем платишь, басурманин, за душу?

Клювоносый — переводчику, тихо:

— Это можно не переводить.

Тот переводит. Японец вежливо шипит, широко и радостно улыбается.

— Господин Дзабацу заметил: чем знаменитее археолог, тем больше он имеет чудачеств. Господин Дзабацу уверен, что мадам — великий ученый.

— Врет, наверное, сволочь. — Старуха садится в машину, тычет в спину шоферу клюкой: мол, поехали восвояси.

Все расходятся, у всех есть дела. И у господина покойника тоже: ему нужно собираться в дорогу. Да, господин хранитель, господин покойник опять ведет подвижную жизнь.

Извлекаются из могилы кости, стряхивают с них пыль кистью, протирают влажною тряпочкой. Рот заклеивают липким пластырем — чтобы не выпали по пути зубы, глазницы и переносицу тоже — не сломались бы тонкие кости, длинные кости — отдельно, в продолговатый пакет, позвонки, ребра и таз — в большой квадратный пакет, кисти рук, кости стоп — в специальные маленькие мешочки.

Вот дорожный костюм господина покойника: груда пакетов, перевязанных аккуратно бечевкой, как в универмаге в отделе подарков. Их складывают в посылочный ящик.

Горе, горе мне! Плохо кости упали в игре, легли на несчастливую сторону. Слышу с запада страшные звуки — полосатое облако мчится, вижу — бродячей дырявой тучей плач и горе ползут с востока, с севера облачная громада с тяжким грохотом подступает, и пылает облако с юга, огне-желтое, словно охра, злобно каркает по-вороньи. Пора за дело, помощники, лицом к врагу повернитесь, распалитесь на него яростью яростной!

Тяжелый вечер, недобрый. Это чувствуют все, угрюмо расползлись по палаткам. Душно, словно перед грозой, а небо — без облачка, сухое, сероватое, пыльное. На горизонте зарницы.

Он лежит на спальном мешке, одет, будто ждет чего-то. В горле жжение, во рту сухо, беспокойно и даже страшно, неизвестно чего.

Она рядом, усталая, спит свернувшись калачиком и иногда вздрагивает, — видно, снятся тревожные сны.

То ли грезит он наяву, то ли спит… нет, не спит и не грезит… это что-то другое…

Просто — странная легкость, просто — тяжесть исчезла, и это слегка пьянит. Думает: можно подняться — и тут же поднимается вверх. Видит внизу свое тело, лежащее на спальном мешке, смотрит на него равнодушно, как на что-то чужое, ненужное. Рядом она, на нее — с жалостью. Проплывает сквозь полог палатки, как сквозь завесу дыма. Плывет над землей. Темно. Опускается, становится на ноги, идет, вернее, плывет, чуть приподнявшись над степью. Что-то ищет, что-то должен найти. Никак не вспомнить, что именно. Мучительно роется в памяти. Вспомнил: черный клубок. И тут же находит: вот он, лежит под ногами. Поднимает: какая тяжесть, придавливает к земле, чего доброго, свалит с ног. Теперь уж не поплывешь в воздухе, еле удается идти, как против ветра. Да, для невесомого и пушинка — тяжелый груз.

Шаг за шагом, с трудом. Останавливается передохнуть. Впереди цветное мигание, приближается звук — трепетание крыльев большой стрекозы. ОНО опускается, садится на землю, останавливается совсем рядом.

Он разглядывает: самолет из бамбука, обтянут шелестящим пергаментом, под крыльями — цветные бумажные фонари. Они мигают ему. Красная вспышка, желтая, две лиловых и снова желтая. Их язык почему-то понятен:

— Беспрекословное повиновение. Поднимитесь на борт самолета.

Он стоит неподвижно: нечто вроде паралича.

Фонарики терпеливо ему повторяют:

— Беспрекословное повиновение. Поднимитесь на — борт самолета.

Его воля тускнеет. Он делает шаг вперед.

На носу самолета — рожа: необъятных размеров рот и косые глаза.

Он подходит вплотную. Пасть разверзается, нижняя челюсть отпадает к земле: трап.

Он с трудом одолевает ступеньки. Рот захлопывается, самолет взлетает. Дребезжит тихонько пергамент, и в бамбуковых раскосах жужжит ветер.

А внутри совершенно пусто. Везде бамбук и пергамент.

— Есть здесь кто-нибудь?! Отзовитесь! — Нет ответа, лишь пение ветра.

— Отзовитесь же! Отзовитесь! — Он стучит кулаками в обшивку.

Гулкий гром барабана, и опять становится тихо.

Значит, это просто ловушка?! Летучая мышеловка? Он в бешенстве. Молотит кулаками в обшивку, пинает бамбук ногами, старается поломать хоть что-нибудь — но пергамент крепок, не рвется, лишь ревет, как сто барабанов.

Он в бессилии опускает руки. Чувствует на себе чей-то взгляд. И внезапно видит пилота. Пропадает, испаряется злоба. Как же он не заметил сразу?.. Оттого, что тот сидит слишком низко. На полу, на циновке, в самом носу самолета. Глаза большие, раскосые и такие печальные, что от их взгляда хочется плакать. Курит длинную трубку с крохотным чубуком. От нее черноватый дым и дурманящий пряный запах. Аромат цветущего луга.

Пилот медленно поворачивается, вынимает изо рта трубку и печально кивает:

— Осторожно, сейчас вы споткнетесь.

Не хочу спотыкаться… не буду… аккуратно, осторожно шагнуть…

Спотыкается, падает. Ощущения пропадают. Остается: я — это я, и еще — глухая тоска.

Открывает глаза: светло и кругом голубое небо. Перед ним на циновках двое, лица белые, дряблые, женственные, курят тонкие трубки и во что-то играют, наподобие шахмат. Какая тоска… безнадежная глухая тоска…

На доске происходит что-то. Фигуры медленно двигаются. Он приглядывается… это что же такое… как же так… на доске мечется черный клубок…

Сквозь тоску пробирается ярость. Разрастается, бьется в виски, застилает глаза. Ах, грабители, воры, да я вас!

Не может сдвинуться с места.

Появляется девушка — распущенные черные волосы и печальные большие глаза. Первая мысль: с тем пилотом они брат и сестра. Она очень красива. Склоняется в поясном поклоне, касаясь маленькими пальцами пола:

— Вас приглашают сесть и наблюдать за игрой.

Он садится.

Она приносит низенький чайный столик, опускается на колени и разливает чай.

Он разглядывает игру. На доске нет никаких клеток или делений, она резная, из черного дерева. О, да это рельефная карта! Вырезаны искусно горы, моря и реки, леса, города. Красивая старинная вещь… А фигуры престранные — кубики, пирамидки с человечьими головами и диковинные несуразные чудовища, то ли ящерицы, то ли жабы.

Играют лениво, фигур почти не касаются, да и то не в центре доски, а с краю, поближе к себе. Клубок мечется в середине и как будто пытается пробить брешь в кольце из фигур. Но его теснят пирамидки и кубики, обступают со всех сторон, и ему больше некуда двигаться. Клубок затихает.

Один из женственнолицых говорит что-то тихо и коротко.

— Что он сказал?

— Фигура уходит с доски, — отвечает девушка и берет клубок в руки, — вы можете это взять на память о посещении. — Протягивает клубок ему.

Только это уже не клубок, а шарик из черного дерева, выточенный на токарном станке.

— Вы убили его. Зачем? — спрашивает он тихо.

Женственнолицый поднимает на него глаза, в них покой и скука. Углубляется снова в игру.

— Каждая фигура вступает в игру добровольно, — поясняет девушка бесстрастно-заученным тоном.

— Нет, вы должны мне сказать! Зачем, зачем это?

Она смотрит ему в глаза. Если бы не глубокий покой ее взгляда, его можно было бы назвать удивленным.

— Один из императоров дома У много сделал для государства. Но для личного усовершенствования у него не было времени, и его душа испытывает страдания. Высший разум находит это несправедливым и допускает повторное распределение ценностей.

— Это подло, ужасно! — На него накатывает звериное бешенство, и он даже успевает ему удивиться. — Это страшное свинство!

Пауза.

— Высший разум находит ваши доводы неосновательными.

Ярость наполняет его ощущением безграничной разрушительной силы.

— Я вам покажу высший разум! — Он бросается на женственнолицых.

Не может сдвинуться с места.

А они растворяются в воздухе, остается лишь черный дым и аромат цветущего луга. Дым сгущается в темноту.

Толчок. Ощущение тяжести.

Он садится на спальном мешке. В висках стучит злоба.

— Я вам покажу высший разум!

Выходит тихо наружу и в палатке, где хранятся находки, отыскивает на ощупь пакеты. Стараясь их не рассыпать, несет к раскопу.

Шуршит земля под лопатой в рыхлой земле отвала, опускаются в яму пакеты, закрываются надежно землею. А сверху, на всякий случай, он обрушивает еще слой отвала.

Пусть поищет теперь японец — вся рыхлая земля одинакова, и здесь ее сотни тонн.

— Я вам покажу высший разум!

Утром в лагере переполох.

Клювоносый действует энергично. Вызывает молодого человека с присыпанным пылью лицом:

— Когда выйдет к завтраку, чтобы рядом стояла машина с заведенным мотором. Повезешь его в город осматривать местный музей. Скажешь, я приеду в аэропорт, вместе с костями.

— А если он не поедет?

Клювоносый его мерит уничтожающим взглядом.

Вызывает щекастого:

— Обойдешь сейчас все раскопы. Упакуй костяк хорошей сохранности, мужчину лет сорока, в крайнем случае под пятьдесят.

Помчались гонцы с поручениями. Клювоносый сидит, думает, барабанит по столу пальцами.

— В старых книгах написано, что покойника всегда тянет к могиле…

Направляется не спеша на раскоп. Опускает на землю пуделя.

— Поищи беглеца, собачка!

Пудель кружит по раскопу, начинает рыть землю отвала. Медленно углубляется яма, и все молча ждут.

Неожиданно пудель с лаем бросается в глубину ямы. С чем-то возится там и, пятясь, вылезает наружу. В его пасти бьется сурок.

— Не откажите в любезности, взгляните в яму, племянница.

Пудель приносит добычу и кладет у ног клювоносого. Сурок дергается в агонии. Клювоносый берет пуделя на руки:

— Умница, молодец, Пит! Ты настоящий следопыт и охотник! — Достает из кармана конфетку. — Я же тебе говорил, ты поймаешь этого грызуна. Прекрасный экземпляр marmota major!

А племянница извлекает из ямы пакеты с костями.

— То-то же, — ворчит клювоносый, — старые книги не лгут.

Горе, горе мне! Растоптал меня бык гибели гибельной! Мать-душа моя на части расколота, на никчемные клочья разодрана, делят их барсуки и лисицы. Безобразным, уродливым стану, одноруким, перепачканным грязью, одноногим, с железной ногой, криво из пупа выросшею! Злобным, мстительным стану, с глупым глазом, как лужа болотная, с гвоздями вместо ресниц!

Вечером из палатки начальства слышны споры вполголоса:

— Нет, подумайте, любезная родственница, как мы можем держать сумасшедшего?

Пауза. Клювоносый ждет, барабанит ногтями по столу и мурлычет себе под нос: авекеси-авекеля, авекеля мармоте…

— А вам не приходит в голову, — тихо спрашивает она, — что я тоже могу уехать?

— Это было бы просто ужасно… да как же вы сможете, родственница? Ведь здесь ваша официальная практика.

Она притихает, съеживается.

Из подземного мира ржавого, где кусты из железной проволоки, выползать буду, воровато оглядываясь, приносить черную злобу, болезни да гнилые несчастья. Будет людям от меня ужас!

Вновь ревут реактивные двигатели, тянут на закат к западу, натягивают ночь над землею.

Горе, горе и вам, помощники, духом слабые, неудачливые! Не ребенка родите вы — зверя с красной пастью ощеренной! Не дитя будете нянчить — зверь-сурок с рыжим хвостом будет плакать у вас в колыбели! Будет, будет вам ужас!

Ах, стряхнуть бы все это, забыть… откуда тут звери с хвостами… мелкий дождь, асфальт и гранит, и дворцы белеют колоннами… какие тут звери… вечеринки, вино и друзья… какие тут духи… — а он все прислушивается к чему-то.

Главное чудище, перестань вредить! Ты клыки заострил, ты движешь хвостом, спину выгнул, раздул живот — лежа усмирись, сидя усни!

Перестань вредить, чудище.

Теория автомобильных катастроф

BEGIN[1]

БЕГИН МАССИВ ЛЮДИ БЕГИН АЛФАВИТНЫЙ ПОИСК ПЕЧАТАТЬ ПОДМАССИВ РАППЕ ЕНД ЕНД

Толстые линзы очков близоруко склоняются к перфоратору. Неуклюжие толстые пальцы тычут в клавиши. Скрип за дверью — он судорожно прячет перфокарту в карман пиджака. Балансируя тучным телом, громко сопя, на цыпочках идет к двери, осторожно выглядывает. Будто нет никого… померещилось.

Машина жадно глотает карты. Дробный треск скоростной печати, и щелястая пасть выплевывает полосу белой бумаги.

Снова скрип и шорох за дверью. Он едва успевает из пасти машины вырвать бумажный язык, скомкать, сунуть в карман. А снаружи, на мягких лапах, кто-то подходит к двери и, затаившись, ждет. Потом тихонько скребется, приоткрывает дверь. Неожиданно высоко, над притолокой, просовывается голова — любопытная лисья мордочка — и поет гнусавым голосом Бабы-Яги:

— Ай, шалун, ай, негодник! Вот штанишки спущу! — Ниже головы на пол метра появляется грозящий указательный палец. — Остается работать вечером, а заявочка где? А как выпустят в коридор собачек, что тогда с шалунишкой будет? — В дверь просовывается, наконец полностью, длинное костлявое тело и уже не поет, скрипит: — Так что десять минут на сборы, и домой, баиньки!

— Я сейчас… как же так… я нечаянно. — Он смущен, суетится, запихивает бумаги в стол. Его щеки багрово краснеют, и потеют линзы очков.

Смятый бумажный клок громко хрустит в кармане. Ужас как громко. Тот слышит, наверняка слышит… вот сейчас запоет: «А что у шалунишки в карманчике, покажите скорей доктору».

Но костлявое тело частями удаляется в открытую дверь. Мягкое шлепанье лап становится тише, дальше. Скрипнула дверь на лестницу.

У него еще пять минут. Достает, расправляет бумагу.

РАППЕ ГЕНРИХ ИВАНОВИЧ НЕМЕЦ С ПЛОСКИМ МОНГОЛЬСКИМ ЛИЦОМ ПЕРЕКОРМЛЕННЫЙ В ДЕТСТВЕ МАЛЬЧИК КЛИЧКА ТИХИЙ АМЕРИКАНЕЦ СЛУЖЕБНЫЕ ДАННЫЕ ПО СПЕЦИАЛЬНОМУ КОДУ

Снова жар заливает лицо, и опять потеют очки. В близоруких глазах слезы. За что они его так? Почему каждый день издеваются?.. Блок-программу ни разу без коробки конфет не принес… и берут, улыбаются, радуются… и тут же отвернутся, хихикают.

Набирает код замка на двери. Дрожат пальцы. Наконец щелкает.

А навстречу опять тот, с лисьей мордой, теперь марширует, громко стуча каблуками. Командует сам себе:

— Налево-о… кругом! — поворачивается и марширует рядом.

— Молодцом, молодцом, собрался! По-солдатски, по-нашему! — И поет бабьим голосом: — Вот идет солдат!.. Вот идет маршал!.. Вот идет Суворов! Ту-ру-ру! — Поворачивает круто направо и скрывается за железной дверью.

Снизу, с лестницы, — новый звук. Снова мягкое шлепанье, но уже многолапое, дробное, и цоканье по камню когтей.

Он, прижавшись спиной к стене, уступает дорогу овчаркам и небритому человеку в фуражке с зеленым околышем. Пять собак — для пяти этажей, для пяти бесконечных пустых коридоров, освещенных мигающим призрачным светом.

Безразлично глядит охранник, и равнодушны овчарки, лишь одна щетинит загривок и нервно стучит лапами, а круглые желтоватые глазки смотрят алчно и ласково. Этот толстый сейчас не дичь… но в наследственной нашей памяти песьей копошится смутно что-то… а ведь мог бы быть дичью… вот такие, как он, были дичью… щелкнут языком, пальцами — и можно прыгать вокруг, сдирать с него по клочку одежду, а после вдруг повалить и по снегу катить лапами.

Провожает овчарок глазами. Ну и жизнь у них… одно слово, собачья… слоняться каждую ночь по коричневому линолеуму, меж коричневых стен, под жужжанием люминесцентных трубок. Им бы бегать по зеленым холмам, и паслись бы тонкорунные овцы, и играл бы пастух на свирели… Да куда там, свирелей уж нет, а пастух вот такой же небритый, наверное, и в фуражке с зеленым околышем… И волков, наверное, нет, а овчарки вот есть и будут, чтобы овцы соблюдали порядок, чтоб паслись тесной массой, чтоб ходили друг другу в затылок и, главное, чтоб верили в волка.

Да… зеленые холмы, овцы, это звучит как сказка. А ведь дед его, Генрих Иоганн Раппе, как говорила матушка, имел и холмы, и овец, и дом с высокой башней и флюгером… Да, так говорила матушка…

Он же овец видел лишь на картинке, и в кармане его, вместо чековой книжки, тощий кошелек да еще бумажка с гадкими и глупыми грубостями… да, с мерзкими, идиотскими грубостями…

Он выдергивает из кармана эту дрянную бумагу, мнет ее, бросает на снег и топчет, тяжело сопя, топчет ногами. Как они смеют, эти вульгарные девицы… восемь программисток в отделе, и все как одна неумные и невоспитанные, нос платком прилично вытереть не умеют. Придут на работу, запрутся — мол, программа идет сверхсекретная, — сразу блюдце на стол и давай вызывать духов. Подойдешь — горит красное табло «Не звонить», а сквозь дверь — приглушенный голос:

— Мы вызываем дух Александра Сергеевича Пушкина, — и тут же хихиканье: видно, дух с ходу отмочил что-то изрядное.

— Александр Сергеич, — вопрошает другой дивичий голос, — будет ли в этом месяце премия? — Молчаливая пауза и новый взрыв смеха. — Ну что же вы, Александр Сергеич, все матом да матом. Отвечайте, да или нет? — Пауза и опять хихиканье. И так целый день.

А он как-то ухитряется с ними работать, ему за это полагается орден… Но его терпение в конце концов лопнет, он пожалуется начальнику отдела… Да, да, расскажет ему все как есть.

БЕГИН ПРОГРАММА АВТОМОБИЛЬНАЯ КАТАСТРОФА ЗАКАЗЧИК МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ ПЕЧАТАТЬ МАССИВ СМЕРТЬ СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО ЕНД

Мигают сигнальные лампочки, аппарат печати трещит пулеметом, и ползет, ползет широкая полоса бумаги, белыми воланами ложится на пол. Как их много, несчастных… как много людей, оказывается, гибнет в автомобилях…

Стоп. Внезапная тишина. Кладбищенская. Хвост бумажного змея с гулким шелестом падает в белый ворох. Пять метров тонкой хрустящей бумаги, пять метров фамилий и имен мертвецов…

Осторожно, двумя пальцами за угол, поднимает бумажный шлейф. Это самые последние строчки, значит — самые последние трупы. Еще в морге лежат, наверное… а это еще что такое?!. Опечатка?.. Да ведь их здесь не бывает…

Начинают потеть очки, он беспомощно моргает глазами. Двадцать пятого ноября… но сегодня-то двадцать первое… что же это такое… неужели опять программистки… это просто черт знает что…

Поднимает бумагу к глазам и сквозь мутные очки, щурясь, с трудом разбирает фамилию. Они просто сошли с ума… хулиганить с этой фамилией… он же их в порошок сотрет… нет, на это бы они не решились… это просто какой-то бред…

Он роняет конец полосы и силится что-то вспомнить… что-то он должен вспомнить… очень странное, но, пожалуй, приятное… двадцать пятое ноября… эти цифры царапают память… они значат что-то серьезное… смутно копошится воспоминание… он идет по темному коридору… сводчатый потолок, деревянные панели по стенам, в окнах витражи: рыцари и золотоволосые женщины… открывается тяжелая дверь, не скрипит, не скребет по полу… тихий голос явственно произносит: господин советник…

Это слишком уж странно, — наверное, снилось просто… Но не соглашается память, твердит: это было, когда-то и где-то было… Он не в силах противиться теплой волне видения.

Он идет по ковру к кафедре, не спеша, не стесняясь свой неуклюжести, тяжело поднимается по ступенькам. А студенты стоят, ждут — высокие ясные лбы и внимательные глаза, и раскрыты уже тетради в кожаных переплетах с готическими багровыми буквами: ШТААТСГЕХАЙМ.[2] И никто здесь не посмеет хихикать над его слоновьей походкой, и на лицах только почтение — да, да, только почтение, — ибо все, что он скажет сейчас, будет ШТААТСГЕХАЙМ, и сама его тучность и толстые линзы очков также есть часть ШТААТСГЕХАЙМ.

БЕГИН УЧЕБНАЯ ПРОГРАММА СМЕРТЬ АВИАЦИОННАЯ ШТААТСГЕХАЙМ БЕГИН ВВОД ДАННЫХ ГОСПОДИН Н ГОСПОДИН К БЕГИН СЧИТАТЬ ДАТА ГИБЕЛИ НИК ЕНД ЕНД ЕНД

Он выводит на доске мелом цифры:

— Дополнительные условия задачи.

Шелестят страницы тетрадей, тихо щелкают клавиши настольных компьютеров. Он ходит между рядами, ждет — и вот уже в двух тетрадях написан верный ответ: двадцать пятое ноября.

Он пытается вспомнить: кто же они, в самом деле, эти икс и игрек задачи? Не вспомнить… никак не вспомнить имена этих людей, их студентам не сообщают… листает блокнот: нет, не это… трет виски, напрягает память… свет в высоких окнах тускнеет…

Что с ним было? В висках стучит, в голове тяжесть. Но это не главное. Он решается, идет к двери. Какой отвратительный скрип… коричневый коридор, на полу грязный линолеум… да, он решился… пусть все это чепуха, пусть его за это накажут, но он должен предупредить генерального директора… да, да, это его долг, а когда речь идет о долге, думать нечего.

Секретарша его встречает улыбкой, приветливой и сострадательной:

— Не велел никого пускать, просто ужас как занят. Понимаете, на носу двадцать пятое.

Эта дата его подхлестывает. Да, он все понимает, ему очень неловко, но у него важное дело, очень важное, это долг его, добиться приема.

Сочувствие в ее глазах растет, она сейчас заплачет от огорчения, и, убитый этим, он замолкает. Ну конечно, сейчас его выгонят… разве можно говорить так бессвязно. Он глотает, как рыба, воздух. Ждет последнего решительного отказа.

Но для секретарши чутье — важное профессиональное качество. В руках ее уже полоска бумаги: отдел, фамилия, должность. Делает страшное лицо:

— Подождите здесь, я попробую.

Через минуту выплывает из кабинета торжественная и показывает глазами: идите.

САМ сидит за столом. Физиономия сероватая, бледная. Плечи узкие, грудь впалая. Прямо нежить какая-то. Говорят еще — сердце плохое и одна почка вырезана. А глаза пустые и цепкие… ртутные. Взглянет — что щипцами зацепит, и тянет из тебя что-то, чего и сам не знаешь. А ты отвечай… да, страху он не зря нагоняет… и голос — бесцветный, тихий, а угрожает чем-то… угрожает каждое слово…

Кончил перелистывать, расписался на трех экземплярах чего-то.

— Слушаю. — Нажимает клавишу диктофона.

Ну и пальцы — короткие, толстые, а у кончиков узкие… и ногти короткие, срезаны по прямой линии, словно маленькие копытца… специальная порода такая, чтоб было удобней тыкать в клавиши… раньше кнопки звонков делали вогнутые, это он с детства помнит, а теперь стали пальцы плоские… скоро у всех будут такие.

— Слушаю, — вертит в руках бумажку, — почему к начальнику отдела не обратились?

— Это… очень личное дело, — чувствует, что краснеет, снимает, протирает очки, — дело в том…

— Это неважно. — Генеральный придвигает к себе телефон, набирает номер.

— Нет, нет, не вызывайте его! Это вас, вас касается! Понимаете, лично вас!

Плоско срезанный ноготь нажимает рычаг телефона, а такой же ноготь левой руки останавливает магнитофон. На мгновение в ртутных глазах выкристаллизовывается что-то твердое.

— Говорите, у меня мало времени.

А пальцы с копытцами снова что-то делают с диктофоном, и не оторвать от них взгляда… и никак не заговорить… ага, перематывает назад пленку и стирает последнюю запись…

Тихий голос повторяет терпеливо и тускло:

— Говорите.

Как же так, господин генеральный директор? Вы, живая энциклопедия подвохов и подлостей, виртуозный мастер, когда нужно убрать вредного для вас человека, неужели вы думаете, что настольный микрофон перед вами — единственный в кабинете? Это называется беспечностью на официальном жаргоне, и вам грозит за нее взыскание.

Следующие три дня учреждение похоже на улей.

БЕГИН ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ БЕГИН К ДВАДЦАТЬ ПЯТОМУ БЕГИН О ДВАДЦАТЬ ПЯТОМ БЕГИН ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ ЕНД ЕНД ЕНД

В кабинете генерального елка. И никто не видал, как ее, великаншу, ухитрились протащить по узкой лестнице и сквозь низкую дверь коридора, — появилась сама собой, словно джины ее здесь, в приемной, вырастили за одну ночь. Никаких игрушек на елке, никакой мишуры, но убранство ее поценнее всякой дребедени из стекла и фольги.

На нижних ветвях веером разложены акты о досрочном выполнении плана — оттого-то и елка, что здесь Новый год уже наступил, сейчас, в полдень двадцать пятого ноября. Наверху самый ценный акт, он же самый последний, только что его подписал представитель германской фирмы. Подписал — и потерял сразу всю свою деловую хватку и въедливость и стал славным немецким буршем — улыбается во весь рот, всех подряд поздравляет, даже по спине хлопает. Секретаршу поздравляет отдельно и дарит ей сувенир.

А она — даром что за окном гололедица и мороз — стучит себе по паркету каблучками золотых босоножек, и в глубоком вырезе платья плотный летний загар грудей. Чмокает немца в щеку и, давая ему время рассмотреть родинку между грудями, заводит сувенир ключиком.

Игрушечная шарманка начинает играть музыку, вертится крышка шарманки, и с нею — медведь и баварский крестьянин, бегут они без конца по кругу, и не понять, кто за кем гонится.

Хлопает пробкой шампанское, со смехом разбирают бокалы, по порядку, сообразно чинам: директор одновременно с немцем, семь директорских заместителей, секретарша и переводчик. Только тут все замечают, что у двери неловко топчется слоноподобное существо в сером мешковатом костюме.

— Что же вы… — бормочет в его сторону генеральный.

— Что же вы, Генрих Иванович! — бросается к нему секретарша. — Нужно смотреть как за маленьким! — Тянет его к столу.

— Раппе, научный сотрудник, — бежит шепоток по кругу, — пригласил генеральный лично…

— Поздравляю всех с Новым годом, — произносит директор сухо, — желаю дальнейших успехов.

— Спасибо! Спасибо! Мы готовы стараться! — Почтительно позвякивают бокалы. — С Новым годом! Успехов! Успехов!

А немец-то оказался и вправду отличным парнем: выпил еще шампанского — да как хватит бокалом об пол! Хлопает по спине директора и радостно объявляет:

— Кончил дело — гуляй вокруг елки! — Хватает за руку секретаршу, кричит: — Коровод! Коровод!

Все смотрят на генерального — он, хоть и неохотно, все же направляется к елке:

— Всех прошу в хоровод, — и берет немца за руку, но между ними, по должности, мигом втискивается переводчик.

Хоровод медленно двигается, на столе играет шарманка, и немец ей подпевает блеющим тенорком:

— Ach, du lieber Augustin,

Augustin, Augustin,

Ach, du lieber Augustin —

alles ist hin.

Переводчик, сбиваясь с такта, добросовестно бубнит директору:

— Ах мой милый Августин… все прошло.

Генрих-Иоганн Раппе пляшет вместе со всеми. Кружится голова от шампанского, тоскливо ему и радостно. Пряничные зайцы и лошади улыбаются ему с елки, за спиной у него арбалет, он в коротеньких брючках, а держат его за руку, справа и слева, дети, такие же, как и он, умные, добрые и воспитанные. И кто-то добрый, невидимый, играет на фисгармонии, и маленький Генрих-Иоганн поет вместе со всеми:

— Ach, du lieber Augustin, Augustin, Augustin…

— Ты что, петь сюда пришел? — шипит ему генеральный директор.

Он послушно умолкает, и теперь все танцуют молча, а шарманка все играет, все вертится, и крестьянин все бежит по кругу, за медведем и от медведя.

Ах мой милый Генрих-Иоганн, как же так получилось, что ты пляшешь у елки в полдень, за месяц до Рождества, и на елке вместо конфет и золоченых орехов — канцелярские бланки?

Не знаю, как получилось, не знаю… alles ist hin…

А этажом выше, за обитой железом дверью, склонилась к наушникам лисья мордочка с седыми бровями. На поджатых губах что-то вроде улыбки, а глаза мутные, злобные. Поет:

— Ай, ай, шалунишки! Кхе, кхе! Ай, как мальчики расшалились! Кхе-кхе-кхе!

Приписывает в открытой папке: на немецком языке исполняли песни.

Наушники затихают.

— Кхе-кхе. На сегодня довольно, — марширует по комнате, — кхе! Что-то мы сегодня раскашлялись! Кхе-кхе-кхе! Примем вечером горячую ванну!

А наушники вдруг начинают бормотать снова.

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР. Ну-с, прорицатель, что ты еще нагадал?

ТИХИЙ ГОЛОС (СРОЧНО ВЫЯСНИТЬ КТО ТАКОЙ) Ничего… то есть, может быть, это был сбой… нет, не повторялось больше… да, только две фамилии… извините, ваша… и начальника первого — отдела…

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ДИРЕКТОР. Тсс! Хватит молоть чепуху! Я тебе деньги не для того плачу, чтобы ты ерундой занимался (НЕОЖИДАННО ЛАСКОВО ЗНАЧИТ ДЕЛО ВЕСЬМА ВАЖНОЕ). Я тебя, собственно, вызвал-то поругать за излишнюю мнительность. Специалист по технической кибернетике, и вдруг такое суеверие — да это мракобесие просто! Стыдно! Только ради Нового года прощаю… да, прощаю. И даже даю почетное поручение. Повезешь отчет в министерство. Думал сам, да сердце пошаливает. Так что не оплошай. Все, желаю успеха.

ТИХИЙ ГОЛОС. Я… да, то есть… (ТРЕСК В НАУШНИКАХ И ЕЩЕ ШЕПЕЛЯВИТ СВОЛОЧЬ КТО ЖЕ ЭТО ТАКОЙ ЕЛЕ МЯМЛИТ А ЖДАТЬ ЕГО НЕКОГДА).

Да, ждать некогда, это он сразу почуял. Нюх-то у старой лисы пока не притупился. Быстро, но торжественно набирает на диске номер, и с каждой цифры, порциями, на лицо выползает умильность и преданность. Голос — мед с патокой:

— Здравствуйте, здравствуйте, добрый день… это опять я, такой противный, вас беспокою… да, да, материальчики… на кого? Да на всех, везде безобразие, прямо еле справляюсь… Вот, поверите ли, простыл, кашляю, так горячую ванну принять некогда… а МОЙ меня в Москву угоняет, очень я ему тут мешаю… слушаюсь… ясно, спасибо… слушаюсь… доброго вам здоровья…

Не усидеть на стуле, радостно марширует по кабинету:

— Вот идет мудрец! Кхе-кхе!

Вот идет Сократ! Кхе-кхе!

Вот идет философ! Кхе-кхе-кхе!

Останавливается, скребется ногтем в директорский телефон без диска.

— Ну-ну-ну, — скребется и напевает, — ну-ну-ну… ну-ну-ну…

Наконец телефон звонит.

— Добрый день, здравствуйте, — голос преданный, но уже без восторга, плаксивый, — кхе-кхе-кхе… да, простыл… так поверите ли, столько работы, что горячую ванну принять некогда… а тут шефы еще вызывают… так что уж позвольте мне с отчетом не ехать, один раз полентяйничать… слушаюсь… второго охранника… слушаюсь…

БЕГИН ВОРОНЕ ГДЕ-ТО БОГ ПОСЛАЛ КУСОЧЕК СЫРА БЕГИН НА ТУ БЕДУ ЛИСА БЛИЗЕХОНЬКО БЕЖАЛА БЕГИН СЫР ВЫПАЛ С НИМ БЫЛА ПЛУТОВКА ТАКОВА ЕНД ЕНД ЕНД

Сидит у окна, нахохлившись, больная старая птица. Хищный клюв опустился, на глазах мутная пленка. Сыр… где он, сыр… давно не падает с неба… был сыр, да весь вышел…

А под ребрами что-то жесткое давит и давит сердце… ноющая глухая боль…

За окном тормозит машина. Что же они копаются… ага, вот это чучело Раппе с портфелем… два охранника с карабинами… втискиваются все трое назад… на директорское место никто не решился… может, это и есть сыр?.. Ноющая боль повторяется.

И лисичка глядит из окошка на улицу. Нюхай, нюхай, лисичка… где-то должен быть сыр… ну что же, что нет в клюве… значит, спрятал куда-нибудь…

Вот внизу тормозит машина. Ну и штука… сам не поехал, а машину вызвал свою, личную… как много интересного в мире…

Верно, верно, лисичка, это верная ниточка… нюхай дальше, лисичка.

— Ту-ру-ру! Кхе-кхе-кхе! Пора и нам собираться! Кхе-кхе-кхе! Пора в путь-дорогу!

Поднимает, кряхтя, чемоданчик. Не простой чемодан: снаружи вроде как портфель «дипломат», а на самом деле железный несгораемый сейф. Пухлая папка, тетради, записки на мятых бумажках и кассеты магнитофона складываются аккуратно и плотно, запираются хитрым ключиком.

А у телефона горит лампочка. Ай, ай, зазевалась лисичка! Схватил наушники, да поздно — поймал лишь последнюю фразу: «…нет, машину не надо…» Проиграла очко лисичка!

БЕГИН ПОДПРОГРАММА ГУСИ ГУСИ ГА ГА ГА БЕГИН НУ ЛЕТИТЕ ЕНД ЕНД ЕНД

Нюхай, нюхай, лисичка! Десяток машин в гараже, шоферы играют в домино и пьют водку, а генеральный директор бредет пешком, зябко кутаясь в шубу, скользит по заледеневшему снегу. Ах, как много непонятного в мире!

Скользко, холодно, ветер в лицо. Дрянь погода, почти нет прохожих. И никто не смотрит на старичка в дорогой шубе, что отчаянно спешит куда-то. А заглянул бы ему в лицо кто-нибудь, так надолго запомнил бы эту встречу.

Проснулась хищная птица. Напряглись мышцы лица, у рта желваки ходят, клюв слегка приоткрыт и дрожит, готовый терзать добычу, ртуть в глазах закипает.

Да, несчастное чучело, ты еще пожалеешь, что остался сегодня жив… прорицатель… сказки можешь другим рассказывать… уж паду в ноги хозяину, чтобы служба охраны правительства… КГБ, коты сытые, мышей ловить не хотят… а уж эти из тебя вытянут что угодно.

Белый пар клубится над улицей, и его не может разогнать ветер. Суетятся люди: милиция и рабочие в ватниках. И лежит на боку исковерканная черная «Волга». Он подходит уже не спеша. На лице безразличие, сухость, взгляд тяжелый, тусклый и цепкий.

Кивает полковнику: «Здравствуйте», и полковник ему козыряет, сразу понял, кто перед ним. Это, может быть, сыр?.. Пожалуй… Протягивает полковнику руку, тот умильно ее пожимает. Еще бы: депутат, член обкома, глава фирмы, десять тысяч человек под рукой, и, главное — личный друг самого Хозяина, а этим не шутят.

Прорвало магистраль, наледь… пар, ничего не видно, а скорость приличная… и фургон еще подвернулся, серый, с надписью «Хлеб»… да, прохожие записали, только здесь неувязочка вышла… этот номер, представьте, разбился трое суток назад, вдребезги, просто куча металла… ничего, не сомневайтесь, отыщем… не с того же света он на вашу машиночку выскочил… ну а если понадобится, ха, и оттуда достанем…

Полковник, усатый, румяный, важный и какой-то праздничный, говорит, словно тост произносит.

Генеральный директор осматривается. Вскрыт асфальт, вода уж не хлещет, и сквозь пар зияет черный квадратный провал. Серный запах повис над улицей. Деловито снуют люди в кожанках и мотоциклетных шлемах, измеряют что-то рулетками, чертят схемы в блокнотах.

Чуть поодаль стоит человек в серой шляпе и сером пальто, рукав вшит внизу не подмышкой, а пониже, почти у пояса. Лицо тоже серое, будто с год его держали в земле, и все в оспинах, что сыр швейцарский. Глазки маленькие, взгляд сонный. Ни во что не вмешивается, молчит, только смотрит. Теплая волна заливает лицо и расходится приятно по телу. Вот он, сыр! Служба безопасности правительства! Ради него, здесь! О! Это лучше любого ордена, это — настоящее! Как красиво звучит, как музыка: служба безопасности правительства! Это заслужить надо, это и есть сыр — единственно настоящий.

В этот миг генеральный директор полно и безоговорочно счастлив. Добродушно и снисходительно слушает он полковника, тот же, как гид на экскурсии, демонстрирует искалеченную машину, гордый, радостный, будто сам это сделал:

— А машиночка ваша везучая, не сочтите за суеверие, это точно известно, бывают машины удачливые. Шофер да три пассажира, и взгляните — ни одной капли крови. Переломов, даже тех нет, только шок и ушибы! Счастье, здесь никто не сидел. — Он небрежно постукивает стеком по вдавленной в сиденье дверце.

Это что же?! Ведь это его собирались сюда посадить! Его старческие хрупкие кости должна была дробить эта дверца! И вот этот железный угольник должен был проткнуть его грудь! Раздуваются ноздри в бешенстве — ну теперь вам мало не будет! Хищный клюв конвульсивно дергается, и сжимаются когтистые лапы. Только вот темно почему-то, и больно в груди… Помоги, где же ты, человек в серой шляпе, с изрытым оспой лицом?.. А в машине внезапно вспыхивает слепящий оранжевый шар. Он видит себя на сиденье, и в грудь вдавливается красный раскаленный обломок железа — помогите же, помогите!.. Какая дикая боль…

— Что с вами? — Полковник неловко поддерживает его под локоть, но генеральный директор медленно оседает на снег.

БЕГИН ВОРОНА КАРКНУЛА БЕГИН ЛИСА БЕЖАЛА ПОДПРОГРАММА СМЕРТЬ ЕНД ЕНД

Спешит с чемоданом лисичка. Из ворот — охранник с собакой, он в брезентовом комбинезоне на вате и в фуражке с зеленым околышем.

— Что же ты, татарва бестолковая, как на маскарад вырядился? Пойдешь сзади на десять шагов! — Отбирает у него поводок, наматывает себе на руку.

Скуластое лицо ощеривается, огрызается по-собачьи:

— Сама кричал: быстра-быстра! А у нас работа такая: не пуделям, овчаркам!

Пролетела «скорая помощь», на красный светофор, под сигналом, — хоть и в морг везут, а с почетом. Прогремел автокран, и за ним грузовик с останками черной «Волги». Опоздала, опоздала лисичка. Проиграла очко в игре — чует это и злится.

Ничего не осталось на улице — только белый густой пар клубится, да на тускло мерцающей наледи рабочие вокруг ямы: курят, ждут, пока перекроют воду.

Сердится лисичка, принюхивается — подозрительно все, ох подозрительно, слишком много совпадений сегодня. И у этих вот работяг рожи хитрые, что-то знают они, что-то скрыть хотят.

— Ну куда, старый хер, лезешь? Девяносто градусов вода, заводская. Кипятка не видал, что ли? Лучше псине бы намордник надел.

— Ты поговори, поговори у меня! Кто начальник?

— А ну сваливай, сука лагерная! — вдруг освирепел работяга, видно в интонациях узнал знакомое что-то.

А глаза угрюмые, страшные, в грязной лапище шведский ключ.

— Помогите!

От пронзительного бабьего визга рабочий шарахается, а овчарка прыгает на обидчика. Но ошейник ей врезается в горло, она падает боком на лед, и поверх нее плюхается хозяин. Что-то темное бьется в облаке пара и вдруг исчезает — бабий истошный визг раздается уже из ямы. Скидывает рабочий ватник и, став на колени, опускает его вниз в черноту, клубящуюся горячим паром, а другой работяга его держит за пояс. Визг стихает, снизу слышен плеск, и на ватнике повисает тяжесть. Тянут ватник, осторожно, чтоб самим не свалиться, и вытаскивают повисшую на рукаве овчарку. А в яме теперь все неподвижно и тихо.

Овчарка отбегает от ямы, трясет обожженным задом, рычит и бросается вдруг на подбегающего охранника.

Как учили: укус в запястье, прыжок в сторону, нога ниже колена, еще прыжок — и на шею. Но охранник ловким движением втискивает кулак в открытую пасть, а другой рукой тычет где-то пониже уха, и собака, скуля, подгибает задние лапы.

— Ай ты, падла, на кого тянешь? — Охранник укоризненно пинает ее в брюхо ногой и поворачивается к рабочим. — Вынимай мужик, быстра-быстра! Не простая мужик, начальник!

— Ну и хер с ним, что начальник, — басит бригадир добродушно, теперь все одно, вареный… спустят воду, достанем… ну а хочешь, ныряй за ним сам.

Охранник с опаской заглядывает в пахнущий серой квадратный провал:

— Не будем нырять, ждать можем. У нас работа такая. Папироса давай?

Да, лисичка, видать, был у тебя ангел-хранитель: надоумил ведь сложить в чемодан все твои материальчики — тетрадочки, записочки, пленочки — и в последний момент не оставить чемодан на земле — взять с собой в горячую ванну. Что-нибудь тебе за это зачтется, ибо человек сто, не меньше, поклонились бы тебе в ноги за утопление чемодана. И когда соберется трибунал по твоему делу, два ангела и между ними архангел, и прикажут ввести твою душу — вот тогда-то, лишь только ангелы начнут пальцами носы зажимать, шагнет вперед твой хранитель и скажет:

— Граждане судьи, то верно, что душа сия сволочная и запах издает неподобный — уж кому как не мне знать: нанюхался, — все ж возьмите в соображение, что его последний в жизни поступок уберег от великого горя человеков числом сто и дюжину, я вот списочек оных для вас составил…

Улыбнется печально архангел:

— Дико, дико сие… воистину неисповедимы пути Господни, — и почешет крыло задумчиво. — Слушай приговор, брат-хранитель. Нам записка твоя ненадобна… отведи-ка его в чистку по первости, да и сам не забудь почиститься, от тебя тоже, ровно, припахивает. Что останется от него после чистки, запечатаешь в малую скляницу, да на крышке чтоб имя разборчиво, и оставишь здесь, в уголку. А мы потом разберемся.

И вздохнет ангел-хранитель:

— Ну пошли, горемыка.

Будет несколько лет путешествовать чемодан под землей по трубам, но однажды под напором течения встанет он на ребро, застрянет и лишит горячей воды сразу целый район. Долго будут искать причину, пока не найдут этот странный металлический чемодан, а ночью, тайком, бригадир аварийных рабочих вырежет автогенной горелкой замок чемодана и увидит внутри раскисшее месиво из бумаги и магнитофонных пленок. Плюнет, ругнется матерно и выкинет все на помойку.

БЕГИН НАРОДНАЯ МУДРОСТЬ БЕГИН МЕРТВЫЕ ИНОГДА КУСАЮТСЯ ЕНД ЕНД ЕНД

ЗАМЕРЗШИЕ КОРАБЛИ

повесть

Памяти Роальда Мандельштама

Жил-был поэт. Он был одним из тех многих юных существ, что приезжают однажды взглянуть на наш город, тотчас в него влюбляются и стараются в нем остаться на любых условиях, меняя сытую жизнь под родительским кровом на голодное, полное случайностей, сомнительное и неспокойное существование.

Нашему поэту везло: отличая его от большинства других поклонников, город ему отвечал чем-то вроде взаимности. Поэту была подарена редкая привилегия: за два года житья в городе он почти не имел столкновений с людьми административными, с представителями закона и с соседями — одним словом, с людьми, не обязательно поголовно злыми, но изгоняющими музу поэта далеко и надолго.

Город давал поэту жилье и пищу и взамен требовал службы. В зимнее время город хотел, чтобы в домах его было тепло, и каждый четвертый день заточал поэта на сутки в каменное подземелье котельной. Низкие потолки, сплетение серых труб и гудение газовых горелок отпугивали музу поэта, и писать в котельной стихи ему не удавалось. Если находилась подходящая книжка, он сидел и читал, а в противном случае, признаемся с прискорбием, попросту спал во время дежурства.

По утрам город будил поэта. Сначала он посылал голубей ворковать и хлопать крыльями перед окном на карнизе, а если это не помогало, по улице начинали ездить гремучие грузовики с железными трубами.

Город спасал поэта от голодовок. Если тому нечего было есть, достаточно было прогуляться по городу ночью, когда из машин в булочные перегружают теплые мягкие булки, и уж хлебом тогда он бывал обеспечен, ибо на многих из этих машин работали такие же, как он, нищие поэты и художники.

Подобно дикарю в джунглях, которого лес поит, кормит, пугает и развлекает, наш поэт полностью зависел от города и обожествлял его не в меньшей степени, чем дикари — свои джунгли. Он жил словно наедине с городом и ощущал в отношениях с ним даже некоторую интимность.

Город часто менял наряды и порой был капризен, как стареющая актриса. Каждое утро он украшался по-новому, чтобы поэт, выходя на улицу, вновь и вновь удивлялся его красоте и говорил:

— Ты прекрасен, о город!

Каждый четвертый день поэту к восьми нужно было в котельную. Часов у него не было, — для чего поэту часы — и ему город сам показывал время. Шестиэтажный дом против окошка поэта, дом-часы, начинал оживать с половины седьмого. Первым загоралось окно на шестом этаже слева, загоралось неярким голубым светом, и за ним правее внизу вспыхивали два желтых окошка. Постепенно освещались все новые окна, образуя меняющиеся в заведенном порядке световые фигуры, и наступал момент, когда от верхнего голубого окна наискось вниз протягивалась сплошная гирлянда разноцветных огней, и это значило: пора выходить. Через несколько минут голубой фонарик наверху гаснул — город, все еще кротко, увещевал поэта:

— Дружок, ты опаздываешь!

Но стоило ему помедлить еще — и город терял терпение: резким слепящим светом, перечеркивая цветную гирлянду, вспыхивали сразу все окна второго и третьего этажей:

— Беги же, несчастный! Беги скорее!

И действительно, после этого окончательного предупреждения, как бы он ни спешил, опаздывал уже обязательно и выслушивал от своей сменщицы слова хотя и расширявшие его лексикон, но для поэзии совсем не годившиеся.

Жизнь ему не давала поводов для знакомства с людьми правильными, проводящими день на службе, а вечер — в кино или у телевизора, зато в изобилии предоставляла общение с дворниками, мусорщиками, грузчиками магазинов и с людьми просто болтающимися, живущими неизвестно чем и все-таки живущими, — другими словами, со всеми, кому улицы, скверы, дворы служат жильем и кто существует на улице так же непринужденно, как иные — в своих собственных квартирах.

Среди этого люда встречались персоны весьма примечательные, и из них для поэта, пожалуй, наиболее был любопытен немой Феликс, которого про себя поэт называл «черный скрипач». Сначала его поразила известность этого имени — немой был одинок и по имени сам, естественно, не представлялся, но тем не менее всюду, от Мойки и до Канала, по всем улицам и у всякого пивного ларька, каждый знал Феликса. Сам город хранил его имя, представлял новичкам и заботился, чтобы это и так уж обиженное его дитя не влачило жизнь безвестно и безымянно. Второе же удивление поэта, связанное со скрипачом, было литературного свойства. В одном из его сочинений возник персонаж, похожий на Феликса, и на поэта напало упрямство не копировать имя, а заменить его; он промучился несколько дней, и оказалось, что если писать об уличном немом скрипаче, то назвать его можно лишь Феликс и никак иначе. После этого он для себя и прозвал Феликса черным скрипачом — за черноватую смуглость лица, за угольный цвет глаз, за черную хотя и оборванную, но всегда черную одежду.

Черный скрипач играл во дворах и просто на улице, когда ему вздумается, останавливался и начинал играть, не интересуясь присутствием слушателей; денег не собирал специально, но если давали, брал.

Поэт за ним вскоре заметил престранное чудачество: раза два или три он тащил куда-то старые картинные рамы, подобранные, видимо, на помойке.

А однажды он увидал черного скрипача, входящего в дом на Мойке, с лепными ящерицами на фасаде, в пустой и заброшенный, предназначенный для ремонта дом; часть окон была выбита, и они смотрели в воды реки черными глазницами. Это было уже по-настоящему интересно, и поэт в тот же день посетил этот дом.

Он вошел в вестибюль, и гулкое эхо где-то наверху, в сводах, еще долго хлопало дверью. Под ногами кровавыми брызгами алели осколки стекла из разбитого витража; не зная сам почему, он шел осторожно, стараясь не наступать на них.

Он поднимался по широким истертым ступеням и слушал, как сверху навстречу ему по лестнице эхо ведет его же шаги, словно невидимого двойника, а вскоре такой же двойник появился и снизу, точно под ним, этажом ниже он повторял каждый шаг его, каждый вздох, каждый скрип башмака.

На площадках лестницы двери встречали его по-разному. Были двери забитые наглухо и заваленные грудами мусора; были двери распахнутые, льющие на мрамор ступенек яркий веселый свет; были двери чуть приоткрытые, манящие голубым полумраком; были и пустые проемы, ведущие в полную темноту, готовую всякого, кто рискнет в нее погрузиться, растворить мгновенно и без остатка, чтобы пришелец исчез навсегда.

Поэт чувствовал, что попал во власть странных чар этого дома, ему стало казаться, что все эти двери — не просто так двери, что от того, в которую он войдет, зависит, быть может, очень многое. У него даже скользнула — возникла на миг и тотчас исчезла — мысль удалиться отсюда, не тревожить покой пустоты, не искушать судьбу зря.

Часом или двумя позднее ему так и не удалось сообразить, на каком этаже он свернул с лестницы; он помнил только, что вошел в светлую комнату, привлеченный фотографией на стене. Он долго ее разглядывал, забытую или просто брошенную, старинную фотографию, пожелтевшую, в черной овальной рамке. Женщина в шляпе с вуалью и в платье с глубоким вырезом, опираясь на зонтик, смотрела вдаль.

Содранные обои свисали со стен лоскутьями, и он насчитал не меньше семи разноцветных слоев. Он почувствовал горечь, доходящую до ощущения едкого вкуса во рту, горечь брошенного человеком жилья, где обитало не одно поколение.

Поэт подошел к окну — пыльные стены красили в серый оттенок глубокий двор, и деревья там далеко внизу, и играющих под ними детей. Дети двигались плавно, замедленно, как это видится иногда во сне, и звуки оттуда не доносились — оттого вместо детской веселой возни он видел сверху непонятный безмолвный обряд. Так, наверное, смотрели бы люди на жителей незнакомых планет… или те на людей… Еще четверть часа назад он принадлежал тому миру, все, что случалось там, было естественно… само собой разумелось, а отсюда так странно… далекий, совсем другой мир…

Ему вдруг ясно представилось, как выглядят снизу эти пыльные окна мертвого дома и как непонятен, как странен, если смотреть оттуда, должен быть человек, находящийся здесь.

Скорей всего это от стекол — он стал открывать окно, изо всей силы, до боли в пальцах нажимая на заржавевшие задвижки и пачкаясь пылью. Окно отворилось со скрипом, словно бы неохотно, ветер вздул с подоконника пыльное облачко.

Он прислушался — снова никаких звуков, и тот мир, внизу, оставался таким же далеким, таким же чужим… Значит, этот дом так просто не отпускает… А войти в него было легко…

И опять его уколола мысль поскорее уйти отсюда, и опять она тотчас пропала.

Следующая комната, с оранжевыми обоями, была неприятна — в ней крылось что-то недоброе. Он миновал ее быстро и в дверях испытал волнующее и жутковатое ощущение, что перед ним расступились, что ему уступили дорогу — кто-то невидимый, невесомый, неслышный и все-таки вполне реальный.

Квадраты паркета, покрытые пылью, поломанное старинное кресло в углу, лепные узоры на стенах — он ходил, все это разглядывая, и чувство, что он здесь не один, укреплялось, становилось отчетливее. В этом доме пустоту населяли — он не знал хорошо, как их правильнее назвать — тени, призраки или сны, скорее всего именно сны, сны брошенного старого дома. И где бы он ни шел — по светлым ли комнатам с обломками мебели, по заваленным ли мусором коридорам, поднимался или спускался по темным крутым лесенкам, — они, эти тени, все время окружали его, шли навстречу, пропускали его, обходили, и он чувствовал их иногда до того остро, что казалось, вот-вот он услышит их и увидит.

Он бродил и бродил, словно здесь было место, которое ему нужно во что бы то ни стало найти, словно его там ждали. Полы были на разных уровнях, и он по пути одолел несколько коротких лестниц, так что теперь и приблизительно не представлял, на каком этаже находится. Он попробовал вернуться назад, но в знакомые комнаты не попал, а дверь, по мысли его ведущая на центральную лестницу, была заперта и с другой стороны, видимо, забита досками.

Он побрел в противоположную сторону, надеясь найти черный ход — должны же быть в доме лестницы, чтобы спускаться во двор, — и, обогнув, судя по числу поворотов, примерно половину дома, он действительно такую лестницу отыскал, но продвинуться вниз смог всего на один этаж, наткнувшись на завал из кирпичей и обломков ступенек.

Осознав, что заблудился по-настоящему, он почувствовал вдруг усталость и присел покурить на ступеньки. На лестнице было полутемно, значит, уже вечер, значит, он бродит по этому дому уже не один час и прошел, наверное, не один километр.

На площадку выходили две двери, сквозь щели одной пробивался свет, другая была темна. Взявшись за ручку первой из них и почувствовав непрочность замка, он принялся ее дергать, трясти и, навалившись плечом, распахнул ее наружу — и увидел за нею то, что заставило его вцепиться руками в дверные косяки и отпрянуть назад.

Дверь вела в пустоту, в воздух, как будто здесь обитали летучие люди — по утрам они открывали двери и, захлопнув снаружи французский замок, улетали в разные стороны, а вечером, возвращаясь, ключиками отпирали входы в свой улей и влетали внутрь.

Ему открылось по-вечернему спокойное небо и провал под ногами; там внизу кривыми обломками ребер торчали остатки скелета снесенной пристройки. Звуков не было, лишь поскрипывала открытая дверь, бессмысленно раскачиваясь над пустым пространством; притянув ее осторожно к себе и захлопнув, он шагнул ко второй, темной двери.

Глаза к темноте привыкали медленно, и он шел осторожно, но все равно то и дело оступался в неровностях пола и спотыкался о всякий хлам. От блуждания в полной тьме его спасали серые пятна открытых дверей, доносящие в глубину дома неверный свет сумерек.

Но вскоре он попал в коридор, совершенно темный, и продвигался вперед, касаясь рукой стены; коридор казался ему бесконечным. Внезапно к его пальцам притронулось что-то холодное — отдернув руку, он сообразил, что наткнулся на дверную ручку. Он зажег спичку: перед ним была резная темная дверь, на медных массивных ручках тускло блестели две разинутые звериные пасти.

В щелке у пола угадывалось сероватое свечение. Испытав вдруг жгучее отвращение к темноте, он толкнул дверь — створки медленно распахнулись, открывая широкий вход.

Комнату наполняли золотистые отсветы заката, проникая сквозь высокие, полукруглые наверху окна. Ощущения грязи и запустения не было, хотя кое-где светло-зеленые обои свисали клочьями до самого пола. Потолочная лепка — цветы и птицы — повторялась внизу на паркете, черным деревом среди желтоватого.

В дверях он медлил не больше секунды. Внезапно ему померещилось, что он на виду у множества глаз и они его ждут.

Он шагнул в дверь — рисунок вел его к выходу на балкон. Он уверенно взялся за ручку стеклянной двери, со смутным и странным чувством, что на этот балкон уже выходил однажды, давно, так давно, что об этом не вспомнить.

Пьянея от свежего прохладного воздуха, он оперся на перила. Внизу он увидел толпу, что ждала его, увидел людей с цветами, людей, кричащих ему что-то и машущих руками.

Видение это длилось всего один миг. Редкие прохожие деловито шли сквозь сумерки и смотрели по большей части только себе под ноги.

Но его уже не занимали прохожие. Ощущение города, уходящего в светлую летнюю ночь, целиком захватило его. Асфальт уже не был плоским, не был грязным и серым, мостовые обрели форму и мягко мерцали розоватыми и лиловыми бликами. Улицы словно плыли вдаль и соперничали между собой, приглашая в свой теплый прозрачный сумрак. И не воду уже несла река, ее наполняло черноватое чеканное серебро, отражая легкие силуэты домов. А те — одни, из белого мрамора, тихонько светились, другие, будто вылепленные из терракоты, уже засыпали.

Он забыл о времени и впитывал чудесное зрелище, но вскоре чувство, что его где-то ждут, пришло к нему снова. Почти в уверенности, что кого-то сейчас увидит, он резко оглянулся, но комната уже погрузилась в темноту.

У него хватило предусмотрительности проверить, где он находится, — он стоял на балконе третьего этажа почти над самой входной дверью, рядом с центральной лестницей.

Он нашел без труда выход, и на лестнице эхо опять повторяло высоко в сводах звуки его шагов.

В город спустилась глубокая тихая ночь. Дома, как драгоценные камни, вбирали в себя призрачный свет неба и выглядели над темной водой сказочным ожерельем; от них исходила, казалось, еле слышная музыка.

Поэт шел домой поспешно и почти не глядя по сторонам, не в силах перенести избытка окружающей его красоты; он чувствовал, в его отношениях с городом открывается новая страница, и верил, что напишет теперь удивительные стихи. В его воображении теснились слова, они перед ним кружились, как в танце, образуя чарующие и красочные сочетания.

Дома он сел к окну, отворил его и, не включая света, еще долго записывал строчки.

А утром, проснувшись поздно от духоты и шума трамваев, он обнаружил, что ничего не помнит из вчерашних своих сочинений. Разбирая корявые буквы, выпрыгивающие из строк и наползающие одна на другую — а ведь ночью ему казалось, что пишет он аккуратно, как при солнечном свете, — он часть слов прочесть так и не смог, и стихи показались ему отвратительными, беспомощными, напыщенными, в них не было ничего от поразительной красоты минувшей ночи. Он решился порвать их, и ему это было ново и неприятно: раньше он никогда не рвал неудачных стихов, а просто откладывал в сторону, и они потом сами терялись.

Его потянуло на улицу. Город плавал в легком тумане и выглядел спящим, туман приглушал уличный шум, словно город просил не будить его, не тревожить его сновидений.

Поэт брел по набережной, бессознательно выбрав путь, ведущий к пустому дому; над водой лениво ползли бледные клочья тумана. И как вчера в доме, но теперь уже под открытым небом, он чувствовал себя окруженным недоступными его взгляду и слуху тенями. Они шли рядом, позади и навстречу, обгоняли и уступали дорогу. Тени, сны города… если бы он мог в них проникнуть! Он видит лишь оболочку, город внутрь его не пускает…

К пустому дому он подошел по другой стороне реки, из-за тумана сам дом был плохо виден, но его отражение рисовалось отчетливо на поверхности молочно-белой воды, словно только что всплыв из глубины. Перед темными окнами, как ленты прозрачной ткани, скользили сероватые туманные полосы. Туман съедал все цвета, превращая все краски в белые, черные или серые, и поэт удивился, приметив на двери дома голубое пятнышко, и удивился еще более, признав в нем почтовый ящик.

Зачем на таком доме быть почтовому ящику? Это так его занимало, что он тут же не поленился дойти до моста, чтобы перебраться на ту сторону.

Ящик выглядел совсем новым — обыкновенный почтовый ящик из жести, с тремя круглыми дырками. В дырках что-то белело; он вытащил гвоздь, вставленный вместо замка, крышка откинулась, и в руки его упало письмо.

Взглянув на конверт, он вынужден был осмотреться, проверяя, насколько нормально он видит все остальные предметы, — столь невероятен был адрес: «Вторая невидимая планета Марс, город черного огня, Рихард Вольф».

Почерк был ровный, почти без наклона и чуть небрежный, почерк привычного много писать человека. Единственно разумное объяснение, что это дело рук шутника или помешанного, не успокаивало поэта. Более того, конверт вызывал холодное, непонятное и жутковатое чувство, как если бы, например, железный гвоздь у него в руке вдруг начал извиваться наподобие червяка. Оттого, прекратив исследование конверта, поэт вернул его в ящик и удалился тем же путем, которым пришел.

На мосту ему встретился черный скрипач, и с другого берега поэт видел, как тот подошел к дому, вынул письмо из ящика и скрылся в дверях, но он не удивился и воспринял это как само собой разумеющееся.

С того дня дом с ящерицами стал чем-то вроде маяка для поэта: где бы он ни бродил, все равно ноги сами приводили его к этому дому. Все острее он ощущал наполненность города неведомыми ему — он так и не придумал, как их назвать — существами; ему теперь часто виделись на пустых улицах ускользающие тени, мерещился говор людей и скрипы повозок. Он писал мало и большую часть стихов тут же рвал на клочки, но надеялся, что создаст нечто замечательное, когда ему наконец удастся проникнуть во внутреннюю, скрытую жизнь города. И этот пустой дом представлялся ему входом в таинственный и, несомненно, прекрасный мир.

В доме происходила какая-то своя жизнь, и поэту время от времени удавалось улавливать ее внешние проявления. Несколько раз еще он видел черного скрипача, входящего внутрь, и один раз дождался на улице его выхода — тот провел в доме более часа. Поэт изучил основательно географию этого дома и не путался больше в этажах и лестницах, бывал там часто, но ни разу не обнаружил следов деятельности скрипача.

А однажды вечером, поздно, в окнах третьего этажа он заметил свет, колеблющийся, слабый и желтоватый. Ошибки быть не могло: лето шло к концу и ночи уже были темные.

Еще дважды белели письма в почтовом ящике, но поэт их не трогал, испытывая к ним инстинктивную неприязнь.

И еще один случай остался у него в памяти. Все у того же дома, в дождливые сумерки, неизвестно откуда взявшись, перед ним внезапно возникла женская фигурка в плаще с капюшоном. Она шла навстречу ему, они разминулись быстро, и лица он не разглядел. Ее взгляд скользнул по нему с приветливым безразличием, и у него мелькнула фантастическая нелепая мысль, что она могла бы с тем же спокойствием пройти сквозь него, его не заметив. Через несколько шагов он оглянулся, но ее уже не было, словно она растворилась во влажном сумраке.

Встреча эта ему почему-то казалась важной, и он даже жалел, что не попытался заговорить с незнакомкой.

Время, однако, шло и не приносило поэту ничего нового. Чего он ждал — он и сам вряд ли мог четко сказать; ждал каких-то изменений в своей жизни, ждал прозрений и, не помышляя о чем-либо интересном вне и помимо города, ожидал, когда город приобщит его к своей внутренней таинственной жизни.

Это напряженное ожидание изматывало его, и он начал терять ощущение прикосновенности к духу, или к духам, города. Город не только не открывался, но и отдалялся теперь от него. Он по-прежнему много бродил по улицам, восхищаясь городом с грустью отвергнутого поклонника. Писать он сейчас вообще ничего не мог.

Даже в доме с ящерицами он все реже улавливал дыхание той скрытой и для него главной жизни города, все реже чувствовал присутствие теней или снов этого дома. Он знал, их не стало меньше, просто он их теперь не чувствовал и они не замечали его.

Он забрел туда как-то вечером, в позднее время, и, свободно уже ориентируясь в темноте, выбрался на балкон. Под ним медленно, еле заметно покачивался фонарь, освещая широкий круг перед дверью дома и подножия деревьев; их кроны и набережная скрывались в душноватой тьме августовской ночи. Под фонарем билась бабочка, шелест крыльев казался громким; потом она делась куда-то, и тишина стала полной.

Фонарь перестал качаться, темнота замерла, словно приготовившись слушать, и неожиданно для себя он заговорил, обращаясь к этой чуткой, окружающей его темноте, заговорил негромко, не думая, что говорит, слова сами собой срывались с его губ:

— Город мой, старинное ожерелье, ты хранишь еще отзвуки финского говора, еще мстят тебе призраки болотных огней и карельского колдовства, погребенные под мостовыми, под многими слоями камней, под мертвой коркой асфальта, еще слышны в безлунные ночи стуки карет и поступь коней, еще ветер приносит запахи моря, скрип уключин и хлопанье парусов! Город, я пленник твой и твоя собственность, я частица твоей души, подари же мне хоть один, лишь один из твоих снов, покажи хоть одно из хранимых тобой видений, о мой город, грезящий старыми снами!

Эхо его слов стихло. Казалось, темнота его разглядывает тысячами внимательных глаз.

— Браво, браво, поэт! — произнес внизу мелодичный голос; гулкая пустота дома наполнилась женским смехом и рукоплесканиями.

Внезапно и быстро они оборвались, звонко повторенный темными стенами, умолк последний хлопок. Стало опять тихо, и опять беспокойная бабочка трепыхалась, шурша о стекло фонаря. Огромные пятнистые тени крыльев метались в стволах и ветвях деревьев, заставляя их тоже метаться, и под ними ничего не было видно.

— Кто вы? — спросил он тихо.

Снова раздался веселый смех, но вслед за ним голос сказал совершенно серьезно:

— Одна из теней этого города, один из его снов! Слушайте же, поэт, ваша просьба будет исполнена. Завтра вечером здесь, ровно в восемь — и будьте точны, поэт!

Домой он добирался далеким кружным путем и спать лег перед рассветом. Ему плохо спалось, сквозь дремоту он чувствовал наступление утра, и мерещились неспокойные сны. Рассвет представлялся в виде множества серых когтей, сдирающих с города остатки темноты, и по улицам разбегались мыши, спеша спрятаться от белесого чудовища.

День он провел не выходя на улицу, ожидая сумерек с нарастающим возбуждением. Окна в доме напротив загорались и гасли в надлежащем порядке, город исправно показывал время. Наконец весь первый этаж погас, это значило — половина восьмого, и поэт отправился в путь.

По дороге, пока он шел вдоль пустынной набережной, возбуждение его улеглось, и, отворяя уже привычную для себя дверь, он испытал почти апатию.

За входом виделся свет — на первом же марше лестницы, по краям верхней ступеньки, неподвижным прозрачным пламенем горели две свечки. Он прошел между ними, и на следующем марше горели еще две свечи — эти пары огней, как ворота на пути в заколдованный мир, пропускали его и вели наверх, к третьему этажу.

На площадке была полутьма, за одной из дверей воздух слабо светился, но свет заслоняла высокая темная фигура.

— Добро пожаловать, юный поэт! — проговорил гортанный, чуть каркающий голос, и тем не менее довольно приятный. — Профессор Вольф, — представился он и жестом пригласил гостя в освещенный проем. Поэт рассмотрел не сразу, что профессор курил трубку, и был в первый момент озадачен еле видными багровыми отсветами на его лице. Тот вынул изо рта трубку и, отступив из проема, оставил в нем облако белого дыма. Перешагивая порог, поэт обратил внимание на странную вещь, в общем мелочь, над которой, однако, впоследствии размышлял: подходя к двери, он видел едва освещенное пространство, когда же вошел внутрь, комната была залита ярким и теплым светом, здесь горело не менее двух десятков свечей. От их полыхания кружилась слегка голова, и поэту стало казаться, что он видит все происходящее, и хозяина, и себя самого со стороны, вернее, с разных сторон, словно ему удавалось глядеть сразу во много зеркал, и ощущение это немного беспокоило и немного пьянило, он так и не свыкся с ним и чувствовал странность его до самого конца вечера.

Как бы издали он видел хозяина, его бархатную черную куртку и сверкание перстня на пальце, как бы издали видел себя самого, в сером свитере, и, поклонившись профессору и опускаясь в предложенное ему кресло, он дивился тому, что со стороны выглядел непринужденно и очень учтиво, ибо знал за собой угловатость в движениях, а в присутствии новых людей и неловкость. Впрочем, у него не было уверенности, что сейчас он делает все по своей воле, — его поведение скорее напоминало сон, где все происходит само собой, где вместо того, чтобы ходить, можно себя отдавать во власть незримых течений и плыть, куда вздумается.

Он пытался вглядеться в лицо профессора, но видел только глаза, напряженно блестящие, и чем больше старался увидеть лицо его, тем яснее почему-то видел самого себя. И лишь постепенно, позже, специально не вглядываясь, составил он представление о лице профессора. Смуглое, все в глубоких морщинах, окаймленное длинными, до плеч, волосами, черными, но пронизанными яркими серебряными нитями седины, оно поражало соединением женских и мужских черт. Несмотря на почтенный, и даже очень почтенный возраст, лицо это невозможно было назвать ни старым, ни старческим, а скорее всего древним.

Давая время поэту освоиться, профессор пускал клубы дыма, и они, принимая форму странных существ — не то рыб, не то ящериц, — плыли под потолком хороводом и, извиваясь, выползали на волю через открытую на балкон дверь.

Над креслом профессора, низко, повис серый пласт дыма, похожий на гигантскую рыбину-ската с длинным змеевидным хвостом и хищной массивной мордой, ее широкие плавники-крылья медленно колыхались. Профессор, запрокинув голову, направлял к рыбе все новые клубы дыма, они к ней прилипали, и рыба становилась плотнее, в ней чувствовалось все больше силы, и движения плавников и туловища делались все более упругими. Наконец эта игра профессору надоела, он отложил трубку и небрежно пустил к окнам тонкую струю дыма, словно указывая рыбине путь, — и она вдруг поплыла, упруго и плавно изгибая лоснящееся брюхо, колыхая мощными плавниками. Описав наверху точный круг, она выскользнула в балконную дверь, и поэт облегченно вздохнул, ибо готов был поклясться, что, проплывая над ним, она сверкнула живыми, видящими и злыми глазами.

Трубка погасла, профессор ее вытряхнул и тут же принялся набивать снова, ловко погружая в нее тонкие нити золотистого табака и тщательно их уминая.

— Итак, юный поэт, вы влюблены в этот город, вы хотите постигнуть его красоту, вы мечтаете о гармонии? О, поэт, дело тут не в одной гармонии, красота — это сложнее… Вплетите в ткань вашей гармонии чуть заметную нить уродства, тончайшую нить безобразия и поиграйте с нею — вот тогда вы начнете кое-что понимать! Пусть эта нить то теряется, то появляется снова, и не одна, а сразу две-три нити, и вдруг они исчезают, уходят вглубь… они не видны больше, но вы знаете, в глубине они существуют, их присутствия уже не забыть — поиграйте этим, поэт! Вот тогда ткань ваших стихов будет всех завораживать, и все станут повторять: колдовство!.. А вам не знакомы, поэт, такие стихи:

В беспутстве соблюдая чувство меры

И гнусность доведя до красоты,

Они могли бы нам являть примеры…

— Не знакомы? — Он зажег свою трубку, и к потолку потянулся столбик густого дыма.

— Лазурный фон небесной пустоты

Обогащен красою их несходства,

Господством в каждой — собственной черты.

Святых легко смешаешь, а уродство

Всегда фигурно, личность в нем видна,

В чем явное пороков превосходство…

Сделав паузу, он отправил несколько дымных колец в угол комнаты, и поэт, словно повинуясь повелительному приглашению, обернулся.

На выступе голландской печи, на фоне нарядных ее изразцов, мерцающих огнями свечей, сидело нечто серое, птицеподобное, отвратительное. Туловище и ноги прятались в серых складках — о, ужас, это была не ткань, а кожа опавших перепончатых крыльев, выше затылка торчал уродливый горб, и вислый затылок повторял форму горба; огромные уши, каждое как отдельное лицо какой-то нечистой твари, почти закрывали хищный нос и розоватые плотоядные губы; по шершавой коже чудовища то и дело пробегали морщины, будто его изнутри корежили судороги, лицо искажалось гримасами страдания и злобы.

Словно издалека доносился голос профессора:

— Но общность между ними есть одна:

Как крючья вопросительного знака,

У всех химер изогнута спина…

— Вы думаете, юный поэт, можно шлифовать без конца один и тот же алмаз гармонии и это будет искусство? Нет, поэт, искусство — та же алхимия! Положите этот ваш алмаз в самый прочный тигель, разведите под ним жаркий, сжигающий все огонь! И добавьте к алмазу каплю ядовитой и смрадной слюны этой твари!..

По коже химеры опять пробежала судорога, лицо сморщилось, как от сильной боли, и ощерился рот, готовый кусать, — поэт же поймал себя на том, что, испытывая страх и отвращение, неспособен все же глаз отвести от химеры, жадно следит за каждой складкой пупырчатой кожи и ждет очередной конвульсии с омерзением и восторгом.

— Найдите в себе крупицы немого темного страха, крупицы небывалой жестокости, невиданного порока, неописуемого уродства! Сплавьте, поэт, их в тигле, если у вас хватит сил, сплавьте с алмазом гармонии! И вы создадите кристалл, привлекательнее которого нет для людей, они им будут восхищаться веками, они за него отдадут свои души, пойдут за ним в воду, как крысы за дудочкой! Это будет великий соблазн и колдовское искусство!

Он замолчал, прислушиваясь, — с лестницы доносились легкие торопливые шаги.

Химера забеспокоилась и начала расправлять крылья, пытаясь взлететь, но не успела — она стала бледнеть, расползаться, превратилась в отдельные серые клочья и исчезла совсем, растворившись в воздухе.

— Ну конечно, я опоздала, — негромко сказал голос из двери, из полутьмы лестницы, голос, знакомый поэту, приглашавший его вчера, и, как сейчас ему показалось, голос, красивее и мелодичнее которого нет и быть не может на свете.

И опять, как в первый момент, когда он вступил в эту комнату, поэт почувствовал, что внезапно что-то здесь изменилось: все как будто оставалось на месте и все-таки один мир мгновенно сменился другим. Огни свечей стали теплей и спокойней, они мягко играли в синих цветах изразцов, подернутых паутинкой трещин; стены комнаты не тонули уже в темноте, они стали видны и, приблизившись, уютно золотились обоями. Дым профессорской трубки тонкой струйкой плыл к потолку и исчезал там бесследно.

И опять поэт чувствовал, как разумная его воля уходит, растворяется вместе с дымом, и испытывал наслаждение от возможности безраздельно и непосредственно отдаваться во власть внутренних, незримых течений, бессознательных импульсов. И опять ему было дано видеть все происходящее и себя самого с разных сторон, как сквозь несколько зеркал сразу, и снова он изумлялся красоте представшего его глазам зрелища и собственной непринужденности и естественности в необычной для него обстановке.

Он поднялся и быстро пошел к двери, спеша встретить ту, что должна была сейчас войти, и зная заранее, что она прекрасна и что он сразу же будет отчаянно влюблен, да, впрочем, он уже был влюблен, а она, словно это само собой разумелось, задержалась на миг в дверях, поджидая его, а после шагнула навстречу и, радуясь ему, протянула руку. Его заворожило тепло и изящная простота этой руки, и у него не было сил отпустить ее, но это и не потребовалось, потому что, опираясь на его руку, она отправилась с ним в глубь комнаты, будто они встретились после долгой разлуки и вступали в покои собственного дворца.

Они шли не спеша и тихо, как ходят вдвоем счастливые люди, и поэту казалось, что идут они долго-долго, гуляя по саду, где вместо цветов зажженные свечи, их огоньки покачивались и, танцуя, проплывали мимо.

Он усадил ее в кресло и, садясь, придвинулся к ней вплотную, а диковинный сад из огней продолжал плыть, поворачиваясь вокруг них, и десятки пляшущих огоньков сияли в ее глазах, и он чувствовал, знал, что радостное это сияние — для него, и не хотелось ни говорить, ни двигаться, ни дышать, чтобы не спугнуть ощущение бесконечности этого мгновения.

Профессора он видел вдалеке, словно тот отплыл от них со своим креслом, и неясно было, услышит ли он, если с ним попытаться заговорить.

Но лишь только зазвучал ее голос, кресло профессора оказалось рядом, и они теперь сидели втроем, близко друг к другу, и вокруг них на своих восковых стебельках трепетали язычки пламени — цветы сада огней.

— Надеюсь, Вольф, вы не пугали поэта вашими фокусами?

Профессор сосредоточенно пускал к потолку кольца дыма, и она обернулась к поэту:

— Вы догадались, что здесь нет ничего сверхъестественного? Вольф — великий гипнотизер. Теперь его мало кто знает, а когда-то имя его — Вольфганг Вольф — не сходило с афиш Петербурга.

— И не одного Петербурга, — педантично и вяло добавил профессор, — и Берлина, и Стокгольма, и Вены… хотя это все пустяки, — он слегка оживился, — настоящая работа там, где афиш не бывает… Смотрите!

Он поджал под себя ноги, сел по-турецки в кресле и запыхтел трубкой, и трубка его вдруг вытянулась, так что вряд ли он смог бы дотянуться рукой до ее конца, глаза сузились и стали совсем раскосыми — вылитый Чингисхан, подумал поэт, — а из трубки начало выползать что-то черное, поднимающееся вверх в столбе дыма. Зазвучала тягучая мелодия, дым рассеялся, и стала видна черная большая змея — блестя роговыми чешуйками, она медленно раскачивалась под музыку.

Потом все исчезло опять в клубах дыма, и когда он рассеялся, профессор сидел в кресле, с потухшей трубкой, и выглядел очень усталым — лицо его посерело и руки слегка дрожали.

— Вы сегодня в ударе, Вольф. На меня ваш гипноз действует редко… Но умоляю вас, будьте разумны!

— Хорошо, хорошо, конечно… только ты ошибаешься: это был не гипноз… тут была настоящая королевская кобра, если бы я в тот момент умер, она осталась бы в этом доме… да, да, юный поэт, в этом доме может случиться все, что угодно… здесь перекрещиваются дороги разных миров… — он полузакрыл глаза и говорил очень тихо, — но мы здесь в последний раз… у меня уже мало сил… мне помогал другой… более сильный… во имя старой вражды… теперь это кончилось…

Поэт мало что понял из этой речи, но почувствовал, что за ней кроется нечто серьезное и тяжелое для профессора. Тот же закрыл глаза полностью и произнес медленно и отчетливо:

— Оставьте меня ненадолго… — он кивнул в сторону балкона, — я отдохну… и покажу вам свою коллекцию…

Под балконом фонарь не горел, и кругом все было темно. Поэт вглядывался в черные воды реки — в них плавало прозрачное отражение дворца с того берега и соседних домов; дома уже спали, лишь несколько окон желтыми пятнышками пробивали маслянистую воду.

За спиной его полыхали свечи, он чувствовал их тепло, и в осколках стекла, повисших кривыми зубцами в раме балконной двери, отражались мягкие кисти пламени и за ними сгорбленный силуэт профессора. Поэт пытался найти в отражении другой силуэт и другое кресло, и никак ему это не удавалось, пока он внезапно не увидел перед профессором два пустых кресла. Моментально его охватило неприятное оцепенение, и в воображении пронеслось столько темных мыслей и подозрений, что он даже успел удивиться своей готовности ожидать недоброе, — неужели все это гипнотические проделки профессора? Почему тот не назвал ее по имени? Неужто это… всего-навсего фокус? А как же ее рука — теплая, ласковая? Нет, нет, ни за что…

Резким усилием преодолев свою оцепенелость, он обернулся — она шла к нему и была уже рядом, и он видел: она понимает его беспокойство; и, как в первый миг ее появления, свечи вспыхнули ярче, а на улице, в теплоте ночи, стала слышна тихая музыка.

Они стояли опершись на перила, и шероховатость чугунной решетки приятно холодила руки. Пятнышки окон покачивались и уплывали по черной воде, словно река убаюкивала отражения не уснувших еще домов.

— Слышишь музыку? — Она наклонила голову к его плечу и говорила почти неслышно, будто опасаясь что-то разрушить в молчании города.

— Там бал, и нас с тобой ждут…

В окнах дворца напротив голубыми и розоватыми светляками загорались свечи, их становилось все больше, они переливались россыпью призрачных драгоценностей, и в их свете скользили тени — танцующие пары.

— Я хочу на бал… мы пойдем?.. Хоть ненадолго… а после гулять… или к нам… или лучше к тебе… мне кажется, ты должен жить где-нибудь высоко, в башне… близко к луне и звездам…

Огни дворца разгорались все ярче, и пение скрипок доносилось теперь отовсюду и наполняло ночь, словно в спящем городе начинался таинственный карнавал. Время остановилось и стало вдруг ощутимым; казалось, они сквозь него плывут, держась за руки, как в теплом фосфоресцирующем море.

Потом они снова шли через огненный сад, и лепестки пламени им кивали, в медленном хороводе танцуя под музыку.

Профессор их ждал, уже успев отдохнуть, и глаза его привораживали напряженным блеском. Пригласив их за собой нетерпеливым движением, он пересек освещенное пространство и шагнул в черноту открытой двери, ведущей в соседнюю комнату.

Он остановился в дверях и поднял повыше подсвечник, где ярким и белым пламенем горела пара тонких свечей. Пятнами, будто нехотя, отползала в углы темнота, и за ней проступало золотое мерцание — источник его поэт разглядел не сразу, — мерцание рам висящих по стенам картин.

— В этом доме, юный поэт, жил еще мой прадед… и уже тогда здесь были картины.

Они вслед за профессором шли вдоль стен, она опиралась на руку поэта, и он шел осторожно, ощущая ее прикосновение, как хрупкую драгоценность.

Пламя свечей вытягивалось все выше, и стало светлее. В темном золоте рам трепыхались отблески свечек, а картины сияли темно-красными, изумрудными и удивительной прозрачности голубыми красками. С полотен смотрели мужчины в камзолах и кружевах, во фраках, в мундирах; и женщины, с ясными ласковыми глазами, с покатыми плечами, в открытых платьях, — лица грустные и веселые, внимательные и безразличные, но все поразительно спокойные и приветливые. И у поэта мелькнуло тоскливое чувство — не зависть, а смутная горечь, будто среди этих лиц он когда-то жил, но это давно уж забыто и утеряно навсегда.

— Смотрите, смотрите же, юный поэт! Загляните, поэт, в эти лица, встретьтесь с ними глазами! Знали вы в своей жизни хоть секунду такой безмятежности? Видели хоть раз человека, в чьем лице было бы столько покоя? Вам ли тягаться в гармонии с ними, окруженными ею с детства?

Они перешли в следующую комнату, и здесь тоже висели картины. Музыка доносилась тихо, и казалось, портреты внимательно к ней прислушиваются.

Поэт бережно вел свою спутницу, обходя выбоины в паркете, и радовался доверчивости, с которой она опиралась на его руку. Он потом не мог вспомнить, о чем они тогда говорили — а может быть, даже разговоров и не было, — но у него от этой прогулки осталось впечатление удивительной близости и счастливого понимания каждого слова, каждого жеста друг друга.

Так они миновали еще один зал с картинами, и к поэту закралась мысль, которую он всячески от себя отгонял, ибо она не вязалась с состоянием блаженного парения, в котором он пребывал, с безграничной нежностью к его спутнице, и все-таки она, эта мысль, прочно угнездилась в глубине его сознания: откуда здесь столько картин и как они могли сохраниться, — в общем, не дурачит ли его профессор гипнозом?

Стыдясь этой мысли, он не мог от нее отделаться и испытывал непреодолимое желание потрогать какое-нибудь из полотен, инстинктивно предполагая проверку наощупь вполне убедительной.

— Взгляните, юный поэт, взгляните на эти ниточки трещин, — раздался рядом каркающий голос, и тонкие пальцы профессора коснулись холста, — только старая живопись излучает покой… не успевшая потрескаться краска будоражит, сеет смятение, электризует…

Поэт тоже протянул руку, все еще опасаясь, что его пальцы пройдут сквозь полотно беспрепятственно, ничего не встретив.

— Смелее, смелее, юный поэт! — подбодрил его профессорский голос.

Поэт ощутил плотность слоя масляной краски, прохладу ее и приятную гладкость, и, действительно, от нее исходило, проникая через кончики пальцев, настроение невозмутимости и покоя.

Это действие было столь сильно, что, убрав от холста руку, он почувствовал себя беззащитным, и тотчас ему стало казаться, что со спины на него смотрят чьи-то недружелюбные и любопытные глаза.

Он оглянулся — у дальней, плохо освещенной стены улавливалось шевеление. Его спутница это тоже заметила — понял он по тому, как напряглась вдруг ее рука.

Всматриваясь уже вместе, они разглядели большой, окаймленный тяжелой рамой портрет. Рука ее вздрогнула и напружинилась еще больше, а у поэта подступивший уже было гадкий страх сменился радостью и благодарностью к ней: если ей тоже не по себе, значит, какие бы здесь злые чары или бесовщина ни действовали, она им чужая, она с ним, они вместе. Желая ее защитить, он обнял ее за талию и почувствовал, как к ней возвращаются спокойствие и легкость.

Профессор удивленно к ним обернулся.

— Он шевелился, — сказал поэт, прося у нее взглядом поддержки.

— Он шевелился, — подтвердила она, как показалось поэту, чуть весело.

— Все юные слишком мнительны, — произнес профессор высокопарно и с усмешкой, обращенной скорее к портрету, чем к ним, — вам обоим пора уже знать, что живопись при свечах оживает. Если вам кажется, что портрет покидает раму, — словно читая лекцию на ходу, он прошагал к портрету, и краски его засияли от огней свечек, — нужно пристально поглядеть ему в глаза, и все вернется на место!

Поэту опять почудилось, что он обращается не к ним, а к портрету.

Там был изображен перс не перс, индус не индус — поэт не очень-то разбирался в подобных вещах, — какой-то восточный повелитель, и поэт сразу ощутил исходящую от него мрачноватую силу и властность.

Профессор поднес подсвечник поближе. Вспыхнули на полотне драгоценные камни, на поясе и на рукояти сабли, заблестело золотое шитье одежды, засиял крупный, кровавого цвета рубин в белоснежной ткани чалмы, и сверкнули угольным блеском глаза портрета — чуть раскосые, умные и жестокие.

— Черный скрипач! — проговорил поэт, не зная сам почему, шепотом.

Рассеянно, как бы сомневаясь в существовании поэта, профессор поглядел на него, а может быть, сквозь него.

— Могучий дух… разрушитель… мятежный и страшный… давний враг и союзник… его путь скоро кончается…

Поэт испытывал неловкость, не понимая всех этих слов и чувствуя, что они не предназначены для его ушей. И спутнице его тоже они, видимо, были не очень ясны, к тому же и неприятны, и она недоуменно нахмурилась.

Профессор продолжил, все так же рассеянно:

— Теперь я с вами прощаюсь… идите и будьте счастливы.

В ответ она, вместо прощания, повторила фразу, сказанную уже ею раньше:

— Умоляю вас, Вольф, будьте разумны!

Она в темноте уверенно вела поэта за руку к выходу, спеша куда-то, и, опираясь на лестнице на его плечо, запыхавшись, говорила возбужденно и тихо:

— Как все странно и весело: я иду с тобою на бал… будет музыка, много людей, и мы с тобой вместе… вдвоем… я хочу танцевать с тобой… ах, я и забыла, разве поэты танцуют… но это неважно, ты все равно будешь со мной танцевать…

На улице было прохладно, и в руке ее чувствовалась легкая дрожь.

— Милый, скорее, скорее! Нам нужно успеть к двенадцати! Ты простишь ведь мне эту прихоть?.. Мы явимся ровно в двенадцать!

Они шли под деревьями, по мягкой сухой земле, и она бесшумно пружинила под ногами.

Но скоро, направляясь к мосту, они миновали последнее дерево, и первые же шаги по асфальту вторглись в тишину механическим жестким звуком. К нему на мосту прибавился режущий ухо скрип рассыпанного, как назло, тонким слоем песка. Было нечто неуклюже-неделикатное в их неумении перейти с одного берега на другой, не растревожив покоя ночных набережных.

На нее это тоже неприятно подействовало, и поэт чувствовал неловкость и даже невольную свою виноватость за явленную внезапно реальность мира.

Что-то вдруг изменилось. Рука ее лежала по-прежнему на его руке, но в прикосновении ее ощущалась теперь осторожность и напряженность; молчание, только что бывшее продолжением разговора, стало мучительным.

Они перешли мост и шли молча по другой стороне реки, шли как-то скучно и деловито, и пропасть беспричинного отчуждения углублялась все больше.

Она сделала попытку, как подумалось поэту из жалости, исправить положение:

— Что же вы молчите, поэт? Поговорите со мной о чем-нибудь!

Но прозвучало это капризно и по-чужому, и поэт, злясь на себя и за то, что слишком отчетливо видит ее беспомощность, и за собственную скованность, не мог больше произнести ни слова.

Молчание стало невыносимым, и для обоих было спасением приближение из темноты фасада дворца, белеющего смутно колоннами.

Окна его были совершенно темны, звуков никаких не было, и, недоумевая, откуда там могут быть люди или тем более праздник, поэт все же хотел повернуть к подъезду.

— Нет, нам не сюда, — поправила она его устало и тихо, но в голосе ее скользнул чуть заметный оттенок ласковой насмешливости, и по тому, какую теплую радость вызвал в нем этот ничтожнейший намек на близость, поэт понял, как много он потерял за последние десять минут.

Они обогнули дворец и прошли через садик к боковому его флигелю, и там, во втором этаже, окна светились.

Поднимаясь по лестнице и затем на площадке, готовясь нажать на кнопку звонка, она смотрела на поэта смущенно, словно не решаясь заговорить.

— У нас нет сейчас времени, я объясню все после… через десять минут, не позже, вам нужно будет вспомнить о неотложном деле и удалиться… постарайтесь, чтобы это вышло естественно… я потом объясню…

Эти десять минут в памяти у поэта остались тревожным и сбивчивым сном. Много народу и слабый свет, большая длинная комната перегорожена резной аркой, подпертой витыми столбиками; под настенной лампой негромко читали вслух какую-то книжку, и в другом конце при свечах пили чай. Их усадили за столик, она безучастно оглядывала присутствующих, иногда вяло кому-нибудь улыбаясь, и, видя ее профиль, поэт поразился, до чего она похожа сейчас на усталую птицу. Он пытался отогнать от себя это впечатление, считая его кощунственным, но она время от времени бросала тревожные взгляды по углам и на дверь, и от них ее сходство с птицей усиливалось.

Чувствуя, что он ей чем-то мешает, поэт собрался с духом, как если бы готовился прыгнуть в холодную воду, встал и сделал шаг к двери. Она благодарно ему кивнула:

— Спасибо… не огорчайтесь, худого ничего не случилось… я дам знать о себе.

Пробормотавши хозяину невнятные свои извинения, поэт вышел на улицу. Он брел вдоль набережной, касаясь рукою перил, и холод их, и ощущение твердости гранитных плит под ногами немного его успокаивали, помогая остановить и отодвинуть на задний план бесконечную вереницу мыслей, наползающих одна на другую и сплетающихся в нервные, неприятные и путаные клубки.

Глаза его постепенно привыкали к темноте. Ветер усилился, он будоражил кроны спящих деревьев, шумевших в ответ тоскливо и сонно, и заставлял корчиться отражения домов на воде. Они напоминали сейчас лица, чудовищные, ехидно гримасничающие: их окна десятками глаз поочередно щурились, вытягивались в ниточки и открывались снова, будто подмигивая; двери, как рты, широко разевались, глотая воздух, захлопывались и затем ритмично приоткрывались, что-то прожевывая.

Понимая, что не сможет уснуть, он, несмотря на усталость, прослонялся всю ночь по городу. Он удивлялся тому, что не замечал раньше, как похожи дома на прожорливых многоглазых чудовищ, как злобны и чутки раскрытые пасти дверей, как терпеливо подстерегают они редких прохожих, как беззвучно и ловко их втягивают в себя и глотают.

В сознании его возникали необычные сочетания слов и даже целые строки, яркие, с непривычным и красивым звучанием. Он их даже не старался запомнить и, придя на рассвете домой, не пытался записывать, а свалился в постель, не раздеваясь, и проспал чуть не весь день.

Вечером, не полностью очнувшись от сна, неуверенно, словно пьяный, он выбрался снова на улицу — и остатки сонливости улетучились мигом: город открывался ему по-новому, жутковатыми и манящими картинами, которые сами соединялись со звуками в прочный сплав, в стихотворные образы, хоть и мрачные, но притягивающие силой.

Ветер раскачивал фонари, и округлые мягкие линии, границы света и тени, плавно скользили вверх-вниз по стенам домов, то высвечивая окна желтоватым блеском, то погружая их в темноту. Это движение всегда завораживало поэта, но только сейчас он понял, что напоминали ему эти качающиеся тени — очертания крыльев летучей мыши. Легионы гигантских летучих мышей приносили ночь в город и, размахивая над ним бесшумными черными крыльями, закрывали от света глазницы домов, усыпляли их колыханием теней и насылали страшные сны.

Поэт перешел почти целиком на ночной образ жизни. Каждый день, вернее, каждую ночь у него возникали новые строки или даже полные стихотворения, он иногда их записывал на клочках бумаги под фонарями, иногда же хранил в памяти до возвращения домой.

В городе все для него стало живым — фонари и дома, каналы, колокольни, мосты — все обрело способность чувствовать и страдать. Поэт познавал один из соблазнов города: стоит его очеловечить, наделить мечущейся душой его стены — и все, что кругом происходит, превращается в непрерывную цепь трагедий, и уже невозможно избавиться ни от ощущения сопричастности к ним, ни от чувства вины, ни от ужаса, ни от режущей жалости. Боль наполняла каменный лабиринт города, и колокольни ночами, словно воздетые руки, тянулись к небу и молили об избавлении.

Особенно страшен рассвет тому, кто так ощущает город. Кончается ночь, и по мягкой земле бульваров, меж клумб и мокрых скамеек тяжело шлепают жабы — это старух покидают сны; потом серые когти рассвета раздирают покров темноты, царапают стены, скользят по стеклам; взрывается на востоке небо, и убитая этим взрывом луна всплывает, как мертвая рыба; исполинские клинки ранят небо, и сквозь раны его хлещет алая кровь зари.

У него изменилось даже восприятие цвета города. Если раньше весь город в целом казался ему серым и голубым, то теперь его преследовало впечатление больной желтизны:

На медных досках тротуара,

Шурша, разлегся лунный шелк,

Пятнист от лунного отвара,

От лихорадки лунной желт.

Мой шаг тяжелый, как раздумье

Безглазых лбов, безлобых лиц,

На площадях давил глазунью

Из луж и ламповых яиц.

[3]

Заметим, что наш поэт был несколько неопытен и наивен, но отнюдь не глуп и прекрасно понимал, что с ним происходит. Перечитывая днем, на свежую голову, свои ночные стихи, он чувствовал, что по большей части это неплохие стихи, но мало в них света и что столь любимый им город, оставаясь изысканно красивым, рисуется ему все более зловещим и мрачным. Но что он мог с этим поделать — ведь поэт идет туда, куда ведут его звуки и строчки.

А кроме того, он надеялся на скорую благоприятную перемену, и на эту тему у него возникало даже что-то вроде небольшой теории. Он вспоминал часто и подробно тот вечер, открывший ему путь внутрь города, и воспринимал профессора и его родственницу — он почему-то решил, что она ему внучка или племянница — как хранителей духа города, и если профессор был хранителем мрака, то она, само собой разумелось, была хранительницей всего светлого. И когда он ее найдет, все переменится, и тогда он создаст стихи, равноценные теперешним, мрачноватым, но легкие, радостные, устремленные к свету.

Он был убежден к тому же, что влюблен в нее до безумия, и, по общему свойству юности, из его памяти улетучилось все неловкое и неприятное, а осталось лишь впечатление волшебства и полного счастья. Его не смущало даже, что он не знал ее имени, от этого она становилась еще прекраснее; главное, она обещала подать ему весточку, и, будучи человеком доверчивым, — а отчего бы и не быть поэту доверчивым — он ожидал ее в самом скором времени.

Но дни шли за днями, и ничего не случалось. Прошло уже больше месяца, наступил октябрь; стало холодно, ночной ветер кружил буранами листья кленов — их золотую смерть, а ожидаемая в жизни поэта светлая полоса от него удалялась, становилась все призрачнее.

Воображение поэта наполняло город больными страшными образами, в ночных улицах бродили кошмары и царствовало зло. В черные окна, затопляя дома, наливался ядовитый молочный свет фонарей; исполинские змеи каналов опоясали город, затаились, выжидая чего-то, и осторожно звенели по ночам чешуей; по пустынным рельсам носился одинокий трамвай, скрежеща колесами на поворотах, и кондуктор-мертвец, с синим лицом удавленника, продавал билеты в могилу. Город мстил поэту за что-то, скорее всего за то, что он посмел влюбиться в женщину.

Поэт начал ее искать, хотя знал — шансы его в этом деле невелики. Он целыми днями болтался по улицам, надеясь встретить ее, но это не дало ничего: он мерз, скучал, стал узнавать в лицо многих жителей окрестных кварталов, успевших ему опротиветь — и только.

Стихов он сейчас не писал: мало того что ему неприятно было погружаться все глубже во тьму, гораздо больше его испугало то, что он обнаружил в разных своих стихах одни и те же сочетания слов и почти одинаковые строчки, круг образов начинал повторяться; нет уж, мрак, да еще штампованный — такую безвкусицу он себе не позволит, лучше вообще больше ничего и никогда не писать!

Он пытался узнать адрес Вольфа через справочное бюро, но людей с этой фамилией оказалось более сотни; он готов был их всех обойти, однако столько адресов сразу ему не дали.

Оставалась последняя возможность, ее он приберегал на конец: пойти к тем людям во флигеле дворца, куда она его приводила. Правда, он плохо себе представлял, как будет там объяснять, кто он такой и чего хочет. Но других путей не было, и однажды вечером он направился к набережной. Его память не сохранила даже имен хозяев, и он дорогой обдумывал, как ловчее начать разговор: «Вы, наверное, меня не помните», что-нибудь вроде этого.

Дверь открылась, он был встречен улыбкой очаровательного голубоглазого существа, и только хотел произнести свою нелепую фразу, как его уже потянули за руку:

— Наконец-то пришел! Почему все опаздывают?

Пробираясь за своей провожатой по темному коридору, он думал, как и куда он мог опоздать, и тут же забыл об этом — был опять приглушенный свет, было много народу, но сразу, не успев еще оглядеться, он почувствовал прикосновение холодной и спокойной тоски, в любой толпе сообщающей, словно с непрошеной равнодушной любезностью, что единственного нужного вам человека в этой толпе нет.

В дальнем углу кто-то, держа на коленях магнитофон и крутя ручки, извлекал из него музыку, и одна пара медленно танцевала; у входа, в полутьме, на диване несколько человек очень тихо между собой разговаривали; посредине же комнаты, под деревянной аркой, худощавый и смуглый юноша, в окружении нескольких зрителей, настраивал гитару.

Голубоглазая провожатая его бросила и улетела в прихожую еще кого-то встречать, а он стал искать глазами хозяина. Тот подошел к нему сам, и приветливое лицо, улыбка, внимательные глаза внушили было поэту надежду, но сказать он ничего не успел: его усадили в кресло поблизости от гитариста, познакомили с сидящими рядом гостями, чьи имена он и не пытался запомнить, и хозяин тотчас исчез.

Молодой человек в желтом свитере и с яркой бутылкой в руках, пробиравшийся мимо стараясь не наступать на ноги, задержался у кресла поэта, задумчиво поглядел на него и, наклонившись, оставил в его ладонях белую чашку с красным густым вином. Уловив, что зевать тут нельзя, поэт спросил его, минуя всякие предисловия:

— Вы не знаете профессора Вольфа?

— Вольфа?.. Я знаю его племянницу…

— Она будет сегодня?

— Слишком трудный вопрос, — улыбнулся тот виновато, — она как туман, незаметно приходит, незаметно уходит. — Он закончил фразу уже на ходу, направляясь к танцующим, и в руке одного из них появилась тоже белая чашка; не прерывая танца, они поочередно из нее прихлебывали.

Гитарист перестал возиться со струнами и опустил на колени гитару.

— Тихо, новая песня! — сказал кто-то в сторону магнитофона, и его сразу выключили. За открытым окном прошуршала легковая машина, и стало совсем тихо.

— Замерзшие корабли, — произнес гитарист задумчиво, так, словно был здесь один и разговаривал сам с собой.

Из прихожей проникла в комнату женская фигурка, она бесшумно, но решительно скользила к центру.

Гитарист, по-прежнему ни на кого не обращая внимания, начал перебирать струны:

Вечер красные льет небеса

В ледяную зелень стекла,

Облетевшие паруса

Серебром метель замела[4]

— Вам везет, ваша Вольф пришла! — шепнули поэту на ухо. От волнения, от восторга и от смущения, что не узнал ее издали, он растерялся и сидел в своем кресле не двигаясь.

Фигурка подошла ближе — слава Богу, он не успел к ней броситься, — это была не она!

Девушка в черной шали, с красивым и милым лицом, не сводя с гитариста глаз, опустилась легко, беззвучно и села на пол, прислонясь к витому деревянному столбику.

И не звезды южных морей,

И не южного неба синь —

В золотых когтях якорей

Синева ледяных трясин.

Не она… как же это?.. Свет лампы стал тусклым и желтым, и сделалось душно.

Девушка обвила колонну руками и глядела завороженно и грустно на рассыпанную по полу бахрому своей шали.

Облетевшие мачты — сад

Зимний ветер клонит ко сну.

А во сне цветут паруса,

Корабли встречают весну.

Ему казалось, он вот-вот задохнется… это уж слишком… город над ним издевается… скорее, скорее отсюда…

И синее небес моря,

И глаза синее морей,

И, краснея, горит заря

В золотых когтях якорей.

На дворе было сухо и холодно, улицы коченели от первых осенних заморозков. Дома потеряли теплые оттенки и в мертвящем свете ртутных светильников были все одинаково мерзлого жемчужно-серого цвета. Окна отбрасывали на асфальт зайчики, перекошенные четырехугольники лилового света, словно от чудовищного ночного солнца.

Он шел быстро, будто куда-то спешил, и холод съедал звуки его шагов.

Какой больной город… как брошенный дом зимой… сначала остывают в нем печи… ложатся ледяные узоры на стекла… потом и они исчезают, в доме морозно и сухо… наконец замерзают звуки, скрипы и шорохи пустого дома… дом мертв… нет, это слишком страшно… он же решил не знаться больше с кошмарами… Город как жемчуг… если жемчуг не носят, если он не касается человеческого тепла, жемчуг медленно умирает… город медленно умирает, как жемчужное ожерелье в шкатулке… ах, это тоже страшно… лучше просто — замерзшие корабли… придет весна, растопится лед, поднимутся паруса, и поплывут корабли…

Одурманивая себя подобного рода мыслями, он вышел к темной громаде спящего собора. Холодная, молочного цвета луна висела в лиловом небе, и тень собора, огромная, причудливо перекошенная, лежала на площади. Поэту в ней что-то померещилось странное, он отошел подальше и стал рассматривать купол — все как будто на месте… только фигуры архангелов… странно опустились их крылья… странно изогнуты спины…

…Как крючья вопросительного знака, у всех химер изогнута спина…

Он словно рядом слышал каркающий голос профессора… да, по всем углам на соборе сидели химеры.

Поэт не стал их разглядывать. Он внезапно обрел хладнокровие и скорым шагом, будто шел по делам, отправился к дому. По пути он спокойно рассуждал о своем положении, так, для порядка в мыслях, хотя, собственно, все и так было ясно.

Город мстит ему… и ее не отдаст. И это справедливо, пожалуй… почему он рассчитывал на нее?.. Со своими кошмарами он должен справиться сам… только здесь это вряд ли удастся… значит, нужно уехать… насовсем?.. Нет, зачем же… два раза этой болезнью он не будет болеть… и чем скорее, тем лучше… хоть завтра…

Звука собственных шагов он не слышал, их, наверное, приглушал холод. А может, и не в холоде дело… он уже не принадлежал городу и стал для него тенью… а разве тень может шуметь?

Остановился он только раз по дороге — на узком висячем мостике через канал. Он оперся на перила и смотрел вниз, на мерзлую воду, неподвижную, тихую, готовую к долгому зимнему сну.

— Город мой, больная жемчужина, я прощаюсь с тобой! — Он говорил негромко и медленно. — Я не пленник твой больше и уже никогда им не буду… Я вернусь, но буду лишь гостем, и никогда — рабом… Но сейчас мне грустно, как грустно, о город, уходить из этого рабства! Город мой, прекрасный и страшный, я прощаюсь с тобой, добрых слов тебе, город!

У ворот его дома кто-то стоял, и поэт попытался его обойти, заподозрив, что город посылает ему еще один призрак, — неужели мало химер? — но фигура шагнула к нему, и в походке ее поэт уловил что-то знакомое — это был черный скрипач. С глухим мычанием он протянул поэту белый конверт и растворился в темноте подворотни.

Поднимаясь по холодным ступенькам, поэт думал, как поступить с конвертом, — он был уверен, что это город хочет ему помешать уехать и расставляет очередную ловушку.

Он положил конверт на стол и не стал распечатывать.

Дом-часы напротив был темен, и дежурное окошко в мансарде — ночная стрелка города — тоже было темно. Часы в эту ночь уснули, и время в городе остановилось.

Не включая света, поэт лег спать и сразу заснул, спокойно и крепко. Ему снилось теплое море, и соленые брызги волн, и шершавые белые камни, нагретые солнцем, — он отчетливо ощущал их тепло.

Проснулся он очень поздно, в настроении веселом и легком, он давно уж не просыпался с таким удовольствием.

Улыбаясь своим ночным страхам, он разорвал конверт.

«Милый поэт, я о вас не забыла. Кстати, поэт, вы уверены, что я существую?

Постарайтесь простить мне, что я вас тогда столь бесцеремонно выпроводила, но вы же помните, как все было: гипноз, увы, кончился, и нам нечего было сказать друг другу.

Мне кажется, в вашем отношении к городу слишком много болезненного — да, да, поэт, вы больны этим городом, и вам нужно лечиться. Лучше всего вам уехать, хотя бы на год, и, когда вы вернетесь, все будет уже по-иному, этот город станет вам другом, и я, наверное, тоже.

Я дарю вам, поэт, мою давнюю мечту, для меня несбыточную: поезжайте поближе к Москве, в какой-нибудь тихий город, в Ярославль, во Владимир, и прямо с вокзала идите в театр. Проситесь туда кем угодно — расставлять декорации, подметать сцену, все равно кем. Не выйдет в одном городе — переезжайте в другой, где-нибудь вас возьмут.

Я тоже исчезаю из города, может быть, вам от этого будет приятней и легче уехать.

И еще, поэт, не слушайте Вольфа. Если у вас хватит сил свидетельствовать о гармонии или хотя бы о тоске по гармонии — я ваша верная поклонница.

До свидания, милый поэт, до свидания через год, если вы захотите меня видеть, а пока я желаю вам счастья».

В конверте было что-то еще — он встряхнул его, и оттуда выпала маленькая картонка: железнодорожный билет. Он взял его со стола — это был билет до Москвы на вечерний поезд.

Он взглянул на дом через улицу — третий этаж там погас, а в мансарде еще было темно, значит, поезд его через три часа. Он собрал свои вещи, все они легко уместились в старый его чемодан, и комната сразу стала чужой, ему делать здесь было уже нечего.

Захлопнув наружную дверь, он не испытал сожаления и сам этому удивился, а выходя из парадной, ощутил даже веселье и особую легкость, оттого что больше нигде не живет и все, что имеет, — с ним, в нетяжелом маленьком чемодане.

Ему не пришлось размышлять, где убить лишнее время, — рассеянно и привычно, как ходят со службы домой, он направился к пустому дому.

На лестнице по краям ступенек кое-где сохранились огарки свечей, и он грустно им улыбнулся, как старым знакомым.

По третьему этажу разносился частый и звонкий стук, он дробился и множился в пустых анфиладах, словно сонмы детей-невидимок, играя невидимками-мячиками, хлопали в гулкие стены.

В поисках источника звука он проходил по комнатам, увешанным сплошь пустыми картинными рамами, золотыми, черными, желтыми, то почти совсем новыми, то совершенно ободранными, и пятна на старых обоях, паутина и трещины рисовали в пустых квадратах фантастические портреты, равнодушно глядящие на пришельца.

Стучали в последнем зале этой диковинной галереи — создатель ее и хранитель, черный скрипач, вешал очередную раму, высокую, в рост человека, при этом не выпуская из рук своей скрипки, хотя она ему сильно мешала. Глухой и немой, он тем не менее почувствовал приближение постороннего; обернувшись, он уронил молоток на пол, поднес два пальца к губам и нетерпеливо подул между ними. Поэт протянул ему пачку, но он взял только две папиросы и одну из них закурил, а другую спрятал в рукав.

Словно выбравшись из футляра сама, в руках его очутилась скрипка; он начал играть, и музыка казалась поэту очень красивой и очень грустной. В густеющем сумраке слабо мерцало золото рамы, и черный скрипач в ней казался собственным ожившим портретом.

Музыка лилась и лилась, завораживая поэта, и он уже не мог уловить, где кончалась одна вещь и где начиналась новая.

В рамах на стенах, одно за другим, начали возникать лица, они все внимательно слушали, и поэту вдруг стало страшно, что скрипач чарами музыки заключит и его в одну из пустых рам и оставит навсегда в этом мертвом доме.

Но он внезапно понял — здесь скрипач ни при чем, это город не хочет его отпускать… Он повернулся и быстро пошел прочь.

Только выйдя на набережную, он замедлил шаги. Опускались холодные осенние сумерки, в воздухе плыли снежинки, они тихо покачивались, словно танцуя под звуки скрипки, и садились на неподвижную воду, пропадая в ее черноте.

Поэт шел не спеша, и темные окна пустого дома пели знакомую мелодию:

И не звезды южных морей,

И не южного неба синь —

В золотых когтях якорей

Синева ледяных трясин.

ПЯТОЕ СОСТОЯНИЕ

повесть

Александр Петрович Самойлов обнаружил в своем почтовом ящике престранное письмо, которое, собственно, и назвать-то письмом можно было чисто условно. На плотном жестком конверте не было ни марок, ни штемпелей, а только надпись: «Господину адвокату». Внутри же оказалась визитная карточка, при полном отсутствии каких-либо пояснений. Текст карточки гласил: Иосиф Хейфец, председатель правления фирмы «Хейфец», электронные музыкальные инструменты, адрес — Санкт-Петербург, гостиница «Прибалтийская», и номер телефона. На оборотной стороне то же самое повторялось по-английски, но с адресом нью-йоркским.

«Значит, — отметил мысленно Александр Петрович, — для визита в Россию был заказан специальный тираж визитных карточек». Это заслуживало внимания, и адвокат решил посмотреть сквозь пальцы на несколько неуважительный способ приглашения.

Набрав указанный номер, он услышал веселый девичий голос, говорящий по-русски в основном правильно, но с заметным акцентом. Мистер Хейфец сейчас очень занят, но приглашает к себе господина адвоката ровно в четыре часа.

«Это уж слишком, — подумал Александр Петрович, — мистер Денежный Мешок многовато о себе воображает».

— Поймите меня правильно, барышня, — Александр Петрович заговорил жалобным тоном, как всегда когда собирался кого-нибудь поставить на место, — у меня много дел, и чтобы решить вопрос о возможности встречи с мистером Хейфецом, я должен хоть что-то знать о ее цели.

Трубка в ответ разразилась трелью беззаботного смеха:

— О, господин Самойлов, умоляю, не обижайтесь. Мистер Хейфец не может поговорить с вами, у него сейчас лечебные процедуры, а меня он не ввел в курс дела. Я — Джейми, секретарь по русским связям. Мистер Хейфец поручил мне передать вам приглашение, но ваш автоответчик не работает. Поэтому вы получили визитную карточку без пояснений, это мой личный промах, простите, пожалуйста. Уверяю вас, я еще не видела человека, который счел бы беседу с мистером Хейфец бесполезной. Вы потратите совсем мало времени, я пришлю за вами машину, о’кей?

— Спасибо, я на своей доберусь, — все еще обиженно проворчал адвокат.

Визитная карточка Хейфеца обладала свойствами волшебного талисмана, превращающего своего обладателя из обыкновенного незаметного человека в значительную персону и всеобщего любимца. Все — и швейцар, и портье, и молодой человек спортивного вида, проводивший адвоката к лифту, — вели себя так, будто полжизни ждали случая услужить Александру Петровичу.

Джейми оказалась долговязой, нескладной, но совершенно очаровательной девушкой. Она встретила адвоката у лифта, встретила как любимого родного дядю, приехавшего из дальних краев.

— Чудесно! Я вижу, вы больше не сердитесь. Сейчас я представлю вас мистеру Хейфец. — Она выжидательно остановилась.

Адвокат проследил за направлением ее взгляда. По коврам коридора бесшумно и медленно приближалось сияющее никелированными деталями сооружение, в коем Александр Петрович не сразу признал инвалидную коляску. В ней покоился маленький горбатый человек с непропорционально большой головой, в черном пиджачке и при галстуке. В голубых глазах и крупных чертах лица застыло выражение детской серьезности. Он что-то говорил, а идущий рядом молодой человек делал на ходу записи в блокноте, одновременно ухитряясь выражать походкой почтительность. Позади, в небольшом удалении, следовала группа из нескольких человек: фотограф, девица с видеокамерой, медсестра в белом халате, горничная и еще два персонажа, чьи роли по внешнему виду не угадывались. Зрелище в целом размеренностью движения и торжественностью напоминало сцену из египетской жизни, не хватало только нубийцев с опахалами.

В нескольких метрах от адвоката и Джейми процессия остановилась, Джейми подвела Александра Петровича поближе и представила горбуну, который протянул ему свою миниатюрную лапку, впрочем с довольно крепким пожатием. Движение возобновилось, и вся группа проследовала в апартаменты Хейфеца.

Оставшись наедине с горбуном, адвокат ожидал от него краткой, насыщенной информацией формулы делового предложения. Но Хейфец, пригласив Александра Петровича сесть, не спеша прокатился из угла в угол гостиной, а затем подъехал к адвокату вплотную:

— Что вы скажете о чашечке кофе, господин Самойлов? — Не дожидаясь ответа, он нажал кнопку на пульте своей коляски и произнес несколько слов по-английски в телефонную трубку. Затем он снова перешел на русский язык: — Мне про вас говорил Костенко. Вы были его адвокатом на процессе о самолете, помните? Его все равно посадили, но он говорил, что вы его защищали блестяще.

Чтобы заполнить возникшую паузу, Александр Петрович изобразил удивление:

— Неужели вам нужен здесь адвокат?

— Нет, — в глазах Хейфеца чуть заметно обозначилась улыбка, — но он еще говорил, что вы раскопали такие вещи, которые КГБ хотело спрятать, и только из-за этого его не расстреляли, а посадили.

Джейми прикатила кофейный столик.

— Мне все это уже нельзя, — Хейфец показал ладошкой на хрустальные флаконы с цветными ликерами, — но если вам можно, то попробуйте, а я с удовольствием посмотрю, как вы пьете. — Он замолчал, ожидая, пока секретарша нальет кофе и удалится.

— Значит, вы хотите, чтобы я для вас раскопал какие-то вещи? — спросил адвокат, любивший сохранять инициативу в разговоре.

— Очень простые вещи, господин Самойлов… очень простые. — Горбун печально покивал головой. — Каждый человек должен иметь свою могилу. Моя могила уже не за горами, но сначала я должен знать, какая могила у моего брата Соломона. Он был моим старшим братом. — Хейфец сделал паузу, с интересом наблюдая, как адвокат дегустирует ликеры.

— Соломон был физик, и даже очень известный физик. Из-за этого он знал государственные тайны и не мог отсюда уехать. Он умер в восемьдесят четвертом году. Я хотел прилететь на похороны, но мне ответили — похорон не будет, и визу не дали. Я посылал запросы о причинах смерти, от себя и от американского сената, но они отвечали одно: погиб во время научного опыта, а что касается подробностей, то это — сплошная государственная тайна.

Хейфец медленно прихлебывал кофе, и адвокат терпеливо ждал продолжения.

— Господин Самойлов, я предлагаю десять тысяч долларов, если вы расскажете мне, как умер Соломон Хейфец, и двадцать тысяч — если покажете его могилу. Это ваш личный гонорар, а все, что придется кому-то дать, я заплачу отдельно.

Адвокат хотел было по привычке взять время на размышление и поторговаться, но чутье подсказало ему, что в данном случае это невыгодно.

— Хорошо, я попытаюсь.

На прощание Хейфец сказал:

— Я пробуду здесь месяц и, может, еще неделю.

Сопоставив кажущееся простодушие горбуна с его положением в иерархии мира бизнеса, Александр Петрович заключил, что в этом деле любая халтура будет жестоко наказана и придется поработать добросовестно.

Фамилия «Хейфец» в его памяти смутно ассоциировалась с каким-то университетским скандалом, и, обладая обширной сетью полезных знакомств, он выбрал из них наиболее подходящее к данному случаю — одного из проректоров университета. Тот принял адвоката радушно, поскольку был ему кое-чем обязан, но от разговора о Хейфеце попытался увильнуть. Так Александр Петрович впервые столкнулся со странной особенностью: все, кто знал Хейфеца, говорили о нем крайне неохотно, словно на это имя было наложено некое заклятие.

Все же минимальную стартовую информацию адвокат получил. Хейфец считался талантливым физиком, но обладал тяжелым характером. Ему покровительствовал Сахаров, когда был в силе, до ссылки, и по проекту Хейфеца, при поддержке академика, в университете строился циклотрон. Финансировало его космическое ведомство, циклотрон на них работает до сих пор, хотя лаборатория в упадке и новый начальник тихо спивается. Вскоре после пуска циклотрона Хейфецом стала активно интересоваться госбезопасность якобы из-за связей с международным сионизмом. И вот, когда его пришли арестовывать, произошла невероятная, дикая история: сам Хейфец и те, кто за ним явился, бесследно исчезли. Скорее всего, конечно, при аресте что-то вышло не так, и гэбэшники таким образом заметали следы. Но больно уж неуклюжая выдумка. В общем, дело это поганое и лучше в него не соваться.

Обдумывая результаты разговора, Александр Петрович пришел к выводу, что без контакта с госбезопасностью обойтись не удастся. Все дороги ведут в Рим.

В качестве объекта атаки адвокат избрал отставного подполковника КГБ Сергея Петровича Клещихина. Ныне бывший чекист занимал скромный кабинет в мэрии и служил постоянной мишенью для нападок демократической прессы, на которые не обращал никакого внимания. В застойные времена подполковник именовался Кречетовым, поскольку офицерам его хищной организации полагалось иметь птичьи фамилии. Он, как тогда говорили, «курировал» университет, и никому не казалось смешным, что один подполковник может курировать университет.

Александр Петрович заявился к нему в конце рабочего дня, на случай если Клещихин сохранил привычку к конспирации и захочет беседовать на свежем воздухе.

Адвокат не ошибся. Обменявшись с ним рукопожатием, подполковник бросил косой взгляд в угол кабинета и рассеянно произнес:

— А я-то уж собрался уходить. У вас ко мне серьезное дело?

— Что вы, какое там дело! — замахал руками адвокат. — Просто хочу об университете поговорить, вспомнить разные мелочи.

— Тогда предлагаю пройтись. Вспомнить alma mater можно и на ходу.

Разговор состоялся на уединенной скамейке в скверике.

Александр Петрович не стал разводить церемоний:

— Мне нужно знать, как умер Хейфец.

— Боюсь, этого толком никто не знает.

— Но его труп был?

— За кого вы меня принимаете, Самойлов? — поморщился подполковник. — Я с трупами не имел дела. Но думаю, трупа не было.

— А отчет, как это случилось, был?

— Отчет наверняка был.

— Мне нужна ксерокопия.

— Зачем вам это?

— Дело, видите ли, чисто гуманитарное. Родственники хотят иметь могилу. Если могилы нет, хотят знать, почему нет.

— История очень темная. — Подполковник сделал паузу, отслеживая взглядом прошедшего по дорожке молодого человека с сигаретой в зубах. — У меня были потом неприятности, да и не только у меня. Вообще у всех, кто имел дело с Хейфецом, всегда были неприятности. От души советую: не лезьте в это дело.

— Что бы вы сказали, — Александр Петрович с удивлением заметил, что копирует интонации Хейфеца-младшего, — о тысяче зеленых?

— Это что, взятка? — деловито осведомился Кречетов.

— Взятка?! — В голосе адвоката прозвучало безграничное удивление. — Так это правду говорят, что вы у них еще работаете?

— Бросьте вы ваши шуточки. Конечно же нет.

— Тогда о какой взятке вы говорите? Просто плата за работу в архиве.

— В том-то и штука, что дело Хейфеца — не архивное. Я думаю, оно не закрыто, я даже уверен в этом.

— Столько лет — и не закрыто? Ведь и вашего КГБ уже нет!

— КГБ нет, а дело есть. Вы же не ребенок, Самойлов. Режимы меняются, а служба безопасности остается.

— Ну раз так, пусть будет полторы тысячи.

— С вами не соскучишься, — ухмыльнулся подполковник. — Обещать ничего не могу. Позвоню.

Через два дня в том же скверике и на той же скамейке Александр Петрович получил увесистую пачку листов ксерокопии.

— Девятая папка, — коротко пояснил подполковник. — Последний год жизни.

Адвокат с первого взгляда оценил товар как первосортный и без колебаний выложил условленную сумму, по-братски разделив с подполковником испрошенные для этой покупки у Хейфеца три тысячи.

Дома, исследуя добычу, он разложил документы на три кучки. В первую попала банальная полицейская рутина: ежемесячные отчеты осведомителя из числа научных сотрудников, выдержки из телефонных разговоров и записей подслушивающих устройств и прочее в том же духе. Здесь же оказалась копия служебной записки майора Сапсанова, который «вел» Хейфеца, о его аресте, если, конечно, то, что произошло, можно назвать арестом.

Во вторую стопку легли бумаги, относящиеся к научной стороне дела: заявление, то бишь донос, одного из сотрудников Хейфеца и два экспертных заключения, сделанные авторитетными учеными по запросу КГБ. Их опусы были для адвоката китайской грамотой, но конечные выводы отличались простотой: создавая экспериментальную установку, доктор Хейфец, при попустительстве академика Сахарова, сделал, по первому заключению, не совсем то, что требовалось, а по второму — совсем не то.

Третья группа бумаг содержала разрозненную и скудную, но совершенно неожиданную информацию: Хейфец занимался кабалистикой и был причастен к восточным эзотерическим учениям. В частности, он имел переписку с величайшим знатоком кабалы Бен Шефиром, и даже всесильному КГБ не удалось добыть копии ни одного из писем.

По окончании сортировки в руках адвоката осталось четыре листка, которые нельзя было отнести ни к одной из трех групп и вообще соотнести с чем-нибудь разумным. Это были показания сотрудников лаборатории номер шесть, то есть циклотрона, работавших в ночные смены. Они утверждали, что видели призрак Хейфеца, и даты на их показаниях стояли недавние.

Что бы за этим ни крылось, Кречетов оказался прав: дело Хейфеца не закрыто. Значит, если он, адвокат Самойлов, сунется на циклотрон без надлежащего основания, то неизбежно попадет в поле зрения нью-кагэбэ, как бы оно теперь ни называлось.

Продолжая свой пасьянс, Александр Петрович весь материал разделил на две части. Направо легло рациональное: доносы, экспертизы, отчеты; налево — иррациональное: кабала и призраки. За увесистую правую пачку Хейфец-младший уже заплатил и получит ее завтра же, за тощую левую стопку листков ему придется платить отдельно. Подумав немного, Александр Петрович переложил из левой пачки в правую два листка — в качестве наживки.

Далее он на своем портативном ксероксе снял еще одну копию со служебной записки майора Сапсанова — тоже небось на самом деле Тютькин или Лепешкин, подумал адвокат — и только после этого погрузился в детальное ее изучение.

Из документов следовало, что Сапсанов «вел» Хейфеца несколько лет. Майору все было ясно, как Божий день: Хейфец выстроил экспериментальную установку не так, как ему приказали, что в его профессии уже само по себе преступление, и это — при постоянных тайных контактах с людьми, изобличенными в качестве агентов мирового сионизма. Первый ордер на арест Хейфеца был выписан, как только его покровитель Сахаров отправился в ссылку. Но не тут-то было! Хейфец обслуживал предстоящий полет космической станции на Венеру, и космические боссы оказались не менее сильны, чем госбезопасность. Сапсанову приказали временно оставить Хейфеца в покое и копить материал.

Должно быть, майор Сапсанов ожидал запуска на Венеру с нетерпением не меньшим, чем участники космической программы: судя по его рапортам, он не сомневался, что зацепил крупную рыбу. И вот наконец пришло время, когда, с интервалом ровно в сутки, две ракеты, начиненные исследовательской аппаратурой, стартовали к Венере, а для майора наступил звездный час.

На операцию он выехал лично, ничто не предвещало неприятностей. Кабинет Хейфеца прослушивался, он вел себя как обычно и, судя по всему, ни о чем не догадывался. У входа в здание циклотрона, на вахте, вместо сотрудника вневедомственной охраны в этот день сидел человек Сапсанова, и он тоже сигнализировал, что все в порядке. Майор остался с шофером в машине, а брать Хейфеца пошли двое в штатском. Оба имели табельное оружие, обладали отличной физической подготовкой, и у старшего по званию, лейтенанта, было индивидуальное переговорное устройство для связи с Сапсановым. Оба проследовали мимо вахты и поднялись на второй этаж в кабинет Хейфеца. Происшедший там диалог был записан с микрофона, вмонтированного в стену.

Лейтенант. Вы — Соломон Хейфец?

Хейфец. Что вам здесь нужно?

Лейтенант. Мы из Комитета государственной безопасности. Вам придется поехать с нами.

Хейфец. Бумага есть?

Лейтенант. Какая бумага?

Хейфец. Ордер на арест, идиот.

Лейтенант. Вы, главное, не волнуйтесь. Вот ордер.

Хейфец (после паузы). Хорошо. Но я должен выключить циклотрон, иначе здесь через час будет Хиросима.

Лейтенант. А что, без вас этого не сделают?

Хейфец. Я отпустил оператора. Можете сходить убедиться, что на пульте управления никого нет.

Лейтенант. Да нет, зачем же, идемте вместе (конец записи).

И на этом все кончилось. Ни Хейфеца, ни кагэбэшников больше никто не видел.

Через десять минут Сапсанов попытался воспользоваться переговорным устройством, но оно глухо молчало. Майор вместе с водителем поднялся в кабинет Хейфеца — там было пусто. Они прошли на пульт управления — оператор оказался на месте, циклотрон работал. Никаких указаний об остановке циклотрона оператор не получал, и Хейфец сюда не заходил. Тогда Сапсанов вызвал оперативную группу.

Всем в лаборатории объявили, что получен сигнал о подложенном взрывном устройстве, и предложили покинуть здание, в нем-де будут работать саперы.

Остаток дня, вечер и ночь в лаборатории номер шесть шел обыск максимальной интенсивности. Отпирали каждую дверь на чердаках и подвалах, лезли в кладовки, в шкафы и трубы вытяжной вентиляции, простукивали стены и вскрывали полы — и все напрасно, никаких результатов.

Как сообщил, передавая товар, подполковник, эта история поломала карьеру Сапсанова, его продвижение в должностях и званиях было заморожено. Он так и остался до ликвидации КГБ рядовым следователем с майорскими погонами, но дело Хейфеца у него не отобрали — скорее всего никто не хотел с этим бредом связываться. Где Сапсанов сейчас и что делает, Кречетов не знал.

Адвокат продолжал методично исследовать документы, иногда делая выписки, и вскоре у него возникло странное ощущение почти реального присутствия самого Хейфеца или по крайней мере его строптивого духа. Он, видимо, был настолько сильной личностью, что накладывал свой отпечаток на всех, кто с ним сталкивался. Через полуграмотные сочинения осведомителей, сквозь собачий язык рапортов и служебных записок проступал сумрачный образ человека загадочного, внушающего необъяснимый страх, гордого до надменности и отделенного от прочих людей барьером интеллектуального превосходства.

Обдумывая дальнейшие планы, Александр Петрович решил с визитом к Хейфецу-младшему повременить, чтобы тот не счел кагэбэшную папку слишком легкой добычей. Адвокат сосредоточился на другом: как проникнуть на циклотрон и легализовать там свое присутствие. «Наверняка всем сотрудникам циклотрона, — рассуждал он, — полагаются надбавки к зарплате за вредность работы, и, насколько он помнил университетские порядки, эти деньги наверняка никому не выплачивают». Обеспокоив еще раз проректора, Александр Петрович получил подтверждение своей догадки.

Далее все было делом техники — той техники, которой он владел в совершенстве. Телефонные разговоры, сцепляясь один с другим словно колесики часового механизма, в течение дня привели к нужному результату: он был представлен заведующему лабораторией номер шесть как известный, но чудаковатый адвокат, готовый за чисто символическую плату отстаивать попранную справедливость.

Адвокат потратил два дня, чтобы стать на циклотроне своим человеком. Благородство и бескорыстие его миссии открывало перед ним сердца служащих и, главное, развязывало языки. Закрытых дверей для него не было — он мог в любое время разгуливать со счетчиком Гейгера где пожелает, и ему давали ключи от любых помещений, дабы он, вооружась рулеткой, мог промерять расстояния от рабочих мест до источников облучения или шума.

С заведующим лабораторией, профессором Башкирцевым, у Александра Петровича сложились совершенно душевные отношения. Башкирцев оказался меломаном и обладателем недурной коллекции старинных граммофонных пластинок, и домашний музей адвоката — коллекция аппаратуры звукозаписи — привел профессора в восхищение. Коллекционеры, как дети, мгновенно находят общий язык.

После нескольких дней знакомства, по случаю дождливой погоды, дело дошло до совместного питья коньяка. Профессор интеллигентно, но неутомимо поглощал сей благородный напиток, заедая каждую рюмку ровно одной четвертушкой шоколадной конфеты, и, независимо от количества выпитого, не терял ни респектабельности, ни детского румянца на гладко выбритых впалых щеках.

Никакой свидетель не смог бы сказать, что адвокат о чем бы то ни было расспрашивал ученого, но разговор все время сам собой касался Хейфеца.

— Нелегкий он был человек, талантливый, но нелегкий. Никто его не понимал, да он и не хотел, чтобы его понимали. Да и талантлив был — сложно объяснить — как-то странно… не по-нашему как-то. Прямо инопланетянин какой-то, сосланный сюда в наказание за высокомерие.

— Талантливый? Вы сказали, талантливый? — рассеянно поинтересовался адвокат, подливая в рюмки коньяк. — А я слыхал, он спроектировал циклотрон неудачно, не так, как надо.

— Пустая болтовня, чепуха. Можете судить сами: циклотрон уже дряхлый, а работает до сих пор как часы, весь факультет кормит.

— Это в каком смысле кормит? — удивился Александр Петрович.

— В самом прямом: зарабатывает на жизнь. Мы ведь космос обслуживаем, а они все еще хорошо платят. И знаете, что мы делаем?

— Если это государственные секреты…

— Какие там секреты, — усмехнулся Башкирцев, как показалось адвокату, с горечью. — Каждый предмет, подлежащий запуску в космос, они сначала приносят нам, и мы бомбардируем его ускоренными частицами. А они потом проверяют, не стало ли что-нибудь от этого хуже… Очень интеллектуальная работа, знаете ли, вроде лесоповала… Они весьма забавные люди: если в приборе меняют диаметр заклепки, весь прибор проходит испытания снова. Одним словом, большая наука.

— Значит, с циклотроном все было в порядке… А из-за чего же тогда пошли разговоры?

— Вместе с ускорителем он соорудил еще нечто, нам не понятное и к циклотрону, по-видимому, отношения не имеющее. Здесь, под нами, — профессор слегка притопнул ногой, — гигантский бетонный фундамент глубиной около восьми метров, и в него, внутрь, проведены мощные токоносители. Я не знаю, что там смонтировано, но оно пожирает бездну энергии, больше самого ускорителя. И продуцирует сумасшедшие электромагнитные поля: в радиусе ста метров обычные измерительные приборы сходят с ума, а на первом этаже здания отказывает вся электроника. Установка обслуживается специальными экранированными приборами.

— Простите, я вас правильно понял? — изумился Самойлов. — Несмотря на… гм… отсутствие доктора Хейфеца, вы продолжаете включать это, если позволите так выразиться, неизвестно что?

— Вы все правильно поняли, дорогой адвокат. Мы продолжаем включать это «неизвестно что» — Башкирцев умолк и забарабанил пальцами по столу, давая понять, что данное направление разговора ему неприятно.

Александру Петровичу, напротив, тема показалась увлекательной, и он извлек из кейса еще одну бутылку.

Поняв, что от любопытства адвоката отвертеться не удастся, профессор продолжал сам, без понуканий:

— Он устроил все очень хитро. Ускоритель включается и выключается только совместно с подземной установкой, таково программное обеспечение комплекса. Всякая попытка прекратить подачу энергии вниз приводит к остановке циклотрона. Он чувствовал, что ему смогут помешать, и решил заранее подстраховаться. И заметьте, еще деталь: когда включается ускоритель, с объекта удаляются все люди, кроме считанного числа необходимых сотрудников, и они, естественно, прикованы к своим рабочим местам. Значит, если вы не хотите, чтобы совали нос в какие-либо ваши приватные дела, лучше всего их совместить с включением циклотрона.

— Не понимаю, — искренне удивился Александр Петрович, — если все дело в программном обеспечении, почему нельзя переделать программу?

— Это безумно сложно. Чтобы лезть в чужую программу, нужно быть специалистом уровня не ниже автора. А туда, где приложил руку Хейфец… понимаете сами. Легче сделать новый пакет программ, но это стоит дорого. И еще убытки от остановки ускорителя на неопределенное время? Нет уж, проще оплачивать лишние расходы энергии. — Башкирцев выдержал довольно долгую паузу, словно думая, стоит ли откровенничать дальше. — Но я вам скажу больше. Хейфец умел предусматривать все, и никто не знает, что может произойти, если начать тут что-то переделывать. Я чувствую себя неандертальцем у кнопок ядерного реактора и нажимать их наугад никому не позволю. Пусть все останется как есть.

Профессор явно утомился разговором и начал клевать носом, но Александр Петрович решил, что еще один вопрос он выдержит:

— А вот эта подземная… machina incognita… на нее нельзя посмотреть? Есть же там какие-то проходы, коридоры — если понадобится что-нибудь смазывать или подкручивать?

— Блестяще! — неожиданно оживился Башкирцев. — Вы попали в самую точку! Для неспециалиста это даже удивительно. Конечно же, это азы техники: ко всякому устройству должен быть доступ для осмотра и ремонта. А здесь доступа нет. Парадокс! Этот бетонный массив похож на египетскую пирамиду: тоннель там внутри есть, но ведет он в пустое помещение, а истинная гробница фараона где-то в другом месте замурована наглухо. Значит, Хейфец был уверен, что установка продержится нужный ему срок без ремонта, и, вероятно, на длительную эксплуатацию не рассчитывал.

После этой последней вспышки бодрости профессор снова скис, начал откровенно зевать, и Александр Петрович счел целесообразным прекратить допрос.

Теперь адвокат имел все, что требовалось для повторного визита к Хейфецу-младшему: превосходный отчет о проделанной работе и завлекательные стимулы к продолжению расследования.

Ровно через десять дней после первой встречи Александр Петрович вновь посетил горбуна в его гостиничных апартаментах.

Хейфец бегло просмотрел принесенные адвокатом документы и выслушал его, не задавая вопросов.

— Да, Костенко говорил правильно, что у вас хорошая хватка. Будем считать первую часть нашего договора закрытой, и я вам плачу десять тысяч. Вы хотели бы наличными или чек на какой-нибудь банк?

— Я живу в дикой стране, мистер Хейфец, а в диких странах всегда лучше наличные. Но… — после короткой паузы, сделав над собой немалое усилие, добавил адвокат, — я привык получать гонорар после полного окончания работы.

— Хорошо, — одобрительно кивнул Хейфец, — эти деньги в любом случае все равно что у вас в кармане.

Адвокат потихоньку тянул кофе, понимая, что наживка проглочена и следует дождаться конкретного предложения.

— Вы мне рассказали странные вещи, — продолжал горбун, — но все это похоже на Соломона. Здесь все в одном узелке — и то, как он исчез, и призрак, и эта непонятная штука под землей. Мы с вами договаривались о могиле, но если Соломон исчез так, что могилы нет, я хочу видеть вместо нее — куда он исчез.

Хейфец замолчал, полностью сосредоточившись на своей дозволенной врачами весьма скромной дозе кофе. Покончив с ним, он бросил на адвоката не то оценивающий, не то сомневающийся взгляд, и Александр Петрович почувствовал, что ему сейчас преподнесут сюрприз.

— Я хочу вам кое-что показать, — решился наконец Хейфец и вынул из кармана сложенный вчетверо, потертый на сгибах листок бумаги.

Текст был написан неровными крупными буквами, как пишут обычно близорукие люди: «Иосиф, если ты до сих пор веришь мне, как верил тогда, в день отъезда, то я тебя жду». Пониже имелась приписка, сделанная той же рукой: «Позвоните по этому номеру и назовите свое имя», далее следовал телефонный номер и дата — март восемьдесят шестого года.

— Письмо с того света, — задумчиво сказал адвокат. — Однажды я сталкивался с подобным, но тогда это была фальшивка.

— Теперь это не фальшивка, — объявил горбун, и в его голосе послышались жесткие нотки. — Он мне напоминает о том, что знаем только мы двое, и напоминает именно потому, что иначе я бы мог не поверить… Эта бумажка ехала ко мне почти три года. Ее послали с оказией, но оказия получилась неудачная. Сейчас этот телефон не отвечает.

— По всей видимости, это не его почерк?

— Не его. Я бы начал с того, что выяснил, чей тут телефон и чей почерк. Хотя не мне вас учить, как делают такую работу.

На этот раз Хейфец замолчал надолго, судя по выражению лица вспоминая о чем-то не очень веселом. Адвокат решил, что аудиенция окончена, и встал, чтобы откланяться, но был остановлен повелительным движением лапки горбуна.

— Я думаю, вам следует знать хотя бы немного, о чем говорил со мной Соломон в день отъезда. Моя мама везла меня к своему богатому брату лечиться. Я болел, и врачи здесь сказали, что мне полагается умереть. Моя мама им верила, но надеялась, что другие врачи могут сказать другое. И вот она везла меня через океан, чтобы я либо вылечился, либо умер по-человечески. Мне было тринадцать лет. А Соломон был уже физик и не мог никуда ехать, потому что знал государственные тайны. И главное, он не хотел ехать. Он эту страну не любил, но другие ему тоже не нравились. Он говорил: в других странах, не заметив этого сами, люди стали тоже советскими, и теперь весь мир живет в Советском Союзе, только одни об этом знают, а другие не знают. Соломона не устраивал этот глобус, он хотел другой глобус и искал путь к нему. Из древних книг он знал, что разумных миров много и все они связаны между собой. Больше того, с помощью тех же книжек он краешком глаза заглядывал в другие миры. Он говорил, что индусы в древности, во времена Вед, знали о таком плотном веществе, в одном дюйме которого существует вся Индия, почти такая, как на Земле, но немножко лучше, и были случаи, когда мудрецы переселялись в эту другую Индию. И вот в день моего отъезда Соломон сказал, что уже нашел путь и скоро изобретет такое же вещество и мы с ним сможем попасть в мир, похожий на наш, но не такой свинский, а я там не буду ни больным, ни горбатым. Вы, конечно, можете подумать, что он просто утешал мальчика-инвалида, которому оставалось совсем мало жить, но это было бы не похоже на Соломона. Он спросил, верю ли я ему, и я сказал, что верю… Вот о чем он мне напоминает в записке… Даст Бог, это поможет нашему расследованию.

«Непрост, ох непрост этот горбун, — размышлял адвокат, направляясь домой. — Да, с ним надо держать ухо востро». Сейчас Александр Петрович искренне сожалел, что зажилил полторы тысячи зеленых, — ведь, если пронюхает, не простит.

Следуя вполне разумному совету Хейфеца, адвокат начал с поисков хозяина телефона, указанного в записке. Без больших трудов он выяснил, что и почерк, и телефон принадлежали ближайшему сотруднику Хейфеца-старшего. После исчезновения последнего он возглавлял лабораторию еще несколько лет и умер примерно четыре года назад. Ни друзей, ни родственников у него не осталось, в его бывшей квартире жили совершенно посторонние люди.

Единственным полем деятельности адвоката остался циклотрон. Это значило: снова придется хлестать коньяк в губительных для печени количествах, — но что поделаешь, дело прежде всего. Александр Петрович теперь был вынужден действовать, по сути дела, наобум. Он решил осмотреть «странные» помещения в подвале, покопаться в архивах покойного, если от них что-то осталось, и между делом расспросить Башкирцева о сверхплотном веществе.

Когда Александр Петрович попросил у вахтера ключи от подвальных помещений, ему сказали, что ключи у водопроводчика и он их не дает никому, ибо держит там всякую сантехнику, а она теперь дороже золота. Пришлось привести Башкирцева, который повелел привести водопроводчика и приказал держать ключи на вахте, но не давать никому, кроме водопроводчика и адвоката Самойлова, о чем сделал письменное распоряжение в специальном журнале.

— У нас, знаете ли, очень смешной водопроводчик, — рассказывал Башкирцев, поджидая с адвокатом явления сей важной персоны, — он панически боится крыс. Он говорит, когда циклотрон работает, крысы разбегаются, и ремонтирует трубы в подвалах только во время работы ускорителя. Он даже заранее записывает плановое время включения установки.

Наконец в коридоре возник массивный силуэт человека с неуклюжей косолапой походкой. Переваливаясь из стороны в сторону, он заполнял собой коридор от стенки до стенки. Адвокату эта медвежья походка вдруг показалась знакомой. Когда ее обладатель приблизился, Александр Петрович узнал своего бывшего клиента.

Водопроводчик бросил связку ключей на стол и молча удалился. Несомненно, он узнал своего адвоката, но никак не выказал этого. Лагерная школа, усмехнулся про себя Александр Петрович. Однако странная история с крысами: адвокат никак не мог поверить, что Харитонов, рецидивист по кличке Тяжелый, тюремный пахан, боится каких-то грызунов. Он взял себе на заметку по частным каналам навести справки о Харитонове.

Башкирцев вызвался лично провести адвоката в недра бетонного фундамента. Они спустились по винтовой лестнице и остановились перед железной дверью с цифрой один.

— Нумерация помещений начинается снизу, — пояснил профессор, с лязганьем поворачивая ключ в замке.

Дверь поддалась нажиму тяжело, но бесшумно, и адвоката поразила ее массивность.

— Дверь словно в бункере, — пробормотал он.

— Да, странно, — согласился Башкирцев.

Они оказались в узком, тускло освещенном коридоре, полого опускающемся по мере продвижения вперед. Путь по нему показался адвокату бесконечным.

— Я вам, по-моему, говорил, что этот фундамент похож на египетскую пирамиду, — почувствовав себя экскурсоводом, профессор на ходу читал лекцию. — Так вот, он не просто похож, а является, по геометрии, точной копией египетских пирамид, только перевернутой вверх ногами. Я из любопытства даже углы промерял — точь в точь как у египтян. Я вам после архитектурный проект покажу, посмотрите сами. Совпадение, понятно, случайное, но забавное. А может быть, и прихоть Хейфеца, кто его знает. Даже расположение центральных камер совпадает с тем местом, куда мы идем… вернее, куда мы уже пришли. — Он указал на дверь с цифрой три в тупике коридора.

— Три, — удивился адвокат, — а где же два?

— Вот именно, — проворчал профессор, выискивая в полумраке нужный ключ в связке, — все, что Хейфец делал, даже в мелочах, было странно и непонятно. За это, главным образом, его и не любили.

Тяжелая дверь, такой же непомерной толщины, как и предыдущая, медленно отворилась наружу, и Башкирцев первым вступил в небольшое помещение кубических пропорций, освещенное еще хуже, чем коридор. Адвокат не без опаски последовал за ним и стал осматриваться.

На бетонных стенах имелось четыре пары электрических патронов, значит, изначально освещение предполагалось хорошее, но горела только одна покрытая слоем пыли тусклая лампочка. По стенам, образуя спиральный рисунок, шли медные шины, снабженные стандартными изображениями черепа с костями и зигзага электрического разряда. Какая бы то ни было мебель отсутствовала. На полу валялись водопроводные трубы и краны, гайки, пустые бутылки, стаканы, окурки и папиросные пачки. В углу лежала новенькая женская туфля на шпильке. Мусор располагался вдоль стен, в середине же оставалась совершенно чистая, будто только что подметенная круглая площадка.

Чтобы не стоять среди мусора, профессор и адвокат прошли на эту площадку. Александр Петрович оглядел потолок — никаких вентиляционных отверстий не было, значит, долгое пребывание людей в этой камере не предусматривалось.

Александру Петровичу вдруг захотелось поскорее уйти отсюда, он ощутил беспокойство и непонятную тоску.

— Неуютно здесь, — он поспешно шагнул к двери, — пойдемте.

— Да, да, пойдемте, — согласился Башкирцев и взглянул на часы: — Мне пора, через две минуты пуск ускорителя.

Профессор направился на пульт управления, дабы своим присутствием вдохновить дежурного оператора, адвокат же брел не спеша, внимательно разглядывая стены подземного коридора.

У выхода к винтовой лестнице его ждал Харитонов, буквально заткнув своей неуклюжей фигурой проем низкой двери.

— Слушай сюда, адвокат, — произнес он лениво, — когда циклотрон пашет, по низам не шастай. А то козликом станешь.

— Это что, суеверие какое-нибудь? — засмеялся адвокат. — Чепуха, готов спорить. Ни за что не поверю!

— Брось, адвокат, не старайся, — ухмыльнулся Харитонов, — я эти приемчики знаю. Мое дело — сказать, а твое — слушать или не слушать. — Он сделал шаг к лестнице, но тут же обернулся к Самойлову снова: — Тебе-то что здесь надо?

— То-то и оно, что сам толком не знаю, — вздохнул Александр Петрович. — Надо знать, куда делся Хейфец, слыхал о таком? Надо знать, правда ли, что видели его призрак.

— Про Хейфеца ничего не узнаешь. Дело давнее, свидетелей нет. А насчет призрака… — на лице Харитонова возникла мрачноватая усмешка, — если бы мне могли являться призраки, я бы давно сидел в дурике.

Ускорителю предстояло работать непрерывно три дня, людей не хватало, и профессор решил в первые сутки лично возглавить ночную смену. Адвокат попросился тоже провести ночь в лаборатории — вдруг-де ему повезет увидеть призрак Хейфеца. Башкирцев скептически улыбнулся, но согласился охотно, понимая, что охота на призрака без aqua vita невозможна.

Когда дневная суета осталась позади и была откупорена первая бутылка, адвокат получил маленький сюрприз: пользуясь новыми экономическими свободами, Башкирцев оформил его юридическим консультантом лаборатории. Самойлов добивался этого на случай, если его деятельностью заинтересуются официальные инстанции, — он не любил пустоты под ногами.

Беседа за коньяком текла плавно, о том да о сем, однако все время возвращались к Хейфецу.

— Это правда, что он собирался изобрести какое-то сверхплотное вещество? — спросил адвокат. — Мне так сказал проректор.

— Чепуха. Все малограмотные люди ждут от науки сенсаций… извините, это я не о вас, а о том, кто вам это сказал. — Под влиянием спиртного профессор обрел гражданское мужество, которого ему недоставало в трезвом виде. — На самом деле у Хейфеца еще в начале научной карьеры были чисто теоретические работы, из которых вроде бы следовала возможность существования пятого состояния вещества.

— Простите, какого состояния? — успел ввернуть адвокат.

— Пятого. — Башкирцев наконец сообразил, что его гость никогда не слышал о подобных вещах. — Раньше люди знали три агрегатных состояния вещества: газ, жидкость и твердое тело. В двадцатом веке к ним прибавилось четвертое: плазма. Пятого состояния нет и скорее всего быть не может… И вот, представьте, способный молодой ученый начинает всем толковать о пятом состоянии и даже предлагает его теоретическую модель. Ему бы этим и ограничиться, а он требует крупных ассигнований на эксперименты, причем таким тоном, будто все его выкладки уже общепризнаны, и, самое скверное, ссылаясь на какие-то древние трактаты, заявляет, что пятое состояние было известно в доисторической Индии. Таких вещей у нас, знаете ли, не любят. Его осмеяли, назвали дилетантом, мистиком и мракобесом и никаких денег не дали. Он на всех обозлился и к этой теме больше не возвращался.

— А не может быть так, — осторожно заговорил адвокат, — что все это там, внизу, имеет отношение к тому, что вы рассказали?

— Не думаю, у него было время образумиться. К тому же его бредовый проект требовал сверхнизких температур, здесь этого явно нет. — Он нервно повертел свою рюмку и допил остаток коньяка. — А впрочем, все может быть. Боже мой, Александр Петрович, я же говорил вам, когда речь идет о Хейфеце, может быть что угодно. И потому я, профессор и доктор, сижу здесь, как цепной пес, и стерегу это самое, как вы изволили выразиться, неизвестно что. А точнее — его саркофаг. Он построил сам себе пирамиду, а я ее стерегу, я и вахтер внизу, у нас одинаковая работа. Противно чувствовать себя неандертальцем.

В качестве утешения адвокат мог предложить обиженному только очередную бутылку.

К одиннадцати Башкирцев уже готов был рухнуть на диванчик, но нашел в себе силы проводить адвоката в бывший кабинет Хейфеца, ключ от которого хранил у себя в столе.

— Если призрак существует, то сюда заглянет наверняка, — объяснял он уже заплетающимся языком. — Здесь и поспать можно, вот диван, но учтите, тут хороший сон не приснится, атмосфера дурная, что ли… Здесь никто не хочет работать, вот и пустует. Кто болеть начинает, у кого неприятности… Суеверие, конечно, но так и есть… Я попробовал раз поработать на этом компьютере, так ведь ударило током. А компьютер сразу сломался, так и стоит с тех пор… В общем, спокойной ночи.

Оставшись один, адвокат начал с умывания холодной водой и нейтрализующей алкоголь таблетки, благо умывальник имелся прямо здесь, в кабинете. Он тут же почувствовал себя неуютно, будто под чьим-то взглядом. Он запер дверь, включил настольную лампу, и верхний свет, и бра в углу у дивана, но неприятное ощущение, что тут кто-то есть, что на него смотрит множество глаз, не проходило. Правда, чувства страха или близкой опасности, как сегодня внизу, перед запуском ускорителя, не было, и, решив не обращать внимания на психологический дискомфорт, Александр Петрович приступил к делу. Все три шкафа, стоящие в кабинете, оказались пусты, в столе же сохранились бумаги. Он начал их изучать весьма тщательно, понимая, что после усиленного обыска КГБ заметить что-нибудь интересное может только внимательный взгляд. Но, увы, все листы заполняли формулы, графики, наброски научных текстов, понятные адвокату не более, чем написанное по-турецки. Единственной полезной находкой он признал папку с архитектурным проектом, впрочем и так уже обещанную Башкирцевым.

Александр Петрович не имел опыта чтения архитектурных чертежей, поэтому дело продвигалось медленно. Он чувствовал себя неважно физически: стучало в висках, было душно, на спине под рубашкой ощущался жар и покалывание, словно там ползали и кусались горячие муравьи. Он отворил окно и мужественно продолжал изучение чертежей.

Фундамент действительно являл собой перевернутую вверх ногами и закопанную в землю египетскую пирамиду. Подземный коридор и центральная камера на чертеже соответствовали тому, что адвокат видел в натуре, — никаких дополнительных выходов из этих помещений запроектировано не было. Он хотел выяснить, нет ли в толще бетона других помещений или пустот, но сделать это было непросто, ибо весь лист испещряли поясняющие надписи и изображения отдельных узлов. Исследуя поле чертежа сантиметр за сантиметром, он убедился, что других помещений быть не должно, но зато обнаружил одно любопытное обстоятельство. Проект требовал центральную камеру выполнить из специальной марки бетона, и эта же марка, видимо более дорогая или дефицитная, указывалась еще в нескольких местах. Странная прихоть: в многотонной толще фундамента в отдельных небольших объемах требовать укладки специального бетона. Может быть, там и спрятано пресловутое «неизвестно что»?

Думать об этом Александр Петрович уже был не в состоянии. Духота тяжело навалилась на грудь и сдавливала спазмами горло, и по всему телу ползали уже не горячие муравьи, а что-то раскаленное и несравненно более крупное. От разглядывания плохо отпечатанных чертежей и яркого света саднило глаза. Он выключил все светильники, подошел к окну и высунул голову наружу — сразу же стало легче.

Перед ним черной массой громоздилась листва деревьев, а вдали, над куполами соборов, еще светились облака, окрашенные закатом.

Вдруг в тишине безветрия послышалось негромкое урчание автомобильного двигателя. Иногда оно стихало, и затем газ прибавляли медленно и осторожно. Адвокат насторожился: рядом пробирался на автомобиле некто старающийся поменьше шуметь. Это было тем более странно, что в этой части университетского городка жилых зданий не имелось. Инстинктивно он глянул вниз, на свои «Жигули» у подъезда, — они стояли на месте.

Глаза постепенно привыкали к темноте, и теперь адвокат хорошо различал, что творилось внизу. Подъехавшая машина, тоже «Жигули», остановилась, но не у главного входа, а перед боковым крылом здания.

От стены отделился темный силуэт и характерной переваливающейся походкой приблизился к машине, постоял около нее и вернулся к стене, где, судя по кряхтению, стал возиться с чем-то тяжелым. Результатом его деятельности было появление у стены на асфальте пятна света — адвокат понял, что Харитонов убрал кованую решетку и вскрыл окно подвального помещения. Тем временем два новых персонажа принесли от автомобиля и помогли Харитонову просунуть внутрь окна нечто продолговатое, размерами приблизительно соответствующее человеку. «Или трупу» — неожиданно подумал Александр Петрович. Через минуту световое пятно перед окном исчезло, и автомобиль уехал.

Адвокат быстро закрыл окно и бросился было к двери, намереваясь проследить за действиями Харитонова внутри здания, — и тут же остановился.

Вместо ожидаемой темноты в глубине кабинета он увидел яркое фосфорическое свечение, исходящее от всех предметов. В воздухе медленно проплывали сгустки серебристого света, кое-где вспыхивали голубые искры.

Решив, что эти интересные явления могут подождать, Александр Петрович продолжал движение к двери, но теперь не спеша и осторожно. Опять его стали покалывать тысячи огненных игл, и, стоило шевельнуть рукой, с пальцев сбегали лиловые искры. Сейчас у него было единственное желание — поскорее уйти отсюда, но, как только он собрался повернуть торчащий из скважины ключ, от пальцев к замку потянулись уже не искры, а струи холодного синего пламени.

Вспомнив то немногое, что он слышал или читал об атмосферном электричестве и шаровых молниях, адвокат понял, что металлические предметы трогать нельзя. Он ретировался к окну и открыл его, но долго наслаждаться свежим воздухом не пришлось: все плавающие в воздухе световые образования, до сих пор почти неподвижные, дружно потянулись к нему. Он знал, что во время грозы следует закрывать окна, но ведь это в том случае, когда электричество снаружи, а человек внутри. Он оставил окно открытым и подошел к столу, ему пришло в голову разбудить по телефону и призвать на помощь Башкирцева или вахтера, но что они смогут сделать, если в замок изнутри вставлен ключ. К тому же телефонный шнур был окутан тонкой сеточкой серебристого сияния, и Александр Петрович не решился прикоснуться к трубке.

Вдруг он заметил, что выключенная настольная лампа начала излучать слабый красноватый свет, а вслед за ней высветился экран компьютера — отключенного и неисправного компьютера! Он разгорался все ярче, и адвокат уже задался вопросом, не опасно ли это, когда на экране стали возникать слова. Это был не компьютерный шрифт, а крупные неуклюжие буквы, они появлялись одна за другой, проступая на экране медленно, как изображение на фотобумаге в проявителе. Буквы сложились в текст, который с некоторой натяжкой можно было считать приветствием: «Что вам здесь нужно?»

Природа, наказав Александра Петровича такой постыдной слабостью, как трусость, одновременно предусмотрела для него частичную компенсацию: он от испуга никогда не терял головы и, даже откровенно стуча зубами от страха, продолжал отлично соображать.

Он не сомневался, что имеет дело с Хейфецом, и понимал, что тот присутствует здесь не в виде человека с руками и ногами, а в каком-то ином качестве, которое позволяет ему управлять электричеством и, в частности, компьютером. И уж конечно, задавая вопрос, он ожидает ответа.

Адвокат подступил к столу вплотную и, невзирая на сильные уколы в пальцах, набрал на клавиатуре: «Вас ищет Иосиф Хейфец».

Этот текст на экране не высветился, но был понят, ибо вскоре появился ответ: «Канал связи через сутки от данного момента в помещении 3».

Адвокат взглянул на часы — было два часа ночи.

Экран компьютера погас, прочие электрические явления вскоре тоже иссякли, и Александр Петрович беспрепятственно отпер дверь. В нем тотчас проснулся охотничий инстинкт, и, сняв башмаки, в носках, он направился в предполагаемую зону действий Харитонова. Но время было упущено, и во всем здании тишина нарушалась лишь гудением люминесцентных ламп. Зная послужной список бывшего уголовника, соваться на винтовую лестницу адвокат не решился.

Он вернулся в кабинет Хейфеца и, уже на правах законного квартиранта, улегся на диван, понимая, что день предстоит хлопотный, а другого времени поспать не будет. Но заснуть ему не удавалось. Нельзя сказать, что он так уж был потрясен контактом с покойным Хейфецом — да, собственно, и не покойным, а исчезнувшим, поскольку трупа никто не видел. Более того, именно в надежде на что-либо подобное он и торчал здесь, на циклотроне, истязая свою печень лошадиными дозами коньяка. Его сейчас занимало другое: как организовать визит американского бизнесмена в закрытую лабораторию ночью. О нелегальном посещении не могло быть и речи, оно провалилось бы мгновенно. А легального решения он никак не мог найти и без конца ворочался с боку на бок. Наконец он все же заснул и успел проспать пару часов, пока не был разбужен уборщицей.

Кое-как приведя себя в порядок, адвокат поехал прямо в гостиницу. Джейми была уже на ногах и бодро объявила, что семь утра — для мистера Хейфеца время вовсе не раннее, он уже позавтракал и занят просмотром почты, но готов принять господина Самойлова немедленно.

Хейфец выслушал адвоката, как всегда не перебивая.

— Я не вижу тут подвоха, — сказал он, — это похоже на Соломона. Я думаю, мне надо туда пойти, но как это сделать?

Да, как сделать — было главным вопросом. Они перебирали разные варианты, и ни один из них не годился.

Джейми прикатила кофейный столик, и именно в этот момент адвоката посетило вдохновение. Он написал несколько слов на листке из блокнота и подал его Хейфецу.

Джейми с изумлением смотрела на шефа: она впервые видела, как он смеется вслух. Обычно он лишь сдержанно улыбался, давая понять собеседнику, что оценил юмор.

— Превосходно, господин Самойлов. Я думаю, это годится.

День оказался нелегким для всех участников предстоящего события, но особенно пришлось потрудиться Джейми и референту Хейфеца. Они без конца курсировали между мэрией, университетом и гостиницей, встречались с различными чиновниками и делали представительские подарки. В память о своем брате Хейфец сделал щедрые пожертвования городу, университету, а также конкретно лаборатории номер шесть, и в конце концов требуемое разрешение было получено.

Башкирцева, утром уехавшего домой, вызвали в университет снова, и когда к нему в кабинет вошла Джейми, там, конечно случайно, оказался и адвокат Самойлов. Джейми одарила профессора своей очаровательной улыбкой и подала ему папку с документами. Пока она рассказывала о том, как сильно любил своего старшего брата Иосиф Хейфец, Башкирцев листал бумаги. Затем он написал что-то и передал папку адвокату. Тот, хотя и знал заранее, о чем идет речь, не мог удержаться от смешка. Мэрия просила руководство университета разрешить американскому гражданину Иосифу Хейфецу посетить в любое удобное для него время лабораторию номер шесть с целью проведения сеанса мистической связи с покойным братом, погибшим во время научного эксперимента. Внизу имелась виза проректора: «Согласен, при условии присутствии консультанта университета по вопросам безопасности». Ага, теперь это так называется, отметил про себя адвокат. Башкирцев же написал: «Согласен, при условии присутствия юрисконсульта лаборатории».

Когда Джейми ушла, адвокат спросил:

— А вы сами не хотите принять участие?

— Нет уж, — проворчал Башкирцев, — я уже привык чувствовать себя неандертальцем, но не хочу быть еще и шутом гороховым. С меня хватит, знаете ли, одного Хейфеца.

Теперь у адвоката осталась забота навести справки о Харитонове — Александр Петрович имел твердое убеждение, что при любых обстоятельствах в школу надо идти с выученными уроками.

Сделав несколько телефонных звонков, он нашел нужную ниточку, которая привела его к вечернему чаепитию с благообразной седой старушкой. Имея за плечами бурную молодость и нелегкие зрелые годы, она доживала свой век пристойно, прибилась к церкви и замаливала грехи. Единственный порок, который она себе оставила и коим еженедельно допекала своего духовника, состоял в праздном любопытстве, привычке знать все обо всех. Адвокат же считал это свойство милым и привлекательным. Поговорив о разных вещах, он рассеянно заметил, что давно ничего не слыхал о Тяжелом, да и вообще жив ли он?

— Жив, еще как жив, — последовал немедленный ответ, — и честно живет, в научном учреждении работает. На дела не подписывается, от Коленьки знаю.

— Вот ведь как хорошо, — в тон ей забубнил адвокат, — я всегда говорил: не любит он этого дела, как освободится — знаться ни с кем не захочет.

— А вот и нет, Александр Петрович, — взъерепенилась старушка, — на дела не подписывается, а знаться — знается!

— Как же это? — покачал головой адвокат. — Так не бывает.

— Я же вам говорю, бывает, мне Коленька рассказал. Только уж вы никому… ни-ни… Он с ребятами водится и, если кому очень нужно, может труп убрать начисто, так, что и волосок никогда не найдется. Аккуратно работает, в кислоте какой растворяет их, что ли… Вот что значит человек при науке. Двадцать тысяч брал в прошлом году. — Она сделала паузу, подбавляя варенье в розетки. — Это что же творится, Александр Петрович! Раньше-то все, от начала и до конца, штуку стоило, а теперь один труп — двадцать… Да вы что, Александр Петрович? С чего это разулыбались? Я, по-моему, невеселые вещи рассказываю.

— Это я на вас радуюсь, — еще шире расплылся в улыбке адвокат, — хорошо у вас как, спокойно. Так бы и не уходил никуда, да вот дальше бежать надо. Работа такая.

Что же, размышлял адвокат, спускаясь по лестнице, он может позволить себе улыбнуться. В любой ситуации главное — знать немного больше, чем все остальные. Для него только что непонятные детали сложились в понятное целое. Все стало на свои места — исчезновение Хейфеца, предупреждение Харитонова и его тайные делишки, дорогая женская туфля в подземном каземате и точно очерченный, будто циркулем, чистый круг среди мусора. Все, что попадало в этот круг во время работы дьявольской аппаратуры Хейфеца, исчезало бесследно.

Вечером Александр Петрович успел еще час поспать, принять душ и поужинать, так что, въезжая во втором часу ночи в университетский городок, он чувствовал себя превосходно.

Выйдя из машины перед зданием циклотрона, он нос к носу столкнулся с подполковником Кречетовым, вернее, с полковником, потому что на его новеньких погонах красовалось по три звезды.

— Так вы теперь консультант? — после взаимных приветствий поинтересовался адвокат.

— Консультант, — скромно подтвердил полковник, — а вы, стало быть, юрисконсульт.

Адвокат разглядывал его радостно, как слона в зоопарке.

— А как теперь ваша фамилия? Беркутов или Кондоров?

— Что вы, сейчас это не принято. Пока Клещихин.

— А звезду вам дали, — не унимался Александр Петрович, — за то, что вы ушли из мэрии, или за то, что туда пошли?

— Мне ее дали за то, что я вынужден выслушивать ваши шутки, — огрызнулся полковник, не теряя, впрочем, благодушия.

Вскоре подъехали два автомобиля. В первом, кроме Хейфеца, была только Джейми, а во втором — медсестра, референт и два мускулистых молодых человека, нанятых по совету Самойлова для преодоления винтовой лестницы.

Дверца первой машины открылась, вышла Джейми и привела в действие специальный лифт, опустивший коляску с Хейфецом на асфальт.

Адвокат представил полковника, которому Хейфец слегка поклонился, но руки не подал. Все проследовали ко входу, и началось сошествие в подземелье.

Впереди шел полковник, заранее завладевший ключами, за ним — адвокат, затем молодые люди несли коляску с Хейфецом, с трудом разворачиваясь на узкой лестнице, позади брели остальные.

Когда спуск окончился, всю свиту Хейфеца, ввиду отсутствия вентиляции, отпустили наверх, а внизу, в коридоре, осталась для связи Джейми.

В камеру направились трое: Хейфец, адвокат и полковник.

— Внутрь круга вступать нельзя, — предупредил адвокат, — это очень опасно.

До двух оставалось еще несколько минут. Хейфец и полковник с любопытством осматривались.

— А что будет, — Хейфец показал лапкой на круг, — если туда бросить бумажку?

— Не имею ни малейшего понятия, — пожал плечами адвокат, а полковник вынул из кармана спички и, почему-то предварительно отломав от одной из них половину, кинул в круг. Но спичка, отброшенная невидимой преградой, отлетела назад.

Тогда полковник попытался дотронуться до невидимого препятствия, но тут же отдернул руку и принялся ею трясти.

— Бьет, как током, — пояснил он.

Александр Петрович уже хотел было попросить прекратить эксперименты, но тут над центром круга в воздухе возникло светящееся облачко, из которого сформировался шар, постепенно увеличивающийся в размерах.

Адвокат почувствовал головокружение. Он с трудом сохранял равновесие, все части тела — голова, руки, ноги — поочередно становились то непомерно тяжелыми, то совсем невесомыми.

— Прошу не двигаться, пока не образуется контактное пространство, — произнес спокойный голос.

— Это Соломон, — произнес Хейфец шепотом.

Сияющий шар тем временем все больше раздувался, как гигантский мыльный пузырь, и стремительно заполнял собой помещение. Когда золотистая выпуклая поверхность приблизилась к лицу адвоката, он невольно отпрянул, зажмурился и тут же почувствовал легкий толчок и нечто вроде слабого удара электричеством.

Через секунду, ощутив сквозь веки теплый и яркий свет, он открыл глаза. Ему показалось, что светит солнце, но солнца не было, свет исходил непосредственно от неба или, может быть, купола. Бетонные стены исчезли, и Александр Петрович инстинктивно оглянулся назад, впрочем уже понимая, что двери и коридора не увидит; и действительно, там, как и в других направлениях, виднелась лишь золотистая дымка. Краем глаза он успел заметить, что полковник тоже беспокойно озирался, Хейфец же, напротив, сидел в своем кресле, спокойно откинув голову назад и бесстрастно глядя вдаль, как египетский фараон.

— Не покидайте бетонной площадки, — послышался уже знакомый голос.

Глянув вниз, адвокат под ногами обнаружил грязный бетонный пол, за несколько секунд ставший таким родным, что его хотелось погладить рукой. Вокруг бетонного островка простиралась гладкая голубоватая поверхность, которую в обычных условиях Александр Петрович счел бы полированным камнем.

— Контакт продлится десять минут, — услышали они и наконец увидели говорящего с ними. Непонятно было, откуда он взялся — подошел незаметно или просто возник; так или иначе, он стоял совсем рядом и спокойно, без любопытства, смотрел на них.

Мощный лоб, почти полностью лысый череп, глубоко посаженные глаза, обтянутые кожей скулы и крепкая челюсть, несомненно, принадлежали Соломону Хейфецу — адвокат видел его фотографии, но во многом он изменился. Лицо смягчилось, стало не таким угловатым, глаза и лоб занимали больше места, а подбородок — меньше. Нельзя было сказать, что он помолодел или постарел, — он вообще потерял возраст. Его великолепную голову подпирали широкие плечи, от которых туловище резко сужалось вниз, к непропорционально узким бедрам и длинным ногам, так что фигура в целом напоминала восклицательный знак.

Процедуру взаимного разглядывания он прервал через несколько секунд, обращаясь исключительно к брату и словно бы не замечая адвоката и полковника.

— Я все сделал, как обещал, Иосиф. Я реализовал пятое состояние вещества и нашел альтернативный разумный мир, как ты говорил — другой глобус. Я искал тебя, чтобы пригласить сюда.

Горбун не спешил отвечать и продолжал рассматривать брата.

— Ты странно выглядишь, Соломон, — сказал он после паузы.

— Я прошел трансформацию. Ты будешь выглядеть примерно так же. Если ты, конечно, готов.

Ответа не последовало.

— Хорошо, Иосиф. Несколько минут ты можешь подумать. — Он перевел взгляд на адвоката и полковника.

Александр Петрович почувствовал мягкий толчок. «Это у них вместо „здрасте“», — решил он.

— Наши законы гласят, — продолжал Соломон, — каждый, вышедший на контакт, имеет право на контакт и на трансформацию в наш мир.

— Что случилось с теми людьми, которые приходили вас арестовывать? — спросил полковник.

— Они прожили здесь свои сроки, изжили шлаки предыдущей жизни и прошли следующую трансформацию.

— Разве жизнь у вас длится несколько лет? — вмешался Иосиф.

— Здесь другие масштабы времени и не одна его координата. Они прожили тут, по вашим меркам, не менее двухсот лет.

— А ты, Соломон, почему не ушел дальше? Не из-за меня?

— Ты тут ни при чем. Все дело в шлаках. Моя трансформация была поспешной и вынужденной. Мой канал остался открытым. В него до сих пор поступает всякая дрянь, и, пока я не найду способа ликвидировать эти шлаки, я не могу пройти следующую трансформацию. Но все это к тебе не относится. Ты чист, и никаких забот у тебя не будет.

— Все равно не понимаю, Соломон. Гэбэшники прошли, а ты не прошел. Как это может быть?

— У большого человека большие шлаки, — с невинным видом обронил адвокат и осторожно покосился на горбуна, но тот пропустил его реплику мимо ушей.

— Совершенно верно, — неожиданно обратил на адвоката внимание Соломон Хейфец, — те люди после себя в вашем мире почти ничего не оставили. Они знают свое прошлое, это их негативный опыт, оставшийся в их сознании, как неприятные воспоминания детства в памяти взрослого. А за мной остались тяжелые шлаки, которые я должен как-то ликвидировать.

— А я тебе не могу помочь? Я теперь богат, Соломон, и могу нанять любых специалистов.

— Упаси тебя Бог лезть в это дело, Иосиф! У вас нет таких специалистов. Речь идет о дикой, неукрощенной материи с непрогнозируемыми свойствами. Это хаос, пожирающий космос, та самая внешняя тьма, о которой говорится в Библии. Это моя забота, и только моя.

— Чем опасны эти шлаки? — задал еще один вопрос полковник.

— Опасностей много. Самая простая из них — спонтанное выделение энергии в масштабах, превосходящих все ваши ресурсы.

— То есть возможна серьезная катастрофа?

— Да, но она не грозит вам. Если я не справлюсь, эту работу сделают стоящие на высших ступенях, у меня же лично будет катастрофа. — Соломон повернулся к брату: — Осталось мало времени, Иосиф. Как ты решил?

— Ты же помнишь, Соломон, я в детстве был для всех обузой. Теперь я делаю музыкальные инструменты. Во всем мире волосатые молодые люди играют на моих синтезаторах, поют и приплясывают. Они говорят: «У меня Хейфец», «Я купил Хейфеца». И еще есть люди, которым я нужен, и даже такие, которые без меня не выживут. Это мое пятое вещество, Соломон, я сделал его своими руками. Я не могу все это бросить.

— Хорошо, Иосиф, я тебя понимаю. — Соломон перевел взгляд на полковника: — Что скажете вы?

— У меня семья, — бодро отрапортовал тот.

— А вы, любопытный человек?

— Спасибо, — любезно улыбнулся адвокат, — но у меня есть ценная коллекция, ее нельзя оставлять без присмотра.

На лице Соломона в первый раз мелькнуло подобие улыбки.

— Вам еще долго предстоит развиваться. Прощайте. Прощай, Иосиф.

— Прощай, Соломон.

— Контакт окончен. Прошу сохранять неподвижность.

Золотистая сфера стала стремительно съеживаться, все испытали легкий толчок и опять оказались в грязном каземате.

Хейфец выглядел совершенно заморенным, происшедшее было для него непосильной нагрузкой.

— Мне трудно сейчас говорить, я поеду. — Он слабо кивнул адвокату и полковнику и направил коляску к выходу.

— Вам помочь, мистер Хейфец? — бросился к нему адвокат, но тот лишь отрицательно кивнул головой и выехал в коридор навстречу спешащей к нему Джейми.

— Нам надо бы обменяться впечатлениями, — адвокат вопросительно глянул на полковника. Тот согласно кивнул.

— Но здесь душновато. — Александр Петрович шагнул к двери и тут же отступил перед возникшим на пороге коренастым человеком в темно-сером костюме.

— Служба контрразведки, — буркнул он коротко, прикрывая за собой тяжелую дверь. — Ах, и вы тоже здесь, — он довольно фальшиво изобразил удивление при виде полковника и обратился к Александру Петровичу: — Адвокат Самойлов, я полагаю?

— К вашим услугам. С кем имею честь?

— Майор Сапсанов. Я только что слышал голос Хейфеца. Он тут был?

— Вы встретили его в коридоре, он ехал в инвалидной коляске. — Адвокат скосил глаза на полковника, интересуясь его реакцией: ведь то, что майор начал задавать вопросы, не заручившись формальным согласием старшего по званию, означало косвенный допрос самого полковника.

— Я не этого имею в виду, — раздраженно отмахнулся Сапсанов, — мне нужен Соломон Хейфец.

— Вы же видите, тут, кроме нас, никого нет.

— Вижу, вижу. Но я слышал его голос и хочу знать, что это означает. — Он подозрительно осматривал углы камеры.

— Может быть, вам показалось? — наивно спросил адвокат. — Голоса братьев иногда бывают похожими.

Сапсанова передернуло.

— Прошу вас учесть, Самойлов, что об этом деле я осведомлен гораздо лучше, чем вы думаете. И вам известно, — он ухмыльнулся, — что Хейфец подозревается в убийстве двух человек. Как юрист, вы должны понимать, какие отсюда следуют выводы относительно вашего собственного поведения. В ваших интересах прийти ко мне и рассказать все, не дожидаясь приглашения. Надеюсь, и вы мне поможете. — Он поклонился полковнику почтительно, но с гаденькой улыбкой и удалился.

— Очень вредный. Может напакостить, — заметил полковник.

— Какая жалость! — воскликнул адвокат.

— О чем это вы, Александр Петрович?

— О том, как жаль, что вы это сказали. Я хотел вам сказать то же самое, слово в слово.

— А, вот оно что, — полковник задумчиво глядел на собеседника, — ничего не поделаешь, я первый сказал.

— Ладно. Нужно его отвлечь. Сообщите ему, что он ищет не там. Здесь работает водопроводчиком некто Харитонов, который знает обо всем этом больше, чем мы с вами, вместе взятые.

— И на какое время это может его отвлечь? — по-прежнему задумчиво поинтересовался полковник.

— На неопределенное. — Голос адвоката был полон беспечности. — Думаю также, что ничего особенного мы сегодня не видели. Духота, жара, понимаете ли, всякое могло померещиться. А Иосиф Хейфец разговаривал сам с собой. Не хотим же мы, в самом деле, встретиться в психушке.

Они поднялись по лестнице, и полковник ушел с ключами к вахтеру, адвокат же стал прогуливаться по опустевшему коридору, не сомневаясь, что Харитонов болтается где-то поблизости. Тот не замедлил появиться.

— Что за цирк, адвокат? Горбун — откуда?

— Из Америки. Младший брат покойного Хейфеца, приехал посмотреть на могилу.

— Живут люди… — неопределенно протянул Харитонов.

— Кум приходил. Про вас спрашивал.

— Полковник, что ли?

— Нет, майор, в штатском. Говорит, вчера ночью что-то видел.

— И что видел?

— Не говорит. Искать будет.

— Пусть ищет, у него работа такая, — равнодушно проворчал Харитонов, но на долю секунды в медвежьих глазах мелькнула недобрая искорка, и адвокат понял, что сигнал принят.

Он добрался домой на рассвете и едва нашел в себе силы раздеться, перед тем как провалиться в сон. Его разбудили телефонным звонком, как ему показалось не дав поспать и получаса. На самом деле он проспал до полудня.

Звонила Джейми: адвоката приглашали к мистеру Хейфец в четыре часа.

Подъезжая к гостинице, Александр Петрович прикидывал, сколько ему заплатят. Ему казалось, Хейфец должен заплатить больше, чем договорились, раз уж он этакий лилипутский Монте-Кристо.

Джейми встретила адвоката у выхода из лифта, и, как во время первого визита, они вдвоем наблюдали медленное приближение по коридору процессии во главе с Хейфецем.

Лечебные процедуры сделали свое дело: мистер Хейфец был в хорошей форме. Уединившись с адвокатом, он медлил начать разговор, и Александр Петрович тоже молчал, давая возможность хозяину выбрать, в каком ключе вести беседу.

Как и предполагал адвокат, Хейфец не склонен был обсуждать ночные приключения. Он приступил прямо к делу:

— По-моему, господин Самойлов, вы блестяще выполнили вашу работу. Я считаю, все условия договора выполнены. Я должен вам заплатить тридцать тысяч. — Он выдержал паузу, оставляя время собеседнику согласиться либо не согласиться или даже, мелькнуло в мыслях у адвоката, провоцируя его поторговаться. Нет уж, подумал он, не дождетесь, мистер Денежный Мешок.

— Вы по-прежнему предпочитаете наличные?

Последовала новая пауза, затем горбун нажал кнопку на своем пульте, и Джейми принесла на подносике шесть запечатанных пачек пятидесятидолларовых бумажек. Продемонстрировав деньги, она ловко, не прикасаясь к ним руками, переместила их в полиэтиленовый пакет с рекламой синтезаторов «Хейфец» и оставила около адвоката.

Далее, как обычно, был предложен кофе.

— Я на днях уезжаю, господин Самойлов, — сказал Хейфец, — и хочу вам на память сделать подарок.

Джейми прикатила журнальный столик, на котором под прозрачным колпаком покоилось что-то большое. Приглядевшись получше, адвокат обомлел: это был фонограф.

Джейми подвезла фонограф к Хейфецу и сняла прозрачный колпак. Хейфец освободил какой-то рычажок, восковой валик начал вращаться, послышалось шипение и приглушенный хрипловатый голос, неразборчиво произнесший несколько слов по-английски.

— Вы слышали голос Томаса Эдисона, — торжественно объявил Хейфец, — этот фонограф — из первой партии, выпущенной им самим. Хорошая вещь, но, увы, он, как и я, может жить только под стеклянным колпаком.

Джейми передвинула столик к адвокату, и тот в свою очередь тоже запустил фонограф и тотчас остановил его.

— Спасибо, это царский подарок. — Адвокат церемонно поклонился. — Я потрясен вашей щедростью… и вашей осведомленностью.

Джейми сама пошла проводить Александра Петровича к машине, а за ними молодой человек спортивного вида нес фонограф.

— Вы счастливчик, господин Самойлов, — щебетала по пути Джейми, — мой шеф не каждому делает такие подарки. Если вы захотите его продать, на любом аукционе вам дадут не меньше двухсот тысяч.

Но каков проныра, думал, сидя за рулем, адвокат. Просто счастье, что не пронюхал о тех полутора тысячах. Разумеется, эту чудесную игрушку он, Самойлов, никогда не продаст, и тех двухсот тысяч, о которых говорила Джейми, ему никогда не видать. Но сейчас это не было важно: как всякого истинного коллекционера в подобной ситуации, его переполняла детская радость обладания. К тому же ему не ткнули лишние деньги в конверте, словно чаевые, а отблагодарили изысканным подарком, как джентльмен джентльмена, и сертификат, лежащий на заднем сиденье, удостоверял не только подлинность фонографа, но и то, что адвокат Самойлов является белым человеком.

Новый экспонат музея звукозаписи принес и радость, и хлопоты. Такая вещь кое к чему обязывала, и Александру Петровичу пришлось потратить три дня на установку более современной сигнализации и дополнительной, металлической, двери.

Он уже и думать забыл об университете, когда ему позвонил Башкирцев и попросил приехать.

В кабинете профессора, кроме его самого, у стола сидели Клещихин и человек в джинсовом костюме, который отрекомендовался как полковник Шереметев.

Понятно, теперь у них будут боярские имена, заметил себе адвокат.

Джинсовый полковник объяснил, что два дня назад исчез его подчиненный, майор Сапсанов. Он, полковник Шереметев, приехал сюда лично, потому что в рапортах майора относительно циклотрона и приезжего бизнесмена Хейфеца много странного.

Поняв, откуда дует ветер, адвокат рассказал о своей первой и единственной встрече с майором. Тот, несомненно, вел себя несколько странно, был раздражен и нервозен и, что совсем удивительно, слышал голос Соломона Хейфеца, умершего восемь лет назад.

— Это был его пунктик, Соломон Хейфец. Он был просто помешан на нем.

— Почему вы о нем говорите «был»? — укорил Шереметева Александр Петрович. — Это плохая примета так говорить.

— Да, конечно, — согласился джинсовый полковник, — извините.

В заключение разговора адвокат попросил для порядка показать фотографию майора и опознал его. Затем полковник Шереметев, сопровождаемый Клещихиным, совершил экскурсию в подземные помещения, и оба полковника, воркуя о своем, удалились.

Александр Петрович хотел последовать их примеру, но Башкирцев, проводив кагэбэшного боярина, обратился к адвокату с удивившей того торжественностью:

— Если вы не спешите, не откажите мне в удовольствии пообщаться с вами приватно.

Заперев дверь кабинета, он выставил на стол коньяк и конфеты.

— Дорогой Александр Петрович, у меня радостное событие. Более того, я позволю себе сказать — у нас с вами радостное событие.

Адвокат, попивая коньяк, ждал продолжения.

— Сегодня утром было плановое включение ускорителя, и представьте, дежурный электрик докладывает: потребление энергии резко упало. Стали разбираться, в чем дело, — так вот, эта окаянная подземная установка сама собой отключилась. Я на радостях велел размонтировать кабели, ведущие вниз, — и циклотрон нормально работает. Боже мой, Александр Петрович, я только сейчас понял, каким грузом это висело на мне. Нам есть что отпраздновать. — Он снова наполнил рюмки.

— А я вам сделаю приятное предсказание, — адвокат охотно подхватил праздничную тональность разговора, ибо, по своим причинам, тоже пребывал в превосходном настроении, — отныне призрак Хейфеца никого тревожить не будет.

— Он вам сам об этом сказал? — со счастливой улыбкой спросил профессор.

— Разумеется, ведь я духовидец. И заявляю со всей ответственностью, что дух Соломона Хейфеца рассчитался со всеми земными долгами и покинул нас навсегда.

— Никакой вы не духовидец, а просто большой шутник, — погрозил ему пальцем Башкирцев. — У вас замечательный дар создавать веселую атмосферу, я даже не знаю, что бы без вас делал.

Домой Александр Петрович ехал, мурлыча под нос «Волшебную флейту». Да, думал он, общение со счастливыми людьми — подлинный эликсир жизни.

В почтовом ящике он обнаружил конверт, большой и плотный, точно такой, в каком месяц назад получил визитную карточку Хейфеца, но на этот раз на конверте не было никакой надписи. Он несколько удивился, ибо знал, что Хейфец сегодня должен был уехать.

Отключив сигнализацию и заперев обновленные замки на дверях, он вскрыл конверт — из него посыпались десятидолларовые бумажки. В полном недоумении он чисто механически пересчитал их: получилось ровно полторы тысячи долларов.

От стыда и обиды он почувствовал жар в щеках. Значит, пронюхал все-таки! И решил, свинья, повоспитывать. Швырнуть бы эти паршивые бумажки в его серьезную физиономию!.. Впрочем, Александр Петрович отлично знал, что не сделал бы ничего подобного. Он придвинул купюры к себе, словно боясь, что их кто-то отнимет. В конце концов, это его, адвоката Самойлова, пятое вещество. Он заставил себя сдержать вредные для здоровья эмоции и принялся складывать хрустящие доллары в аккуратную пачку, бормоча слова, неведомо как застрявшие в памяти со времен далекого пионерского детства:

— Буржуй проклятый!

Введение в игру со многими неизвестными

1

В 70-е годы духовная жизнь русского общества сводилась к причудливой комбинации предчувствий, воспоминаний и фантазмов. В Ленинграде, где давление прошлого ощущалось сильнее, чем в какой-либо иной точке необъятного отечества нашего, и где повседневная реальность выглядела бездарной провинциальной пародией на блистательное, но ушедшее в тень прошлое, эта самая сеть приобретала характер взрывоопасный. Опасный особенно на фоне неспешного гражданского небытия, в какое погружена была так называемая советская культура, призванная обслуживать исключительно призрачные сиюминутные ценности, воплощать в жизнь нелепые лозунги сменяющих одна, другую идеологических кампаний. Мыслящие люди между тем обретались как бы в состоянии полудремы.

Скорость движения жизни на ленинградских улицах замедлилась настолько, что происходившее казалось нам полуреальным, сновидческим, напоминало кинематографически-замедленный поток омнибусов и экипажей на Пикадилли перед глазами уэллсовского Человека-невидимки, живущего по законам ускоренного внутреннего времени. Или другое, более, может быть, точное сравнение, восходящее к знаменитой сцене ранения князя Андрея Болконского на Бородинском поле. Представьте себе, что вы смотрите на гранату, которая вот-вот должна взорваться у ваших ног, — ваше внутреннее время лихорадочно рванулось вперед, а все, что вокруг вас, словно бы обездвижело, застыло в ожидании ослепительной вспышки.

Мы стремительно и весело жили в ожидании катастрофы, мы распивали портвейн (а в худшие времена — самогон) в дворцовых парках и на крышах доходных домов, и утренний город лежал у наших ног, как прирученный, но еще недавно дикий зверь.

В одно из таких хмельных летних утр доцент и кандидат наук Наль Лазаревич Подольский, оставивший к тому моменту и преподавание на кафедре Кораблестроительного института, и карьеру археолога ради необременительной — сутки через трое — службы оператором газовой котельной, сказал слова, оказавшиеся в значительной степени пророческими:

«Начнись сейчас ядерная война или что-то вроде революции, распадись и пропади в тартарары вся эта большевистская империя, мы все равно будем вот так сидеть, и пить, и смотреть сверху на бесконечно прекрасный утренний город, пусть лежащий в руинах, но оттого не менее прекрасный. И все равно будем говорить о том, о чем говорим сейчас, — о живописи Босха, или об алкогольных галлюцинациях Гофмана, или, на худой конец, примемся всерьез обсуждать качество выпивки, потому что мы живем совсем в ином времени и в другом пространстве».

То был голос «теневой», другой культуры, взгляд на мимолетную жизнь с высоты тысячелетнего опыта, — взгляд, порожденный отчетливым и по сути изначально трагическим ощущением, будто подлинная реальность складывается не только из вещей, предметов и событий, явленных нам при ровном дневном свете очевидности и разума, но и немыслима без теневой подоплеки, вне присутствия мира невидимого, мира теней и призраков, для которых наши кризисы, войны и революции — тоже в свою очередь игра теней на стенах платонической пещеры.

Мы чувствовали, что живем на границе света и тени. И здесь-то, в приграничной полосе, где сделалось привычным ожидание рокового вторжения варваров последнего погрома библиотек, зародилась новая ленинградская литература, преображаясь постепенно в литературу петербургскую, то есть переживая метаморфозу, обратную кафкианской, — из коммунального таракана в нормального цивилизованного человека, не порывающего, впрочем, со смутными воспоминаниями о своем насекомом прошлом.

Мы приучились жить одномоментно в двух по крайней мере временах, и если не повторяли каждодневно, то уж точно держали в памяти строчки Тютчева, уличающие человеческую душу в некой фундаментальной раздвоенности:

Так, ты — жилица двух миров,

Твой день — болезненный и страстный,

Твой сон — пророчески-неясный,

Как откровение духов…

Однако поначалу трагическая раздвоенность душевного бытия воспринималась как странный, не по заслугам отпущенный нам праздник, как игра, но игра бескорыстная, чистая. В то время как будущие банкиры и предприниматели оттачивали свою оборотистость, свои коммерческие таланты на сочинских и коктебельских пляжах, кишевших отпускными лохами-инженерами, мы белыми питерскими ночами экспериментировали с самим процессом игры.

Мы играли в давно прошедшие эпохи, примеривали маски и музейные камзолы, реанимировали забытые правила экзотических китайских шахмат, проводили сутки за набоковскими крестословицами, запущенными в массовое производство каким-то умником, который не нашел ничего лучшего, как обозначить свой краденый товар пренебрежительным словцом «Эрудит».

Но чем причудливее, чем изысканнее были наши игрища — посреди дряхлеющей, гниющей и распадающейся империи, — тем больше в нас скапливалось горечи и сожаления. Сожаления не о себе самих, но о безымянных жизнях, промелькнувших над сонными водами каналов и речек. О живых душах, тающих в доконверсионном военно-промышленном петербургском дыму, чтобы снова явиться на свет из дыма, ничего при этом не помня о прежних своих посещениях.

Работа памяти всегда настраивает на несколько археологический и в то же время сентиментальный лад. Профессия игрока построена на постоянных обращениях к памяти — без этого не выиграешь. И поэтому игроки, как правило, циничны и суеверны (приметы и разного рода тайные знаки служат незаменимым мнемоническим подспорьем). Но если целью становится не выигрыш, а сама игра, то сентиментальность и суеверность приобретают совершенно иной смысл. Сентиментальный игрок — это уже потенциальный писатель. Ему остается сделать лишь шаг к письменному столу, только снять дерматиновый чехол с пишущей машинки «Москва», где буквы на разных участках клавиатуры окрашены в различные цвета — чтобы работали все десять пальцев, для каждой группы — свой цвет. Тоже игроцкая предусмотрительность — нечто вроде крапленой колоды. Дальше — дело техники.

2

Первая вещь Наля Подольского — «Повелитель теней» — которая, кстати, и дала название этой книге, была, как любят нынче выражаться политологи, заведомо обречена на то, чтобы войти в историю, независимо от предмета повествования, от качества прозы и даже от читательского интереса. Все это оказалось не столь важным в сравнении с местом и временем обнародования «Повелителя…». Дело в том, что этим длинным рассказом (или короткой повестью) открывался первый номер легендарного самиздатского ежеквартальника «Часы», вышедший ровно тридцать лет назад, в марте 1976 года. Иными словами, «Повелитель теней» есть не что иное, как пилотный текст для всего гигантского массива неофициальной ленинградской словесности, то самое ее «Слово», которое было в начале.

В этой непритязательной на первый взгляд вещи присутствуют практически все основные мотивы новой питерской субкультуры, ступившей на зыбкую почву превращения Ленинграда в Санкт-Петербург задолго, лет за двадцать, до того, как вопрос о репереименовании города был поставлен на голосование перестроечным горсоветом.

Чтобы обнаружить под слоем ленинградской копоти останки «блистательного Санкт-Петербурга», а затем реанимировать их, наделить плотью и дыханием, следовало взглянуть на окружающий нас мир глазами ребенка, для которого нет различия между предметом и его тенью. Я хорошо помню свой детский страх, что моя собственная тень отъединится от меня, заживет своей отдельной, более реальной, чем все «настоящее» жизнью. Потом, научившись читать, я узнавал этот сладкий страх и в старой немецкой романтической повести Шамиссо о Петере Шлемиле, продавшем свою тень черту, и в новосочиненной пьесе-сказке Евгения Шварца, где тень бунтует против своего хозяина, и во многих других книгах, в ряду которых «Повелитель теней», устроясь уютно и почти по-домашнему, сам подобен тени, отделившейся от прочитанных в юности сказок и получившей право на независимое существование.

Детские страхи — это что-то вроде «мертвой воды», необходимой для превращения расчлененных кусков давно прошедшей жизни в цельное, но пока все еще мертвое тело. Это, так сказать, первый этап реанимации петербургского прошлого — отошедшего детства и юности города. Мистический ворон приносит сначала мертвую, и только потом — живую воду.

В повести Подольского ворон не появляется, время ее действия — летние ленинградские утра, не лучший момент для явления вещей загробной птицы. Зато есть обычные вороны — они подлинные хранители мира теней, соглядатаи и сподвижники процесса «вотеневления» обыденной жизни.

«На рассвете меня будят вороны, что живут над крышей мансарды в старых печных трубах. Они каркают тягуче и важно, как будто рассвет — их семейный праздник, и этим многозначительным карканьем они поздравляют друг друга» — так начинается повесть.

Впрочем, не столь уж они просты, эти вороны, как выясняется дальше, по ходу сюжета. Их изображает на своих рисунках героиня повести, школьница Жанна, обладающая способностью видеть и фиксировать «теневую» жизнь. «Все рисунки были темными силуэтами, силуэтами города теней. Листы заполняли призрачные, казавшиеся живыми тени домов, и старинные автомобили с большими колесами, молодые люди в котелках и с усиками, и женщины в шляпках с лентами, в длинных, до земли, платьях, и деревья со странными цветами в ветвях… Я выбрал рисунок, где в нижней части листа по проволоке шел канатоходец, а наверху, на карнизе, сидели в ряд и как будто смотрели вниз вороны и еще какие-то диковинные птицы…»

Петербург мира теней — это город, локализованный в весьма определенном времени. Во времени, по которому особенно сильна была ностальгия «семидесятников». Это декадентский предреволюционный Питер, Питер «серебряного века», предстающий в воображении героини как единое идеальное целое.

Жанна — вершина странного романтического треугольника, и неосознанно-эротический порыв этой ленинградской Лолиты, направленный в мир теней, захватывает двух других персонажей «Повелителя теней» — симпатичного интеллигентного героя-рассказчика и бомжа-изобретателя Сашку. Здесь уже может идти речь о «живой воде» любви, которая — в отличие от «мертвой», лишь сочленяющей разрозненные части целого воедино — наделяет настоящей жизнью образы из теневого мира. То есть теоретически должна наделять, однако подлинного воскрешения в «Повелителе теней» не происходит. Чудо остается фактом интимной биографии трех героев, для остальных людей ничего не меняется.

Есть две силы, что мешают людям поверить в очевидность чуда. Одна — власть человеческих отношений и внешних обстоятельств над личностью: здесь и КГБ с черными «Волгами», и академические институты с их рутинными скучными правилами и ритуалами, превращающие любую новую идею в нечто замыленное, пыльное, ненужное. Эта сила может действовать невидимо для самого человека — он сначала почему-то попадает в психушку, а затем ему ненавязчиво, но настойчиво подыскивают какую-нибудь спокойную и мирную работенку, а он и сам не знает, что даже место садового рабочего найдено для него по распоряжению свыше, что вся его жизнь — в руках невозмутимых серых субъектов, присвоивших неограниченное право распоряжаться чужими жизнями.

Гораздо менее отчетливо проступает в повести схема действия другой фатальной силы. Ее источник — не в мире людей и предметов, но в мире теней, а фишками и фигурами для ее игрищ оказываются живые люди и реальные вещи. Наивно-утопическая попытка любознательного клошара Сашки обнажить механизм действия этой второй силы и подчинить человеку стихийные энергии «теневого» мира терпит в конце концов крах, потому что он сам оказывается объектом стороннего наблюдения, фишкой в игре более крупной, чем все мыслимые и немыслимые государственные игры.

За ним, как и за всеми нами, следят немигающие зловещие птичьи глаза из мира теней. Финал повести мрачен и двусмыслен: на стене садового домика, где обитает Сашка, висит рисунок, изображающий то ли неизвестного вида пернатых, то ли черных ангелов — «сидят на карнизе странные черные птицы и смотрят вниз, на человеческую фигурку, идущую по канату над площадью». Этими загадочными словами заканчивается романтическая неопетербургская история, но отнюдь не завершается процесс оплотнения теней прошлого, мучительный процесс обретения времени, утраченного всеми нами за десятилетия беспамятства.

3

Четыре новеллы — «Игра», «Живописцы», «Археологи» и «Теория автомобильных катастроф» — входят в композицию «Успех Игры», но связаны между собой не сюжетно, а скорее музыкально-тематически, как последовательное развитие той темы, что лишь пунктирно была заявлена в «Повелителе теней». Тему эту можно обозначить как технология и метафизика власти — и человека над человеком, и анонимных темных сил над человеком и природой. «Успех Игры» был задуман и исполнен в начале 80-х годов, когда прах прошлого под нашими ступнями ощутимо зашевелился, а лицо политической власти приобрело явственную предгробовую синеву.

Геронтократия подходила к своему естественному концу, отравляя, однако, трупными ядами все, что попадало в зону ее слабеющего внимания. Ее рептилические, тускло-желтые, лишенные какого-либо выражения зрачки на миг задержались на последней новелле «Успеха» — «Теории автомобильных катастроф», но сил к смертоносному броску, видимо, уже не было — Наль Подольский просто получил гэбисккое предупреждение по 70-й статье УК РСФСР (антисоветская пропаганда), чем дело и ограничилось.

Мрачной печатью последних бесславных лет большевистского господства отмечены многие книги двадцати-пятнадцатилетней давности, но нигде, пожалуй, мы не найдем такого точного воссоздания самого воздуха времени, метафизической сути происходящего, такой беспощадной констатации беспомощности любых попыток противостояния энергиям тотального разложения, как в «Успехе Игры», публикуемом полностью впервые только сейчас, в этой книге.

Пятнадцать лет назад порядок вещей внешне казался исключительно прочным и неизменяемым. Батон стоил 22 копейки, кружка пива столько же, купейный билет до Москвы — 12 рублей, за публичное напоминание о сталинском терроре можно было схлопотать до трех лет лагеря условно, за передачу рукописей на Запад — до семи лет строгого режима плюс пять по рогам. Этот масштаб цен воспринимался как «вечности незыблемая скала», мы сроднились с ним.

Но чем устойчивее и неподвижней был порядок «века сего», тем сильней становились сомнения в реальности нашего собственного существования, тем настоятельнее давала о себе знать подсознательная жажда Большого Сюжета и необъяснимое предчувствие катастрофы. Русская теневая литература 80-х жила уже одними только эсхатологическими импульсами, прежние наши игры перестали приносить радость, приобретали все более и более угрюмый колорит. Не хватало воздуха, обнаружился дефицит житейских сюжетов, своего рода эмоционально-интеллектуальная гиподинамия.

Однако недостаток «малых» житейских сюжетов с лихвой покрывался каталогом воображаемых глобальных катаклизмов, обостренной метафизической проблематикой, опрокинутой с нечеловеческой высоты в гнилую лохань повседневности. Все ждали, что туда вот-вот плюхнется всамделишное Событие. Именно внутренняя установка на Событие: интерес к «теневой» стороне жизни. То, что нам демонстрировалось с экранов и книжных страниц, Событием не было, а являлось фикцией, обманом, аберрацией сознания. Гаснущие силы Суслова и Брежнева подпитывали хироманты, астрологи и экстрасенсы — вот где и была теневая сторона реальной политики атеистического государства. С той стороны что-то и должно было явиться, согласно нашим предощущениям.

Следовать этому предчувствию возможно было только в одном состоянии — напряженного бездействия, экзистенциально-творческого ожидания, осознательной выключенности из сферы «человеческого-слишком-человеческого».

Герой всех четырех «Игр» не действует, он как бы и не герой, но существо страдательное, подверженное происходящему. Он в буквальном смысле лишний, чужой человек, заброшенный как бы в центр гигантского часового механизма: «Я попал внутрь больших часов и теперь стану их колесом, шестеренкой с зубцами, желтым пятном, буду вертеться и тикать среди других пятен».

В недра механического чудища герой попадает, будучи искушаем или собственным любопытством, или прекрасной незнакомкой, но на том его свобода воли кончается. Максимум, что он может, обретаясь во чреве Левиафана, — это попытаться выйти из игры, самым вызывающим образом нарушить правила, отказаться от главного приза, перестать чувствовать себя фигурой на доске или картой на кону.

Игра сил зла обнаруживает себя внезапно. Достаточно сесть в ночной трамвай, закружиться с прелестной спутницей в аттракционной акуле, остаться один на один с раскопанной могилой безымянного степного владыки или переступить порог засекреченного института — чтобы ощутить себя во чреве зверя, почувствовать себя пожираемым, превращаемым в «колесико и винтик», в частицу той мертвящей силы, что нуждается в живой крови для подпитки, для продолжения Игры.

Всеми нами играют карикатурные персонажи, по очереди подталкивая кием ту или иную фигурку на карте. Карта сконструирована в Германии, сюда она занесена происками каких-то темных сил. Странно, в духе гофманианы, выглядят и мастера Игры: «Их пять: клювоносый, однорукий старик, перекормленный мальчик, старуха-сова и еще молодой человек в черном, присыпанном пылью костюме — он не родственник, приживал…»

Герой «Успеха…» сталкивается с ними в разных обстоятельствах, узнает их под разными обличьями — академика-физика, известного археолога, сотрудника первого отдела, но его собственная позиция в высшей степени двусмысленна: он и главная фигура («король-матрешка») Игры, и сторонний наблюдатель.

Именно способность взглянуть со стороны на свою собственную роль в игре спасает героя от реальной гибели. В нем нарастает энергия торможения, препятствующая стремительному развитию событий на карте. Он открывает, что состояние его собственной души и является ареной соперничества игроков: за его душу борются разнообразные бесы, попутно вызывая на карте разного рода катаклизмы — войны, землетрясения, тайфуны и тому подобное. Сам вид Игры настораживает: «Определенно: Игра неприятна. С виду все безобидно — подумаешь, старички развлекаются, — но внутри комариный голосишко зудит: внимание, опасность, опасность! Начинает мерещится: а вдруг эта забава под абажуром из бисера отзывается кому-то и где-то настоящей бедой?»

Однако игроки недовольны: по их словам, в последнее время игра не очень-то ладится, идет вяло, нужна свежая кровь, нужна жертва. Этой жертвой избран герой-рассказчик — его, как в мышеловку, завлекают, затягивают разнообразные эротические приключения, погружающее «я» героя в атмосферу мрачно-праздничной, антирождественской таинственности. В такой атмосфере романтизированное зло чувствует себя как рыба в воде.

Оно, как акула из «Челюстей», охотится за героем, но вместо того, чтобы погибнуть, он разрушает Игру. Разрушает не активным, в духе американских триллеров, вмешательством в процесс Игры, а, наоборот, радикальной сменой правил, отказом от какого бы то ни было действия на дьявольском игровом поле. Его оружие — пассивность, уход, эскапизм. Он способен остановить действие сил зла лишь своим творческим недеянием — в том смысле, как понимали этот термин последователи Лао-цзы, даосы и дзенские монахи.

Все четыре новеллы «Успеха» строятся по одному и тому же сценарию: мышеловка, лихорадочный поиск выхода, разгул сил зла, готовый взорвать существующий порядок вещей, схватка с темными хтоническими энергиями, вызванными возбуждением играющей пятерки, — в ней герой терпит временное поражение; и в ситуации, казалось бы уже совсем безвыходной, — спасительное расслабление воли, разрушающее весь ход игры. Нарушенный было порядок жизни восстановлен, все возвращается на свои места.

В отличие от своих американских коллег, герой прозы Наля Подольского отнюдь не победитель. Он прекрасно понимает, что зло только и ждет активного противодействия, чтобы усилиться за счет выброса чужой энергии (это и есть «свежая кровь» Игры). Зло можно лишь обмануть, да и то ненадолго, до следующей встречи с ним, когда все придется начинать сначала.

В каком-то смысле это не что иное, как философия фатальной безысходности, апофеоз движения по «замкнутому кругу», чисто восточная поза мудреца, в безгневном ожидании сидящего на пороге дома, мимо которого когда-нибудь да пронесут труп его злейшего врага.

4

Мудрец анонимен, и это главное условие для того, чтобы успешно различать кишаших вокруг него бесов. Бесы не должны знать его имени — он же обязан поименно обличать своих врагов. Такова внутренняя задача героя «Кошачьей истории».

Пожалуй, это наиболее захватывающая и таинственная, самая «бесогонная» и демонологически-точная история из всех, рассказанных Подольским на страницах «Повелителя теней». Замысел «Кошачьей истории» возник в конце 70-х, а в 1983 году рукопись повести попала на Запад и была удостоена престижной парижской премии им. Владимира Даля.

«Кошачьей истории» предпослан многозначительный эпиграф из «Бесов» Достоевского: «А можно ли верить в беса, не веруя совсем в Бога?» — засмеялся Ставрогин. «О, очень можно, сплошь и рядом» — поднял глаза Тихон и тоже улыбнулся.

На закате брежневской империи мы дожили до того времени, когда Тихоново «сплошь и рядом» переместилось из сферы метафизического допущения, из теории в реальность, стало основным и непреложным законом жизни. Обезбоженный порядок бытия окончательно превратил человека в страдательную игрушку для бесов самого разного калибра и специализации. Поводом для игры бесовских сил оказалась странная эпидемия, поразившая маленький южный приморский городок, куда судьба случайно занесла безымянного, но симпатичного и интеллигентного героя-рассказчика.

Повесть, написанная за несколько лет до первых известий о возникновении и распространении СПИДа, описывала симптомы болезни, поразительно напоминавшие синдром иммунодефицита. Фантазия писателя на шаг явно опережала реальность. Или иначе: реальность самым грубым и обезьяньим образом копировала фантазмы автора «Кошачьей истории», где эпидемия загадочной болезни, квалифицированной врачами как вирусный грипп, властно вторглась в атмосферу провинциального курорта. У Наля Подольского медиаторами болезни являются кошки (в жизни городка они вообще играют чуть ли не мистическую роль организованных исполнителей чуждой и, вероятно, злой воли). Начальник местной милиции убежден, что эпидемия неизвестного заболевания — следствие глобального заговора, диверсионной деятельности. Вспомним первые советские публикации о СПИДе в середине 80-х, утверждавшие, что эта болезнь распространилась от зеленых африканских обезьян, зараженных во время американских секретных военных экспериментов с биологическим оружием.

Писатель с высот своей мансарды или из глубин своей котельной как бы диктует самой жизни, что и как должно в ней происходить. Это уже не просто предчувствие или предвидение — это сознательное моделирование процессов, происходящих в реальности. Оно было возможно, потому что будущее, как и прошлое, воспринималось с большей остротой, чем настоящее. Мир теней, в какой погружен был писатель, исключивший себя из обрыдшей повседневной советской реальности, приобретал властный временной вектор — из прошлого сразу в будущее, минуя настоящее.

Такой взгляд доступен лишь профессиональному соглядатаю чужих судеб, и у героя «Кошачьей истории» есть единственное занятие — присутствовать при происходящем, оказываясь срединной точкой столкновения разных позиций, быть арбитром во всех конфликтах и спорах.

Над «Кошачьей историей» нависла тень «Чумы» или «Постороннего»: герой Н. Подольского напоминает персонажи Альбера Камю, стоически, с холодным антигероическим пафосом принимающие все, что происходит вокруг них. Но герои французской экзистенциальной прозы начисто лишены способности видеть и различать бесов. Это уже исключительное (и традиционное) свойство героев российской прозы.

А бесы так и кишат вокруг «кошачьего» городка. Мелкие бесы швыряют в заезжего интеллигента камнями, приняв облик заурядных хулиганов-алкоголиков. Более изощренное бесовство занято перманентным поддержанием болезненной, напряженно-эротической атмосферы, что буквально разлита в праздном, душном и липком воздухе курорта. Атмосфера эта воплощается в повсеместной соблазнительной пластике кошачьего племени.

На еще более высоком уровне действуют, так сказать, бесы душевно-телесные, бросая в байронические объятия героя то барственную, столичную, невозмутимую Наталию, то местную дикарку-барменшу с ее кошачьими страстями и страхами. Постель любовников, отягощенная крупными яблоками из ночного сада, прочитывается как символ первородного греха, который, однако, никак не пятнает героя.

Следующая, еще более высокая ступень социального бесовства — «бесы умные», подчиняющие человека страсти к познанию во что бы то ни стало, приманивающие его соблазном власти над тайнами природы.

В каждом самом маленьком русском городке найдется свой полубезумный Кулибин, воплощающий на уездном уровне успехи планетарной науки, травимый местными школьниками и третируемый районной администрацией. Его фигура вызывает жалость и сочувствие — но не только. Как правило, щуплый и хлипкий, он — научной истины ради — способен на самые отчаянные действия, вплоть до террористического акта. Таков местный учитель физики по прозвищу Одуванчик. Его научно-параноическая идея заключается в том, что кошки захватили всю власть в городе. Символ этой власти — «кошачий сфинкс» — памятник загадочного происхождения на пустыре за городом, изображающий лежащую кошку из песчаника, которая водружена на непропорционально мощный пьедестал.

Это своего рода кошачий Ленин, святыня хвостатого племени, и, как вокруг мавзолея с телом вождя, вокруг кошкиного монумента — постоянный почетный караул. Одуванчик приходит к мысли, что освободиться от власти кошек можно лишь одним способом — взорвав памятник, т. е. совершив акт, предвосхищающий массовое снесение памятников коммунистическим лидерам осенью 1991 года. Одуванчик готовит бомбу, но кошки вступают в отчаянную борьбу за физическую целостность своего кумира. Уничтожив главный символ власти, мы уничтожим самое власть — логика цареубийц и мистиков-революционеров. Кошки, однако, самоотверженно обороняются. Одуванчик искусан, исцарапан и в конечном итоге посрамлен, как окажутся впоследствии посрамленными наши так называемые демократы, борцы с символами тоталитарного прошлого. Первоначальный триумф Одуванчика, выписавшегося из больницы в разгар карантинных мероприятий, весьма живо напоминает первые приезды на родину наших политэмигрантов, эйфорию перестроечных «Московских новостей», финал же борьбы школьного учителя за истину печален. Жизнь нормализуется — и герой науки вновь оттеснен на социальную периферию и еще более унижен, нежели до начала всей этой истории. Нечто похожее происходит с бывшими демократическими лидерами сейчас, во второй половине 90-х годов.

Неловкая попытка взорвать памятник — действие символическое, из арсенала специалистов по симпатической магии. Она свидетельствует о беспомощности науки перед лицом сил зла. Гордыня ученого, убежденного, что его открытия дают ему право на власть над тайными и темными силами, смехотворна. Ученый здесь — лишь ученик чародея, вызывающий к жизни силы, с которыми не может справиться.

Не может справиться с метафизическими силами зла и главный местный представитель твердой государственной власти — майор милиции, который, как кажется в начале повести, держит в своих руках все видимые и невидимые нити, незаметно, но эффективно управляет всеми человеческими жизнями, подлежащими наблюдению его недреманным административным оком. И он, которому известны даже тайные помыслы жителей городка (подзорная труба из окон его дома денно и нощно озирает окрестности), — он оказывается совершенно беспомощным перед социальным взрывом, последовавшим за началом таинственной эпидемии. Этот взрыв развязывает руки бесам общественности — т. е. реализуется возможность, какую трудно было просто предположить в условиях жесткого прессинга государства на отдельную человеческую личность.

Долгое время мы жили в убеждении, будто главный враг личности — это государство, и такое убеждение еще лет десять назад вполне соответствовало действительности в силу людоедского характера самой государственной машины. Общественное мнение было всего лишь орудием государственности, а заводя речь о так называемом «народе», мы проявляли присущую русской интеллигенции благодушную снисходительность к тем, чей натуральный голос искажен или заглушен ревом пропагандистских репродукторов. Мало кто предполагал в добродушном, забитом и низведенном до крепостного холопства народе нашем медленное, но неуклонное вызревание тех суицидных, разрушительных и противочеловеческих сил, которые в последнее время проявляют себя все чаще и все беспощадней. Общество теперь становится агрессивнее и циничней государства, обучившись приемам организованного насилия у приходящего в негодность бюрократического механизма.

Механизм сломан не без помощи народолюбцев-интеллектуалов, и тогда на горизонте появляется фигура «нового русского», воплощающая власть хаоса и беспредела. Если майор — это старая государственность, а Одуванчик — одновременно Карл Маркс и Троцкий антикошачьего движения, то глыбоподобный полубандит, напоминающий скульптуру Ивана Шадра «Булыжник — оружие пролетариата», соотносим с анонимными историческими фигурами — такими, скажем, как беспартийные кряжистые вожди крестьянских партизанских отрядов в Сибири или на Дальнем Востоке. Это бессмертная фигура животного хозяина всей нашей истории, она неискоренима и вечна для России. Ее можно встретить и в «Мертвых душах» Гоголя (Дядя-Митяй и Дядя-Миняй, невесть откуда взявшиеся мужички, которые пытаются распутать сцепившиеся коляски, но чем более прилагают к этому усилий, тем больше безнадежней запутывают постромки). Такие люди вмешиваются в ход событий всегда некстати, не к месту и в конечном итоге одним махом, в сердцах и с нечеловеческой силой разрушают, напрочь уничтожают запутанное ими же самими — разрушают вместе с лошадьми, колясками и седоками, что сидят в колясках.

Удар ломом — и торжествует бессмертная самостихия подспудной животной злобы, а ее жертвой с равным успехом может стать камень, усадьба позапрошлого века, прохожий в очках, одетый попристойнее местных, соперник-предприниматель, чуть успешнее других сосущий соки труженика с оборонного завода, свой же брат работяга, как-то не так, не по-хорошему взглянувший, знакомый уголовный авторитет, зазевавшийся мент… Словом, кто и что угодно. И при этом громила не обязательно злодей. Он просто живет по законам лагерной зоны — иные ему не писаны. И здесь, может быть, главная беда нашего общества, здесь-то и открывается настоящий простор для российских бесов общественности.

Итог «Кошачьей истории» пессимистичен. Эсхатологическая напряженность нашей жизни никогда, кажется, не разрешится очистительным кризисом. Перед нами — драматическая динамика российской истории, лишенной освобождающего катарсиса, — иными словами, отсутствие подлинной трагедийности, которое коренится в радикальном недоверии к человеку, к личности.

Но зло приходит к нам не извне, а изнутри, приходит снова и снова, является в разных обличьях, под разными лозунгами и девизами, по сути дела дублирующими одну и ту же незатейливую ложь: «ЗЛО — ЭТО ДРУГИЕ».

Главное психологическое открытие Запада, выраженное в прозрении трагического героя — «ЗЛО — ЭТО САМ ЧЕЛОВЕК», — не задевает нашего самосознания, более того, вызывает подсознательный протест, который приводит или к социальной шизофрении разбегания (куда угодно — лишь бы вон отсюда, из этой гиблой страны!), или, наоборот, к параноическому цеплянию за свое-кровное-завоеванное, чему якобы угрожают русофобы, жидомасоны, агенты ЦРУ, католики, чеченцы, эмиссары мистических темных сил, бывшие партаппаратчики, будущие монархисты и настоящие акулы рыночной экономики.

Сегодня мы выбираем не между претендентами на трон и на центр общественного внимания, а между шизофренией и паранойей. Или, как некогда выразился Иосиф Бродский, «между злым и ужасным», а этот выбор всегда совершается помимо человека, без участия его воли, без учета его свободы. Этот выбор навязан внешними условиями существования, эпидемиями, революциями, землетрясениями, засухами, гороскопами, борьбой астральных или производительных сил, цепью случайностей. И поэтому такой выбор — не что иное, как имитация, подделка, фикция и так будет продолжаться до тех пор, пока центр трагедийного действа не переместится с просцениума (где поет, танцует и декламирует массовка, хор, жалобно или злорадно комментирующий перипетии сюжета) — в глубину сцены, где происходит само действие, движимое свободным внутренним выбором, совершающимся в душе трагического героя. Иначе говоря — туда, где личность без чьего-либо суфлирования обретает себя, свои подлинные пределы и бездны. О трудном начале этого процесса свидетельствует повесть «Пятое состояние».

5

Старая империя в конце концов благополучно сдохла. Рухнули границы и нелепые ограничения. Одной внутренней свободы нам оказалось мало — понадобились такие ее внешние атрибуты, как перенасыщенный товарами рынок и пустые карманы. За свободу внешнюю пришлось платить, черпая из ресурсов внутренней свободы, что, собственно, и делает герой повести «Пятое состояние», завершающей собрание неоромантических повестей Наля Подольского.

«Пятое состояние», опубликованное в 1993 году в газете «Пятница», несет на себе печать тех изменений, какие произошли и с нашим обществом и с нашим сознанием в 90-е годы. В центре ее — не пассивный наблюдатель, но человек действия, юрист, сыщик, детектив, охотно и эффективно применяющий силу в условиях нового порядка.

Новый герой перестает быть анонимным, у него появляется вполне конкретная работа (необходимое условие благополучия в постперестроечной России!). Он наделен необходимыми профессиональными качествами — наблюдательностью, готовностью в любой момент вмешаться в ход событий, целенаправленно, с помощью незаурядных дедуктивных способностей добиваться определенного результата.

Авантюрный склад натуры Александра Петровича Самойлова (чем-то он напоминает Джеймса Бонда) и повышенная деловая активность почти не оставляют новому герою Подольского ни времени, ни возможностей для созерцания, для философического «сидения на пороге», однако в нем сохраняется некое интеллектуальное обаяние и практически отсутствующая у большинства деловых людей новейшего времени способность к пониманию другого человека.

Это особенно важно в смертельной схватке с силами зла, — в схватке, которая и в «Пятом состоянии» остается движущей пружиной остросюжетного повествования. И оказывается, что в нашей сегодняшней жизни, при всей ее проблемности и хаотичности, все-таки есть место и для Большого сюжета, где человек торжествует над бесами, вопреки всем отстаивая свою суверенность и самоценность.

Все вещи, вошедшие в сборник «Повелитель теней», имеют между собой нечто общее. Это не только зловеще-романтическая атмосфера действия, не только изысканный стиль и определенная философская глубина, но главное — уважение к читателю, которое выражается в том, что современный автор не пренебрегает сюжетом. Все вещи книги в той или иной степени остросюжетны, читаются захватывающе, вы начинаете сопереживать героям, следить за их судьбой. И ваше ожидание событий, действия нигде, пожалуй за исключением «Замерзших кораблей», не оказывается обманутым. И при этом перед вами не коммерческая, а настоящая серьезная современная проза.

Виктор Кривулин

Примечания

1

Английские слова begin, end составляют так называемые операторные скобки и применялись в некоторых программах вычислительных машин.

2

Staatsgeheim — «государственная тайна» — гриф секретности в Германии.

3

Р. Мандельштам. Из цикла «Песни ночного города».

4

Здесь и далее — стихотворение Р. Мандельштама «Замерзшие корабли».

Content

Подольский Наль Лазаревич Повелитель теней: Повести, рассказы

КОШАЧЬЯ ИСТОРИЯ повесть

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

ПОВЕЛИТЕЛЬ ТЕНЕЙ повесть

УСПЕХ ИГРЫ цикл рассказов

Игра

Живописцы

Археологи

Теория автомобильных катастроф

ЗАМЕРЗШИЕ КОРАБЛИ повесть

ПЯТОЕ СОСТОЯНИЕ повесть

Введение в игру со многими неизвестными

Примечания